Жак Деларю

История гестапо

Памяти мужчин, женщин, детей всех рас и всех стран, которые стали жертвами гестапо и нацизма.

Всем тем, кто повсюду в Европе пострадал от их преступлений – телом и душой.

Детям пострадавших, чтобы они не забыли.

Всем людям, которые придают цену чести, правде, свободе, чтобы они знали и помнили…

Когда я слышу слово «культура» – моя рука тянется к пистолету!

Ганс Йонст (нацистский драматург)

Правда – в разуме.

Аристотель

Введение

Гестапо – эти три слога в течение двенадцати лет заставляли трепетать сначала Германию, а потом всю Европу. Сотни и тысячи людей преследовались агентами организации, носившей это название; миллионы людей мучились и погибали от их рук или по воле их собратьев-эсэсовцев.

Тысячи опубликованных томов на всех земных языках посвящены истории нацизма и Второй мировой войны, но еще не появилось ни одной книги – хотя с момента краха Третьего рейха прошло уже немало лет! – осветившей все детали истории гестапо. А ведь именно гестапо было стержнем, на котором держалось нацистское государство. События этого периода можно понять только при знании внутреннего механизма огромной полицейской машины.

Никогда раньше ни в одной стране подобная организация не обладала такой сложной структурой, не получала такой власти и не достигала столь ужасающего «совершенства» в своей эффективности и жестокости.

Организация, известная как гестапо, останется в памяти людей примером социального инструмента, используемого людьми без нравственных устоев в самых низменных целях. Ее существование показывает нам, что случается, если государство перестает служить народу и полностью оказывается во власти одной клановой группировки. Полномочия и оружие, которыми первоначально наделили гестапо для обеспечения защиты граждан, их прав и их свобод, стали средствами порабощения и уничтожения этих же граждан. С этого момента начинается диктат преступлений, воцаряется грубая сила и приходит конец элементарным человеческим правам.

Циклопический нацистский механизм и люди, приводившие его в движение, в большинстве своем не известны не только широким массам, но и многим историкам, работающим над событиями того периода.

Я хочу «разобрать» этот механизм на составляющие, вытащить на белый свет все ужасные пружины, приводившие его в действие, и показать, как нацистский режим утвердился благодаря именно гестапо, выполнившего роль фундамента, на котором выросло все здание нацистской государственности. Прочтя книгу, можно будет увидеть, как бесчисленные метастазы гестапо и СС проникали в повседневную жизнь общества так далеко и глубоко, что более ни одно действие, слово или мысль не могли остаться незамеченными.

Люди, нажимавшие на рычаги управления этой машины, так же мало известны, как и сам механизм. Я счел необходимым показать их такими, какими они были: со всеми пороками и слабостями, а также положительными качествами. Эти чудовища, в общем, были обыкновенными людьми, не лишенными привлекательности. Их судьбу изменил день, когда гитлеризм подарил им новую «мораль», заместив их собственное восприятие мира полным подчинением нацистским догмам.

Материалы, которые послужили основой для этой книги, делятся на две категории. Я использовал огромное количество не публиковавшихся ранее документов и некоторые уже известные работы.

За период с 1945-го по 1954 год у меня набралось значительное количество моих записей о процессах, возбужденных во Франции над гестаповскими агентами, их руководителями и военными преступниками, которые предстали перед французским трибуналом.

Тогда же я получил возможность лично познакомиться со многими руководителями немецких полицейских служб во Франции и понял, что они были людьми бесхарактерными, аморальными, неспособными отличить хорошее от плохого и умеющими лишь подчиняться приказу.

Большинство из них не страдали угрызениями совести и казались неспособными оценить свои действия. Судебные процессы, организованные для того, чтобы наказать их за совершенные преступления, воспринимались ими как акт мести победителя по отношению к побежденному. Только с этой точки зрения они принимали свою судьбу: ведь они действовали точно так же. Самые хитрые из них пытались выторговать свою жизнь за тайные сведения, которыми обладали, либо предложить свои услуги победителям. Так, Мазюи, один из самых известных палачей «вспомогательных» команд гестапо, на долгие месяцы заключенный в тюрьму Френ, строил проекты по созданию в Испании завода детских игрушек, будучи полностью уверен в своем скором освобождении.

Благодаря этим близким «знакомствам» я смог сделать портреты гестаповских агентов, орудовавших во Франции.

Используя их заявления и воспоминания, я восстановил структуру организации гестапо и этапы ее внедрения во Франции, а также подоплеку некоторых событий, о которых до сих пор было очень мало известно. Материалы процессов по делу коллаборационистов, возбужденных в Верховном суде Франции и военных трибуналах, также явились для меня источником ценных сведений. Самыми полезными из печатных источников стали в первую очередь двадцать три тома протоколов заседаний Международного военного трибунала в Нюрнберге и семнадцать томов приложений к ним. Мной были использованы работы, изданные французским правительством. Материалы об административной структуре нацистских организаций и их полномочиях я почерпнул из источников, изданных нацистской партией или государственными учреждениями времен Третьего рейха. Многие биографические данные были взяты оттуда же.

Во время моих исследований, продолжавшихся около десяти лет, я имел возможность получить бесценную помощь, без которой не смог бы довести это дело до конца.

Я прошу людей, помогавших мне, принять мою искреннюю благодарность. Хочу поблагодарить мадемуазель Лисбонн, библиотекаря министерства внутренних дел, за нескончаемую доброжелательность; месье Шальре, прокурора республики, любезно предоставившего мне свою библиотеку; месье Дюран-Бартэса, архивариуса министерства юстиции; мадемуазель Адлер-Бресс, архивариуса Библиотеки материалов по новейшей истории; месье Жозефа Биллига и весь персонал Центра документации по истории еврейского народа, чьи архивы предоставили мне ценнейшие сведения; месье Мишеля и Комитет по истории Второй мировой войны; мадемуазель Фрессинь, архивариуса по немецкой документации Исторических архивов министерства обороны.

Прежде чем начать рассказ об истории гестапо, необходимо восстановить в памяти события, происходившие с 1919-го по 1933 год и демонстрирующие восхождение нацистов к власти. Ведь гестапо и нацизм тесно взаимосвязаны по своей сути и нельзя отделять их друг от друга.

Это небольшое напоминание очертит несколько определяющих моментов.

Рождению нацизма способствовала общая ситуация, сложившаяся в стране после поражения в войне. Когда в ноябре 1918 года Германия вынуждена была признать себя побежденной, армия отказалась принять это унизительное положение, которое считала незаслуженным. Руководящий состав имперской немецкой армии, управляемый кастовым прусским офицерством, культивировал милитаристское мировоззрение, которое со временем гипертрофировалось до абсурда. Считая себя единственными хозяевами Германии и колониальных народов, они не могли принять мысль о своей капитуляции. Они начали распространять версию о том, что их армия не проиграла, а пала жертвой предательства. Так родилась легенда об «ударе ножом в спину». Они не говорили о том, что в ноябре 1918 года немецкие войска располагали 184 дивизиями на передовых позициях, имея не более 17 в резерве, из которых только 2 дивизии были свежими и боеспособными; войска союзников тогда составляли 205 дивизий, в резерве у них было 103 дивизии, из которых свежими являлись 60, и это количество постоянно увеличивалось за счет американских подкреплений. В октябре был прорван Дунайский фронт, Австрия пала 6 ноября, и Германия осталась одна. 3 ноября в Киле взбунтовалась 5-я эскадра океанского флота; 7 ноября разразилось восстание в Мюнхене, свергшее баварского короля Людовика III. 9 ноября в Спа состоялся большой военный совет, констатировавший, что германский военный штаб полностью потерял контроль над ситуацией, и принявший решение просить перемирия. Между тем канцлер подал в отставку, а кайзер сбежал в Голландию. Поэтому трем гражданским лицам – принцу Максу Баденскому, новому канцлеру Эберту и католическому министру Эрцбергу – пришлось унизительно просить о начале переговоров. В этот же день социал-демократ Шейдеман с балкона рейхстага провозгласил республику.

Эта юная республика, рожденная из краха и обломков, очень быстро стала предметом черной ненависти армейских офицеров, которые заговорили о предательстве, потому что не могли примириться с поражением Германии в этой войне.

Германия погружалась в хаос. И знаменитая немецкая дисциплина, так часто приводившаяся в пример демократам, стала тому виной. Из поколения в поколение «покорность трупов» лишала немцев личной инициативы и самостоятельности, делая их зависимыми и легко– управляемыми. Обрушилась пирамида иерархии, и эти «трупы», которым более не отдавали жесткие приказы, побуждавшие к действию, без сопротивления предоставили себя в распоряжение подстрекателей смуты.

Хаос дополняли безработица и нищета. Для восстановления порядка пришлось прибегнуть к помощи военных, которые организовывались в любопытные формирования: «вольные стрелки» и «боевые группы», не признававшие никаких авторитетов, кроме своего командира. Эти группы подавляли зарождавшиеся очаги восстаний, и к тому времени, когда из них сложились кадры новой армии, республика стала полностью от них зависима.

В это же время военные открывают для себя политику и создают подобие службы психологического воздействия, которая организует «курсы гражданской мысли». Одним из создателей этого учреждения был капитан Эрнст Рем.

В начале лета 1919 года эти курсы закончил молодой Адольф Гитлер, получивший там начальные представления о будущей доктрине национал-социализма. О том, что в рождении нацизма определяющую роль сыграли германские военные, было сказано многое. Объединившись с несколькими владельцами крупных промышленных предприятий, они создают или поддерживают группировки, выступающие против демократии, восхваляющие милитаризм, разжигающие антисемитизм, который на тот момент почти перестал существовать.

Республиканское правительство, казалось, не знало об этих движениях, слепо веря в совершенство Веймарской конституции. Обнародованная в августе 1919 года, она на самом деле была не так плоха, однако в ней существовало несколько изъянов, воспользовавшись которыми можно было сокрушить республику.

Очень скоро противники нового режима выяснили, что метод просачивания во все сферы деятельности общества гораздо предпочтительнее, чем прямая атака в лоб. Для того чтобы заручиться поддержкой руководящего состава страны, они изображали горячую приверженность республике. Носке, социал-демократ и министр обороны, без тени улыбки на лице произнес: «Вместе с юной республиканской армией я принес вам мир и свободу». Противники республики собирались в «Геррен-клубе» (Клуб господ), разрабатывали свои доктрины и распространяли их, публикуя в газете барона фон Глейхена под названием «Ринг». «Офицеры рейхсвера, – читаем мы, – после революции научились отличать государство как таковое от той его формы, какую оно приняло. Офицеры желают служить исходному понятию государства – тому, что есть в нем настоящего и неизменного».

Таким образом, как только государство прекращало отвечать политическим настроениям офицерства, оно отказывалось подчиняться ему. Очень быстро ему внушили мысль о том, что оно даже обязано диктовать ему свои законы.

Поучаемые подобным образом, капитан Рем и его приятели подготовили почву для будущих действий посредством создания бесчисленного множества националистических организаций. Эта раздробленность вводила правительство в заблуждение, не поддавалась контролю, позволяла рассредоточить ответственность и возродиться в новой форме в случае репрессий. В нужный момент эти организации можно было легко объединить под единым руководством, несмотря на их кажущуюся распыленность.

В одну из таких групп – Немецкую рабочую партию (НРП), возглавляемую Дрекслером, в сентябре 1919 года вступил Адольф Гитлер. Быстро захватив руководство партией в свои руки, 8 августа 1921 года с помощью капитана Рема он создает национал-социалистическую германскую рабочую партию (НСДАП). Новая партия включила в себя членов партии Дрекслера, Немецкой национал-социалистической партии Юнга и Немецкой социалистической партии Штрейхера, насчитывая вначале всего 68 человек. К ноябрю 1921 года в ней состояло уже 3 тысячи членов. Благодаря интенсивной пропаганде и легенде о предательстве «ноябрьских преступников», которую придумали военные, партия быстро росла. Она не замедлила организовать специальную команду, заставлявшую замолчать несогласных, осмелившихся выступить против, силовыми методами. Эта команда дала начало СА – формированиям штурмовиков.

В ноябре 1922 года в эту партию вступает новобранец капитан Герман Геринг, знаменитый военный пилот и последний командир известной эскадрильи перехвата «Рихтгофен», которому суждено было стать родоначальником гестапо.

Военные были лучшими вербовщиками партии. Они же сформировали команду штурмовиков, из которых Рем создал настоящую армию, превзошедшую числом и мощью рейхсвер и вскоре начавшую угрожать правительству.

Однако их задача не состояла в том, чтобы восстать против армии, которая давала им поддержку, тайно поставляла оружие, новых членов и даже деньги. В апреле 1923 года штурмовики СА овладевают секретными оружейными складами армии, а в сентябре того же года в Мюнхене генерал фон Лоссов отказывается закрыть нацистскую газету «Фёлькишер беобахтер», предпочтя сложить свои полномочия.

Темы, поднимаемые нацистами, находили у военных горячий отклик. Они были аналогичны темам курсов «гражданской мысли»: упразднение парламентаризма, сосредоточение власти в мощном государственном аппарате, управляемом вождем, общающимся с народом на плебисцитах. Конституция стала помехой дальнейшей эволюции. Государство не должно терпеть противников режима: оно должно раздавить их. Никакой оппозиционной прессы, никаких партий, кроме одной – представляющей государственные интересы.

Уловка состояла в том, чтобы партия власти воспринималась как отечество, – это был излюбленный метод, к которому часто прибегали армейские круги. А чтобы защитить отечество (то есть партию), все средства хороши.

В такой ситуации отдельная личность не идет в счет, она существует лишь как составляющая коллектива, которому должна пожертвовать все. Отсюда следуют абсолютная дисциплина и полная покорность «вождю». Вот почему за интеллигенцией будут присматривать, и в случае, если ее представители станут «опасными для страны», то есть противниками режима, – безжалостно устранять.

По этому же принципу сюда добавлялись и расистские резоны: ценность чистой крови, то есть крови нордической; превосходство германской расы, «расы господ», и необходимость устанавливать свои законы для представителей низших рас, выродившихся, дегенерировавших национальностей; вредоносность понятий милосердия, жалости, которые не имеют «естественного происхождения». Гитлер писал: «Мы имеем право спокойно преступить грань бесчеловечности, если это принесет благо немецкому народу».

Постепенно НСДАП развивалась и пополнялась новыми членами благодаря широкой пропаганде; но некоторые другие партии также пытались захватить власть. Несколько возникших и подавленных восстаний, таких, как, например, путч майора Бухруккера, побуждают Гитлера решиться на вооруженное восстание. 9 ноября 1923 года в Мюнхене он попытался свергнуть баварское правительство, рассчитывая на цепную реакцию. Его основным сообщником был генерал Людендорф. Однако попытка восстания провалилась, вся акция ограничилась десятиминутной стрельбой, 14 погибшими и 50 ранеными.

Гитлера арестовали, Геринг, шагавший рядом с ним во время перестрелки, был тяжело ранен, но смог сбежать в Австрию. В этой попытке принимал участие еще один человек в качестве знаменосца, несущего знамя имперской войны, – это был Генрих Гиммлер.

Правительство не сумело воспользоваться провалом путча и арестом Гитлера, упустив возможность задавить зачатки нацизма в самом начале.

По окончании скандальной пародии на судебный процесс Людендорф был оправдан, а Гитлер и его четверо основных сообщников были осуждены на пять лет заключения условно, с испытательным сроком в четыре года. Осужденные покинули зал суда под рукоплескания своих друзей и пение национального гимна!

В полдень 20 декабря 1924 года, спустя тринадцать месяцев и двадцать дней заключения, Гитлер вышел из Ландсбергской тюрьмы. Там он понял одну вещь: власть будет принадлежать ему только при условии законных действий, то есть ему следует использовать силу, но лишь обоснованно; преступать закон, но при серьезной и сильной поддержке; играть в демократию, одновременно подрывая ее понятия и идеи изнутри.

Наверное, не следует чересчур углубляться во все детали этого кропотливого саботажа; это может занять чересчур много времени. Нам будет достаточно вспомнить, что партии правых радикалов, как и нацисты, потерпели тяжелое поражение на выборах в ноябре 1924 года, и к началу 1925-го им пришлось начинать все с нуля. С 1924-го по 1932 год партии левых, не переставая, повышали свои результаты и укрепляли позиции на выборах, за восемь лет увеличив число голосов до 3 миллионов 329 тысяч. Однако эти победы были относительными, поскольку в то же время нацисты своей пропагандой сумели привлечь внушительное количество новых членов из молодежи (в 1930 году к ним записалось 3 миллиона человек, имеющих право голоса). Кроме того, они успешно переманили к себе многих избирателей из традиционных правых партий, партий правого центра и даже центра. Все эти честные люди, приверженные традициям, без радикальных понятий, попадались в ловушку из лозунгов, олицетворявших для них то, что они привыкли уважать и ценить, не понимая, какой смысл вложен в слова нацистов. Эти же честные люди нанесли первый удар республике на февральских выборах 1925 года, выбрав ее президентом престарелого маршала Гинденбурга. Под покровительством маршала, олицетворявшего национальную славу, противники республики смогли занять все ключевые правительственные посты в стране.

Так, притворяясь сторонниками демократии, нацисты и их соратники смогли сокрушить всю систему демократического государства. Частые правительственные кризисы влекли за собой бесчисленные выборы, и большинство граждан стали внимательнее прислушиваться к нацистской пропаганде. А левые партии не смогли объединиться, устранив противоречия между ними, чтобы дать отпор общему противнику, не смогли воспользоваться многочисленными возможностями перехватить инициативу. Что касается соседних стран, в частности недавних победителей – Франции и Англии, чье слово могло оказаться решающим, – их близорукость и непоследовательность были беспредельны не только во время борьбы за власть, но и во время первых лет нацизма.

30 мая 1932 года, когда маршал Гинденбург грубо сместил с поста канцлера Брюнинга и назначил на его место фон Папена, представлявшего интересы «баронов» и рейхсвера, началась заключительная стадия борьбы за власть. Мелкие немецкие буржуа, которые, как о них сказал Томас Манн, «не желали пропадать в пролетарских массах», овациями встретили это назначение. Они считали старого маршала посланным самим провидением, он был представителем верхушки своего класса, и все его решения воспринимались ими как обоснованные.

14 июня, меньше чем через две недели после своего прихода к власти, Папен снял запреты на деятельность штурмовиков и ношение фашистской формы, предусмотрительно наложенные ранее Брюнингом. С этого момента роль Папена стала ясна. Во время собрания национальной Ассоциации бывших немецких офицеров, проходившего в Берлине в начале сентября 1932 года, депутат-националист Эверлинг преспокойно вещал с трибуны, что «канцлер фон Папен энергично избавляется от последних проявлений республиканского правления, чтобы построить рейх на новой основе».

Фон Папен взялся за республиканских чиновников министерств, губернаторов провинций, заменяя их «националистами». Устояло лишь социал-демократическое и католическое правительство Браун-Северинг в Пруссии. Правительственное решение, принятое 20 июля в соответствии со статьей 48 конституции, сместило и его, используя обвинение в «неспособности навести порядок», то есть пресечь постоянные провокации нацистов.

Своими действиями фон Папен расчистил дорогу к власти нацистам, чем они немедленно воспользовались. На июльских выборах 1932 года они заняли 230 мест в рейхстаге, превратившись в самую мощную немецкую партию. 30 августа Геринг был избран президентом рейхстага, и с этого момента полная победа нацистов стала вопросом тактики.

Правые партии и военные, которые были на стороне нацистов, не понимали в полной мере то, что происходило. Полагаясь на традиционные методы решения политических проблем, они не предполагали, что нацисты полностью захватят власть. Эти люди хотели воспользоваться волной, поднятой нацистским движением, чтобы восстановить традиционный уклад жизни и вернуть свои привилегии. В обмен на свою помощь сторонники старого порядка были готовы предоставить нацистам участие в управлении страной, забыв заявление Гитлера: «Там, где есть мы, нет места никому другому». Понадобилось много времени и кровавых событий, чтобы они начали воспринимать эту фразу в буквальном смысле.

В ноябре 1932 года нацисты терпят неудачу на очередных выборах, потеряв 2 миллиона голосов и 34 места в рейхстаге. Как окажется потом, урок не пройдет даром. Папен, подавший в отставку пять дней спустя после выборов, был заменен фон Шлейхером. Но и тому, совершенно затравленному, 28 января пришлось уйти в отставку.

В полдень 30 января Гитлеру, сопровождаемому фон Папеном, предложили сформировать новый кабинет министров. Гинденбург вынужден был передать власть тому, кого раньше презрительно называл «цыганским генералом».

Итак, непоправимое случилось, хотя никто еще не понял, что нацисты победили. Томас Манн, узнав новость, улыбнулся и сказал: «Тем лучше – они не продержатся и восьми месяцев». Точно так же считали французские и английские «эксперты», которые рассматривали национал– социализм как приговоренное к исчезновению явление.

Взяв Гитлера под свое покровительство, Гинденбург думал, что получает какие-то гарантии. Он навязал ему фон Папена на роли вице-канцлера и рейхскомиссара Пруссии, а также фон Бломберга – военным министром. Однако эти «барьеры» очень скоро будут сметены.

1 февраля Гитлер добился от маршала-президента декрета о роспуске рейхстага, четырьмя днями раньше сместив со своего поста фон Шлейхера. Выборы были назначены на 5 марта. С этого момента нацисты твердо решили удерживать власть всеми способами. Германия вступила в самый кровавый период своей истории, и гестапо заняло там ведущее место.

Часть первая

Рождение гестапо

1933–1934 годы

Глава 1

Нацисты становятся хозяевами Германии

30 января 1933 года в кабинете маршала Гинденбурга была предопределена судьба мира на пятнадцать лет вперед. Гитлер только что вступил в должность рейхсканцлера Германии. Фон Папен стал вице-канцлером и рейхскомиссаром Пруссии; бывший штабной офицер, он был доверенным человеком маршала и заместителем графа фон Клакреута, возглавлявшего Немецкую аграрную лигу, которая объединяла крупных землевладельцев Восточной Германии. Назначенный Гинденбургом «наладить связь с партиями для изучения политической обстановки», фон Папен представил ему Гитлера, которого помещики считали единственным, кто способен силовыми методами остановить события, развивающиеся в сторону социализма. Кроме того, фон Папен был близок и к военным.

Новым министром внутренних дел назначают доктора Фрика, бывшего полицейского чиновника из Мюнхена, опытного нациста. Он продержится на своем посту до августа 1940 года. Фон Бломберг становится военным министром; фон Нейрат – министром иностранных дел; Геринг, по-прежнему президент рейхстага, назначен министром без портфеля, руководящим вопросами авиации и деятельностью министерства внутренних дел Пруссии.

Этот министр без портфеля, верный Герман Геринг, член партии с 1922 года, тяжело раненный во время неудавшегося путча 1923 года, сыграет значительную роль в течение первых недель после захвата власти нацистами. Депутат рейхстага с 1928 года, член прусского ландтага, Геринг поддерживал знакомства с высшими полицейскими кругами. Благодаря одному из новых друзей, полицейскому чину Рудольфу Дильсу, он приобрел обширные познания в технике политического сыска.

Вскоре на Германию обрушился террор, проявлявшийся в двух формах. Первая форма, жестокая и кровавая, выражалась в мятежах и уличных боях. Вторая, подпольная и рассредоточенная, проявлялась в незаконных арестах, за которыми часто следовала быстрая расправа в виде расстрела или повешения, осуществляемая в глухом подвале.

Уже к вечеру 30 января 1933 года вооруженные группы нацистов начали нападать на коммунистов, и эти стычки были почти настоящими боями. 31 января Гитлер сделал сообщение по радио и провозгласил свою преданность традиционным принципам. Миссия правительства, говорил он, состояла в «воссоздании единства духа и воли» немецкого народа; он желал поддержать христианство, защитить семью, «одну из составляющих общества и государства». Таким образом, он выступал защитником привычного круга ценностей буржуазии.

Новый глава правительства, проявив уважение к общепринятым ценностям, 1 февраля добился выхода декрета о роспуске рейхстага, в котором Гинденбург отказал фон Шлейхеру. Выборы были назначены на 5 марта – нацисты все еще действовали в рамках закона. Однако, не будучи уверенными в победе на 100 процентов, они помогали ей приблизиться всеми средствами, прежде всего методически устраняя противника. 2 февраля Геринг, как комиссар по внутренним делам, взял на себя управление прусской полицией для ее совершенствования. Республиканские чиновники, заранее внесенные в списки, а также те, кто сохранял нейтралитет, были устранены. Их заменили проверенными нацистами. Многие сотни комиссаров, инспекторов, простых полицейских подверглись чистке – две трети кадров заменили эсэсовцами и штурмовиками. Из этого нацистского состава, который втискивали в рамки старого административного аппарата, возьмет свои истоки гестапо.

Прусский ландтаг воспротивился этим незаконным мерам, и уже 4 февраля он был упразднен декретом «по защите граждан». В тот же день другим декретом официально разрешили запрещать собрания, «способные нарушить общественный порядок». Это решение позволило препятствовать собраниям левых партий и предоставило полную свободу действий нацистам.

5 февраля члены «Стального шлема» участвуют в торжественном параде в Берлине. Фактически это была легализация штурмовиков до официального признания их властями. Там же прозвучал призыв к объединению националистских партий знаменитого «Гарцбургского фронта». За этим последовала ночь, ознаменованная кровавыми вылазками нацистов, которые громили залы собраний и кафе, посещаемые коммунистами. Столкновения происходили в Бохуме, Бреслау, Лейпциге, Стасфурте, Данциге, Дюссельдорфе; нигде не обошлось без многочисленных раненых и убитых. Власть в этот момент сосредоточилась в руках трех человек – Гитлера, Папена и Гугенберга (министра экономики и пищевой промышленности, короля средств массовой информации и руководителя Немецкой национальной партии).

6 февраля срочный закон «в защиту народа» лишает свободы действий оппозиционные органы печати и средства информации.

Начиная с 9 февраля вступает в действие полицейская машина Геринга. По всей стране прокатывается волна обысков, уделяя особое внимание местам проживания коммунистов и руководителей партий. Объявлялось об обнаружении оружия, боеприпасов и документов, «подтверждающих» подозрения о готовящемся заговоре, в частности поджоге публичных зданий. Аресты и захваты умножаются; штурмовики пытают и убивают оппозиционеров, фигурирующих в списках, о которых уже давно шли слухи.

Генерал Людендорф, старый друг Гитлера, отступился от своего соратника после событий 1923 года. Он писал Гинденбургу: «Самым официальным способом я предупреждаю Вас, что этот зловещий человек приведет нашу страну в пропасть, а наш народ к невообразимой катастрофе. Уже будучи в могиле, Вы будете проклинаемы Вашими потомками за то, что допустили это». Гинденбург же ограничился тем, что передал эти слова Гитлеру.

20 февраля Геринг издал распоряжение, призывающее полицию использовать оружие против демонстрантов партий, враждебных правительству. В Кайзерслаутерне бывший канцлер Брюнинг организовал собрание католической ассоциации «Пфальц Вахт». Ближе к исходу митинга нацисты, вооруженные дубинками и револьверами, атаковали собравшихся, убив одного человека, тяжело ранив троих и сильно избив остальных. Католическая газета «Германия» воззвала к президенту Гинденбургу, однако «старый господин» не счел нужным ответить.

23 февраля министр экономики Вюртемберга, член демократической партии Майер объявил свой протест против попыток лишить провинции их прав. Он призвал жителей Южной Германии объединиться «для защиты республиканского законодательства, защиты своих прав и свобод», опираясь на то, что нацисты не имели большинства ни в одном южном парламенте.

На следующий день Фрик выступил с многозначительным ответом на это заявление. «Рейх, – говорил он, – восторжествует над южными областями, и Гитлер сохранит свое положение у власти, даже если не получит большинства голосов на выборах 5 марта». Если это произойдет, придется объявить чрезвычайное положение, чтобы приостановить действие части конституции, поскольку «преимущество оппозиционных сил может иметь только негативное значение». Несмотря на желание не выпускать из своих рук власть, которая так тяжело досталась им, нацисты беспокоились. Оппозиция представляла реальную угрозу. Ситуация становилась все более напряженной, и ее усугубляли происходящие события: 25 февраля коммунистические боевые группы, в том числе группы из антифашистской лиги, под единым руководством собрались вместе, чтобы отбить дом имени Карла Либкнехта, захваченный накануне. 26 февраля новое руководство этих групп выступает с призывом к «созданию массового оплота для защиты коммунистической партии и прав рабочего народа», а также «организации массового штурма и масштабной войны против фашистской диктатуры».

Единственным средством, позволяющим нанести удар коммунистической партии, из-за которого она не смогла бы возглавить антифашистский крестовый поход, был внутренний раскол. Нужно было убедить людей в том, что коммунисты хотят организовать заговор или путч; это позволило бы уничтожить партийных руководителей и дискредитировать саму партию перед самыми выборами.

Для нацистов организация махинации широкого размаха не представила большого труда. Берлинская полиция благодаря чисткам Геринга полностью была в их руках. Тридцать тысяч вооруженных вспомогательных отрядов полиции со свастикой на нарукавных повязках были хозяевами улиц Берлина. Партия платила им по три марки в день. Декрет Геринга, датированный 22 февраля, привлек в эти отряды штурмовиков и членов «Стального шлема». Все было готово к предстоящему спектаклю. Третий звонок, возвещающий о начале действий, не замедлил себя ждать. 27 февраля занавес на сцене драматических событий открылся.

27 февраля в 9.15 вечера студент семинарии, возвращавшийся к себе по тротуару площади Кёнигсплац, где возвышалось здание рейхстага, услышал звон разбитого окна. На мостовую посыпались осколки. Студент бросился искать сторожей, охранявших парламент. Тут же был организован обход здания, во время которого заметили силуэт человека, поджигавшего рейхстаг.

В считаные минуты на место прибыли пожарные и полиция. Первая полицейская машина, подъехавшая минуту спустя после пожарных, была под командованием лейтенанта Латейта. Сопровождаемый инспектором Скрановицем и несколькими полицейскими, он быстро осмотрел здание в поисках поджигателя. Все были поражены количеством и распространением очагов возгорания. В зале заседаний их ждала умопомрачительная картина: гигантское пламя поднималось прямо к потолку. Оно было шириной около метра и метров десять в высоту без признаков дыма. Иного очага возгорания в зале не было. Очевидно, это было какое-то легковоспламеняющееся вещество. Полицейские были так поражены увиденным, что достали револьверы и продолжали осмотр здания, не выпуская оружия из рук. Ресторан рейхстага уже превратился в огромный костер. Повсюду полыхали шторы и ковры.

В большом зале Бисмарка, расположенном в южной части здания, они внезапно наткнулись на человека, обнаженного по пояс, залитого потом и с безумным взглядом. Когда ему приказали стоять на месте, он поднял руки вверх и беспрекословно позволил себя обыскать. У него нашли несколько мятых бумаг, нож и голландский паспорт. Скрановиц накинул на него одеяло и отвез в префектуру полиции на Александерплац.

Человек спокойно назвал себя: Маринус ван дер Люббе, голландец, дата рождения 13 января 1909 года, безработный.

Сразу после объявления о пожаре по радио сообщили о том, что «коммунисты подожгли рейхстаг». Несмотря на начавшееся расследование, было понятно, что вину за поджог возложат на коммунистов. В эту ночь начались репрессии. Тотчас были провозглашены «чрезвычайные законы от 28 февраля», принятые «для защиты народа и государства» и подписанные старым маршалом.

Коммунистическая партия пострадала сразу, но социал– демократические газеты тоже запретили. Декреты «общественного спасения» отменили большинство конституционных свобод: свободу печати, право собраний, право на тайну переписки, неприкосновенность жилища и личности. Они поставили немцев в полную зависимость от нацистской полиции, которая теперь могла действовать по своему усмотрению без ограничений, не держа ни перед кем ответа за свои действия. Она производила тайные аресты, без всяких оснований сажала людей в тюрьмы на продолжительные сроки, не предоставляя обвинений или доказательств вины. Никакие правоохранительные органы не могли противостоять им, тем более потребовать освобождения либо пересмотра дел.

Гестапо сохранит свободу действий до свержения фашистского режима.

В ту же ночь в Берлине начались повальные аресты. «В превентивном порядке» были захвачены четыре с половиной тысячи членов коммунистической партии и оппозиционеров демократических партий. Объединенные общим делом, полиция, эсэсовцы и штурмовики производили обыски, допросы, до отказа заполняли кузова грузовиков подозреваемыми. Проведя первые дни в полицейских застенках или государственных тюрьмах, они в скором времени заполнят первые концентрационные лагеря, о создании которых позаботился Геринг.

В три часа ночи аэродромы, порты и международные вокзалы перешли под строгий контроль, и без специального разрешения покинуть Германию стало невозможно. Удар был нанесен; но все же многие оппозиционеры смогли бежать. В Пруссии насчитывалось 5 тысяч арестованных, а в Рейнской области – около 2 тысяч.

1 марта новый декрет объявлял наказуемым «подстрекательство к вооруженному сопротивлению государству» и «подстрекательство к всеобщей забастовке». Именно всеобщей забастовки боялись нацисты, потому что только она могла стать эффективным средством борьбы разобщенных левых сил. Коммунистическая партия лишилась руководства, социал-демократы были на грани капитуляции, но оставались еще профсоюзы.

В профсоюзы входила огромная масса людей, и они были способны выступить против нацистского движения, парализовав страну всеобщей забастовкой.

В Германии на тот момент существовали три группы профсоюзов: самая мощная – Немецкая всеобщая конфедерация труда, Всеобщая конфедерация независимых трудящихся, включающая в себя 4,5 миллиона человек, и Христианский профсоюз, насчитывающий 1 миллион 250 тысяч членов. Немецкие профсоюзы считались тогда самыми сильными в мире: 85 из 100 трудящихся входили в какой-либо профсоюз. Они не забыли, какую цену они заплатили войне, и были против милитаризма, способного привести к новому военному конфликту и рассчитываться за который снова пришлось бы им.

Эта огромная масса народа, несмотря на свою враждебность новым властям, не сумела воспользоваться возможностью мобилизоваться, что могло бы спасти их и их страну. Как и социал-демократы, они предпочли переждать, работая не покладая рук. Эта пассивность вскоре обернулась против них самих.

Наконец, посреди всех этих беспорядков, настал день выборов. С 30 января немецкий народ существовал в атмосфере бесконечных терактов и всепроникающей пропаганды нацизма, сопровождающей каждый поступок и каждое действие поборников Гитлера.

Во время предвыборной кампании было организовано бесчисленное множество митингов. Гитлер невероятным способом успевал повсюду, передвигаясь из города в город, несколькими сильными фразами поднимая дух у своих последователей, пользуясь своим искусством внушения. Громадный пропагандистский механизм, пущенный в ход Геббельсом, использовал внешние эффекты: демонстрации, скандирование лозунгов, героические шествия со знаменами и плакатами; все это поражало воображение простых людей, сбегавшихся взглянуть на нового мессию. В Германии в то время насчитывалось более 7 миллионов безработных, и каждый третий немецкий рабочий существовал на нищенские социальные пособия.

5 марта вся Германия пришла на выборы. Только 11 процентов воздержались от голосования – гораздо меньший процент по сравнению с предыдущими выборами.

В результате своей активности нацисты набрали 17 164 голоса. Давление, осуществленное на немецкий народ, а также масштабная махинация с поджогом рейхстага не прошли даром.

Вопреки ожидаемому поражению коммунистов, их результаты были гораздо лучше, чем можно было предположить. Несмотря на репрессии со стороны нацистов, аресты, изгнание их партийных руководителей и запрещение их газет, коммунисты собрали 4 миллиона 750 тысяч голосов и сохранили 81 место в рейхстаге. Таким образом, новый рейхстаг состоял теперь из 288 депутатов от национал-социалистов, 188 социалистов, 70 депутатов от центра, 52 немецких социалистов, 28 баварских популистов и представителей прочих групп и 81 коммуниста. Социалисты набрали 7 миллионов голосов. Нацисты, имея 43,9 процента голосов от общей массы, не получили в рейхстаге большинства. Больше всего они боялись, что остальные партии, объединившись против них, предложат им «воздержаться» от заседаний в рейхстаге, как они сами, еще до выборов, поступили в отношении коммунистов (понимая, что, поступив иначе, они обрекут себя на смерть, коммунисты не стали тогда участвовать в заседаниях).

21 марта, в день, когда Бисмарк в 1871 году созвал первый рейхстаг, новый парламент торжественно объявил о первом вступительном заседании.

Первое настоящее заседание состоялось 22 марта в берлинском Тиргартене, в зале «Опера-Кролль». За трибуной были вывешены гигантские полотна со свастикой, коридоры были заполнены штурмовиками и эсэсовцами, нацистские депутаты были одеты в униформу партии – не таясь, новый порядок вступал в свои права.

Устранение коммунистов позволило нацистам располагать 52 процентами голосов. Ни один депутат не высказал протеста против этого беззакония, предоставившего всю власть нацистам. Выбор президиума собрания, производившийся с мест, занял несколько минут. Большинством голосов, не считая социалистов, Геринг был избран председателем рейхстага.

23 марта Гитлер зачитал программную речь, где в замечательно безобидном по форме обращении потребовал предоставления ему чрезвычайных полномочий сроком на четыре года. При этом Гитлер отметил, «что большинство, которым располагает правительство, могло бы избавить его от испрашивания этих мер». Такие полномочия позволяли правительству диктовать законы вне рамок конституции, декреты не нуждались в подписи президента и одобрении рейхстага. Парламентской ратификации не подвергались бы также и международные договоры. Таким образом, парламентская демократия превращалась в официальную диктатуру.

Шум, создаваемый штурмовиками, окружившими здание, доносился до зала заседаний, создавая тревожащий фон для собрания. Началось голосование. Только социалисты осмелились голосовать против. Предложенный проект был принят 441 голосом против 94. Осталось лишь распустить ассамблею. Старый маршал теперь тоже не имел почти никакой власти, и его подпись ничего более не значила. Повсюду воцарился нацизм.

Обладая всей полнотой власти, нацисты тем не менее осознавали: чтобы удержать ее, следует нанести сокрушительный удар по оппозиции, которая показала свою жизнеспособность на последних выборах. Будущее гестапо вскоре найдет себе применение.

Также следовало, не откладывая, провести в жизнь установку на единообразие и сделать из Германии страну, где безраздельно господствует нацизм. Необходимо добиться полного послушания, как того требует тоталитарный режим. Народ и государство нужно подчинить всемогущей партии. Для этого требовалось первым делом разрушить все политические структуры, устранить их руководителей, убивая, арестовывая или заставляя бежать из страны.

Коммунисты не представляли больше угрозы. 1 апреля Гитлер объявил бойкотирование продукции, производимой евреями, а также их магазинов. Уже давно одним из боевых кличей нацистов был «Да сдохнет жид!». Первоапрельским днем эсэсовцы и штурмовики заполнили берлинские улицы, возбуждая толпу против евреев, громя еврейские магазинчики и калеча находившихся там владельцев и продавцов. Они врывались в крупные рестораны и кафе в поисках еврейских клиентов. Эти погромы, как пережиток Средневековья, подняли во всем мире волну осуждения.

Подобные вспышки насилия не были спонтанными, как их считают. Гитлер отмечал, что «нужно всегда брать в расчет слабости и звериные инстинкты людей». Использование самых примитивных инстинктов человека, извлеченных наружу нацистами, воплотилось в антисемитизме, который являлся одной из составляющих нацизма. Первоапрельская операция также явилась ширмой для других событий: в то время как все внимание было обращено на уличные бои, появился первый декрет, начавший централизацию администрации рейха; 7 марта он был дополнен вторым. Этими декретами были распущены парламенты всех земель, за исключением Пруссии. Их место заняли назначенные Гитлером рейхсштатгальтеры, взяв на себя все полномочия по управлению. Эти меры уничтожили противоречия, появившиеся в некоторых земельных парламентах, в частности в Баварии. «Наместники от центральной власти» имели право смещать со своих должностей чиновников за политический нонконформизм или неарийскую внешность.

После принятых мер предосторожности партийный Комитет национального действия 21 апреля подписал распоряжение о роспуске 28 организаций Всеобщей конфедерации труда. Их имущество было конфисковано, руководители организаций вместе с директорами Рабочего банка арестованы. Другие профсоюзные организации не посмели отреагировать на незаконные действия.

1 мая Гитлер провозгласил «национальным праздником труда». Накануне этого события нацисты начали вежливые, но жесткие переговоры с руководителями свободных профсоюзов – с теми, кто остался у руководства католических или социалистических синдикатов. Профсоюзам предложили принять участие в манифестации, организуемой нацистами по поводу первого праздника нового режима. Они собирались праздновать день рабочей солидарности, объединения трудящихся в духе общенационального братства. Намечалось не политическое, а общественное действие, направленное на примирение. Праздничный день предлагалось оплачивать как обычный рабочий; всем, кто придет на демонстрацию, полагалось возмещение транспортных расходов и расходов на питание.

Наивность или трусость? Кто осмелится дать определенный ответ? Тем не менее профсоюзы дали свое согласие.

1 мая немецкие рабочие (миллион человек) собрались на бывшем военном плацу в Темпельгофе. Гитлер произнес перед ними небольшую, но замечательную речь, призывая народ трудиться и взывая к Богу. На следующий день в десять часов утра отряды штурмовиков и полицейские взводы заняли штаб-квартиры профсоюзов, их газеты, их кооперативы, народные дома, Рабочий банк и его филиалы.

Гестапо было основано специальным декретом Геринга в Пруссии, но впервые опробовало свои силы под новым названием в Берлине. Руководители профсоюзов, внесенные в особые списки, были арестованы на дому или там, где они скрывались. Лейпарт, руководитель реформистских профсоюзов, Гроссман, Висель – в общей сложности 58 профсоюзных лидеров – были задержаны «для обеспечения их безопасности». Профсоюзные архивы, банковские счета были изъяты, в том числе фонды благотворительности и пенсий.

Тем же днем Комитет по защите немецких трудящихся, возглавляемый доктором Леем, взял в свои руки управление всеми профсоюзами, которые попали в подчинение заводским партийным комитетам нацистов.

Так, организации численностью около 6 миллионов членов, с годовым доходом около 184 миллионов марок, были разгромлены, не оказав ни малейшего сопротивления.

4 мая доктор Лей объявил о создании Трудового фронта, специальным декретом вводя принудительный труд. Этот фронт будет использоваться как гигантский пропагандистский аппарат для внедрения нацистской идеологии в сознание миллионных масс людей, принужденных в него вступить. Результатом стало уравнение условий жизни среди рабочих. Хотя масштабные нацистские программы снизили уровень безработицы, зарплаты рабочих были снижены до минимума в пользу промышленников, перешедших на сторону нацистов.

Покончив с профсоюзами, уже легче было справиться с оставшимися политическими партиями.

Гугенберг, пришедший к власти вместе с Гитлером и фон Папеном 30 января, обеспечивал для Гитлера очень ценную поддержку немецких националистов. Он выразил опасения по поводу мер, предпринятых в отношении партий центра. Тотчас, в соответствии с новыми декретами, государственные служащие – члены его партии были бесцеремонно смещены со своих постов. Однако у Гугенберга было еще два портфеля: экономики и сельского хозяйства. Чтобы от него избавиться, были организованы масштабные протесты, направленные против его сельскохозяйственных реформ. И 28 июня он был вынужден подать в отставку.

В тот же день популистская партия – бывшая партия Штреземана – в мерах предосторожности произвела самороспуск; за ней 4 июля последовала католическая партия центра. Единственной партией, храбро противостоявшей невзгодам, была баварская популистская партия. Наконец взялись и за нее: последовали аресты руководства партии, в том числе принца Вреде, кавалерийского офицера, в 1923 году участвовавшего в провалившемся путче вместе с Гитлером и вместе с ним посаженного в Ландсбергскую тюрьму. Ему пришлось уступить и распустить партию.

Новый декрет от 7 июля исключал всех депутатов-социалистов из рейхстага и всех правительственных органов земель. Многие из руководства социалистических партий уже перебрались за границу. Оставшиеся были в тюрьме либо в концентрационных лагерях. Нацисты объявили, что те, кто еще не отдал должное их идеям, отправятся туда на «перевоспитание». Еще 25 марта под Штутгартом был открыт первый концентрационный лагерь. Он был рассчитан на полторы тысячи мест, но вскоре насчитывал в три или четыре раза больше заключенных. Этот вид учреждений в краткие сроки стал одним из основных институтов страны.

В тот же день, 7 июля, появляется пакет из 19 законов. Один из них ставил точку под всеми политическими дискуссиями и переговорами: «Национал-социалистическая немецкая рабочая партия является в Германии отныне единственной политической партией. Лица, оказывающие поддержку другим политическим партиям либо пытающиеся основать новую политическую партию, наказываются каторжными работами на срок до 3 лет или тюремным заключением от 6 месяцев до 3 лет, в случае если не предусмотрено иного наказания в текстах других законоположений».

Без сомнения, многие честные немцы были поражены создавшимся положением дел. Их ошибка заключалась в том, что они не приняли всерьез предупреждение Гитлера: «Там, где мы есть, нет места никому другому!» У всех тех, кто начинал вместе с Гитлером, было достаточно времени, чтобы обдумать эти слова.

Отныне нацисты стали абсолютными хозяевами Германии. Их «новые учреждения» начали работать без помех.

Глава 2

Геринг обращается к полиции

Весной 1934 года 65 тысяч немцев покинули свою страну. Год нацистской диктатуры способствовал этой миграции, побуждая сотни людей, в большинстве своем артистов, писателей, преподавателей, рисковать своей жизнью во время нелегального пересечения границы. Они бежали от страха, зависимости и скрытого ужаса под названием гестапо.

Гестапо. Эти три слога заставляли бледнеть самых отважных, ибо несли в себе несчастье и кошмар. Кто смог сотворить ужасающее образование? Какое чудовище выдумало этот карающий молот нацистской машины, принесший смерть 25 миллионам человек и ввергший Европу в руины и прах?

Этот человек не выглядел ужасно. Его круглое лицо было скорее симпатичным, он выглядел приятнее своих соратников, а его манеры отличались непринужденностью. Этого человека звали Герман Геринг.

При изучении биографии Геринга на ум приходят две фразы Мальро: первая из его романа «Орешники Альтенбурга»: «Суть человека не в том, что он скрывает, а в том, что он делает», и вторая из «Условий человеческого существования»: «Человек есть сумма его поступков: тех, которые он сделал, и тех, которые мог сделать». Геббельс, Гесс, Борман, Гиммлер, не говоря о Гитлере, сразу вызывали чувство беспокойства. Геринг, наоборот, вселял спокойствие и уверенность. Только Отто Штрассер вносил нестройную нотку, оценивая Геринга: «Геринг – прирожденный убийца, он наслаждается ужасом…» Это «наслаждение ужасом» действительно очень увлекало ожиревшего маршала на вершине его карьеры. Зная толк в мучениях, он предавался им с артистически-декадентской утонченностью.

Такие особенные свойства развились у Геринга при весьма любопытных обстоятельствах. Напомним, что рейхстаг, избранный после голосования от 14 сентября 1930 года, через месяц провел свое первое заседание. Национал– социалистическая партия по количеству мест оказалась на втором месте после социалистов, получивших 143 места. 107 новых нацистских депутатов рейхстага вошли четким маршем в зал заседаний, одетые в коричневые рубашки. Замыкающим этой необычной колонны был один из старейших членов партии Герман Геринг. Он появился в рейхстаге двумя годами ранее – 20 мая 1928 года, когда его партия еле-еле добилась 12 мест в парламенте. В то время мало кто из немцев помнил, что этот новый депутат был одним из героев последней войны, которую еще не объявили легендарной. Его присутствие в рядах молодой и шумной национал-социалистической партии, пользующейся дурной славой, было, пожалуй, странным. По своему происхождению и прошлому ему скорее следовало быть членом одной из консервативных партий (в большинстве своем монархистских) или той партии центра, которая объединяла представителей крупной буржуазии.

Сын доктора Генриха Геринга, высокопоставленного чиновника старой школы, Герман Геринг родился 12 января 1893 года в Баварии, в городе Розенхайме. По бабушке со стороны матери Каролине де Нерэ у него были французские предки – гугеноты, осевшие в Нидерландах. Его отец, близкий друг Бисмарка, в 1885 году стал первым генерал-губернатором немецкой Юго-Западной Африки. Закончив два университета – Боннский и Гейдельбергский, служивший офицером в прусской армии, отец Геринга был глубоко проникнут прусскими порядками и прусским образом жизни.

Став вдовцом с пятью детьми от первого брака, доктор Геринг во второй раз женился на молодой тирольке, увезя ее с собой на Гаити, – он был назначен туда на свой второй колониальный пост. Потом он отправил ее обратно в Баварию, чтобы она произвела на свет маленького Германа.

Его детство представляло собой длинную череду драк и потасовок. Германа регулярно выгоняли из школьных учреждений за слишком агрессивный нрав и независимый характер. Видя такое положение дел, отец решил отправить его в Карлсруэ, в кадетскую школу, из которой он перевелся в военную школу в Берлине.

Юный Геринг окончил эту школу с отличием и уже в марте 1912 года начал свою военную карьеру младшим лейтенантом в пехотном полку принца Вильгельма, который располагался в Мюлузе. Ему только что исполнилось девятнадцать лет. Гарнизонная служба претила энергичному молодому человеку, и он с радостью воспринял мобилизацию на войну. В октябре 1914 года он добился перевода в авиацию. Именно там служба принесет ему славу. Сначала он летал в качестве наблюдателя; пилотом бомбардировочной авиации его назначили в июне 1915 года, а уже осенью 1915-го он становится летчиком-истребителем.

За штурвалом маленького самолета лейтенант Геринг полностью раскрыл свои боевые качества, направив воинственные инстинкты в нужное русло. Он подбил один из тяжелых британских бомбардировщиков «хэндли-пейдж», а затем сам был сбит английскими истребителями. Он был ранен в левые бедро и руку, но по выздоровлении снова занял место в строю, став одним из лучших немецких летчиков-истребителей. В мае 1917 года он получил должность командира 27-й эскадрильи. В начале 1918 года у него на счету уже 21 сбитый самолет, и в мае этого года кайзер наградил его орденом «За заслуги», тогда высшим германским отличием. Затем Геринга переводят в знаменитую эскадрилью номер 1, известную как эскадрилья Рихтгофена – по фамилии ее первого командира.

21 апреля 1918 года капитан барон Фрейкер фон Рихтгофен, имевший на своем счету более 80 побед в воздушных боях, погиб. Его место занял лейтенант Рейнхард, который погиб 3 июля. Тогда командование этой знаменитой эскадрильей принял Герман Геринг. Он вступил в должность 14 июля, когда германские войска начали свой отход на Марне.

Несмотря на проявленное в боях мужество, эскадрилье номер 1 пришлось смириться с поражением Германии. Для Геринга это был тяжелый период. В ноябре ему пришлось возвращать свои самолеты и личный состав в Германию. С болью в сердце Геринг сделал запись о перемирии в журнале боевых действий эскадрильи. С начала своего формирования эскадрилья номер 1 принесла Германии 644 победы в воздушных боях; 62 человека числилось в списке погибших.

Геринг демобилизовался в чине капитана. На его мундире красовались Железный крест 1-го класса, орден Льва Захрингена со шпагой, орден Карла Фридриха, орден Гогенцоллернов 3-й степени со шпагой и орден «За заслуги». Он никогда не забудет этот период своей жизни, как не забудет и друзей по эскадрилье Рихтгофена. В 1943 году в Гамбурге гестапо арестовало одного из сослуживцев Геринга по эскадрилье, еврея по фамилии Лютер. Едва узнав об этом, Геринг немедленно вмешался, добился его освобождения и принял под свое покровительство.

После своей демобилизации в конце 1919 года капитан Геринг был вынужден искать себе работу. Он мог бы продолжить службу в рейхсвере, но, будучи противником республики, Геринг не желал служить в ее армии. Чтобы заработать себе на жизнь, он принимал участие в показательных полетах сначала в Дании, а затем в Швеции. По воскресеньям он катал любителей острых ощущений на своем маленьком «фокке». Зарабатывая так себе на хлеб, он неожиданно встретил одну женщину, которую впоследствии увел от ее мужа и сына, чтобы в Германии, в Мюнхене, на ней жениться.

Вернувшись в Баварию, безработный герой едва сводил концы с концами. Поступив в Мюнхенский университет, Геринг рассчитывал не столько изучать политические науки и историю, сколько придать некоторую респектабельность своей вынужденной праздности.

Жил он в милом домике в пригороде Мюнхена на деньги, которые его жена, урожденная Карин фон Фок, получала от своей семьи.

Осенью 1922 года союзники потребовали от немецкого правительства выдачи некоторых военных преступников. Геринг был взбешен, узнав, что его имя фигурирует в одном из списков, предоставленных Францией.

В одно ноябрьское воскресенье в Мюнхене на площади Кёнигсплац был организован митинг протеста против требований союзников. Геринг присутствовал там. Слушая ораторов, выступающих против этих требований, он заметил в толпе рядом с собой худощавого человека с острым профилем и маленькими черными усиками. Его лицо показалось Герману знакомым. Это был Адольф Гитлер, о котором в Баварии начинали говорить; его портреты Герингу уже приводилось видеть. Вокруг него собралось небольшое кольцо людей, которые просили его выступить. Гитлер отказывался, говоря, что не хочет «нарушать добропорядочное проявление национального единства». Это было сказано в манере тщательно скрытого презрения, чем Геринг был поражен. Он тоже считал, что эти высосанные из пальца протесты не будут иметь никакого эффекта, лишь более жесткое и решительное действие может дать положительный результат. На следующей неделе Геринг пришел на собрание Национал-социалистической немецкой рабочей партии. Гитлер делал доклад, основным мотивом которого была борьба против «версальского диктата». Версальский мирный договор сделал из блестящего офицера Геринга полунищего человека, живущего за счет жены, поэтому поднятая тема живо задела его. Когда собрание было окончено, он представился Гитлеру и предложил свои услуги.

Для партии, еще не набравшей силу, но уже расправлявшей крылья, Геринг был счастливым билетом. Его славу героя войны можно было использовать, а жестокость, проскальзывавшая в его речах, полностью согласовывалась с партийными установками. Уже на следующей неделе Геринг становится членом Национал-социалистической немецкой рабочей партии и решает посвятить себя душой и телом служению человеку, которого знал менее двух недель. Ударные команды партии – ее штурмовые отряды нуждались в руководителе. Им нужна была хорошая организация, дисциплина, координация действий; из штурмовиков предстояло сделать «абсолютно надежное формирование, которое будет осуществлять приказания Гитлера и мои собственные», как позже скажет Геринг. В начале января 1923 года Герман Геринг, безработный герой, принимает командование нацистскими ударными силами.

Из этих отрядов, уже имевших большое значение, но пока слабо организованных, Геринг в течение нескольких месяцев сделал боеспособную армию. Ему помогали знакомые военные, особенно капитан Рем, в то время командир 7-й дивизии и руководитель подпольных милицейских групп. Кроме того, Рем также был «духовным наставником» ряда националистических партий, придумывая разные лозунги и подавая соответствующие «идеи». Гитлер вместе со своей партией очень его интересовали, но между ними было одно крупное расхождение: для Гитлера на первом месте стояли политика и политическая организация партии, а Рем отдавал первенство солдату. Именно солдата, по мнению Рема, следовало перевоспитать и политизировать.

Рем нелегально снабжал штурмовиков оружием из секретных складов рейхсвера, лелея надежду возглавить эти формирования. Вскоре между Ремом и Герингом, чей приход Рем воспринял негативно, возникло глухое соперничество. Геринг в свою очередь не замедлил увидеть в капитане Реме опасного соперника.

Все же благодаря их вынужденному сотрудничеству нацистская партия к началу ноября 1923 года обладала настоящей армией, одетой в серо-зеленую форму, с военной выправкой, имевшей в своих рядах бывших боевых офицеров, набранных по объявлениям, опубликованным Герингом при поддержке Рема в газете «Фёлькишер беобахтер». Коричневые рубашки и гитлеровское приветствие появятся значительно позже.

Возлагая большие надежды на это воинство, 9 ноября 1923 года Гитлер и его друзья предпринимают непродуманную попытку путча.

Только 23 октября были предприняты первые шаги к подготовке этого путча, который должен был установить диктатуру Гитлера и Людендорфа. Плохо подготовленный путч был подавлен в течение нескольких часов. Мюнхенский полк штурмовиков занял позицию на правом берегу реки Изар, а полицейские отряды расположились на левом. Чтобы не терять попусту время, Геринг взял несколько заложников. Дело кончилось перестрелкой на улице Фельдгернгалле, где Геринг получил две пули в нижнюю часть живота. На первое время после перестрелки его укрыла в своем доме еврейская семья Баллин, пока преданные друзья тайно не переправили его через австрийскую границу, а потом в Инсбрук, где он смог начать лечиться.

Это ранение вкупе с периодом бездействия, который за этим последовал, оказали существенное воздействие на Геринга. Ордер на арест помешал ему вернуться в Германию, поэтому он был вынужден жить на протяжении четырех лет в Австрии, в Италии и потом в Швеции. Из-за позднего начала лечения его ранения плохо заживали. В течение двух лет он принимал морфий и стал им злоупотреблять. Интоксикация морфием повлекла за собой психическое расстройство; Геринг стал опасен для окружающих. Его пришлось положить в психиатрическую лечебницу в Лангбро, а потом в аналогичную в Конрадсберге. Снова переведенный в Лангбро, Геринг выписался оттуда, не долечившись, под регулярное наблюдение врачей. Судебный медик Карл А. Лундберг, который наблюдал Геринга в Лангбро, отметил его истерический темперамент, раздвоение личности, характеризовавшееся чередой припадков слезливой сентиментальности и приступов ярости, во время которых он был способен на крайности.

В этом не было ничего удивительного для членов его семьи: уже давно они дали ему самую суровую оценку. По словам его двоюродного брата Герберта Геринга, семья считала, что основными чертами характера Германа были тщеславие, страх ответственности и полное отсутствие нравственных устоев, позволявших ему «при необходимости шагать по трупам».

Продолжительное бездействие, пребывание в клиниках и госпиталях сильно изменили Геринга. Склонность к полноте превратилась в ожирение. Уже к тридцати двум годам он был тучен, налит нездоровым жиром, от которого ему позже не удалось избавиться. В изоляции от своих друзей национал-социалистов ему удалось избежать их грубого влияния. Отныне ему претили прямые силовые действия. Неудачный мюнхенский опыт, о котором он размышлял, привел его к выводу, что решения проблем могут быть иными.

Вчерашний хищник изменил свое обличье, зверь надел другую личину. Теперь Геринг решил использовать гораздо более опасное оружие. Эти перемены отдалят его от Рема, который останется грубым солдафоном. В 1927 году, вернувшись в Германию, Геринг, как и Гитлер, теперь убежден, что власть можно получить лишь при использовании «политических» средств. Под «политическими» он подразумевал, разумеется, самые грязные методы.

Возвратившись в Мюнхен после осенней амнистии 1927 года, Геринг нашел там всех своих друзей: Гитлера, давно освобожденного из тюрьмы, Геббельса, Штрейхера и Розенберга. В их рядах появился новый человек – Гиммлер, которому Гитлер хотел доверить реорганизацию своей личной охраны – службы СС. Что касается Рема, он в это время был в Боливии, занимаясь обучением новой армии. Геринг мог бы снова взять командование штурмовыми отрядами, однако почувствовал, что для него есть дело поважнее: его выдвинут кандидатом в депутаты на выборах 1928 года. И он был избран, хотя нацисты получили на них всего 12 мест. Торжественность заседаний в рейхстаге ему пришлась по вкусу, а депутатский месячный оклад в 600 марок существенно поправил его материальное положение. Его происхождение, как и его бывшее воинское звание, позволило ему войти в высшее берлинское общество и, главное, в круги крупных промышленников. Там он стал «представителем» Гитлера, впоследствии как «верный соратник фюрера». Посещение салонов берлинского общества закончилось тем, что Геринг полностью отдалился от наемников Рема и штурмовых отрядов. С этого времени он начинает рьяно увлекаться предметами искусства и проявлять претензии на меценатство.

В это время внутри нацистской партии назревало глухое противостояние штурмовиков и политической организации, руководимой Грегором Штрассером, с которым Геринг был в ужасных отношениях. Ловко обходя все подводные камни, Геринг следовал за Гитлером, своим господином, который искусно извлекал выгоду из соперничества своих приближенных, которых он настраивал друг против друга, чтобы лучше управлять ими.

По прошествии сентябрьских выборов 1930 года Геринг вошел в рейхстаг во главе 107 нацистских депутатов. Среди них находился и Грегор Штрассер. Геринг был единственным, который предвидел этот триумф: менее чем за два с половиной года количество мест нацистских депутатов в рейхстаге увеличилось с 12 до 107. В октябре 1931 года он похоронил свою жену Карин, долгие годы таявшую от туберкулеза. С тех пор он бросился в политику, посвятив всю свою жизнь Гитлеру, который стал для него почти богом. В начале 1932 года началась предвыборная президентская кампания, так как срок полномочий престарелого Гинденбурга истекал в апреле. Для Гитлера существовало серьезное препятствие: он не имел немецкого гражданства. Вот тогда блеснул гений Геринга: с помощью своих друзей– нацистов в брауншвейгском правительстве – председателя Кюхенталя и министра внутренних дел Клаггеса – он организует назначение Гитлера на пост экономического советника представительства Брауншвейга в Берлине. Это назначение автоматически предоставило Гитлеру немецкое гражданство. И фокус удался: 24 февраля он получил назначение, 26 февраля принес присягу, отказавшись от должностного оклада, а 4 марта подал в отставку. Вот так, за восемь дней, Гитлер стал немцем!

На апрельских выборах Гитлер не прошел, и старый маршал остался на своем посту еще на семь лет. Однако на следующих выборах, прошедших 31 июля, волна нацизма захлестнула Германию. Немецкая национал-социалистическая рабочая партия завладела 230 местами в рейхстаге, став самой могущественной немецкой партией. Геринг получил награду за свои усилия: избранный председателем рейхстага, он обосновался во дворце президиума, расположенном напротив здания немецкого парламента.

После роспуска рейхстага пришел черед нового голосования, что стало делом привычным: с 1925-го по 1932 год Германии пришлось голосовать более тридцати раз.

Несмотря на потери, понесенные нацистами на ноябрьских выборах (190 мест в рейхстаге вместо 230), Геринг сохранил свой пост председателя парламента. Его обязанности открывали ему прямой доступ к старому маршалу, вынужденному консультироваться с ним в моменты кризисных ситуаций, а они возникали одна за другой. Во время этих консультаций Геринг напомнил маршалу, что во время войны уже был представлен ему как боевой офицер.

Как председатель рейхстага, Геринг два раза сумел изменить ход событий. Первый раз, 12 сентября 1932 года, он поднял вопрос о вотуме недоверия правительству фон Папена, что вынудило его подать в отставку прежде, чем оно смогло использовать готовый декрет о роспуске парламента. Сидя в своем председательском кресле, Геринг нарочито не замечал Папена, размахивавшего бумагами перед его лицом. Второй случай произошел 22 января 1933 года, когда за несколько часов до падения кабинета Шлейхера Геринг уговорил Оскара фон Гинденбурга, сына маршала– президента, убедить своего отца в том, что Гитлер единственный, кто сможет сформировать новое правительство.

Так Геринг оказал Гитлеру ценнейшие услуги. Его личное участие сыграло решающую роль в захвате власти, значительная доля которой с марта 1933 года оказалась в его руках.

Таков был человек, чья роль стала одной из самых значительных в уничтожении свобод немецких граждан и основании гестапо.

Когда старый маршал согласился наконец доверить канцлерство тому, кого недавно называл «цыганским генералом», он поставил четыре категоричных условия. Во-первых, фон Папен становится вице-канцлером. Во-вторых, фон Нейрат должен занять пост министра иностранных дел. В-третьих, фон Папен займет пост председателя совета министров Пруссии, который ранее всегда занимал сам канцлер рейха, потому что он являлся вторым по важности после его собственного. И наконец, министром рейхсвера становится Бломберг, в тот момент отсутствующий в Берлине (он представлял Германию на Женевской конференции).

Ставя подобные условия, «старый господин» надеялся отдать нацистов под опеку и контроль фон Папена. Нацисты приняли условия, полные решимости преодолеть все препятствия даже ценой нарушения данных обещаний. И снова Герингу пришлось сыграть здесь решающую роль.

Вечером 30 января 1933 года Геринг выступал по радио. Гитлер только что получил полномочия канцлера. Обращаясь к немецкому народу, Геринг вещал, что постыдная история последних лет навсегда ушла в прошлое. «Мы начинаем новую главу истории Германии, – заявил он, – и в этой главе свобода и честь станут единой основой нашего нового государства». Свобода! Честь! Сколь многим немцам вскоре представится возможность почувствовать настоящий смысл этих слов в концлагерях или застенках гестапо!

В составе нового кабинета Герингу приходилось терпеть противодействие фон Папена. Он был государственным министром, председателем рейхстага, министром внутренних дел Пруссии и комиссаром по делам авиации. Если Папен, понятное дело, не собирался вмешиваться в дела авиации, то, будучи рейхскомиссаром Пруссии, он был уполномочен контролировать деятельность Геринга, касающуюся полиции. Пруссия являлась самой важной немецкой провинцией, а Берлин оказался под юрисдикцией Геринга.

Одной из первых предпринятых Герингом мер стал вывод полиции из подчинения рейхскомиссара с переводом ее под свое подчинение. Однако Фрик, министр внутренних дел рейха, был вправе контролировать деятельность министра внутренних дел Пруссии. Не имея возможности отдавать ему приказания, он мог задавать провокационные вопросы. Поэтому Геринг запретил чиновникам своего министерства отвечать на любые запросы от министерства внутренних дел рейха.

В течение продолжительного времени Геринг особо интересовался деятельностью полиции. Как только Геринг, как депутат, смог завести постоянные знакомства в официальных кругах, он стал одержим идеей могущества, которое может дать хорошо организованная политическая полиция людям без совести. Постепенно идея гестапо обретала свои очертания. Между тем у него оказалась возможность познакомиться с берлинским полицейским чином по имени Рудольф Дильс. В прусской полиции, как и в полициях всего мира, существовало политическое подразделение – отдел 1А, руководителем которого и являлся Дильс. Он был одним из многочисленных «вечных студентов» Гамбургского университета, гораздо усерднее посещавшим пивные, чем университетские лекции. В те времена он был беспокойным членом одной из студенческих ассоциаций, претендовавших на историю и прошлое, идущие из Средних веков, имел репутацию весельчака и большого донжуана. Чтобы образумиться, Дильс поступает в полицию, где неожиданно раскрылись его ранее неведомые способности: изощренная наблюдательность и незаурядная проницательность.

В отделе 1А ему представилась прекрасная возможность максимально проявить себя. Он умудрялся выполнить любое поручение, даже сомнительное и незаконное, лишь бы это позволило ему продвинуться по служебной лестнице. Эти качества позволили ему войти в круги берлинского полусвета, где пороки нарочито выставлялись напоказ. Там он приобрел личную переписку Рема, в которой начальник штаба штурмовых отрядов без стеснения распространялся о своих гомосексуальных наклонностях. Эти письма попали в руки одного из членов прусского правительства, которые тот опубликовал, надеясь нанести смертельный удар по штурмовым отрядам.

В то время, когда Немецкая национал-социалистическая рабочая партия еще боролась за власть, против ее членов было возбуждено более 40 тысяч уголовных дел. По данным на конец 1932 года, в общей сложности ее члены были осуждены на четырнадцать тысяч лет тюремного заключения и на полтора миллиона марок штрафа. В возбуждении этих судебных преследований не последнюю роль сыграл отдел IA. 13 апреля 1932 года немецкая полиция приступила к акции, направленной против эсэсовцев и штурмовиков, исполняя положения только что вышедшего закона о запрете этих организаций. Обыски проводились повсюду: в школах СА, в казарменных помещениях и штабах. Оба боевых формирования нацистов оставались запрещены до момента, пока правительство фон Папена не отменило запрет.

Дильс, как и его коллеги, оказался в трудном положении, поскольку был очень активен в этой работе. Однако у него было преимущество: он понял, что ситуация меняется и нацисты в скором времени станут хозяевами всей Германии.

В августе Геринг становится председателем рейхстага, и Дильс еще раз удостоверяется, что не ошибся в своем предположении. Он начинает тайно посещать нового председателя, принося ему секретные документы, способные опорочить его противников. Прекрасно зная свое ремесло, он показывает Герингу, каким мощным орудием и обширным источником информации может стать политическая полиция, о которой мечтал Геринг, – всемогущая и всепроникающая. Геринг оценил сведения, порочащие его соперников в политике, которые позволили ему утвердить свою позицию в партии. Он оценил и молчание, при котором использовались эти нелегальные методы. Только скрытая сила могла сокрушить шумную армию головорезов Рема, которых он может использовать не в интересах партии и фюрера, а в своих собственных.

Возможно, Дильс нашел и иные способы для упрочения своего положения перед Герингом. Герман очень старался выглядеть важно и величественно в парламенте и своем дворце президиума, любил изображать из себя высокородного вельможу. Однако вельможа был весьма стеснен в средствах. A у Дильса, вхожего везде, имелись хорошие связи на бирже. Сведения, которые он добывал, позволили Герингу удачно спекулировать на бирже и помогали поддерживать свой статус. Так Дильс стал доверенным лицом Геринга, заплатив за это сомнительными услугами, которые делают людей сообщниками.

Когда нацисты пришли к власти, все было готово, чтобы активизировать деятельность полиции для упрочения полученных полномочий. Дильс уже давно составил списки полицейских-республиканцев, которых следует удалить. Чистка началась 8 февраля, на третий день после прихода нацистов к власти. Из старых кадров в полиции осталась только треть не считавшихся опасными для нового режима. Они вошли в новый состав полиции вместе с рьяными нацистами, штурмовиками и эсэсовцами. Дильс был поставлен во главе новой службы.

Сомнительное прошлое этого человека, невоздержанный характер не испугали Геринга. Впрочем, как позже скажет доктор Шахт, «пьянство было одним из составляющих элементов нацистской идеологии».

Дильс знал о соперничестве Геринга и Рема. Сам он поддерживал весьма дружественные отношения с руководителями штурмовиков: прежде всего с Ремом; также с Эрнстом, начальником группы Берлин – Бранденбург; с графом Гелльдорфом, руководителем берлинских штурмовиков, ставшим позднее начальником берлинской полиции; и с Виктором Лютце, будущим начальником штаба СА. Он и тут по старой привычке играл двойную роль, используя свои связи, которые когда-нибудь могли бы ему пригодиться.

Чистка в полиции осуществилась за несколько часов, и на противников нацистского режима обрушились репрессии. Для этого дела полиция объединилась с СА и СС. Коммунистическая, а вслед за ней и социал-демократическая партии были обезглавлены. Штурмовики организовали «частный» концентрационный лагерь в Ораниенбурге, недалеко от Берлина. Сотни узников были брошены туда без предъявления каких-либо доказательств их виновности. Там оказался Эрнст Хейльман, руководитель социал– демократической партии в Пруссии, сын бывшего президента республики Эберта, и многие другие видные деятели того времени. Геринг знал о существовании этого лагеря, как и об остальных сорока, открытых штурмовиками.

Даже в самом Берлине гестапо основало свою тюрьму. Она не подчинялась министерству юстиции, которым в то время руководил доктор Гюртнер, не являвшийся членом нацистской партии. Тюрьма располагалась в большом здании на Паперштрассе и называлась Колумбиахаус. Нацисты, шутки ради, называли ее «голубятней». О том, что в ней происходило, вскоре стали рассказывать страшные истории.

22 февраля Геринг подписал декрет о формировании из штурмовиков и членов группы «Стальной шлем» вспомогательной полиции. Таким образом, он получал дополнительные кадры для проведения «масштабных полицейских операций», при этом обходя Рема, поскольку штурмовики оказывались в распоряжении у Геринга, когда они выступали как вспомогательная полиция. То обстоятельство, что легализация штурмовиков вдвое умножала насилие и жестокость, ничуть Геринга не смущало.

Напротив, он призывал своих подчиненных быть как можно беспощаднее. 17 февраля, обращаясь к прусской полиции, он предписал «в случае необходимости, не колеблясь, применять оружие. Каждый полицейский должен понять, что бездействие является гораздо более тяжким проступком, чем ошибка, совершенная при исполнении приказа».

В своих инструкциях от 10 и 17 февраля он разъяснял: «Каждая пуля, вылетающая из пистолета полицейского, – моя пуля. Если вы называете это убийством – знайте, это не вы, а я убийца, я приказал вам сделать это, я настаиваю на этом. Всю ответственность я беру на себя и не боюсь ее».

3 марта, в одном из публичных выступлений, обращаясь к врагам отечества, точнее, нацистской партии, он сказал: «Я не вершу правосудие. Моя единственная цель – разгромить и уничтожить, ничего более… Смертельную битву, в которой моя рука дотянется до вашего горла, я доведу до конца вместе с моими «коричневыми рубашками».

Стоит ли удивляться, что Шепман, префект полиции Дортмунда, отдал своим людям приказ стрелять без предупреждения по распространителям листовок, порочащих режим? Стоит ли удивляться, что ежедневно обнаруживались трупы, отмеченные следами жестоких пыток и избиений? Стоит ли удивляться, если в конце февраля немецкие газеты опубликовали данные, что за шесть недель в концлагеря и тюрьмы были брошены по меньшей мере 28 тысяч человек? Впрочем, число было явно заниженным, поскольку большинство арестов производилось тайно.

Пожар рейхстага и подписанный сразу после этого декрет о введении чрезвычайного положения дали возможность нацистам достичь апогея в своих методах и отправить в заключение всех руководителей оппозиции.

К 5 марта нацисты наконец завладели всей властью. Геринг, став министром-президентом Пруссии, собирался явить миру свое законченное произведение – политическую полицию, которой так гордился. Но за кулисами уже появился другой человек, вознамерившийся отнять ее у него.

Глава 3

Гестапо создано и участвует в поджоге рейхстага

23 марта 1933 года Геринг открыл первое заседание нового рейхстага. На этом заседании была объявлена амнистия для совершивших преступления и проступки «из патриотических побуждений», то есть для нацистов. 23 июня эту амнистию дополнил закон, аннулирующий судебные приговоры, вынесенные национал-социалистам в годы борьбы за власть. Закон предписывал немедленное освобождение заключенных, с них снималась судимость и возвращались взысканные с них штрафы. Партия национал– социалистов возвращала долги и защищала своих людей. Но это была и страховка на будущее: Геринг хотел, чтобы теперь все происходило в рамках строгой законности. Это означало, что убийства будут совершаться только по приказу.

Чтобы полностью контролировать государственную деятельность, следовало устранить с ответственных постов министров, не состоящих в нацистской партии. Два первых закона по реорганизации государства появились 1 и 7 апреля. Они гласили, что парламенты всех земель, кроме Пруссии, распускаются. Вместо них будут назначены прямые представители канцлера – рейхсштатгальтеры, которым поручалось следить за исполнением законов рейха и директив фюрера. Централизация государства осуществилась одним росчерком пера. Скоро исчезнет и рейхсрат (совет представителей земель), лишенный своей основы, а в начале 1934 года исчезнет самоуправление земель. Разумеется, штатгальтерами назначали самых проверенных нацистов. В этом распределении львиная доля мест досталась членам политических органов партии, яростно боровшихся против высокопоставленных деятелей СС.

В Пруссии дело обстояло сложнее, поскольку там стоял вопрос об избавлении от фон Папена. Гитлер назначил штатгальтером самого себя, после чего передал полномочия Герингу. Рейхскомиссар фон Папен теперь не играл в Пруссии никакой роли. Геринг завершал труд по созданию своего полицейского образования, поэтому прусское правительство еще не было распущено: его ликвидация привела бы к передаче местной полиции под руководство Фрика, рейхсминистра внутренних дел.

Закончив всю подготовительную работу, 26 апреля 1933 года Геринг обнародовал декрет, создающий тайную государственную полицию: Die Geheime Staats– polizei, которая подчинялась ведомству министра внутренних дел Пруссии, то есть самому Герингу. В этот же день Дильс был назначен заместителем руководителя этой полиции. На немецком языке слово «Geheime» имеет два значения: «тайный» и «частный». Действительно, эта политическая полиция стала тайной и частной полицией одной партии, даже одного человека. Слияние партии и государства, практикуемое всеми тоталитарными режимами, здесь оказалось полным.

В тот же день другим декретом создавался штаб государственной полиции в каждом округе Пруссии, подчиненный центральному управлению в Берлине. Если до сего момента деятельность гестапо ограничивалась только Берлином, то теперь оно протягивало свои щупальца в каждый округ, но пока еще не выходя за пределы Пруссии.

Чистка закончилась не только в полиции, но также в правоохранительных органах и среди государственных служащих. Закон от 7 апреля предоставил возможность увольнять судей и чиновников, настроенных против нацистов; кроме того, евреев и тех, кто когда-либо состоял в левых организациях.

22 июня министерское предписание Геринга обязывало всех чиновников следить за высказываниями государственных служащих и докладывать ему о тех, кто позволял себе критиковать новый режим. 30 июня аналогичным распоряжением вменялись доносы среди рабочих. Так начался период шпионства, анонимных доносов и постоянной слежки друг за другом, которая пронизала Германию во всех сферах ее деятельности.

В центре этой паутины находилась политическая полиция. В соответствии с ее почтовым сокращением (по начальным буквам) постепенно все привыкли называть ее гестапо, и скоро это название стало печально известным. Начиная с июля гестапо решительно взялось за оппозицию и показало свою эффективность. Оно разгромило подпольную организацию компартии, над которой коммунисты трудились многие годы, и арестовало все ее руководство во главе с Джоном Шеером. Шеера должны были судить за восстановление запрещенной партии, но штурмовики выкрали его из тюрьмы и убили.

Нанося удары по оппозиции, службы Дильса также занялись, по приказу Геринга, подрывом позиций штурмовиков. Основной их мишенью оказался Рем.

Геринг, в силу своего положения, руководил и концентрационными лагерями. Однако большинство концлагерей, открытых службами СА, не подчинялось его ведению. Слухи, которые рассказывали об этих местах, были просто ужасными. Но не это шокировало Геринга – он не мог вынести то, что его всевластие имеет брешь. Тревожные слухи дали ему повод открыто напасть на Рема, ставшего в этот момент еще более опасным, чем всегда. После прихода нацистов к власти отряды штурмовиков росли по часам. Одна только берлинская группа штурмовиков насчитывала уже более 600 тысяч человек[1].

Целыми формированиями члены «Красного фронта» переходили под начало СА. Берлинцы окрестили такие взводы «бифштексами» – коричневыми снаружи, красными внутри. Рем более не ведал забот: к концу 1933 года в Германии насчитывалось 4 миллиона 500 тысяч членов штурмовых отрядов, и он фактически стал министром без портфеля.

Геринг, всеми силами стараясь затормозить дальнейший рост влияния СА, поручил Дильсу провести расследование в отношении концлагерей штурмовиков и ликвидировать их. Должны были остаться лишь «официальные лагеря», руководством которых займется СС. На этот счет Геринг предварительно договорился с руководителем СС Гиммлером.

Фактически СА занимались сведением счетов со своими противниками и вчерашними сообщниками, ставшими опасными. Был убит инженер Джордж Белл, служивший посредником в финансовых переговорах между Гитлером и Генри Детердингом. Штурмовики убили и майора полиции Хунглингера. Десятью годами ранее, 9 ноября 1923 года, он выступил против Гитлера во время провалившегося путча в Мюнхене. Погибли и те из штурмовиков, кто решил отойти от движения; некоторые из руководителей СС, которые под началом Гиммлера становились очень опасными соперниками.

СА желали кровью оплатить свои потери: 300 убитых и 40 тысяч раненых – итог борьбы за власть в эти дни.

На Нюрнбергском процессе Гизевиус, ценнейший свидетель (прежде чем уйти в оппозицию, он работал в течение нескольких недель в гестапо), так описывал эти действия: «Штурмовики организовывали масштабные набеги, обыскивали дома, конфисковывали имущество, допрашивали людей, бросали их в тюрьмы. В целом штурмовики действовали как самозваная полиция, не принимая в расчет никаких установлений либеральной системы… Горе тому, кто попадал к ним в руки. Именно в это время создается «Бункер», кошмарная тюрьма; похищение людей стало излюбленным методом СА. Заслуги любого штандартенфюрера измерялись числом арестов, а репутация штурмовика основывалась на эффективности проведенных им допросов».

В некоторых районах вчерашних союзников – правые партии – начали беспокоить методы штурмовиков. В Брауншвейге организация «Стальной шлем» выступила против СА и была немедленно распущена. Любое сопротивление, любое сомнение в правомочности немилосердно подавлялось.

Каждый командир штурмового отряда превращался в жестокого и надменного сатрапа, маленького квартального вершителя судеб. Каждый из таких тиранов обзаводился собственной охраной из бандитов, вооруженных до зубов; кроме того, он организовывал специальную группу, в задачи которой входило выслеживать и ликвидировать политических противников. Эти группы носили название служба 1С. Они отлавливали коммунистов, тех, кого они считали коммунистами, евреев и на худой конец бедных запуганных бюргеров.

Геринг злился: конкуренция была незаконной. Дильс сунулся в некоторые из «частных» концлагерей. Этих лагерей было около 40, в них гнили заживо 40 или 50 тысяч «врагов партии». Самым известным был лагерь в Ораниенбурге, хотя он был создан штурмовиками, среди его сотрудников были и гестаповцы. Именно туда гестапо отправляло большинство своих арестованных. Поэтому этот лагерь не тронули. Зато обратили внимание на три лагеря под руководством местных командиров штурмовиков: в Вуппертале, Хохнштейне и Бредове. Министерство юстиции получало оттуда письма с жалобами на плохое обращение с заключенными. Министр Гюртнер переслал эти письма Гитлеру с припиской: «Заключенных не только без всякого повода бьют кнутами до потери сознания, но и подвергают различным пыткам, как в лагере для интернированных в Бредове, близ Штеттина».

Этот лагерь в Бредове был основан местным руководителем СА Карпфенштейном, бывшим гаулейтером Померании. Геринг закрыл его, как и лагерь в Бреслау, управляемый Гейнсом, близким сотрудником Рема и гомосексуалистом, который подвергал своих заключенных садистским пыткам. Свой лагерь в пригороде Берлина имелся и у Эрнста, в прошлом официанта кафе, в тот период ставшего одним из ведущих руководителей штурмовиков. Прошлое этого человека было сомнительным, Геринг прикрыл и его заведение.

Напротив, никаких претензий не предъявлялось лагерям, подведомственным эсэсовцам: например, Дахау, который станет известен двенадцатью годами позже. Начальник этого лагеря эсэсовец Эйке опубликовал для своего лагеря специальное положение, которое гласило:

«Терпимость означает слабость. Наказание будет безжалостно применено каждый раз, когда это будет в интересах родины. К добропорядочным гражданам, по неведению совершившим проступок, это положение не относится. Но политагитаторы и вожаки-интеллигенты должны быть предупреждены: не попадайтесь нам, ибо вас возьмут за горло и заставят замолчать вашими же собственными методами».

Каждый эсэсовец знал, что следовало понимать под «интересами родины». В мае в Дахау были умерщвлены бывшие депутаты-коммунисты Дрессель и Шлеффер. В это же время, в период с 16 по 27 мая, были замучены до смерти четверо других узников четырьмя охранниками– эсэсовцами, действовавшими независимо друг от друга. Такие убийства вошли в обычную практику. 24 мая мюнхенский адвокат доктор Альфред Штраус после пыток был застрелен двумя пулями в затылок. Врач, проводивший вскрытие трупа, засвидетельствовал «почерневшие и синие кровоподтеки и зияющие раны». Трое других заключенных – Леонард Гаусман, Луис Шлосс и Себастьян Нефцгер – умерли при аналогичных обстоятельствах.

Мюнхенская прокуратура, еще не перестроившаяся в соответствии с требованиями нацистов, попыталась получить дополнительную информацию в связи с этими убийствами. Управление СС ответило, что все четверо заключенных были убиты при попытке к бегству. Однако доклад по вскрытию доктора Штрауса гласил, что один из убитых был в тапочках, «носок имелся лишь на одной ноге, другая же была без носка из-за раны на ней». А пули были выпущены в затылок в упор.

Совершенно ясно, что лагеря штурмовиков были закрыты не за то, как в них обращались с заключенными, а потому, что функционировали под командованием штурмовиков. Рем и его друзья поняли суть дела и тут же постарались нанести ответный удар.

Однажды утром берлинское гестапо доставило в Ораниенбургский лагерь двух задержанных. Они находились в жалком состоянии: по всей видимости, их подвергли допросу с пристрастием. Однако на этот раз администрация лагеря восприняла случившееся чуть ли не с негодованием: комендант лагеря Шеффер доложил о случившемся своему непосредственному начальству – штандартенфюреру Шутцвехслеру. Тот также был «шокирован» столь возмутительным обращением. Оба сразу отправились на Принц-Альбрехтштрассе, где располагался штаб гестапо, «требовать объяснений». Их вежливо выслушали, пообещали найти виновных и завтра же дать ответ.

На следующий день действительно ответ пришел по телефону: Ораниенбургский лагерь закрывался по причине плохого обращения с заключенными. При этом сообщалось, что к лагерю отправлен поезд для перевозки заключенных в недавно открытый эсэсовцами лагерь около Эмса. Шеффер едва успел домчаться до Берлина, чтобы доложить о сложившейся ситуации государственному секретарю Грауэрту. Тот, видя назревающий серьезный конфликт, постарался приостановить действие приказа о ликвидации лагеря. Ораниенбургский лагерь продолжил функционировать под руководством Шеффера.

Это была одна из многочисленных стычек между разными нацистскими службами, прекратившимися вместе с самим режимом. А личные счеты сводились даже в зале заседаний Нюрнбергского трибунала! Жесткое соперничество нередко переходило в лютую ненависть друг к другу.

Соперничество возникало из-за должностей, почестей, материальных выгод, которые давались не по заслугам, возможностям и высоким моральным качествам человека, а сиюминутным фаворитам, принадлежавшим к влиятельному в данный момент клану; тем, у кого имелись высокопоставленные друзья. Каждая организация стремилась вытеснить соседнюю, особенно ту, чья сфера компетенции соприкасалась с ее собственной. Помимо того, внутри каждой организации, каждой службы наблюдалась аналогичная борьба между разными группами, стремящимися продвинуться ближе к власти.

Гестапо не было исключением. Если внешне люди видели цельный, единый организм, безупречный и идеальный по своей структуре, то внутри на самом деле оно представляло собой банку с пауками в период спаривания.

Должность Дильса, фаворита Геринга и незаменимого человека, была для многих лакомым кусочком. Для некоторых из них сразить Дильса означало освободить его кресло и самим сесть в него. У нацистов было заведено, что доносчик в качестве вознаграждения получал место того, которого отправил на плаху. Враги Геринга избрали своей мишенью Дильса, потому что его уход означал бы большую потерю для министра-президента. Тем не менее Дильс умело лавировал между интригами с ловкостью прожженного дворцового интригана.

Однако настал день, когда один из врагов Дильса нашел у него уязвимое место. После лицемерной кампании протестов по поводу слишком жестких методов действия гестапо президенту Гинденбургу было вручено досье, переданное ему представителями немецкого генералитета, пользовавшимися его доверием. Досье было составлено Фриком, который не забыл, как Геринг отобрал у него контроль над гестапо. Однако демарш не удался. Геринг объяснил, что речь шла об отдельных случаях, имевших место из-за непомерного усердия нижестоящих чинов. Ему пришлось специальным декретом назначить комиссию, обязанную заняться реорганизацией гестапо и наказанием виновных. Само собой разумеется, что эта комиссия никогда не собралась. Чтобы успокоить маршала, Геринг был вынужден пожертвовать Дильсом, и в конце сентября 1933 года тот покидает свой пост. Мгновенно последовало назначение Дильса на пост заместителя руководителя берлинской полиции. Хорошо зная местные нравы, Дильс рассудил, что безопаснее для него будет эмиграция в Чехословакию, чтобы спокойно переждать дальнейшие события. Даже Австрия, уже напичканная нацистами, показалась ему недостаточно надежной.

Для Геринга это был весьма чувствительный удар. Отставка Дильса была победой его врагов. И он нашел способ парировать этот удар.

На освободившееся место Геринг назначил проверенного нациста, представителя старой гвардии, чья репутация не вызывала никаких сомнений. Это был Поль Хинклер, близкий друг Вильгельма Кубе, бывшего председателя нацистской фракции в ландтаге Пруссии, обер-президента Бранденбурга.

Хинклер приступил к исполнению своих обязанностей. Однако Геринг знал (хотя и скрывал сей факт), что Хинклер является таким законченным алкоголиком, что по сравнению с его запоями попойки Дильса кажутся школьными проделками. Кроме того, он был судим за соучастие в убийстве, хотя суду не удалось доказать его вину. В общем, Хинклер страдал чем-то вроде умственной неполноценности, отягченной алкоголизмом.

Скрывшись в сельской глухомани, Дильс продолжал внимательно наблюдать за событиями. За неделю до его ухода, 21 сентября, началось разбирательство по поводу поджога рейхстага. Поскольку он руководил расследованием и знал все тайные стороны, ему скоро стало ясно, что дело примет скандальный оборот. За границей этот процесс привлек всеобщее внимание: немецкие эмигранты всячески стремились пролить свет на эти события. Дильс тайно дал знать в Берлин, что мог бы вернуться, если его возвращение будет оценено по достоинству.

Тем временем Хинклер в Берлине продолжал совершать ошибку за ошибкой; в конце октября, менее чем через тридцать дней после назначения, его пришлось спешно уволить. Получив срочный вызов, Дильс согласился снова занять свой пост. Первое, что он сделал, – приказал арестовать Хинклера, который, увидев ранним утром гестаповских полицейских у себя под дверью, сбежал из дома через окно. Полицейский патруль задержал его и доставил в участок, откуда он смог связаться со своим другом Кубе, примчавшимся его выручать.

После этого события-предупреждения Дильс возобновил свою работу и принялся за старое. В то же время Геринг почувствовал, в кого метились противники Дильса, и решил принять превентивные меры. 30 ноября 1933 года, пользуясь своими полномочиями министра-президента Пруссии, он выпустил декрет революционного содержания, по которому политическая полиция – гестапо – освобождалась от подчинения министерству внутренних дел. По этому документу гестапо переходило в ведение одного Геринга. Отделение политической полиции представляло собой юридическую несуразность, но нацистам были нипочем соблюдения юридических норм.

В тот же день Геринг выдал ордер на арест некоторых членов той самой комиссии, которой после ухода Дильса было поручено реорганизовать гестапо, но она ни разу не собралась. Аресты не осуществили, но свою цель они выполнили: послужили предупреждением тем, кто попытался бы взглянуть на то, что происходит в недрах неприкосновенного гестапо.

В начале 1934 года пресса Херста в Америке опубликовала статью Геринга, в которой он писал: «Мы лишаем защиты закона врагов народа… Мы, национал-социалисты, сознательно отказываемся от ложной терпимости и фальшивого гуманизма… Мы не признаем лживых выдумок адвокатов, их китайской грамоты юридических тонкостей».

Действительно, нацисты никогда не считались с «адвокатской китайской грамотой». Единственный раз они в целях пропаганды попытались использовать большой, хорошо отрепетированный судебный процесс, однако эта махинация обернулась против них.

21 сентября 1933 года в Верховном суде Третьего рейха, заседавшем во дворце юстиции в Лейпциге, начался новый акт драмы, которая в феврале потрясла Германию и весь мир. Купол рейхстага наполовину обрушился, объятый пламенем, а вместе с ним охваченная ужасным огнем нацизма рухнула либеральная Германия. В тот осенний день новые хозяева рейха попытались оправдаться в глазах международного общественного мнения, потому что после пожара рейхстага не нашлось никого, кто поверил бы в легенду о причастности к нему коммунистов. Тем не менее эта легенда позволила начать жестокие репрессии и уничтожение оппозиции, без чего национал-социалисты, еще не окрепнув, не смогли бы удержать власть.

Судья Бюнгер, поседевший в своем служении Фемиде, окруженный четырьмя заседателями в красных мантиях, в течение пятидесяти четырех судебных заседаний прилагал все усилия, чтобы придать какую-то пристойность бурным судебным прениям, которые то и дело выходили из-под его контроля.

На скамье подсудимых сидели пятеро обвиняемых, по виду которых можно было предположить, что их здесь свело случайное стечение обстоятельств. Конечно, там был ван дер Люббе, полусумасшедший голландец, арестованный в горящем рейхстаге, безоговорочно принадлежавший к компании поджигателей. Рядом с ним сидел бывший руководитель группы коммунистов-депутатов Торглер, один из знаменитых ораторов немецкой компартии, уступавший по популярности лишь Эрнсту Тельману, ее руководителю. Он был арестован прямо в полиции, куда явился на следующий день после поджога, чтобы объяснить ситуацию. Ему предъявили обвинение по показаниям двух сомнительных свидетелей, депутатов Фрея и Карвана, бывших активистов компартии, перешедших в ряды партии национал-социалистов. Под присягой они заявили, что в день пожара видели Торглера, входящего в здание рейхстага вместе с ван дер Люббе. Это свидетельство судье показалось вполне удовлетворительным.

Трое других обвиняемых представляли гораздо больший интерес. Это были болгары, арестованные при странных обстоятельствах. Некий Гельмер, официант в ресторане «Байернгоф», расположенном на Потсдаммерштрассе, увидел изображение ван дер Люббе в газетах, а также заметил объявление, в котором обещалось вознаграждение в 20 тысяч марок тому, кто поможет арестовать его сообщников. Гельмер вспомнил, что видел Люббе в своем ресторане в компании трех человек, которые туда несколько раз заходили и выглядели точь-в-точь как «большевики». А то, что «Байернгоф» был рестораном весьма высокого класса и бродяг вроде ван дер Люббе там не пускали даже на порог – это обстоятельство осталось незамеченным. Полиция устроила засаду в «Байернгофе» и 9 марта арестовала там трех завсегдатаев. У двоих из них документы на первый взгляд казались настоящими: по паспортам они были доктор Гейдигер и господин Панев. У третьего же документов не было. Полиция быстро выяснила, что документы фальшивые; тогда мужчины признались, что они болгары и зовут их Благой Попов, Васил Танев и Георгий Димитров.

Димитров! Как только о его аресте стало известно в штаб-квартире гестапо, радости не было конца. Димитров был руководителем подпольного Коминтерна в Западной Европе; в Болгарии он уже был один раз осужден на двадцать лет заключения, а второй раз – на двенадцать. Двое его товарищей были также осуждены за свою политическую деятельность на двенадцать лет каждый. Они бежали из Болгарии в СССР и пребывали там довольно долго. Потом они приехали в Германию, чтобы попытаться тайно вернуться в Болгарию. Они утверждали, что ван дер Люббе никогда не видели, а Торглер известен им только по фамилии. Как только об их задержании стало известно, набежала куча свидетелей, видевших их: вместе с Торглером и ван дер Люббе в ресторане, на улице, в рейхстаге, перетаскивавших какие– то ящики, что-то высматривавших в зале парламента и в самых немыслимых местах. Димитров воспринимал эти заявления спокойно, потому что мог без труда доказать, что в день пожара был в Мюнхене.

Таковы были люди, сидевшие на скамье подсудимых, справедливой только в отношении ван дер Люббе, жалкого человека, пойманного на месте преступления.

Процесс привлек внимание широкой публики. В зале присутствовали 120 журналистов из разных стран, кроме Советского Союза. Корреспондентов из СССР не допустили в здание суда. Гитлер с нетерпением ожидал «сурового» приговора, который по завершении помог бы придать новую силу антикоммунистической пропаганде.

Однако это дело незадолго до Лейпцигского процесса разбиралось в другом суде. Немецкие эмигранты, нашедшие себе убежище во Франции, Англии, а некоторые – и в США, привлекли внимание мировой общественности к данному делу. Они начали свое расследование, собрали свидетельства, опубликовали фотографии и документы в стремлении установить истину, о которой догадывался каждый: рейхстаг был подожжен самими нацистами для подписи престарелым Гинденбургом законов о введении чрезвычайного положения.

В Париже организовалась активная группа, где работали Андре и Клара Мальро, Жан Гюэнно, итальянец Кьяро– монте. Двое немецких писателей-коммунистов – Вилли Мюнценберг и Густав Реглер – на многих языках опубликовали «Коричневую книгу», довольно широко распространившуюся. Правда вот-вот могла открыться.

В начале сентября один антифашистский комитет образовал в Лондоне международную комиссию по расследованию, которая решила заранее провести слушание дела о поджоге рейхстага. Комиссия под руководством крупного лондонского адвоката Дэниса Ноуэлла Притта включала в свой состав французских, английских, американских, бельгийских и швейцарских общественных деятелей, таких, как Гастон Бержери, госпожа Моро Джиафери, госпожа Анри Торрес, Артур Хейс, Вермелен. Пост прокурора занял Стаффорд Крипс, который изложил все имеющиеся факты и уточнил, что эта имитация судебного разбирательства не имеет юридической силы, а проводится с целью выяснить истину, из-за определенных обстоятельств неспособную проявиться в самой Германии.

В ходе заседаний этой комиссии стало очевидно, что если Люббе был одним из поджигателей, то он мог быть только чьим-то орудием. В чьих руках? Нацистов, ответила комиссия, в частности Геринга, который становился, таким образом, главным обвиняемым. 11 сентября госпожа Моро Джиафери, которая с самого начала процесса получала письма с угрозами, провозгласила: «Нет в мире такого суда, даже настроенного враждебно по отношению к обвиняемым, который смог бы хоть на секунду допустить обоснованность этих смехотворных доказательств. Теперь нужно спасать лицо; за спинами обвиняемых, уже заранее приговоренных, необходимо спасти лицо того, кто сам теперь обвинен всеми честными людьми – Геринга…»

Кто был в Берлине 27 февраля вечером, кто тот человек, у которого есть ключи от рейхстага?

Кто тот человек, руководящий действиями полиции?

Кто мог усилить либо ослабить полицейский надзор?

У кого были ключи от подвалов, через которые поджигатели проникли в здание рейхстага?

Этот человек не кто иной как Геринг, министр внутренних дел Пруссии и председатель рейхстага!

Спасти лицо… Вот что сказала госпожа Моро Джиафери; именно этим занимался суд в Лейпциге. Там среди обвинителей очень скоро началась паника, и обвинение перешло в защиту от яростных нападок озлобленного Димитрова. Четверо остальных обвиняемых не доставляли им хлопот. Ван дер Люббе постоянно был погружен в состояние мрачного отупения; из него с трудом смогли вытянуть несколько односложных ответов. Что же касается Танева и Попова, то они не знали ни слова по-немецки. Димитров взял в свои руки ведение процесса. Теперь он превратился в обвинителя. И его обвинения были столь точными, что прокурор-обвинитель доктор Вернер объявил о принятии решения, которое ввергло в шок всех присутствующих. Он взял «Коричневую книгу», которую опубликовали эмигранты, и стал, страница за страницей, пытаться опровергнуть содержавшиеся в ней сведения, доказывая, что речь идет о клеветнических измышлениях!

Так обвинители стали обвиняемыми, и дальнейший ход процесса теперь имел своей целью лишь оправдаться.

В суд для дачи показаний были вызваны люди, о которых в Германии говорили только шепотом: начальник штурмовых отрядов Силезии Гейне, префект полиции Бреслау, граф Хеллендорф, руководивший берлинскими штурмовиками в момент пожара, префект полиции Потсдама штурмовик Шульц и, наконец, сам Геринг!

Гизевиус в красках рассказал о появлении Германа Геринга перед судом. Обычно Геринг обожал на публике разыгрывать одну из излюбленных им ролей: любимый народом «душка Геринг», «верный визирь», «национальный герой». Однако была у него одна роль, которую он предпочитал остальным в тот период: роль стального человека, именно ее он избрал для выступления в суде.

Стальной Герман предстал перед судьями в светлом охотничьем костюме и высоких сапогах, стучавших по паркету. Он изображал спокойствие, которое, однако, быстро его покинуло. Разгневанный, он через несколько минут вспотел от ярости и начал кричать так, что его вопли эхом взлетали к сводам зала суда. Он был ошеломлен поворотом судебного разбирательства. Ему плохо удавалось понять, почему судьи занялись «Коричневой книгой» – этим «подстрекательским сочинением, которое он уничтожает повсюду, где находит».

Со своего председательского места Бюнгер наблюдал эту сцену в полной растерянности. Он начал понимать, что это судебное разбирательство поставит точку в его карьере. На скамье подсудимых Димитров не скрывал своего удовлетворения. Геринг, еще не вышедший из приступа ярости, бросал на него угрожающие взгляды, пытаясь держать себя в руках. И вот обвиняемый Димитров принялся в свою очередь допрашивать министра-президента! И министр-президент был вынужден ему отвечать.

Начался невероятный диалог:

– Что вы делали, господин министр внутренних дел, в день 28 февраля и в течение последующих дней, когда так легко было обнаружить сообщников ван дер Люббе? – спросил Димитров.

– Я не сотрудник судебной полиции, я министр, – отвечал Геринг. – Для меня гораздо важнее заниматься делами партии, идеи которой движут миром, за что она несет ответственность.

Так он попал в сеть, расставленную Димитровым, перейдя к политической дискуссии. Несмотря на то что он был великим стратегом национал-социалистической партии, ему было не сравниться с мастером марксистской диалектики. В мгновение ока допрос обернулся лекцией по коммунистической пропаганде. Герман, выйдя из себя, брызгал слюной и постоянно оскорблял соперника.

– Ублюдок, – кричал он, – по вам веревка плачет!

Судья вмешался и напомнил Димитрову, что ему уже было запрещено заниматься пропагандой.

– Ограничьтесь вопросами, прямо относящимися к делу, – добавил он примирительным тоном.

– Спасибо, – ответил Димитров. – Я вполне удовлетворен ответами господина министра.

– Негодяй, – кричал Геринг, – негодяй, проваливай! Я еще до тебя доберусь!

Когда Димитрова выводили из зала заседаний, посреди всеобщей суматохи он повернулся к Герингу:

– Уж не боитесь ли вы, господин министр? Уж не страшно ли вам?..

Обвинение ван дер Люббе и остальных четверых подсудимых основывалось на том факте, что ван дер Люббе был коммунистом. Тем не менее в ходе судебного разбирательства обнаружилось, что если ван дер Люббе и был когда-то коммунистом, то вышел из компартии в 1931 году. Расследование, организованное уголовной полицией, это доказало.

23 декабря суд вынес приговор: ван дер Люббе был приговорен к смертной казни, остальные четверо подсудимых были оправданы. Мировая пресса широко комментировала события, немецкие эмигранты торжествовали. Несмотря на приказ свыше, судьи не смогли приговорить к смерти невиновных. Узнав о приговоре, Гитлер впал в один из своих приступов ярости, которых так боялись его подчиненные.

Геринг отказывался выпустить свою добычу. Он сказал однажды Димитрову: «Я до тебя доберусь». И он действительно до него добрался. Несмотря на оправдательный приговор, четверо коммунистических лидеров были заключены в тюрьму. Они были освобождены 27 февраля под давлением международного общественного мнения, все громче выражавшего свое возмущение. После выхода из тюрьмы Торглер был направлен в концлагерь. За свое освобождение он был вынужден заплатить переходом на сторону нацистов.

10 января было объявлено, что в лейпцигской тюрьме приговор ван дер Люббе был приведен в исполнение. В Германии многие сомневались в правдивости этого заявления. Утверждалось, что семья ван дер Люббе, в соответствии с законодательством, несколько раз обращалась с просьбой выдать им тело покойного, чтобы похоронить его в Голландии. Однако им не удалось получить от немецких властей такое разрешение. Становится непонятно, почему нацисты не могли избавиться от столь неудобного свидетеля в полном соответствии с буквой закона? Гестапо не любило оставлять следов.

На дымящихся развалинах рейхстага хочется написать латинское изречение: «Is fecit cui prodest?» («Кому это было выгодно?») Для нацистов этот пожар был провидением Господним, он был им необходим для оправдания репрессий, усиления роли гестапо и проведения своей предвыборной кампании.

Час спустя после обнаружения поджога Гитлер и Геринг наблюдали, как горит здание. Дильс сопровождал их по еще свободным от огня коридорам и докладывал, в чем преуспели его люди, принявшиеся за работу.

Завороженный языками пламени, Гитлер воскликнул: «Это знамение Господне! Никто не помешает нам теперь уничтожить коммунистов».

31 января Геббельс писал в своем дневнике: «На совещании у Гитлера были намечены основные направления борьбы с красным террором. На данный момент мы воздерживаемся от контрмер. Мы ударим в удобный момент, когда коммунисты начнут свою революцию».

Таким образом, чтобы приступить к контрмерам, следовало дождаться, когда коммунисты «начнут свою революцию». Однако время шло, революция не начиналась, приближались выборы. И пожар, как подарок небес, произошел как раз за неделю до выборов. Доктор Геббельс сумел из этого события извлечь немалую выгоду.

22 февраля, за пять дней до пожара, Геринг подписал декрет о преобразовании СА во вспомогательные силы полиции. Без этих вспомогательных сил массовые аресты в ночь и на следующий день после пожара не удалось бы осуществить. Списки лиц, подлежащих аресту, были составлены заранее, и аресты требовали большой численности участников операции.

Еще один факт: пожар произошел в самый разгар предвыборной кампании. Гитлер, по своему обыкновению, принял в ней широкомасштабное участие. Его график выступлений, разработанный Геббельсом и 10 февраля переданный членам партии для ознакомления, был очень загружен. На каждый день у него было назначено выступление на собрании, ему нельзя было терять ни минуты из столь драгоценного времени. Однако удивительное дело – на 25, 26 и 27 февраля в его графике не назначено ни одного выступления, а 10 февраля все были оповещены о том, что 27 февраля фюрер нигде не будет выступать. Странное совпадение: как раз вечером этого дня рейхстаг и загорелся.

Что касается самого пожара: полицейские, первыми прибывшие на место пожара всего несколько минут спустя после его обнаружения, примерно в 21.15, были просто шокированы многочисленными очагами возгорания – от шестидесяти до шестидесяти пяти, разбросанными по всему зданию. Большинство из них, без сомнения, были произведены с помощью легковоспламеняющихся веществ; особенно столб огня, возносившийся до потолка в большом зале заседаний.

Консервативный еженедельник «Ринг», издававшийся Генрихом фон Глейхеном, членом «Геррен-клуба», в своем мартовском выпуске опубликовал статью, оканчивающуюся такими вопросами: «Как это все возможно? Неужели мы действительно являемся нацией слепых баранов? Где искать авторов преступления, так уверенных в том, что они делают?.. Может быть, эти люди из высших немецких или международных кругов?»

После выхода этой статьи «Ринг» был запрещен, но подобные вопросы возникали у всех.

Геринг и Геббельс провозглашали на всех волнах, что поджог мог быть организован только коммунистами. На следующий день после пожара гестапо и крипо (криминальная полиция) устроили обыск в доме имени Карла Либкнехта, который служил штаб-квартирой коммунистической партии. Несмотря на то что это здание уже обыскивали много раз, занимавшие его коммунисты покинули свой штаб месяц назад, и дом охранялся полицией, тем не менее там снова нашли «многокилограммовые», как сказал доктор Геббельс, папки документов. Их содержание свидетельствовало о наличии плана насильственного захвата власти коммунистами. А сигналом к началу красного террора должен был послужить пожар рейхстага. На всех углах рассказывалось о подробностях этого плана, который не удался лишь благодаря мерам, предпринятым нацистами-патриотами. Однако тексты, уличающие коммунистов, так и не появились в печати, несмотря на многочисленные просьбы иностранной прессы, ни одна страница не фигурировала в ходе судебного разбирательства по поводу поджога рейхстага.

Чем же занималась полиция, расследовавшая обстоятельства преступления? В ее распоряжении были все протоколы обследования места происшествия, у нее в руках был один из поджигателей, пойманный на месте преступления. Но больше не поймали никого, кроме Торглера и троих болгар. А Дильс лично «руководил» расследованием вместе с Артуром Небе, ветераном уголовной полиции, автором солидного учебника по криминалистике. Их расследование топталось на месте или уводило в самые неожиданные места.

Между тем в странных слухах назывались удивлявшие всех фамилии, и их отголоски не могли не добраться до ушей гестапо.

Некий доктор Белл, имевший много друзей в рядах Национал-социалистической рабочей партии Германии, рассказывал любопытные вещи о ван дер Люббе. Так, он утверждал, что ван дер Люббе имел широкие связи со штурмовиками, а он сам знает истину о происхождении пожара. 3 или 4 марта в национальном клубе на Фридрихштрассе он рассказал о том, что ему было известно, одному из своих друзей из популистской партии. Тот, в восторге от полученной информации, написал многим своим товарищам письма, делясь откровениями доктора Белла. Одно из таких писем попало в гестапо. Доктор Белл тут же обнаружил за собой слежку, жутко испугался и решил искать убежище по ту сторону австрийской границы в Куфштейне, мирном маленьком городке. 3 апреля, когда он уже начал отходить от своих страхов, его прикончили штурмовики, специально прибывшие для этого из Мюнхена.

Не менее странная история произошла с доктором Оберфохреном, председателем группы немецких националистов в рейхстаге, который был весьма подробно осведомлен. Он также знал странные детали произошедшего дела, имел неосторожность написать записку о том, что ему было известно о подготовке поджога, и разослать ее своим знакомым. Один из ее экземпляров попал за границу и был опубликован во французских, английских, швейцарских газетах. 3 мая доктора Оберфохрена находят мертвым в своей квартире. Полицейский рапорт о его смерти квалифицировал это как самоубийство, чему противоречило заявление семьи покойного о том, что все личные бумаги покойного исчезли.

Позднее (после кровавой «чистки людей Рема»), 30 июня 1934 года, Крузе, шофер Рема, скрывшийся за границу, напишет маршалу Гинденбургу письмо, в котором сообщит, что поджог рейхстага был совершен одной из групп СА – доверенными людьми Рема, действовавшими при содействии Геринга и Геббельса.

Но все эти слухи не являются такими убедительными, как некоторые детали дела. Как можно было проникнуть в рейхстаг? Обычно использовались два входа: 2-й подъезд со стороны Симсонштрассе, открывавшийся только в дни заседаний, и 5-й подъезд со стороны набережной. 27 февраля функционировал только он. Через эту дверь можно было попасть в вестибюль, перекрытый ограждением с находящимся за ним портье. Каждый посетитель должен был заполнить бланк, в котором он указывал фамилию нужного депутата, свое имя и причину визита. Курьер относил этот бланк депутату, и только с его согласия посетитель мог пройти в здание в сопровождении курьера, который провожал его к этому депутату. Кроме того, всех посетителей регистрировали в ежедневном списке посещений.

Каким образом семь – десять человек пронесли в здание объемную тару с воспламеняющимися веществами (следствием было установлено, что они должны были воспользоваться лестницей), миновав строгий контроль?

Однако из подвала рейхстага, где располагалась котельная, вела маленькая лестница, приводившая в подземный коридор. Он проходил под колоннадой, пересекал Фридрих-Эберт-штрассе и заканчивался в здании президентского дворца, который находился по другую сторону Фридрих-Эберт-штрассе. От подвала с котельной этот коридор отделялся дверью. Он был довольно широк; там были проложены рельсы, по которым на вагонетках доставлялся уголь из котельной рейхстага в президентский дворец. Преимуществом этой системы было то, что дворец председателя рейхстага имел бесплатное отопление. А этим председателем был не кто иной, как Геринг. Поэтому ему легко было провести даже целый взвод в помещение рейхстага.

Ходили слухи о том, что одним из поджигателей был начальник СА Эрнст вместе с Гейнсом, и граф Гелльдорф также участвовал в экспедиции или по меньшей мере в разработке плана операции. Впрочем, Эрнст, однажды немало выпив, сам хвалился своим участием в деле. Проговаривались и другие. Некий Ралль, уголовник-рецидивист, арестованный через несколько недель после пожара за очередное нарушение уголовного кодекса, посчитал, что сможет выпутаться из своего положения, рассказав некоторые детали по поводу пожара рейхстага. Он попросил, чтобы следователь заслушал его как свидетеля «по другому делу».

«В феврале, – рассказывал он, – я принадлежал к личной охране Карла Эрнста и участвовал в поджоге рейхстага». И он продолжил свой рассказ, цитируя Геббельса и Геринга, называя фамилии участников и выдавая подробности операции, в то время как ошеломленный судебный чиновник записывал все данные в протокол допроса. Однажды вечером в феврале Эрнст вызвал десятерых штурмовиков из своей охраны, которым поручал самые деликатные поручения. Ралль был в их числе. Он передал им план внутренних помещений рейхстага. Целью операции был поджог рейхстага, о чем их сразу уведомили. Вечером дня, когда произошел пожар, около десяти часов, десять человек прибыли на машине к президентскому дворцу. Они спустились в подвал. Там они находились два или три часа, ожидая, когда Карл Эрнст даст им сигнал. Каждый из них получил квадратную коробку с зажигательной смесью и уже знал, что ему надлежит делать, поскольку они уже несколько раз отрепетировали все свои действия.

Во время этого долгого ожидания должна была осуществиться «какая-то другая операция», о которой им не было известно.

К девяти часам вечера наконец появился Эрнст и подал им ожидаемый сигнал. Десять человек прошли по подземному коридору, проникли в рейхстаг и рассыпались по пустому в этот час зданию, размещая зажигательные коробки. Через десять минут их операция была окончена, тем же путем они вернулись в президентский дворец.

Параллельная операция, завершения которой ожидали поджигатели, чтобы начать свою, не могла быть ничем иным, кроме «запуска» ван дер Люббе, предварительно психологически обработанного «своими друзьями». В тот момент, когда несчастный (вероятно, накачанный наркотиками) появился перед зданием рейхстага с карманами, набитыми спичками, взобрался на фасад парламента и разбил окно, штурмовики уже бежали по залам, разбрасывая свои коробки в условленных местах, чтобы потом укрыться в доме Геринга. Вне всякого сомнения, Геринг был уже введен в курс Геббельсом по поводу этой операции, нашел эту затею гениальной и дал на нее свое согласие.

Гизевиус, приводивший в своем рассказе детали, которые мог знать только человек на стратегической позиции, которую он занимал во время происходивших событий, сообщил, что, как только план операции был разработан, Геринг поручил Дильсу помешать следствию и устранить все непредвиденные осложнения.

Ралль и стал одним из непредвиденных осложнений.

Судебный чиновник Рейнекинг, который записал показания Ралля, был нацистом и убежденным сторонником режима. Он увидел возможность выслужиться перед высшими нацистскими чинами. Он считал, что Ралль рассказал правду – слишком много в его рассказе было правдоподобных подробностей, возможных обстоятельств, особенно тот – проверенный! – факт, что Ралль действительно в конце февраля принадлежал к охране Карла Эрнста. Рейнекинг по своему опыту умел хорошо разбираться в показаниях и свидетелях.

Он доложил о произошедшем своему начальнику. Оценив высокую важность дела, они решили обратиться в штаб-квартиру СА, откуда их направили в гестапо.

Гестаповцы забрали Ралля из тюрьмы Нойруппин под предлогом того, что им необходимы его свидетельские показания. Они переправили его в Берлин, в штаб-квартиру гестапо, где подвергли двадцатичетырехчасовому допросу.

Недолго медля во все концы понеслись гестаповские эмиссары. В Лейпциг они отправились перехватывать письмо, адресованное следователям Верховного суда, которое было написано следователем тюрьмы Нойруппин и посланное вместе с копией протокольной записи показаний Ралля.

Рейнекингу, моментально получившему в Нойруппине чин командира взвода, было поручено уничтожить оригинал протокола. Кроме того, гестапо провело обыск на дому у Ралля, у его любовницы и повсюду, где он мог оставить письмо или какие-то заметки.

Надежды Ралля оправдались – он обрел свободу. Полную свободу. Его труп обнаружили несколько дней спустя на поле, вывернутый крестьянским плугом при пахоте. Труп был зарыт всего на двадцать сантиметров глубины. Ралль был задушен.

Из этой информации можно сделать один вывод: роль гестапо здесь очевидна. Не составляет ни малейшего сомнения, что поджог рейхстага был осуществлен штурмовиками по инициативе гестапо, автором плана был Геббельс, а Геринг выступил сообщником.

А что же делал здесь ван дер Люббе? Несчастный был гомосексуалистом, что было установлено в ходе судебного процесса. Он нередко посещал ночные приюты, сомнительные берлинские ресторанчики и знал многих представителей этого специфического сообщества, вращавшихся там.

Штурмовики наполовину состояли из гомосексуалистов: среди них процветала «мужская дружба». А подавал им пример глава генерального штаба СА – Рем. Берлинско-бранденбургское подразделение штурмовиков, к которому принадлежали поджигатели, было также заражено этим «вирусом». Окружение Эрнста, а может быть, и он сам, Гейнс и многие другие были частью этого «братства», среди них набирали личных охранников, шоферов и доверенных лиц. Благодаря своим тайным связям в этой среде голландец попал в круг внимания во время разработки планов поджога. Они сразу придумали, как его использовать. Этого дурачка, несомненно, морально обработали, разожгли его анархистские наклонности, убедили сокрушить символ общественной системы, которую он ненавидел. Подобно Герострату, Люббе швырнул в рейхстаг свой пылающий факел. Во время процесса он бормотал о том, что «там были и другие». От него не смогли добиться больше ничего; он впал в отупение, в котором врачи усматривали симптомы действия скополамина.

О существовании подземного хода известно Международной комиссии по расследованию обстоятельств пожара, находившейся в Лондоне. Во время процесса лейпцигский суд отправился в рейхстаг и спустился в тот проход. Он заключил, что поджигатели не могли проникнуть этим путем, поскольку ночные сторожа клятвенно заверили судей в невозможности преступников пройти здесь незамеченными.

Несчастный ван дер Люббе заплатил жизнью за то, что случайно оказался на пути поджигателей в коричневых рубашках. И он был не единственным. Большинство поджигателей пали под пулями своих сообщников: гестапо не любило свидетелей.

Поджог рейхстага и Лейпцигский процесс поместили нацистский режим, его методы и его деятелей под неумолимый свет прожекторов международного общественного мнения. Весь мир понял, что собой представляет их идеология, оценил их «мораль» и установил, что речь идет о самом страшном типе убийц. Из всего этого было нетрудно сделать очевидные выводы.

Однако все это требовало мужества. Гораздо легче было, закрыв глаза, предоставить убийцам продолжать террор. Ибо гестапо уже умело заставлять молчать слишком болтливых.

Через несколько лет Репке напишет: «Сегодняшняя мировая катастрофа – это гигантский счет, предъявленный миру, который остался глухим ко всем тревожным сигналам, все громче звучавшим с 1930-го по 1939 год и предвещавшим низвержение в ад, в который демоны от национал-социализма хотели ввергнуть сначала Германию, а потом весь мир. Ужасы этой войны являются теми же, которые мир наблюдал и допускал в Германии, поддерживая нормальные отношения с нацистами, организовывая вместе с ними международные праздники и конгрессы».

Часть вторая

Гестапо совершенствует свои методы

1934–1936 годы

Глава 1

Гиммлер получает руководство гестапо

1933 год закончился ударом по самолюбию Геринга, нанесенному во время процесса над «поджигателями» рейхстага. Для нацистов этот суд закончился провалом, нанес ущерб их престижу в Германии и тем более за границей.

Герман Геринг в качестве утешения получил от своего обожаемого фюрера 1 января 1934 года письмо с пожеланиями. Вспоминая путч 1923 года, реорганизацию СА, которой он руководил, его «первостепенную роль в подготовке 30 января» (взятие власти), письмо Гитлера заканчивалось «сердечной благодарностью за выдающиеся услуги, которые он оказал национал-социалистической революции, а значит, и германскому народу».

Несколькими неделями ранее он был вознагражден не столь платоническим образом: Комиссариат по аэронавтике был преобразован в министерство авиации – гражданской, безусловно, однако оно было призвано тайно восстановить воздушную армию Германии, запрещенную союзниками. Геринг стал министром авиации и в связи с этим получил чин генерала рейхсвера – президента Гинденбурга убедили в том, что министру, имеющему под своим началом мощную воздушную армию, негоже быть капитаном.

В созданной Лиге воздушной обороны (руководителем был генерал в отставке Гримм) началась работа таких конструкторов, как Мессершмитт и Хейнкель. Ими руководил полковник Эрхард Мильх, которого Геринг знал в 1918 году военным летчиком в чине капитана, будущий генеральный инспектор люфтваффе, а затем маршал.

Геринг перестал так пристально следить за деятельностью полиции, поскольку процесс над ван дер Люббе отвлек его внимание полностью. Тем не менее он не собирался отдавать «свое» гестапо в чужие руки. Как он напишет в 1934 году: «Неделями я работал над преобразованием полиции, чтобы самому, по своему собственному желанию и своими собственными силами создать службу гестапо. Этот инструмент, внушающий глубокий ужас врагам государства, решающим образом способствовал тому, что теперь в Пруссии, как и во всей Германии, и речи нет о коммунистической или марксистской опасности».

30 января 1934 года, в годовщину взятия нацистами власти, полицейские службы специальным декретом перевели под юрисдикцию рейха; только их управление оставалось в ведении земельных властей, которые со времени введения рейсштатгальтеров превратились в архаичные, лишенные конкретного содержания структуры. Тем не менее они продолжат оплачивать работу полиции из своего бюджета до нового закона об организации, который выйдет в 1936 году.

Это «установление под контроль» было лишь административной формальностью: Геринг крепко держал свое творение.

Он был слишком горд своим произведением, чтобы его забросить; кроме того, ему нужно было сокрушить Рема, опаснейшего соперника, чья звезда неуклонно поднималась все выше. Герингу было необходимо передать гестапо в надежные руки. Благодаря принятым мерам он мог и далее пользоваться услугами тайной полиции. Декрет от 30 ноября 1933 года вывел гестапо из подчинения прусского министерства внутренних дел и передал его в ведение министра-президента.

Весной 1934 года ему удалось перевести прусское министерство внутренних дел в подчинение еще одному из своих противников, министру внутренних дел рейха Фрику. Тот получил право давать политической полиции установки общего характера, но не конкретные приказания. Фрик потерял и эти жалкие полномочия весной 1936 года.

На самом деле в стране творилась полная административная неразбериха. Как министр Пруссии, Фрик подчинялся Герингу, но, как министр внутренних дел рейха, он мог давать директивы земельным властям, а значит, и самому Герингу, являвшемуся министром-президентом Пруссии! Такие дебри позволяли уклониться от любого контроля и так распылить ответственность, что она становилась фиктивной. Простой немец, неспособный разобраться в этом лабиринте, перед властью оказался безоружен.

Геринг, сделавший «запоздалый» подарок Фрику, осуществил это, потому что поймал редкую птичку: серьезного союзника в борьбе против Рема. Этим человеком был Гиммлер.

1 апреля 1934 года Дильс подал в отставку. На этот раз Геринг жертвовал им без сожаления: был уверен, что человек, который получит бразды правления гестапо в свои руки, без труда превзойдет своего предшественника. Тем не менее Дильс осуществлял текущую работу до 20 апреля, до прибытия Гиммлера. После смерти Рема он был прикомандирован к начальнику штаба СА Виктору Лютце.

С этими перемещениями заканчивался «первый период» гестапо. Новый человек на месте руководителя этой службы с первого же дня наложил на гестапо свой отпечаток личности и придал ему собственный «стиль» и характер.

Устроившись на Принц-Альбрехтштрассе, 8, Гиммлер «завершил» операцию, начатую несколькими месяцами раньше.

В то время, когда Геринг создавал свое гестапо в Пруссии, Гиммлер, руководствуясь теми же принципами, решил укрепить свою власть, взяв на себя руководство политической полицией. Поскольку Пруссия была в руках конкурента, он решил ходить по другим клеткам «шахматной доски». В марте 1933 года его назначают начальником (префектом) полиции Мюнхена, месяц спустя он становится президентом всей баварской политической полиции. Тогда он осуществил своего рода распродажу мест, пользуясь полномочиями руководителя СС. Его люди подсказывали ему объекты захвата, а местным властям давали знать о выгодах, которые те приобретут, ставя своих друзей на вакантные посты. Борьба была яростной, поскольку руководители СА и политических организаций также добивались этих постов.

В октябре Гиммлер начал контролировать полицию Гамбурга, второго по численности города рейха и столицы независимой земли. Потом ему покорились Мекленбург, Любек, Тюрингия, великое герцогство Гессен, Баден, Вюртемберг и Анхальт. В начале 1934 года под его ведение перешли Бремен, Ольденбург и Саксония, где к нацистам были настроены враждебно. Весной он уже контролировал всю Германию, кроме Пруссии. И тогда он попросил Геринга уступить ему гестапо. Его поддержал Гитлер, который оценил аргументы начальника СС: «Справедливо, своевременно и необходимо бороться с врагами едиными для всего рейха методами». А Герингу было важно, что Гиммлер был, как и он, настроен против Рема. Он оценил стратегическое искусство, которое Гиммлер применил в своем быстром обретении власти. С союзником такого ранга дни Рема были сочтены.

20 апреля Геринг передал все руководство гестапо Гиммлеру. Однако он предпринял последние меры предосторожности: Гиммлер стал фактическим руководителем, а Геринг оставался руководителем юридически. Он сохранил этот пост, но чисто формально, до закона о реорганизации управления, вышедшего в 1936 году.

Будучи руководителем полиции многих городов и земель, Гиммлер физически не мог эффективно исполнять свои обязанности. Поэтому он частично переложил их на «заместителей», как это было принято в те времена. Это позволяло партийцам, занимавшим высокие посты, совмещать несколько должностей. Он отбирал их среди своих доверенных лиц из СС. В Мюнхене, а потом и во всей Баварии он назначил главой полиции особого персонажа – руководителя службы безопасности СС Рейнхарда Гейдриха. Когда Гиммлер достиг своей цели и устроился в Берлине, он немедленно назначил его руководителем центральной службы гестапо. Одновременно с этим он объединил в одно целое все политические службы полиции по всей стране. С этого момента гестапо вышло за пределы Пруссии и растянуло свои сети по всей Германии.

Назначение Гиммлера на пост руководителя гестапо не прошло без конфликтов. Когда стало очевидным, что Геринг собирается избавиться от Дильса, на его место нацелился серьезный кандидат: Курт Далюге, группенфюрер СС с востока. Он был вторым человеком после Гиммлера и его основным противником, назначенным Герингом генералом полиции. Он руководил всеми полицейскими службами порядка, то есть полицией, носящей униформу, а кроме того, службой безопасности на территории Пруссии и всего рейха. Геринг передал ему свои полномочия в этой области, и Далюге считал, что освободившийся пост шефа политической полиции принадлежит ему по праву.

Разгорелась скрытая борьба. Гитлер был весьма расположен к Далюге, однако он также благоволил и Гиммлеру. Кроме того, Далюге ходил в фаворитах у Фрика. Сей факт, а также склонность Далюге к излишнему формализму решили вопрос выбора.

Кто же был человек, которому досталось такое наследство?

Как и Геринг, он был родом из буржуазной семьи. Курт Генрих Гиммлер родился 7 октября 1900 года в Мюнхене. Его отец был когда-то наставником при баварском дворе, а мать – дочерью торговцев овощами из Савойи. Он провел свое детство и юность в маленьком баварском городке Ландсхут, где его отец был директором школы. Он был человеком строгим и авторитарным, не терпевшим отклонений от правил, установленных на века для урегулирования отношений между членами семьи и предполагавших безусловное преклонение перед властью, трудом и социальной иерархией. Семья Гиммлера была католической, и маленький Генрих, как и его братья, был воспитан в духе строгого соблюдения религиозных догм.

Это суровое воспитание давило на молодого человека и оставило на нем свой отпечаток. Он сохранит на всю жизнь уважение к некоторым ценностям, не отдавая себе отчета в том, что чтит только их внешнюю сторону.

В самые страшные времена нацистского режима, когда концентрационные лагеря станут гигантскими дробилками человеческих жизней, он повесит там плакаты с надписями: «Единственный путь ведет к свободе. Его долгие вехи – покорность, прилежание, честность, воздержание, чистота, самопожертвование, порядок, дисциплина и любовь к родине»[2].

Эти плакаты были не плодом цинизма, а неосознанной проекцией уроков баварского учителя – его отца, который жил в памяти сына, несмотря на моря крови, пролитые им.

В семнадцать лет Гиммлер был призван в армию. Он успел стать свидетелем крушения великой немецкой армии, ее генералов и офицеров, перед которыми он был научен преклоняться. Его короткая служба не дала ему никакой военной подготовки. Генерал-полковник войск СС Пауль Хаусер скажет впоследствии, что некомпетентность Гиммлера в военном деле была общеизвестна. «Все знали, – заявит он в Нюрнберге, – что Генрих Гиммлер был солдатом всего год и ничего не понимал в военных вопросах. Он недооценивал важность задач, стоящих перед военнослужащими, и их труд. Он любил строить из себя твердого человека, для чего использовал повелительное наклонение и превышение своих полномочий».

Молодого Генриха потряс социальный переворот, последовавший за падением Германской империи. Профессоров более не уважали, с офицеров срывали погоны, чествовали людей, произносивших речи, за которые раньше расстреляли бы.

Конец войны застал его в Берлине. Он влачил жалкое существование, работая то посыльным в щеточной мастерской, то служащим на фабрике по производству клея, но продолжал свои занятия агрономией.

Берлин в то время представлял собой «бурлящий котел», в котором варились самые опасные представители человеческого общества. «Нелегкая жизнь», безработица, экономическая и политическая нестабильность благоприятствовали развитию воровства и вооруженных грабежей, а преступники, занимавшиеся этим, были буквально неуловимы в неустойчивом столичном обществе. Вполне вероятно, что Гиммлер, потрясенный крушением общественных ценностей, уважение к которым было заложено в основу его воспитания, попал в этот воровской мир и прожил довольно долгое время в берлинской «клоаке».

Исследование этого периода жизни нацистских руководителей достаточно сложно; авторы, изучавшие историю Германии, лишь слегка затрагивают эту эпоху. Такие люди, как Гиммлер, Кальтенбруннер и Гейдрих, в течение пятнадцати лет, когда большинство полицейских служб принадлежало им как личное имущество, имели все возможности уничтожить компрометирующие их архивные документы. Весьма показательным является тот факт, что маленькая книжечка под названием «На тебя смотрят нацистские вожди», опубликованная в 1935 году в Париже на немецком языке Вилли Мюнценбергом и группой эмигрантов, предназначенная для нелегального распространения в Германии, разыскивалась и скупалась нацистами по всей Европе. Эта тоненькая брошюра содержала краткие биографии главных нацистских вождей, очень сжатые и неполные; нередко биографические справки сводились к нескольким эпизодам их преступной деятельности внутри партии, но они были весьма убедительны в своей краткости.

Как только немецкие войска вступили во Францию, это издание было внесено в так называемый список «Отто», составленный по изданиям, подлежащим уничтожению. Национальная библиотека сейчас владеет двумя экземплярами этой брошюрки, которые были спрятаны во время оккупации. Тем не менее экземпляр второго издания, выпущенного в 1935 году с дополнениями, был поврежден. «Кто-то» вырвал страницы, содержавшие биографическую справку о Гиммлере.

По словам Андре Гербе, молодой Гиммлер имел неприятности с полицией и правосудием при следующих обстоятельствах. В начале 1919 года он проживал в одной сомнительной гостинице в квартале Моабит на Ахерштрассе, 45, вместе с проституткой, девицей Фридой Вагнер, родившейся в Мюнхенберге 18 сентября 1893 года; она была на семь лет старше его. Имеется полицейский протокол, составленный 2 апреля 1919 года комиссаром Францем Штирманом с полицейского поста 456 на Шписсенгер– штрассе, о жалобах соседей этой пары, недовольных их беспрерывными шумными ссорами. Молодой Гиммлер, как гласил протокол, существовал на доходы, добываемые своей сожительницей путем проституции. Частично Гиммлер и сам признался в этом. В начале 1920 года он внезапно исчезает в тот момент, когда Фриду Вагнер находят убитой. Был объявлен его розыск, и 4 июля 1920 года он был арестован в Мюнхене, а 8 сентября предстал перед уголовным судом Берлина – Бранденбурга по обвинению в убийстве. Гиммлер яростно защищался, и за отсутствием доказательств, поскольку бегство его служило лишь косвенной уликой, суд, к сожалению, вынужден был его оправдать.

В тот же период Гиммлер сводит знакомство с молодым человеком, тоже родом из зажиточной буржуазной семьи. Его звали Ганс Хорст Вессель, и он вел аналогичное существование в этой берлинской среде. Согласно рапорту комиссара полиции Курта Шиссельмана, он жил на Максимилианштрассе, 45 за счет сутенерства. 4 сентября 1924 года он был осужден берлинским судом к двум годам тюремного заключения за мошенничество. Выйдя из тюрьмы, Хорст Вессель заинтересовался политикой и нашел в национал-социалистической партии своего старого друга Гиммлера, который во время его вынужденных каникул столкнулся с известными нам превратностями судьбы. Это было время, когда НСДАП присматривалась к преступному миру в поисках решительных ребят, которые впоследствии составят костяк штурмовых отрядов.

В 1929 году Хорст Вессель становится членом нацистской партии и вступает в СА. Вместе с группой завзятых бандитов, набранных его стараниями среди друзей с берлинского дна, он сформировал штурмовой отряд («Штурм-5») СА. Ему удалось после нескольких кровавых стычек одержать верх в одном из пользующихся дурной славой кварталов Берлина, до того момента занятого коммунистами. Сие достижение принесло ему звание почетного члена 5, 6 и 7-го берлинских штурмовых отрядов.

Хорст Вессель, однажды развлекаясь, написал проникнутые духом национал-социализма слова на мотив старой морской песенки. Эта песня станет гимном нацистской партии под названием «Песня Хорста Весселя» после смерти автора, погибшего вечером 23 февраля 1930 года в стычке за «право обладания» девицей в одном из притонов Берлина.

После прихода фашистов к власти Хорст Вессель занял свое место в пантеоне нацистских преступников, а его мать и сестра стали почетными участниками пропагандистских собраний.

После этого берлинского периода жизни молодой Гиммлер решает вернуться в отчий дом. В начале 1921 года он снова появляется в Ландсхуте. Отец устраивает его на маленькой ферме, чтобы он смог применить там свой сельскохозяйственный талант в выращивании птицы. Он настоятельно рекомендовал сыну держаться подальше от всяких политических движений. В это время вся Бавария, особенно Мюнхен, буквально бурлила. Гиммлер уже примыкал к молодежному движению, выступавшему за «обновление германского крестьянства», под названием «Артаманс», девиз которого – «Кровь, земля, меч» – представлял собой упрощенную формулу, впоследствии положенную в основу всех принципов СС.

Несмотря на отцовские советы, Гиммлер заинтересовался движениями, требовавшими покончить с веймарским режимом и с «ноябрьскими преступниками», виновными в позорном перемирии. Он примкнул к организации «Знамя империи», одним из руководителей которой был капитан Рем. В начале октября 1923 года в этом движении произошел раскол. Большая его часть последовала за капитаном Хейссом, а группа «ультра», симпатизирующая НСДАП, покинула ряды организации. Гиммлер был одним из 300 экстремистов, которые под руководством капитанов Рема и Зайделя образовали группу диссидентов «Военное знамя империи». Это движение, состоявшее из «непреклонных», приняло участие в путче 9 ноября. Гиммлер находился в головной группе во время знаменитого «марша», закончившегося плачевным образом перед Фельдернхалле. Но ему повезло, и он выбрался из перестрелки без единой царапины.

В период замедления деятельности НСДАП, последовавшего за провалом путча, он продолжал активно работать в различных группах, прикрывавших деятельность нацистов; некоторое время он был секретарем у Грегора Штрассера, занимавшего пост, который унаследовал от него в 1925 году Геббельс.

В конце декабря 1924 года он узнает о возвращении Гитлера в Мюнхен после освобождения из Ландсбергской тюрьмы. 5 февраля 1925 года Гиммлер написал ему письмо, чтобы рассказать, как надеются на него патриоты в их стремлении помочь Германии выйти из хаоса и занять место, которого она заслуживает. Тронутый этим письмом Гитлер, чьи сторонники за время его отсутствия разбрелись кто куда, ответил своему молодому поклоннику и пригласил его к себе. 12 марта Гиммлер постучал в дверь квартиры госпожи Райхтер на Тирштрассе, 41, которую она сдавала фюреру. Гиммлеру был вручен партийный билет № 1345. Гитлер решил тогда все начать сначала, но чтобы пустить пыль в глаза новичкам, нумерацию билетов начал с 500.

Гитлер был обрадован уважительными манерами и дисциплинированностью молодого человека: перед ним Гиммлер приобрел смиренное поведение, которое ему прививал отец. Он с благоговением ловил каждое слово Гитлера, который, как только перед ним оказывались какие-то слушатели, невольно впадал в политическое ораторство. По своему темпераменту Гиммлер был буквально предназначен на роль блестящего второго, верного и необходимого служителя. Амбиции толкали его вперед, однако его склонность к скрытности заставляла выбирать вторые роли. В отличие от многих нацистов, особенно из числа ветеранов, которые постоянно искали возможность устранить Гитлера, Гиммлер никогда не предпринимал попыток перехватить власть в свои руки. Как сказал о нем доктор Гебхардт, один из врачей-нацистов, знавший Гиммлера лучше всех, потому что они были знакомы с детских лет: он был «типичным вторым человеком, который брал на себя выполнение самых отвратительных и жестоких приказов по аналогии с высказыванием: Магомет улыбается, а калиф казнит».

В последующие месяцы у Гитлера появилась возможность оценить все достоинства новобранца. Молодой Гиммлер стал одним из самых примерных нацистов, участвуя в партийных мероприятиях. Он добился, чтобы его включили в число личной охраны Гитлера во время поездок, – прилагались новые усилия по пропаганде деятельности НСДАП, хотя формально она оставалась запрещенной.

28 февраля умер президент республики Эберт, и на президентских выборах 25 марта был выдвинут генерал Людендорф, кандидатуру которого Гитлер намеревался поддержать.

Это было сокрушительное поражение – Людендорф получил всего 1 процент голосов в борьбе со своим основным соперником фельдмаршалом Гинденбургом; но дни веймарского режима были уже сочтены. Во второй половине 1925 года деятельность нацистов активизировалась. Гитлер понял, что нужно поспешить с подготовкой партии к штурму республики законными средствами, поскольку ее строй уже подорван изнутри.

9 ноября 1925 года, в годовщину «славного патриотического марша» в Мюнхене, Гитлер решил создать охранные войска (Schutz Staffel), которые станут впоследствии известны под буквенным обозначением СС.

Эти «войска» возникли не стихийно: у Гитлера всегда была личная охрана. Она появилась из службы порядка, созданная сначала для собраний, чтобы затыкать рот оппонентам. С 1920 года пять человек входят в личную охрану Гитлера: лейтенант Бертольд, часовщик Эмиль Морис, торговец лошадьми Вебер, Герман Эссер и главный «живодер» Ульрих Граф. Последний стал личным телохранителем фюрера.

Тем временем в марте 1923 года шеф СА Клинч предпринял попытку создать для Гитлера личную охрану СА, которая постепенно разрослась и получила название штурмовых отрядов Гитлера. Для воссоздания бывших штурмовых отрядов, распущенных во время тюремного заключения Гитлера, были сформированы силы СС. Командование ими было доверено Юлиусу Шреку, а с начала 1926 года группа была прикреплена к СА, где составила специальное подразделение. СС оказались под руководством начальника штаба СА Франца фон Заломона.

В 1929 году между Гитлером и фон Заломоном возникли серьезные трения. Они привели к тому, что уже в следующем году последний был вынужден уйти.

Гитлеру стало понятно, что главой его охраны должен стать человек, преданный ему душой и телом. Злопыхатели утверждали, что Гитлер строил из себя султана. Этому султану были нужны янычары, и главным из них стал Гиммлер.

6 января 1929 года, когда Гиммлер возглавил силы СС, в их составе было лишь 280 человек, но это были испытанные люди. С самого назначения Гиммлер приложил все усилия, чтобы эта политика строгого отбора стала основой формирования этих групп. В отличие от Рема, воспринимавшего отряды лишь по их численности, Гиммлер выбрал политику «качества» кандидатов, чтобы превратить СС в элитные войска партии.

Это различие взглядов усилилось, когда Рем, возглавив СА в январе 1931 года, стал, по иерархии, начальником Гиммлера, потому что СС по-прежнему входили в СА. Глухая антипатия возникла между ними. Вскоре она переросла во вражду, а затем в яростное соперничество, что сыграло определяющую роль в решении Гиммлера захватить все полицейские службы.

Предпочтение Гиммлером серьезного и пристального отбора кандидатов стало результатом медленного, особенно вначале, пополнения рядов СС. С 280 человек в ноябре 1929 года численность отрядов СС выросла до 2 тысяч в 1930 году, до 10 тысяч – в 1932 году, до 30 тысяч – на момент взятия власти и до 52 тысяч – к дню, когда Гиммлер стал шефом гестапо. Это были смехотворные числа по сравнению с четырьмя с половиной миллионов штурмовиков, которыми располагал в тот период Рем.

Особо ценные эсэсовцы были расставлены их хозяином на ключевые посты. Изначально, когда Гитлер вошел в состав рейхсканцелярии, Гиммлер отобрал 120 безупречных, высокорослых и испытанных отважных парней, чтобы сформировать из них роту «Лейбштандарте Адольф Гитлер», предназначенную исключительно для охраны канцелярии. Это элитное подразделение просуществовало до последнего дня режима. Кроме того, ближайшее окружение Гитлера также состояло почти из одних эсэсовцев; Гиммлер расставил их повсюду в непосредственном окружении фюрера. Бригадефюрер СС Юлиус Шауб управлял личным имуществом Гитлера, бригадефюрер СС Штрек был его шофером. Личная безопасность фюрера обеспечивалась телохранителями СС под командованием бригадефюрера Раттенхубера и группой полицейских из гестапо, возглавляемой инспектором Хёглем. Эти люди никогда не оставляли Гитлера одного и сопровождали его во всех поездках. Гиммлера немедленно информировали о самом незначительном инциденте, о каждом посетителе, о любом разговоре. Никто отныне не мог приблизиться к фюреру без его ведома. Его охрана также входила в состав гестапо.

Наконец Гиммлер приступил к систематическому нападению на СА и Рема. Воздействуя на Гитлера по плану, аналогичному плану Геринга, он сообщал ему о бесчинствах, совершаемых штурмовиками в концлагерях; указывал на негативные последствия, привести к которым они могут. Отнюдь не методы, применяемые СА, шокировали его, а та беспорядочная манера, которую использовали штурмовики.

В марте 1933 года СС открыли свои собственные лагеря, затем постепенно Гиммлер полностью вытеснил «конкурента» и в начале 1934 года добился, чтобы все концлагеря полностью управлялись силами СС. Для этого он создал новое подразделение СС «Тотенкопф» («Мертвая голова»), сформированное исключительно для охраны концлагерей. Они злодействовали там так же, как их предшественники, превратив впоследствии лагеря в конвейер по уничтожению людей. Расходы на содержание лагерей ложились на плечи земель, и в общем бюджете рейха соответствующие статьи появились лишь в 1936 году.

Создание специальных войск СС «Мертвая голова» показывало, что концлагеря становились национальным учреждением. И ни один судебный или административный орган, ни одно германское должностное лицо, тем более министр юстиции Гюртнер – ни один голос протеста не прозвучал против этого чудовищного беззакония, когда конституция еще действовала. Опираясь на этот механизм, можно было арестовывать и сажать в лагеря тысячи и тысячи людей без предъявления им обвинения, без суда и следствия, держать их в заключении, как выразился Геринг, «до тех пор, пока над ними не сжалится фюрер». Постоянные уступки позволили быстро распространиться нацистским методам.

Гиммлер уже имел большую власть, когда воцарился на Принц-Альбрехт-штрассе, 8, откуда, как из центра гигантской паутины, он присматривал за всей Германией.

1 января он обратился к членам СС с недвусмысленным сообщением: «Одна из неотложных задач, выпавших на нашу долю, состоит в том, чтобы раскрыть всех тайных и явных врагов фюрера и национал-социализма, разгромить и уничтожить их. Чтобы выполнить эту задачу, мы готовы пролить не только свою кровь, но и кровь других людей».

«Тело несет на себе печать внутреннего содержания, которое им движет», – писал в начале XVIII века ясновидец-теософ Якоб Бёме. Эта кристальная краткость весьма убедительна. Да, убийцы часто отмечены печатью зверства. Многие из нацистских руководителей соответствуют этому правилу: у Рема была голова маньяка, физиономия Бормана внушала ужас, у Кальтенбруннера и Гейдриха на лицах было написано, что они убийцы. Гиммлер явил нам лицо гладкое, но безнадежно банальное.

Это был человек среднего, даже скорее высокого роста, достаточно хорошо сложенный. Лицо его было округлым, виски и лоб уже начали лысеть, когда ему еще не было тридцати трех лет – в этом возрасте началась его карьера полицейского. У него была внешность маленького клерка, скромного счетовода или мелкого торговца: крошечный безвольный подбородок указывал на отсутствие силы духа. Это невыразительное, обрамленное торчащими ушами лицо перечеркивали небольшие усики, а извечная улыбка придавала ему торгашеский вид.

И только две черты Гиммлера вызывали смутную тревогу: очень тонкие, бескровные губы и серо-голубые глаза, взгляд которых, удивительно цепкий, стальной, немного скрывало пенсне в круглой оправе. Он знал, что этот взгляд его выдает, и поэтому всегда держал голову слегка склоненной к правому плечу, чтобы сверкание стекол его пенсне скрыло пронзительный взгляд от собеседника, который мог стать жертвой. Его шея поражала людей – кожа на ней была дряблой и морщинистой, как у старика. Руки Гиммлера были тонкими и изящными, почти женственными, с белой прозрачной кожей, сквозь которую проступали голубые вены. Когда он говорил или слушал, то клал их на стол в странной неподвижности.

Эти невыразительные руки сочетались с выражением лица, которое он придавал себе, – неподвижным и необъяснимым.

Позже все его подчиненные подтвердят, что Гиммлер никогда никого не хвалил и не ругал. Его приказания были в большинстве своем нечеткими. Он любил, чтобы люди сами догадывались о том, как удовлетворить желания своего шефа, чьи планы становились им ясны лишь со временем. Он любил таинственность; все его замыслы были проникнуты ею. Она представляла собой неукоснительное правило, нарушители которого карались с исключительной суровостью, иногда смертью.

Он обладал редкой работоспособностью. Рабочий день его начинался в восемь утра и заканчивался поздней ночью, нередко в два часа. Он работал везде и без передышек. В поездках его повсюду сопровождал секретарь, записывавший под диктовку письма и другие тексты. Он постоянно поддерживал радиосвязь с центральной службой гестапо и требовал, чтобы аппаратура всегда содержалась в идеальном порядке. О любых сообщениях, обо всей важной корреспонденции ему обязаны были докладывать. Каждый документ Гиммлер тщательно изучал и делал на полях заметки зеленым, цвета молодой растительности, карандашом. Со свойственной ему педантичностью на каждом прошедшем через его руки документе он ставил буквы GEL[3], сопровождаемые датой и подписью – двумя буквами «Г», связанными между собой и перечеркнутыми горизонтальной чертой. В выборе серо-зеленого карандаша отражается суть его личности. Геринг, честолюбивый и хвастливый человек, помечал свою корреспонденцию ярко– красным цветом. Маленькие, но красноречивые детали!

Когда Гиммлер не находился в частых разъездах (включавших инспекционные поездки, проводимые им без предупреждения), его долгий рабочий день прерывался только на прием пищи. Ел он почти всегда в офицерской столовой СС или гестапо, а иногда в ресторане. Ему случалось приглашать позавтракать очередного посетителя, довольно часто он предлагал пообедать вместе руководителям служб. Он показал себя гостеприимным хозяином, красноречивым и веселым собеседником. Даже находясь на вершине славы, исполняя бесчисленные важные функции, он оставался весьма непритязательным в своих по– требностях, будучи одним из самых могущественных людей нацистского режима.

У него были добрые и верные друзья, многие из которых были друзьями детства, продолжавшие называть его Гейни, как в те времена, когда они вместе ходили в школу его отца. Эсэсовцы уважительно и с любовью называли его Рейхс-Гейни. Это было одним из самых поразительных моментов: убийцы, на чьих руках была кровь тысяч детей, взращивали цветы дружбы, называя друг друга уменьшительно-ласкательными именами, вспоминая запахи фиолетовых чернил и мела, которыми они вместе дышали в стенах старой баварской школы. Гиммлер вовлек в свое дело многих старых товарищей. Его друг детства врач Гебхардт станет одним из ответственных руководителей научных опытов; баварские функционеры, знакомые ему по работе в мюнхенской полиции, также последовали за ним в берлинское гестапо. Все они верили в его звезду: у него был бесспорный дар убеждения. «Когда он говорил, то верил своим словам, и им верили все, кто его слушал», – скажет позднее Гебхардт.

Гиммлер почти не жил дома; казалось, что у него не было личной жизни: все его существование полностью проходило в рамках СС и гестапо. Было похоже, что он существовал только ради этих двух чудовищных детищ. Тайная боль скрывалась за его спокойной внешностью. Гиммлеру не везло в семейной жизни. Он женился на медсестре Марге Куцерцевой, уроженке Бромберга, которая была старше его на семь лет. Она работала в одной крупной берлинской клинике в период, когда разложение столичного общества достигло крайних пределов. Ей пришлось наблюдать столько подпольных операций, столько воровства и спекуляций, что она прониклась глубокой неприязнью к врачам. Но она возлагала большие надежды на лечение травами и эту веру передала своему мужу. На деньги своей жены Гиммлер обзавелся фермой по разведению кур в местечке Трудеринг близ Мюнхена. Дело не пошло, и по совету жены он занялся выращиванием лекарственных трав. Со всей страстью он окунулся в изучение средневековых трактатов о лекарственных травах, но коммерческого успеха не добился. Этот факт не отбил его страсти к целебным травам; позднее он заставил выращивать их узников концлагерей.

Возможно, эти неудачи стали причиной разногласий между супругами. Жена презирала Гиммлера. Даже рождение дочери Гудрун в 1928 году ничего не поправило. По словам доктора Гебхардта, Гиммлер страдал частичным половым бессилием и «никогда не мог превозмочь этого внутреннего конфликта». Он всегда был против развода – из-за дочери, как он говорил, хотя, несомненно, причиной было строгое религиозное воспитание, полученное в детстве.

Позднее он познакомился с другой женщиной и жил с ней. У них было двое детей, мальчик и девочка, воспитанных кормилицей в Хохенлихене, где они появились на свет.

Эта двойная жизнь часто создавала для Гиммлера финансовые трудности и заставляла его делать долги. Он был, пожалуй, единственным из высших нацистских руководителей, чьи полномочия не обогатили его, несмотря на его могущество и возможность взяточничества, которое процветало в партийном аппарате. Он презирал Геринга, который во время войны пустился в разные махинации, пользуясь своим высоким положением в управлении делами государства и партии.

Гиммлер не был хорошо образован. Он был романтиком, придавшим своеобразную направленность созданным им службам, а следовательно, всей организации Третьего рейха. Он верил в магнетизм, месмеризм и гомеопатию, в сомнительную теорию евгеники, в ясновидцев, гипнотизеров и ведьм, которых ввел в свое окружение, и часто не отваживался принимать решение, не посоветовавшись с ними. Поначалу многие нацистские руководители разделяли его увлечения, посещая берлинский салон мага Хануссена, который предсказал поджог рейхстага.

Гиммлер глубоко уважал военную дисциплину. Как рассказывал Гебхардт, «он придавал почти истерическое толкование старому военному правилу: отданный приказ нужно выполнить тотчас». Он превратил это правило в абсолютную догму для своих служб, что сделать было несложно: простые люди Германии еще не успели перейти от рабского мышления к буржуазному и вошли в царство Третьего рейха подобно лунатикам. Его романтизм заставил его преклоняться перед германским императором Генрихом I Птицеловом (Генрихом Саксонским). Он восхищался организацией его рыцарства, благодаря которому этот монарх сумел основать новые города, прогнать датчан, разбить венгров, покорить славян и венедов. Повышенный интерес Гиммлера к расовым вопросам сыграл основную роль в организации СС. А церемония принесения присяги молодыми эсэсовцами происходила в полночь при свете факелов в кафедральном соборе Брюнсвика перед гробницей Генриха Птицелова.

Анализ личности Гиммлера, проведенный доктором Франсуа Балем, показал, какие черты доминировали в личности Гиммлера: врожденная неспособность к развитию общих идей, заставлявшая его замыкаться в рамках системы; огромное рвение и злая воля в форме остервенелого упрямства, выраженные в рьяной трудоспособности; полное отсутствие оригинальности и чувствительности, результатом чего стало почти механическое мышление, что можно рассматривать как патологию. На этом фоне видны отсутствие здравого смысла, доведенные до абсурда амбиции, нехватка интуиции, которая не может компенсироваться интеллектуальным воспитанием, ненормально развитый эротический инстинкт, обуславливавший сильную потребность в ласке и дружеском окружении, парадоксальным образом сочетавшийся с глубоким эмоциональным безразличием.

Гитлер, как спаситель, сумел открыть в нем дух системы. Разглагольствуя и стуча кулаками, Гитлер выдвигал энергичные и удивительно простые решения. Особенный отклик в склонной к упрямству душе новообращенного рождался в ответ на уверенность и напор фюрера. А когда Гитлер с захватывающей аудиторию убежденностью обращался к вопросам расы и чистоты крови, это задевало самые чувствительные струны в душе Гиммлера. Он издавна увлекался этими проблемами и считал, что еще в годы учебы в агрономическом училище сумел дать научную форму идеям расового отбора у животных, обуревавшим его позже уже на уровне человека. Птицевод полагал, что люди (для их же блага) могут быть подчинены правилам рационального птицеводства. Его научили, что в птичнике или скотном дворе следует устранять нерентабельных особей, поэтому он находил весьма рациональным утверждение Гитлера: «Мы все страдаем от изъянов нечистой крови. Все, кто не произошел от полноценной расы, ничто». Или: «Более сильное поколение отсеет слабых, жизненная энергия разрушит нелепые связи так называемой гуманности между индивидуумами и откроет путь естественному гуманизму, который, уничтожая слабых, освобождает место для сильных». И еще: «Жалость может принести нам лишь раздор и деморализацию».

Когда Гитлер объявил, что национал-социалистическое государство применит эту теорию на практике, Гиммлер с восторгом принял это заявление. Как только ему представилась возможность, он принялся воплощать эти идеи в жизнь. В его душе неизгладимым образом отпечатались слова Гитлера: «Кто видит в национал-социализме только политическое движение, тот ничего в нем не смыслит. Это даже больше, чем религия, это воля к новому человеческому творчеству. Без биологической основы и биологической цели политика сегодня совершенно слепа».

И далее: «Я освобождаю людей от рамок разума, лишь отягчающего жизнь; от грязных и унизительных миазмов беспочвенных мечтаний; так называемой совести и нравственности; от требований свободы и личной независимости, которыми могут пользоваться лишь немногие».

И наконец: «После столетий стенаний о защите бедных и униженных наступило время, чтобы мы решили защитить сильных от низших… Естественные инстинкты повелевают всем живым существам не только одолеть своих врагов, но и уничтожить их. В прежние дни победитель обязан был уничтожать целиком племена и народы».

Вскоре Гиммлер воплотит эти слова вплоть до последней буквы.

Глава 2

Черный орден Гиммлера

Гиммлер мечтал о возрождении рыцарства и о поле деятельности по биологическим экспериментам для применения его «принципов крови». Служба СС позволила ему это осуществить. Она же наложила явный отпечаток и на гестапо.

Он был рейхсфюрером СС, то есть высшим руководителем эсэсовских отрядов всего рейха, и СС действительно останется «его вещью», его личной собственностью до последнего дня существования режима.

Чтобы понять механизм действия нацистской административной машины, где переплетение различных иерархий достигло невообразимой сложности (иерархии государственных служащих и верхушки регулярной армии, иерархии партии и особой иерархии СС), необходимо разобраться в том, что конкретно представляла собой эта организация, проникшая во все органы и звенья не только партии, но и государственного управления; не только общественных институтов, но и частных предприятий. Примерно с 1940 года все сколько-нибудь важные деятели режима, все полицейские чиновники и руководители крупных служб принадлежали к СС или получили в ней в качестве поощрения высокие чины.

Идеология и основные принципы СС постепенно проникли во все сферы деятельности германского народа, а все руководящие посты оказались в руках людей, которые из– за своей принадлежности к СС находились под контролем Гиммлера. Он установил два основополагающих принципа СС: расовый отбор и слепое повиновение.

Фарс расового отбора был озвучен псевдонаучными формулировками во вкусе великого магистра ордена. Для страны, где на протяжении веков происходило смешение многочисленных и очень разных народов, подвергавшейся нашествию многих племен, в частности славян, оказавших мощное воздействие на население германских земель до самой Эльбы, для такой страны догма «чистой нордической крови» могла быть только издевательством. Но никто в Германии, казалось, этого не замечал, по крайней мере, ни у кого не хватило смелости громко об этом заявить.

Расовые высокопарные декларации забавляли простой народ, который насмехался над ними, называя доктора Геббельса, этого уродливого карлика, «усохшим германцем». Показательным является то, что, когда получили развитие генеалогические изыскания, Гитлер запретил любые исследования, касающиеся его происхождения.

По утверждениям его оппонентов, оно не было кристально чистым.

Гиммлер хотел превратить СС в новый рыцарский орден, который стал бы надежным фундаментом нацистского рейха. В собственноручно подписанном в Мюнхене приказе от 31 декабря 1931 года он так определял понятие СС: «Организация СС есть союз специально отобранных нордических немцев… СС сознает, что данным приказом закрепляется сделанный ею значительный шаг вперед. Нас не трогают насмешки, ирония, недоговоренности: нам принадлежит будущее».

Расистские принципы, составлявшие одну из главных основ нацизма, позднее оправдают избиение низших народов, уничтожение миллионов людей и превращение многих других в рабов, приведут к принятию в 1935 году нюрнбергских законов, определявших требования к гражданину рейха. Отныне германское гражданство было связано с определенными этническими признаками и предоставлялось только «фольксгеноссе», тем жителям Германии, которые могли доказать, что по меньшей мере трое из их предков принадлежат к пяти расам, отнесенным к германским. Только такие граждане могли пользоваться политическими правами.

Именно тогда стали придавать значение переменам, которые нацизм привнес в шкалу ценностей западного мира. После победы христианства и утверждения его влияния в формирующихся обществах считалось, что при всех формах социальной организации люди имеют одинаковые права и обязанности. Эти братство и равенство – как следствие общего для всех божественного творения человека – сохранялись в светских обществах и оказались на первом месте в Декларации прав человека. Марксизм, отбрасывая Бога, сохраняет те же принципы.

Нацизм же основывается на революционном утверждении человеческого неравенства. Он возводит в постулат идею о том, что люди во многом отличаются друг от друга, но не по своим знаниям, силе или другим приобретенным качествам, а по факту их происхождения. Существуют высшие люди – нацисты на самом верху общества, а в его низу – недочеловеки, принадлежащие к низшим расам. Между ними существует большое количество промежуточных уровней, которые оцениваются с помощью псевдонаучных приемов. Этот постулат опирается исключительно на политику силы и ряд примитивных утверждений, которые не могут быть предметом научной дискуссии, зато служат основанием для попытки уничтожения недочеловеков.

СС и особенно гестапо стали исполнителями воинствующих расистских идей нацизма. Их правила, в которых Гиммлер хотел возродить традиции рыцарства, были весьма примитивны. Прежде всего следует назвать известную клятву, приносимую молодыми кандидатами в обстановке театрализованной мизансцены: «Я клянусь тебе, Адольф Гитлер, фюрер и канцлер рейха, в своей верности и храбрости. Я торжественно обещаю тебе и тем, кого ты назначил мне в руководители, с Божьей помощью повиноваться до самой смерти». Эта клятва слепого повиновения заставляла эсэсовцев без малейшего колебания совершать чудовищные преступления.

«Моя честь – это моя верность». Таков был «гордый девиз» эсэсовцев, являвшийся, по сути дела, повторением клятвы о слепом повиновении и верности фюреру, руководителям СС и своим товарищам по этой организации, а не уважением традиционных правил морали. Честь эсэсовца, вопрос о которой так часто затрагивался в речах идеологов этого движения, не только не препятствовала, а, напротив, предписывала убивать детей, женщин, стариков. Во имя этой дикой чести детей, прибывающих в Освенцим, вырывали из рук матерей и отправляли в газовые камеры, а в дни массовых поступлений заключенных, чтобы не тратить много времени, их бросали живыми в канавы, наполненные горящим бензином.

Честь, верность – замкнутый мир нацизма извратил привычные понятия, изъяв из этих слов их первоначальный смысл. То, что понимают под этим нацисты, Гиммлер высказал в своей речи, произнесенной 4 октября 1943 года в Познани на собрании группенфюреров СС: «Для члена СС должен существовать один безусловный принцип: честными, порядочными, верными мы должны быть по отношению лишь к представителям нашей собственной расы и ни к кому другому. Меня нисколько не интересует судьба русского или чеха».

Это и было применением теории «расы господ», столь милой сердцу Гитлера с самого начала нацистского движения.

В отряды СС, которые должны были сформировать аристократию будущего мира, люди отбирались по принципу крови. Ценность человека Гиммлер определял его расовой принадлежностью: «Только совершенная кровь, творческая сила которой была подтверждена историей, – нордическая кровь должна быть взята в расчет. Я сказал себе, что если мне удастся отобрать для этой организации максимальное количество людей с такой кровью, привить им военную дисциплину и убедить их со временем в ценности этой крови и связанной с ней идеологии, то станет реальной создание элитной организации, способной выдержать любые испытания».

Для отбора владельцев этой столь ценной крови кандидатов подвергали строгим и скрупулезным проверкам. «Их изучают и экзаменуют. Из 100 человек нам годятся лишь от 10 до 15, не больше. Нам нужно политическое досье их родителей, братьев и сестер, их генеалогическое древо до 1750 года; конечно, мы подвергаем их физическому испытанию, а помимо этого проверяем их учетную карточку членов гитлерюгенд. Они обязаны также представить справку о наследственности, в которой подтверждалось бы отсутствие наследственных болезней у их родителей и в их семье».

Конечную цель этих проверок Гиммлер представил так: «Мы хотим сформировать высший класс, который будет доминировать в Европе веками». Однажды Гиммлер сказал, что будущий рейх, который к тому времени охватит всю Европу, будет организован по образцу античных обществ: элита, представляя 5—10 процентов населения, будет господствовать над остальным обществом, заставляя работать на себя огромную массу рабов и крестьян. И действительно, во время оккупации Германией большей части Европы, нетрудно было убедиться, что нацистский режим был фактически рабовладельческим.

Будущие «господа», эсэсовцы, имели особые права. Во время принятия присяги они получали кинжал с аббревиатурой «СС». Этот кинжал, говорили им, предназначен для того, чтобы смыть кровью нанесенное им оскорбление, если они сочтут, что задета их честь. В 1935 году декретом Гиммлера было закреплено это право (и даже долг), а в специальном решении Верховного суда было уточнено, что эсэсовец «имеет право воспользоваться оружием, даже если противник может быть остановлен другим способом». Право безнаказанного убийства стало, таким образом, прерогативой СС.

В сентябре 1939 года один из эсэсовцев, охранявших группу из 50 заключенных-евреев, после окончания рабочего дня для забавы перестрелял несчастных одного за другим. Был составлен протокол, но убийца не получил наказания, поскольку, как отмечалось в донесении, его принадлежность к войскам СС делала его «особо чувствительным к виду евреев», и посему он действовал «совершенно неосмысленно, подталкиваемый юношеской склонностью к приключениям». Вполне возможно, что одаренный представитель элиты получил внеочередное повышение.

Для большей безопасности эсэсовцы были исключены рядом декретов из общей юрисдикции. Все их дела передавались внутриведомственным органам правосудия, и за свои поступки они отвечали лишь перед трибуналами СС.

В начале своего господства фашисты ограничились принятием 2 февраля 1933 года закона, позволяющего правительству остановить любое расследование, прервать рассмотрение дела судом на любой стадии. Однако этот способ представлял определенные неудобства. 17 октября 1933 года двое заключенных лагеря Дахау «покончили жизнь самоубийством» в своих камерах. Дирекция лагеря указала, что они повесились на собственных ремнях, однако семьи погибших обратились в прокуратуру Мюнхена: два судмедэксперта произвели вскрытие и обнаружили, что несчастные были жестоко избиты, а затем задушены. Многочисленные кровоподтеки на голове и теле не оставляли места для сомнений: у обоих на шее были явные следы удушения, а не повешения. Да и ремни, которые якобы служили для самоубийства, не были представлены.

Все эти события произошли до того, как об обстоятельствах дела стало известно высшим властям. Когда Рем, формально руководивший войсками СС, поскольку они еще не были отделены от СА, был введен в курс дела, он подготовил записку, где говорилось: «Лагерь Дахау является лагерем политзаключенных и лиц, интернированных в предварительном порядке. Инциденты, о которых идет речь, носят политический характер и при всех обстоятельствах должны разрешаться в первую очередь политической властью. Мне кажется, что, учитывая их характер, они не должны рассматриваться судебными властями. Таково мое мнение как начальника штаба и имперского министра. В качестве оного я заинтересован в том, чтобы рейх не терпел политического ущерба от принятых у нас процедур. Я добьюсь от рейхсфюрера СС издания приказа, согласно которому никаким следственным властям не будет открыт доступ в лагеря, и ни один из заключенных не будет подвергаться допросам».

Министр внутренних дел потребовал прекратить расследование. Он обосновал это тем, что «данные расследования нанесли бы большой ущерб престижу национал– социалистического государства, так как они были бы направлены против членов СА и СС, а значит, против СА и СС – организаций, являющихся главными устоями национал-социалистического государства».

27 сентября прокуратура прекращает дело, «поскольку расследование показало, что не имеется достаточно убедительных доказательств того, что смерть означенных лиц последовала по внешним причинам».

Все улаживалось, но 5 декабря государственный министр юстиции предписал возобновить расследование и довести его до конца: «Факты должны быть прояснены как можно скорее… Если же возникнут попытки их скрыть, они должны быть пресечены надлежащим образом».

Досадный момент, но при ограниченности средств судебного расследования в среде СС это не могло быть серьезной опасностью. Все, что могло случиться, – «посторонние», используя эти прискорбные инциденты, могли поближе приглядеться к «частным» делам СС и узнать некоторые приемы, которые не следовало предавать огласке. Это явилось одной из причин создания собственной юрисдикции СС. Начиная с этого момента СС превратилась в замкнутый мирок, внутрь которого никто не мог проникнуть.

Гиммлер занимался неприкасаемыми эсэсовцами как высококачественным человеческим материалом, идеально подготовленным для его экспериментов. В нем снова ожил птицевод, наблюдающий за чистотой селекции. Эсэсовец не имел права жениться без разрешения свыше. Невеста должна была доказать свое арийское происхождение начиная с 1800 года, если она желала выйти замуж за рядового эсэсовца или младшего офицера, и с 1750 года, если ее суженым был офицер. Только центральное штатное управление имело право утвердить представленные доказательства и дать необходимое разрешение на брак. Кроме того, девушка должна была пройти несколько медицинских осмотров и физических испытаний. Требовалось выяснить, способна ли она обеспечить потомство, достойное «расы господ». После свадьбы молодая жена обязана была получить образование СС в специальной школе, где преподавались политические дисциплины и «идеология, вытекающая из понятия расовой чистоты». Она проходила также курсы домашнего хозяйства, воспитания детей и т. д. Целью было добиться создания за несколько лет постоянно увеличивающегося контингента индивидов, строго одинаковых физически и психологически.

Система Гиммлера нашла свое идеальное воплощение в создании «источников жизни» («лебенсборн») – своего рода племенных заводов для людей, где девушки, отобранные по нордическим признакам, и эсэсовцы, выбранные по тем же критериям, производили на свет идеальное потомство вне рамок законного брачного союза. Дети после рождения принадлежали государству, а их воспитание осуществлялось в специальных школах. Теоретически они должны были составить первое поколение чистых нацистов, сформированное с самых истоков. Крушение фашистского режима не позволило продолжить этот эксперимент. Однако в этих заведениях 50 тысяч детей успели появиться на свет. Их интеллектуальный уровень был значительно ниже среднего; процент умственно отсталых среди них в четыре-пять раз превышал норму. Нацистские евгенисты игнорировали то, что хорошо знают психологи «деградирующих» стран и «вырождающихся» рас: самое совершенное заведение для «выращивания» детей не может сравниться с матерью, даже посредственной. Идеология и биология не могут заменить материнской любви.

Биологические эксперименты Гиммлера над эсэсовцами проявлялись и в других формах. Птицевод считал, что пища оказывает влияние на анатомические и психологические черты людей. Поэтому в казармах СС утренний кофе был заменен завтраком древних германцев: молоком и кашей. В качестве питья при еде эсэсовцы получали минеральную воду, а их меню было «научным образом» рассчитано евгенистами партии. В казармах СС проводились опыты по гипнотерапии. Некоторых руководителей подвергали опытам по массажу нервной системы. Одним словом, с эсэсовцами обращались как с дорогими подопытными кроликами, а они, не чувствуя себя оскорбленными методами, низводившими их до уровня лабораторных крыс, прониклись величайшей гордостью. Ведь из них создают сверхчеловеков, которые будут презрительно смотреть свысока на все остальное человечество.

Для членов этой новой преторианской гвардии одним из главных достоинств была «великолепная военная выправка», исходя из устоявшихся прусских традиций. Все в них было слепком с этой модели: высокомерная спесь, жестокость отношений, непреклонность, крайняя самоуверенность, сознание своей силы, доведенное до абсурда. Их отмечали «кастовая гордыня, выдрессированный садизм и казарменный мазохизм, сложившиеся за двести лет прусского господства», как писал Когон. И далее он отмечает: «Критическая мысль, предполагающая способность сравнивать и отличать и поэтому требующая повышения уровня знаний, вредила бы, по их мнению, эффективности их действий, делала бы их «анемичными», казалась им деморализующей, опасной, коварной, «еврейской». Здесь действует то же старое армейское правило: «никогда не пытаться понять».

Права, которые им предоставляли (например, право решать вопрос жизни или смерти своих современников, которое им вменялось «в порядке защиты своей чести»), а также терпимость, с какой к ним относились власти, лишь усиливали их уверенность в собственном превосходстве. Что касается законности их действий, она даже не ставилась под вопрос; в этом никогда не было ни малейшего сомнения.

В таких условиях могло ли быть что-то иначе? Вся традиционная элита Германии закрывала глаза на самые преступные акты нацистов и покрывала их своим молчанием. Эта элита влилась в систему и согласилась сотрудничать с новыми властями. Как только Гиммлер возглавил СС, он изо всех сил стремился вовлечь в ее ряды аристократов, всегда обладавших большим престижем, знатных лиц, некоторых видных военных. Вступление в ряды СС бывших офицеров из добровольческих отрядов, считавшихся национальными героями, произвело определенный резонанс. Начиная с 1928 года представители ряда известных фамилий стали вступать в НСДАП. Еще до 1933 года в «Черный корпус», как называли тогда СС, вошли такие аристократы, как князь Вальдек и наследный великий герцог Мекленбургский. После взятия нацистами власти в СС примчались и многие другие: князь Гогенцоллерн-Зигмаринген, наследный герцог Брауншвейгский, наследный принц Липпе-Бистерфельд, генерал граф фон Шуленбург. Среди них оказался даже архиепископ Грёбер из Фрибурга. От этих знатных новобранцев не требовали никаких услуг, но использовали их вступление в рекламных целях. Оно в такой степени способствовало притоку новых членов, что позднее Гиммлер учредил почетные чины СС, присваиваемые известным деятелям.

Эффект от такой политики не замедлил сказаться, особенно в буржуазном обществе: служба в СС вскоре стала рассматриваться как особый шик, а черная форма – как верх мужской элегантности.

В СС толковали приток новых членов как одобрение своих методов, а отсутствие реакции остального мира, к сожалению, способствовало их успехам. Все разоблачения немецких эмигрантов были подобны гласу вопиющего в пустыне; ежедневно совершаемые в Германии преступления уже не могли быть незамеченными, но ни одна «цивилизованная» страна ни на миг не задумалась о том, чтобы порвать с убийцами. Послы продолжали учтиво пожимать руки, обагренные кровью невинных, и давать торжественные обеды в честь палачей. Заключались новые торговые соглашения; Франция пригласила фашистскую Германию участвовать во Всемирной выставке 1937 года; и наконец, увенчанием этого здания трусости явился договор 1939 года, который Советский Союз подписал с теми, кто погубил под пытками тысячи коммунистов, а десятки тысяч бросил в лагеря.

Привлечение известных деятелей производилось в рекламных целях, а вербовка рядовых, напротив, производилась из самых низов общества. Работа, ожидающая их, требовала людей без запросов: покорных тупиц или настоящих садистов.

Источник этой вербовки рисковал быстро опустеть. Нацистам стало понятно, что для обеспечения постоянного притока «подходящих» кадров необходимо воспитывать завтрашних преторианцев с детства. Резервуаром кадров для СС и гестапо стала организация гитлерюгенд. Каждый год 20 апреля, в день рождения фюрера, дети, которым в наступившем году исполнялось десять лет, принимались в организацию юнгфольк. Церемония, объединенная с празднованием дня рождения Гитлера, имела целью поразить их воображение. В этой организации они оставались до тринадцати лет, проводя по одному году в каждой из четырех ее секций, предназначенных для постепенного вступления своих членов в гитлерюгенд, которая уже непосредственно готовила кадры для армии и организаций, примыкающих к партии.

Сначала младшая ветвь СА, гитлерюгенд, стала независимой от национального комитета ассоциаций германской молодежи, а через некоторое время после взятия власти декрет от 22 июня 1933 года предписал этот комитет распустить. Его имущество было конфисковано, а члены влились в гитлерюгенд, куда с 1936 года был обязан вступать каждый ребенок, которому исполнилось тринадцать лет. Таким образом, начиная с десятилетнего возраста юный немец оказывался подверженным постоянному, навязчивому влиянию нацистской пропаганды и идеологии. С этого нежного возраста, когда личность легко поддается формированию, «принцип вождя» укоренялся в юных мозгах как абсолютная догма. Несколько позже начинались обучение и подготовка, которые доводили человеческое существо до состояния тотального подчинения. Такое нелепое «выращивание» человека и его дегуманизация дают единственное объяснение феномену гитлеризма, существованию гестапо и преступлениям, которые по сей день поражают человеческое воображение. Для того чтобы кучка профессиональных убийц смогла воцариться над целым народом и привить ему свои отвратительные методы, ей необходимо было развратить человека с самого детства. Орадур, варшавское гетто, массовые казни на востоке, Освенцим – это не преступления немецкого народа, это преступления нацизма. Можно с уверенностью сказать, что применение этих методов к любому народу привело бы примерно к тем же результатам. Если германский народ оказался, возможно, наиболее податливой «глиной», то причина в том, что традиционная милитаризация общества привила ему более строгие, чем где-либо, навыки дисциплины. Кстати, в большинстве «недисциплинированных» стран это нередко и даже с долей зависти ставилось в пример. Почти всем эсэсовцам, которые сожгли Орадур, в дни взятия власти нацистами было от восьми до четырнадцати лет. Все они были взращены в рамках нацистского воспитания с самого юного возраста, и никто не обсуждал с ними достоинств и недостатков этой системы. Именно в рядах гитлерюгенда в 1933–1940 годах были подготовлены Орадуры[4] будущей войны.

В одной из речей, произнесенных в ноябре 1933 года, Гитлер объявил о своих намерениях, касающихся германской молодежи: «Когда противник заявляет: «Я не хочу равняться на вас, и вам не удастся меня принудить к этому», я спокойно отвечаю: «Мне уже принадлежит твой ребенок. Народ живет вечно. Кто ты? Ты уйдешь. Но твои потомки уже находятся в новом лагере. Еще немного, и они не будут знать ничего, кроме этого нового общества».

Уже в мае 1933 года под руководством Геббельса было организовано первое аутодафе на университетской площади в Берлине. В предшествующие этому событию недели были «очищены» книжные магазины, публичные библиотеки и университеты. Были изъяты тонны книг, авторы которых были евреями, марксистами или их содержание не соответствовало принципам нацизма. 10 мая студенты– нацисты с песнями доставили на площадь двадцать тысяч экземпляров книг и сложили их в огромную кучу. Здесь было все – от низкопробных порнографических изданий до трудов «выродившихся» философов. Под звуки национального гимна и партийных песен книги облили керосином и подожгли. Геббельс произнес речь. «Сегодняшняя церемония, – сказал он, – является символическим актом. Она покажет миру, что моральные основы республики, созданной в ноябре 1918 года, разрушены окончательно. Из этой кучи пепла возникнет феникс нового духа».

Прошедший отбор молодой немец перед вступлением в СС должен был пройти обязательную стажировку в службе государственной трудовой повинности.

Силы СС подразделялись на три категории: общие силы СС, где служба не была постоянной; части, находившиеся на казарменном положении[5], и части СС «Мертвая голова», обеспечивавшие охрану концентрационных лагерей.

Общие силы СС представляли материнскую ветвь, куда сначала принимались молодые «кандидаты», желавшие войти в состав эсэсовской элиты. Они получали там первичное обучение, проходили стажировку, принимали присягу, им вручали почетный кинжал.

Члены общих сил СС обязаны были оставаться активными членами СС до пятидесяти лет. Они обязаны были каждый год проходить экзамен с целью проверки их физической формы, уровня военной и политической подготовки.

Чтобы получать определенные посты в государственном управлении или ответственные должности в частном секторе промышленности, членство в СС вскоре стало необходимым условием; оно также требовалось для поступления в высшую школу или университет.

Вот так черный орден, выпестованный Гиммлером, внедрился во все сферы германской жизни, что дало его организатору власть, которая скоро станет безраздельной. Это позволило ему также устранить наиболее опасных врагов.

Глава 3

Гестапо присутствует везде

Гиммлер перенес часть принципов своего черного ордена на организацию гестапо. В нем была постепенно заведена строгая иерархия СС, а его сотрудники получили соответствующие эсэсовские звания. Разделение функций было усилено соблюдением строжайшей секретности. Соблюдение тайны превратилось в один из фундаментальных принципов дисциплины СС и стало одной из основ, на которых базировалась структура гестапо. Гиммлер сделал из него замкнутый мир, куда никто не мог даже заглянуть, а его критика была категорически запрещена.

С момента создания Герингом гестапо сразу понадобились помещения. Здания на Принц-Альбрехт-штрассе идеально подходили для новой организации по их расположению в городе и планировке. Прежде всего, это был музей фольклора, который быстро расселили и заняли; там также было здание профессиональной промышленной школы, которую изгнали из помещения под предлогом того, что некоторые ее студенты были коммунистами, а в общежитиях происходили «ночные оргии». В освободившихся зданиях разместилось гестапо. В его управлениях воцарился Рейнхард Гейдрих. Поставленный Гиммлером в 1931 году во главе службы безопасности СС, в начале 1933 года он стал его заместителем в должности президента мюнхенской полиции, а в 1934 году, когда его шеф возглавил гестапо, присоединился к нему в Берлине. Гиммлер немедленно поручил ему центральную службу гестапо, и из своего кабинета в Берлине Гейдрих фактически руководил почти всей деятельностью государственной полиции.

Здесь, по укоренившейся у нацистов привычке, можно видеть расщепление функций. В качестве шефа гестапо Гейдрих был государственным служащим, а как начальник СД, то есть партийной инстанции, он являлся важным деятелем нацистской партии и мог использовать в своих интересах отдельные партийные организации. Большинство работавших под его началом людей были подчинены ему дважды: как чиновники и члены нацистской партии. Очень удобная позиция: если у кого-то появлялись угрызения совести по поводу особенно возмутительных безобразий и он пытался сообщить о них органам правосудия, то вступали в дело партийные запреты, куда более действенные по сравнению с административными.

Партия приступила к поглощению государства. Статья 1-я закона от 1 декабря 1933 года недвусмысленно гласила: «Национал-социалистическая партия стала носителем идеи германского государства и неразрывно связана с ним».

Все – государственные чиновники и члены НСДАП – преследовали общую цель, которая воплощалась в осуществлении политических планов партии и фюрера. Они стремились к тому, чтобы пророчество Гитлера построить «тысячелетний рейх» сбылось; надеялись осуществить в отдаленной перспективе переворот основ человеческого общества, утвердить расу господ и колонизировать мир. Партия становилась хранителем священных принципов и инструментом распространения идеологии. Фактически государство стало одной большой партией. Исключение из партии равнялось, в сущности, смертному приговору. Считалось общепринятым, что «исключение из партии является самым тяжелым наказанием. В определенных обстоятельствах оно было равносильно потере всех средств к существованию и утрате положения в обществе». Другую угрозу Гиммлер повесил над головой эсэсовцев: «Кто хотя бы в мыслях нарушит верность фюреру, тот изгоняется из СС; мы будем стремиться, чтобы он исчез и из мира живых».

Пресекать любые дискуссии на предмет нацистских догм, устранять любыми способами не только противников режима, но и тех, кто посмел усомниться в его совершенстве, – такова была задача гестапо. Чтобы ее успешно решить, оно должно быть вездесущим. Гиммлер и Гейдрих в своем логове должны были знать все. Им понадобится несколько лет, чтобы довести до совершенства структуру организации, но уже с самого начала они ни в чем не испытывали нужды. За годы подпольного существования службы безопасности СС накопили важнейшие архивы. Все противники партии были тщательно внесены в картотеки. Зачастую в их досье содержалась самая полная информация: политическая и профессиональная деятельность, семья и друзья, место жительства и возможные убежища, интимные связи, человеческие слабости и увлечения – все находило там себе место, чтобы в нужный момент использоваться.

Эти архивы и пустило в ход гестапо. Противников режима арестовывали и пытали, убивали без суда и следствия. В Германии об этом знал каждый, но среди тех, кто мог бы подать сигнал тревоги и, возможно, спасти свою страну и весь мир от растущей с каждым днем опасности, ни один министр, ни один генерал – никто так и не осмелился возвысить голос протеста. Гизевиус писал: «Если бы кто-нибудь заглянул в глубину зловещих потемок здания на Принц-Альбрехт-штрассе, можно было бы сорвать все козни Гейдриха». Но ни один взгляд из-за кордона не попытался прорваться через эту удушающую тьму, и Германия, как выразился в Нюрнберге главный американский обвинитель Роберт Джексон, «стала одним обширным застенком».

Само собой, гестапо контролировалось партией. Состоявшее в основном из профессиональных полицейских, которые, несмотря на чистку, проведенную нацистами после взятия власти, остались в большинстве своем от старых времен, гестапо не могло подвергнуться слишком большой перетряске, потому что она могла бы разрушить этот хрупкий механизм. С апреля 1934 года идеологический контроль в гестапо был резко усилен, а новые служащие гестапо должны были непременно принадлежать к членам партии. Точно так же для всякого повышения чиновника по службе требовалось согласие и оценка партии, где на этот предмет велась специальная картотека, по материалам которой давалась политическая характеристика, от которой зависело любое назначение. Специальный циркуляр партийной канцелярии определял ее как «обоснованную оценку политических и идеологических позиций и характера работника… Она должна быть точной и четкой, основываться на бесспорных данных и ориентировать в оценках на цели движения. Для ознакомления с деталями такой характеристики следует обратиться к соответствующим политическим руководителям, техническим службам и службам СД при рейхсфюрере СС». Таким образом, работники гестапо находились под политическим контролем СД, их «близнеца» – аналогичного органа партии, с которым у гестапо установились отношения тесного сотрудничества.

Обе службы, СД и гестапо, поставленные под начало Гейдриха, осуществляли контроль всей общественной жизни, но СД, как партийный организм, базировалась на сборе и использовании информации, тогда как гестапо занималось арестами, допросами, обысками, то есть непосредственной полицейской работой.

Хотя уже в 1934 году гестапо получало информацию от СД, последняя не была для него единственным источником сведений. Организационной основой нацистской партии и государства был так называемый принцип фюрерства – принцип вождя, согласно которому вся власть сосредоточивалась в руках единственного руководителя. Заповеди партии гласили: «Фюрер всегда прав. Программа должна быть для тебя догмой. Она требует, чтобы ты полностью посвятил себя интересам движения… Право – это то, что служит движению, а значит, и Германии». Партия в данном случае отождествлялась, естественно, с родиной. «В основе организации партии лежит идея фюрера. Все политические руководители назначаются фюрером и держат перед ним ответ. Они располагают всей полнотой власти по отношению к нижестоящим ступеням».

Исходя из принципа непогрешимости Адольфа Гитлера, делался вывод о необходимости абсолютного повиновения всем назначенным им руководителям. Уже статья 1-я грубо нарушала неотъемлемые права личности: «Каждый руководитель имеет право распоряжаться, управлять или принимать решения, не подвергаясь никакому контролю».

В жизнь немцев принцип фюрерства внедрялся начиная со школы. За фюрером в иерархической пирамиде следовали рейхслейтеры, числом пятнадцать. Среди этих столпов режима наиболее известными были Гесс, начальник партийной канцелярии, которого в этой должности заменил позднее Борман, руководитель ведомства пропаганды Геббельс, Гиммлер, руководитель Трудового фронта Лей, глава молодежной организации фон Ширах, Розенберг, представлявший фюрера в сфере контроля над интеллектуальной деятельностью и идеологией. Институт имперского управления, рейхслейтунг, в качестве главной задачи занимался подбором руководящих кадров.

С начала 1933 года Германия была резделена на тридцать две гау, то есть административные области. Область делилась на крайсы (районы), которые, в свою очередь, подразделялись на ортсгруппен (местные группы), те – на целлен (ячейки), а ячейки – на блоки. Во главе каждого подразделения стоял соответственно гаулейтер, крайслейтер, ортсгруппенлейтер, целленлейтер и блоклейтер.

Гаулейтер, назначенный непосредственно фюрером, нес полную ответственность за выделенную ему часть суверенитета. Это был носитель верховной власти, как и крайслейтер, ответственный за воспитание, политическое и идеологическое образование политических руководителей, членов партии и всего населения. Ортсгруппенлейтер также считался носителем верховной власти. Он нес ответственность за группу ячеек, включавшую в себя примерно полторы тысячи семей; целленлейтер, имевший под своим началом от четырех до восьми блоков, являлся прямым руководителем блоклейтеров, которым он передавал директивы партии и контролировал их выполнение. Далее шел блоклейтер, представлявший основу партии. Он являлся самым важным человеком в этой цепи и был ответственен за свой блок, то есть за сорок, максимум шестьдесят семейств. Он был единственным чиновником-управленцем, вступавшим в прямой контакт с «каждой единицей» населения. От него требовали знания полной информации о каждом человеке группы, контролируемой им.

Он был обязан выявлять недовольных и разъяснять им неправильно понятые новые законы, а когда этого было недостаточно, прибегать к другим имеющимся в его распоряжении средствам: «Если ошибочное поведение человека наносило вред ему самому, а через него и всей общине, могли быть использованы, кроме совета, более жесткие формы исправления».

Разумеется, требуемое от блоклейтера знание своего участка и соседних с ним имело и другое назначение. «Обязанностью блоклейтера являлось разоблачение распространителей вредоносных слухов и сообщение о них в местную группу, чтобы такие факты могли быть донесены до компетентных органов власти». То есть гестапо. Именно туда стекались результаты массового, «научно организованного» доносительства. Приказ, подписанный Борманом 26 июня 1935 года, уточняет: «Чтобы установить более тесный контакт между партийными службами и их организациями, с одной стороны, и руководством гестапо – с другой, уполномоченный фюрера предлагает, чтобы в будущем шефы гестапо приглашались на все официальные важные мероприятия партии и ее организаций».

Вот так, посредством руководителей ячеек и блоков гестапо располагало десятками тысяч внимательных ушей и глаз, следивших за каждым движением каждого немца.

Американский адвокат Томас Д. Додд сказал об этом в Нюрнберге: «Ни в одной нацистской ячейке или блоке не было ни одного секрета, который был бы им неизвестен. Поворот кнопки на радиоприемнике, неодобрительное выражение лица, нарушаемая тайна исповеди, исконное доверие между отцом и сыном и даже священные откровения супругов – все включалось в сферу их деятельности. Их задачей было знать все». Ничто не должно было ускользать от контроля гестапо.

Но даже тысяч добровольных осведомителей не хватало гестапо. Ведь нужно было следить за людьми, когда они работают, развлекаются, пребывают вне дома; всюду, где оказываются далеко от бдительного ока своих надсмотрщиков – блоклейтеров.

Чиновники стали первыми, кого начали контролировать. 22 июня 1933 года Геринг подписал инструкцию, согласно которой все чиновники были обязаны следить за словами и делами государственных служащих, разоблачая тех, кто осмеливался критиковать режим. Так создавалась круговая слежка, когда каждый шпионил за соседями, а соседи шпионили за ним. Чтобы обеспечить бесперебойное функционирование системы всеобщего доносительства, циркуляр Геринга уточнял, что факт отказа от доносов будет рассматриваться как враждебный по отношению к правительству акт.

Стальной корсет постоянного шпионажа дополнялся деятельностью многочисленных группировок. К примеру, тщательно отобранная молодежная организация «Зальбергкрайс» («Кружок у подножия») среди своих руководителей имела молодого преподавателя рисования Отто Абеца. Он занимался подготовкой встреч с комитетами французской молодежи, в ходе которых готовилась благоприятная почва для деятельности службы безопасности (СД). С одной стороны, эти встречи позволяли выявлять французских сторонников нацизма, многие из которых привлекались к разведывательной работе, с другой – внедрять агентов СД во Франции.

На рабочих местах немцы также были помещены под наблюдение. Каждый завод и предприятие представляли собой партийную ячейку. Трудовой фронт Роберта Лея, который контролировал социальное обеспечение, кооперативы, зарплату и так далее, заменил профсоюзы. Рабочие и служащие были включены в него и поставлены под строгий контроль. Циркуляр Геринга от 30 июня 1933 года предписывал службам гестапо ставить в известность представителей Фронта о каждом члене партии, о каждом работнике, политическая позиция которого представлялась сомнительной.

За крестьянством наблюдали через организацию «Крестьянский фронт» Вальтера Дарре. Созданная в 1935 году имперская корпорация пищевиков объединила все группы населения, связанные с производством.

Спортивные организации возглавил Чаммер-Остен; развлечениями занималась организация КДФ («Сила через радость»), подчиненная Лею; кино и радио подчинялись прямому контролю министерства пропаганды. Пресса, само собой, также не была забыта – ее твердой рукой направляло государственное агентство ДНБ (Германское информационное бюро), а также федерация и палата печати, созданные под контролем партии. И горе было журналисту, осмелившемуся сделать малейший намек, нежелательный властям! Впрочем, такие материалы почти не имели шансов появиться в печати, поскольку все директора и главные редакторы газет и журналов утверждались министерством пропаганды и могли быть отстранены от работы при малейших признаках неповиновения. Эти меры позволили отменить цензуру, так как писать разрешалось лишь на темы, предоставляемые самим министерством.

Палата писателей и профессиональная ассоциация поставили под контроль всех профессиональных журналистов и писателей. Только члены этой ассоциации имели право публиковать свои труды, и лишь «благонадежные» люди принимались в нее. Палата писателей информировала министерство о том, что казалось ей вредным; это относилось как к современным, так и к ранее изданным работам. Библиотеки были очищены. Федерация издателей также дополняла эту полицию нравов.

Адвокатов, врачей, студентов также заставили войти в аналогичные корпоративные ассоциации. Всемирно известная ассоциация германских медиков, созданная в 1873 году, была поглощена Национал-социалистической лигой медиков, которая «вычистила» ряды тружеников этой профессии от евреев и социалистов, а затем и всех политически неблагонадежных членов.

Министерство здравоохранения было интегрировано в министерство внутренних дел, а общество Красного Креста перешло под контроль СС. Некоторые научные ассоциации с мировой известностью, такие, как хемницкая ассоциация или медицинская ассоциация Берлина, были сохранены, но поставлены под прямой контроль. Выразить свободное научное мнение в них стало невозможным, а интеллектуальный уровень пал так низко, что подлинные ученые перестали их посещать, предоставив место официально признанным бездарностям и шарлатанам, поддерживаемым партией.

Нацистская партия относилась к университетам с большой долей недоверия, считая, что ученые развращены либерализмом. С 1933-го по 1937 год там отстранили от работы 40 процентов преподавателей. Декретом от 9 июня 1943 года был создан Совет по научным исследованиям, возглавляемый президиумом из 21 члена, в который не вошел ни один ученый, зато там значились Борман, Гиммлер, Кейтель во главе с председателем Герингом. Совет, контролировавший научно-исследовательские институты, назначил в каждый из них представителя гестапо. Это мог быть преподаватель или ассистент, административный работник или даже безликий студент; они занимались тем, что докладывали о настроениях сотрудников института.

Две другие организации давали нацистам возможность распространять их секретные исследования за границу и распространить свой контроль на весь мир. Это были заграничная организация национал-социалистической партии (АО) и «Фольксдойче миттельштелле», которая занималась возвращением в лоно матери-родины всех людей немецкой крови. На самом деле эти организации были шпионскими образованиями, которые самостоятельно или же в качестве подручных специальных нацистских служб содействовали сначала внедрению «пятой колонны» в Австрии и Чехословакии, а затем выявлению укрывшихся за границей немецких политических противников режима и слежке за ними. Эти ненавистные мятежники в течение многих лет преследовались нацистами.

Директива Геринга от 15 января 1934 года предписывала гестапо и пограничной полиции брать на заметку политических эмигрантов и евреев, проживающих в соседних странах, чтобы в случае их возвращения в Германию немедленно арестовать и отправить в концлагерь.

В странах, где изгнанники находили убежище, за ними шпионили и беспрестанно преследовали. Во время вступления германских войск в Австрию, Чехословакию, Польшу, а затем и во Францию эти несчастные подвергались немыслимой по жестокости охоте сотрудниками гестапо. Так произошло с двумя лидерами германской социал-демократии Гильфердингом и Брайтчайдом, укрывшимися во Франции в 1933 году. По требованию немцев в 1941 году они были арестованы в южной (так называемой свободной) зоне Франции и переданы гестапо. Гильфердинг покончил жизнь самоубийством в парижской тюрьме. Раньше он был министром финансов рейха и представлял свою страну на Гаагской конференции. Брайтчайд погиб в Бухенвальде.

В июне 1942 года Верховное командование передало в Африку танковой армии Роммеля секретный приказ фюрера, предписывавший, чтобы при обнаружении в рядах вооруженных сил «Сражающейся Франции» немецких политических эмигрантов с ними «обращались с предельной строгостью. Это означает, что их нужно безжалостно уничтожать. Там, где это еще не произошло, они должны быть по приказу первого же немецкого офицера немедленно расстреляны, если только обстановка не требует временно сохранить им жизнь для получения необходимой информации».

Заграничная организация (АО) и «Фольксдойче миттельштелле» также проводили всеобъемлющую слежку за беженцами. АО являлась секцией НСДАП, которая объединяла немцев, живущих за границей. Ее руководителем был Эрнст Боле, партийный гаулейтер и статс-секретарь министерства иностранных дел. Эта специальная секция была создана в 1931 году Грегором Штрассером в Гамбурге. Выбор этого города в качестве местопребывания организации объяснялся тем, что из десяти длительных заграничных поездок немцев восемь осуществлялись через Гамбург – порт, из которого шли морские линии в обе Америки, где размещались крупнейшие транспортные морские компании и находилось около сотни иностранных консульств. Своей задачей секция имела обеспечение связи с 3300 членами НСДАП, проживающими за пределами немецкой границы. В октябре 1933 года АО была поставлена под контроль Гесса, выступавшего в качестве представителя фюрера. За несколько лет эта организация создала около трехсот пятидесяти региональных групп НСДАП, распространивших свою деятельность по всему миру, не считая отдельных агентов, с которыми также поддерживалась постоянная связь.

Вторая организация, «Фольксдойче миттельштелле», полностью контролировалась СС. Руководителем этой центральной службы немцев чистой расы был группенфюрер Лоренц. В обязанности этой организации вменялась защита интересов немцев, принадлежащих к чистой расе и живущих за границей, а ее сфера деятельности распространялась в основном на граничащие с Германией страны. Ее роль стала решающей в подготовке аншлюса и в организации волнений в Судетах. «Фольксдойче миттельштелле» была руководящим органом «пятой колонны», по поводу акций которой было много написано.

Во время войны она также сыграла немаловажную роль в перемещениях населения в Польше и на восточных территориях. Гиммлер, назначенный 7 октября 1939 года имперским комиссаром по расселению германской расы, руководил проведением этих операций с помощью СС и гестапо.

Помимо вышеназванных, существовала третья, малоизвестная служба АПА, или бюро иностранной политики Немецкой национал-социалистической рабочей партии. С апреля 1933 года, когда было создано это бюро, им руководил Альфред Розенберг. АПА занималась пропагандой нацизма в других странах, распространяя антисемитизм, организуя обмены между университетами, стимулируя торговые отношения и публикуя в иностранной печати статьи, содержание которых готовилось в Берлине. Например, в Соединенных Штатах материалы нацистской пропаганды распространялись газетным концерном Херста; во Франции крайние правые газеты и журналы получали от служб германской пропаганды регулярные субсидии и во всем вторили заявлениям Гитлера.

Самая важная служба АПА была тем не менее самой незаметной. В АПА имелась секция печати, где были собраны высококвалифицированные переводчики, обладавшие глубокими знаниями всех живых языков. Эта секция могла максимально быстро предоставить перевод любого издания, вышедшего в самой отдаленной стране. Каждый день она выдавала обзоры печати, а также выборки из трехсот иностранных газет и распространяла среди заинтересованных служб обобщающие статьи о тенденциях мировой политики. Мимоходом переводчики выполняли некоторые полицейские функции, пополняя данными картотеки гестапо. Вся информация, связанная с политическими эмигрантами и опубликованная в мировой прессе, включая сообщения о браках, рождениях и кончинах, объявления о собраниях и конференциях, торговые извещения и так далее, переводилась и заносилась в соответствующие досье. Секция печати АПА вела картотеки о влиянии основных газет мира на общественное мнение, а также круг читателей и ориентацию журналистов. Все эти сведения равным образом сообщались в гестапо.

По этим примерам можно оценить плотность сети информаторов, доносчиков и шпионов, которой гестапо покрыло не только Германию, но и весь мир. Погоня за информацией, систематическая деформация всех видов человеческой деятельности для целей инквизиции дают представление о том, что же такое душащее царство нацизма, которое в течение нескольких месяцев сделало из Германии огромную тюрьму.

Сведения поступали и другими путями. Местные органы полиции и жандармерии обязаны были передавать в гестапо любые важные сведения политического характера. В ответ на предоставленную услугу гестапо уступало местным службам расследование мелких дел, действуя в случае только действительно важных дел. И наконец, Гиммлер получал информацию непосредственно от руководителей СС и других высокопоставленных деятелей партии.

Еще одним важным источником информации было подслушивание телефонных разговоров. С начала существования телефонной сети во всех странах мира и при всех режимах действуют многочисленные пульты прослушивания. Недавний скандал показал нам, что даже в Соединенных Штатах имеются частные организации, занятые нелегальным подслушиванием разговоров в интересах отдельных лиц. Нацистский режим превратил эту практику в настоящую индустрию. При использовании опыта и технического совершенства немецких предприятий в 1933 году Герингом была создана специальная организация. Это учреждение получило расплывчатое название: «Научно-исследовательский институт Герман Геринг». Фактически его владельцем был Геринг, а создателями – специалисты средств связи морского флота при содействии таких полицейских, как Дильс. Институт контролировал телефонную и телеграфную сети, а также радиосвязь. Под пристальным наблюдением находились переговоры немцев с зарубежными абонентами, а также телеграммы, идущие в страну и из страны. Институту удавалось даже перехватывать обмен сообщениями между иностранными государствами; что касается сношений, идущих транзитом через германские средства связи, они подвергались систематическому прослушиванию и расшифровке.

В пределах Германии прослушивались разговоры влиятельных лиц, как и телефонные беседы известных иностранцев, и, конечно, всех граждан, которые считались политически неблагонадежными, или тех, кто находился под надзором полиции. Подслушивание производилось и по случайному выбору. В случае необходимости институт почти мгновенно мог подключиться к любой линии. Специальное устройство позволяло записывать любой (если его сочтут важным) разговор. Для того времени это было поразительное техническое новшество. Институт систематически регистрировал и помещал в свой архив все телефонные вызовы фюрера.

Каждый день для Гитлера готовились выборки и отчеты о подслушанных разговорах. В то же время любая информация, интересующая министерства и ведомства, немедленно им передавалась. Однако Геринг, как создатель и руководитель института, всегда имел возможность принять решение о сокрытии некоторых разоблачений и сохранении их в собственных интересах.

Этот институт оказался очень эффективным в его борьбе против Рема. Понимая ценность такого инструмента, он стремился сохранить его под своим влиянием и отказался передать в ведение Гиммлера вместе с гестапо. Гестапо и СД могли широко пользоваться услугами института, но он до самого конца оставался под контролем Геринга.

Но гестапо тоже умело действовать, устанавливая секретные устройства для подслушивания и записи разговоров в домах подозреваемых лиц. Когда интересующий гестапо субъект отсутствовал или под предлогом ремонта и проверки телефонной линии устанавливались микрофоны, позволявшие шпионить за подозрительными людьми даже в семейной обстановке. Никто не мог избежать «практики» такого рода. Так, в 1934 году министр правительства Шахт был неприятно поражен, обнаружив в гостиной потайной микрофон. Выяснилось, что его горничная сотрудничает с гестапо, и специальная система позволяет ей подслушивать частные разговоры своего хозяина, даже если ночью он говорит в своей спальне.

Шпионаж стал всеобъемлющим, никто не мог чувствовать себя полностью огражденным от него. Генерал авиации Мильх в Нюрнберге рассказывал, что люди боялись не так СС, как гестапо. «Мы были уверены, – сказал он, – что находимся под постоянным надзором; все, независимо от звания. Каждый из нас был занесен в картотеку тайной полиции, и многие немцы попали впоследствии под суд на основе имевшихся там материалов. Вытекающие из этого неудобства касались всех, даже самого рейхсмаршала (Геринга)».

Фактически каждая из этих организаций превращалась в крепость, принадлежащую своему создателю и шефу; каждый из владельцев рьяно боролся против тех, кого подозревал в соперничестве. Гиммлер считал, что это соперничество способствует здоровому соревнованию, а взаимная слежка мешает людям, жаждущим власти и денег, стать опасными.

В центре этих интриг Гиммлер умел маневрировать с непринужденной изощренностью и поэтому одержал верх над своими соперниками. Его союз с Герингом оказался весьма выгодным. Институт телефонного подслушивания, оставленный Герингу (хотя было логичнее поставить его под контроль государственной полиции), является примером уступок, какие умел делать Гиммлер ради сохранения благожелательного нейтралитета одной из сторон. Гестапо и СД очень быстро установили сверхсекретные пульты для прослушивания самого Геринга, и дело с концом.

В этой борьбе за верховенство, где холодный цинизм и безжалостная жестокость были обязательными орудиями, Гиммлер нашел ценного помощника: верного, надежного, изобретательного подручного в лице своего заместителя – элегантного и тонкого политика Гейдриха.

Глава 4

Гейдрих: странная личность

В апреле 1934 года кресло шефа центральной службы гестапо занял весьма неординарный человек. Личность Гейдриха, его роль в жизни страны и размах деятельности, число и чудовищность преступлений делали его действительно незаурядной фигурой.

Рейнхард Гейдрих происходил из хорошей семьи и получил превосходное образование. Он родился 7 марта 1904 года в Галле, городке около Лейпцига, где его отец Бруно Гейдрих был директором консерватории. Свое детство и юность он провел в родном городе, где серьезно занимался своим образованием, существуя в атмосфере преклонения перед классической культурой, в которой важное место принадлежало музыке. Это воспитание наложило на него неизгладимый отпечаток; в будущем, уже став главой гестапо, он отвлекался от своих черных занятий, занимаясь музицированием.

Весной 1922 года юный Гейдрих был принят в состав имперского морского флота. Карьера молодого моряка шла успешно: в 1924 году он слушатель второго курса военно-морского училища, в 1926 году – лейтенант, в 1928 году – старший лейтенант.

Он всегда интересовался политикой. В 1918–1919 годах он являлся членом национальной ассоциации пангерманской молодежи – Немецкого национального союза молодежи в Галле. В 1920 году, сочтя этот союз слишком умеренным, он вступает в Немецкий народный союз обороны и наступления. В том же году, сгорая от желания участвовать в бурлившей вокруг него военно-политической жизни, он становится связным в дивизии «Люциус», входящей в добровольческие отряды в Галле. В 1921 году вместе с одним из своих товарищей он основывает новую ассоциацию – Немецкий народный молодежный отряд. Работая в этих организациях, он увлекся экстремистскими теориями «патриотических» движений, проникнутых духом милитаризма. Потом он поддался влиянию офицеров добровольных отрядов «Люциус», которые были сторонниками тотальной психологической обработки людей.

Став моряком, Гейдрих сохранил связь с ассоциацией, одним из основателей которой был. Получив звание лейтенанта, он был назначен по его просьбе в политический сектор разведывательной службы Балтийского флота. Здесь он приобрел знания, которые очень пригодились ему через несколько лет. Умный и дисциплинированный, он мог бы сделать блестящую карьеру, если бы не тайный изъян, испортивший идеальный ход его судьбы. Гейдрих был сексуальным маньяком, и его случай озадачил бы любого психиатра. Несколько раз любовные истории серьезно угрожали его карьере, пока одна из них, самая серьезная, не положила ей конец. Гейдрих был обручен с дочерью старшего офицера, служившего в арсеналах Гамбурга. Согласно одной версии, он сделал ее своей любовницей, а затем порвал с ней под тем предлогом, что офицер не может жениться на легкомысленной особе; по другой версии, он ее напоил, а затем изнасиловал. Третья версия гласила, что он хитростью выманил у нее деньги. Трудно сказать, какая из них ближе к истине: меры, принятые нацистскими главарями с целью стереть темные пятна в своем прошлом, затрудняют исследование их биографий. Известно только, что инцидент был передан в суд чести. Этот «трибунал» под председательством будущего адмирала Редера счел поведение старшего лейтенанта Гейдриха недостойным и рекомендовал ему подать в отставку во избежание более крупных неприятностей. Таким образом, в 1931 году молодой офицер двадцати семи лет от роду оказался выброшенным на улицу. Как и Гиммлер, Гейдрих пережил тогда довольно трудное время, перебивался с хлеба на воду и вращался среди отбросов общества в северных портах Германии – Гамбурге, Любеке, Киле. Там он свел знакомство с бандитами, которых нацистская партия в борьбе против властей и других партий нанимала для нападения на собрания своих противников и кулачных расправ во время уличных столкновений.

Эти связи, поддерживаемые политическим прошлым Гейдриха, привели его в НСДАП. Партия приобрела в его лице полезного члена. Его образование, военная подготовка и специальные знания делали из него весьма ценного сотрудника. Гейдрих вступил в СС, потому что это было средство для определения его позиции. Вскоре он уже возглавил кильскую группу СС, не очень большую по численности. В этот период его заметил Гиммлер. Он сумел разглядеть исключительные способности своего скрытного подчиненного. 1 августа 1931 года он назначил Гейдриха штурмфюрером, к осени повысил до штурмбаннфюрера (майора) и включил в состав своего штаба в Мюнхене.

В июле 1932 года Гиммлер решил реорганизовать службу безопасности СС и, зная компетентность Гейдриха в данной области, поручил ему эту работу, произведя в штандартенфюреры. После создания СС в каждой воинской части имелись 2–3 человека, занятые обеспечением «безопасности», то есть разведывательной службой. Сам Гиммлер очертил круг обязанностей этих агентов: «В те времена мы, по понятным причинам, располагали разведывательной службой в полках, батальонах и ротах. Было важно знать, что готовят наши противники. Хотят ли, например, коммунисты провести сегодня собрание, произойдет ли внезапное нападение на наших людей, о других событиях такого рода».

В 1931 году Гиммлер отделил работников разведки от остальных подразделений СС и создал закрытую службу безопасности. Новая организация была окрещена им службой безопасности рейхсфюрера СС (СД). Она осталась органом СС, отвечающим за безопасность самого Гиммлера и эсэсовцев вообще.

Возглавив эту новую службу, Гейдрих решил осуществить на практике то, чему его научили в морской разведке. Он построил новую организацию на военный лад, а ее сотрудникам предоставил техническое образование. Он создал разведывательные картотеки, которые существовали на тот момент в неполном виде, однако не смог дать службе должное развитие из-за нехватки кадров. Зато после взятия власти он заполнил ее пробелы, используя собственные методы. Довольный его работой, Гиммлер в 1933 году назначил Гейдриха своим представителем в руководстве баварской полиции, а в 1934 году поставил во главе центральной службы гестапо. Гейдрих не принадлежал к «ветеранам» движения, но имел достаточно солидный партийный стаж, когда утвердился в Берлине, где возглавил гестапо, оставаясь в то же время шефом СД.

Этот человек с бурным прошлым, который в скором времени заставит трепетать многих немцев, имел вид вполне безобидный: высокий офицер-ариец, хорошо воспитанный, белокурый, гладкая жестковатая шевелюра разделена на две неравные части точнейшей ниточкой пробора и отливает легкой рыжиной. Он был статен, хорошо сложен, обладал «отличной военной выправкой», высоко ценимой в те времена. Очень характерным было лицо Гейдриха. Необыкновенно высокий лоб нависал над маленькими, глубоко посаженными голубыми глазками, которых почти не было видно из-за пухлых век. Его раскосые глаза были похожи на глаза азиатов, намекая на его отдаленных предков, вступавших в близкий контакт с кочевниками Чингисхана или Аттилы. Этих нескромных признаков вполне было достаточно, чтобы свести к нулю все расовые теории Гиммлера, если бы он дал себе труд задуматься над ними. Лицо Гейдриха имело овальную, очень удлиненную форму с крупными ушами, у него был длинный прямой нос, широковатый у основания. На этом мужественном лице ярким пятном выделялся рот: широкий и красиво очерченный, с крупными губами. Для такого мужчины, как Гейдрих, его голос был на два тона выше: голос женщины, вырывающийся из широкой груди атлета. Женственными были и его руки: белые, тонкие, холеные и живые, в них, как и в его лице, жила экспрессия. Если лицо Гиммлера представляло собой бесстрастный лик Будды, Гейдрих никак не мог совладать со своим темпераментом холерика. Когда он выступал, его речь была порывистой и резкой. Часто он не успевал закончить фразу, слова сталкивались друг с другом, теснимые слишком быстрой мыслью. Гиммлер маскировал отсутствие мысли, прибегая к командному тону, не давая собеседникам возможность разобраться в его намерениях. Гейдрих же, казалось, более всего боялся быть плохо понятым.

Гейдрих был светским человеком. Превосходный кавалер и бретер, один из лучших в Германии фехтовальщиков, он был также большим поклонником искусства. Талантливый скрипач – в этом была одна из причин его большой заботы о руках, – он любил устраивать у себя вечера камерной музыки для избранных, когда его нередко награждали аплодисментами за действительно превосходное исполнение. Однако этот джентльмен и тайный поклонник всего английского иногда изменялся из-за взрывов темперамента, обычно тщательно скрываемого. Человек сексуально неуравновешенный, он находился в состоянии постоянной гонки за удовольствиями, любил организовывать ночные экспедиции в злачные места с несколькими наиболее близкими друзьями. Даже в те времена, когда Гейдрих занимал очень высокие посты, он не отказался от прогулок, которые начинались обходом берлинских ночных заведений, славившихся тогда разнообразием, продолжались всю ночь и заканчивались в притонах, где он подбирал проституток, готовых на любые извращения.

Особенно отличительной чертой была абсолютная жестокость Гейдриха. Самые безжалостные палачи гестапо трепетали перед ним, познав его в «деле». Женоподобный зверь побил самых свирепых убийц на их собственном поле. Эти чисто нацистские «качества» опирались на незаурядный ум, железную волю и непомерное тщеславие. Со свойственной ему хитростью он умел скрывать свои аппетиты и показывать себя дисциплинированным, а это была черта, наиболее ценимая Гиммлером. Однако под безобидной внешностью таилась наглая самоуверенность. После прихода нацистов к власти, когда положение Гитлера как вождя партии еще не было прочным и в ней бурлили интриги, Гейдрих сделал попытку собрать документы о сомнительном происхождении фюрера, о чем его близкие друзья осмеливались говорить лишь намеками. Занятная подробность о навязчивой генеалогической идее, владевшей этими людьми, обнаружилась в рассказе Канариса: после смерти Гейдриха нашлись доказательства его собственного еврейского происхождения!

Этот человек, чудовищные обязанности которого требовали железных нервов, легко выходил из себя. С ним часто случались настоящие припадки гнева, когда он рычал, брызгал слюной, угрожал своим подчиненным. Однако он позволял себе такие выходки только у себя, внутри своих владений. В личной жизни он был невероятно ревнив. Он ревновал свою жену, холодную красавицу, которая толкала мужа на «повышение», надеясь, что он достигнет самых высоких должностей и это позволит ей купаться в роскоши, без которой она не могла обходиться. Он подстерегал ее, устраивал за ней слежку, чтобы убедиться в ее верности. Он завидовал не только успехам своих противников, но и успехам друзей; он жаждал власти, могущества, почестей, денег, он хотел быть первым и ради этого был готов на все.

Его любимой фразой было высказывание: «Все зависит от вожака». Чтобы легче властвовать, Гейдрих натравливал друг на друга своих сотрудников. Он умел их использовать, выжимать из них максимум возможностей, а потом, добившись своего, безжалостно отбрасывал. Так же он действовал и в отношении тех, чьи достоинства казались ему слишком большими, а амбиции грозили превратить их в его соперников. Чтобы нейтрализовать этих людей, он организовал взаимную слежку в нацистском стиле.

Гейдрих умел настраивать друг против друга даже великих монстров режима, и результатом таких манипуляций оказалось множество непримиримых врагов.

Однажды он сказал Гизевиусу, которого, кстати, не выносил: «Я могу преследовать своих врагов до могилы». Это не просто громкая фраза, в ней была частица истины. Он ненавидел Канариса, Боле, Риббентропа и в конце концов вступил в противоборство со своим шефом Гиммлером. Но вся эта лютая борьба велась скрытно. Склонность к насилию сочеталась у Гейдриха с пристрастием к секретности. Его страстная любовь к таинственности шла, возможно, от комплекса неполноценности.

Подчиненные Гейдриха почти никогда не произносили его имени, а называли странным прозвищем «С», понятным только посвященным в тайны ложи. Он не мог смотреть собеседнику прямо в глаза, но, несмотря на свой дикий нрав, не мог ударить врага по лицу. Гармоничное сочетание его сокровенных чувств с нацистскими принципами сделало его идеологом, теоретиком, распространителем расовых принципов и методов деятельности СС. Для него начальник, отдающий команды и берущий на себя всю ответственность, был добрым гением. Характерно, что СД, которой он руководил, было поручено не только присматривать за «хорошим поведением» эсэсовцев, но и за их идейной верностью доктрине. Убийца надел личину моралиста.

Из своего кабинета на Принц-Альбрехт-штрассе, 8 Гейдрих терпеливо плел гигантскую паутину, которая впоследствии покроет всю Германию. Для этого хватило пяти лет, поставивших страну на порог войны, которую проницательные умы видели на горизонте уже в том, 1934 году.

С самого начала Гитлер четко определил пределы полномочий гестапо. «Я запрещаю всем службам партии, всем ее секторам и примыкающим ассоциациям проводить расследования и дознания по делам, находящимся в ведении гестапо. Сегодня, как и раньше, обо всех инцидентах, подведомственных по своему характеру политической полиции, следует немедленно ставить в известность соответствующие службы гестапо без ущерба для информации, передаваемой по партийной линии… Я особо настаиваю на том, чтобы все сведения о заговорах или государственной измене, полученные партией, сообщались государственной тайной полиции. Партия не обладает правом проводить по собственной инициативе изучение и расследование дел в этой области, каков бы ни был их характер».

Не было и речи о том, чтобы связывать себя законностью или иными формальными соображениями. Еще в 1931 году Шведер писал в «Политише полицай», что нацистское государство не является преемником республики, а философия нацизма не вытекает из либерализма, точно так же и полиция, которая, являясь институтом государственной власти, отражает природу государства, не может быть результатом преобразования республиканского института в нацистский корпус. «Необходимо нечто совершенно новое».

Новым стало гестапо. Оно и в самом деле ничем не напоминало полицию, на которую во всем мире опирается цивилизованное общество. Обнаружив возможного оппозиционера, гестапо тут же выводило его из строя. «Пусть знает тот, кто осмелился поднять руку на представителя национал-социалистического движения или государства, – заявил Геринг 24 июля 1933 года, – что он в кратчайшие сроки будет предан смерти. Для этого достаточно доказать, что у виновного было намерение совершить этот акт, не говоря о случаях, когда нападение будет совершено, но закончится не смертью, а лишь ранением пострадавшего». В новом нацистском государстве для подобной расправы было достаточно одного намерения. Один из ведущих юристов нацистской партии Герланд был автором инструкции для немецких судебных органов, где подчеркивалась, в частности, необходимость «вернуть уважение к понятию «террор» в уголовном праве».

Таким образом, политическая полиция, то есть гестапо, не подлежала никакому контролю, а его работники могли совершать любые беззакония, и никто не имел права потребовать у них отчета.

Три года гестапо работало абсолютно нелегально, поскольку не существовало ни одного документа, определявшего его функции и компетенцию. Оно могло лишить свободы любого гражданина Германии при помощи так называемого превентивного заключения, разрешенного двумя декретами (от 28 февраля 1933 года и от 8 марта 1934 года), хотя не существовало закона, который устанавливал бы такие прерогативы.

Народ следовало приучить к этому режиму, к смеси произвола и дисциплины путем постепенного воспитания покорностью. Официальные инструкции время от времени напоминали, что полиция стоит выше общих законов. И никто не осмеливался сказать, что это признак морального разложения государства, конец всякого правосудия, всякой законности.

2 мая 1935 года административный суд Пруссии высказал «мнение», что тайная полиция не подлежит судебному контролю, а 10 февраля 1936 года это «мнение» было возведено прусским законодательством в ранг правового принципа: «Приказы и действия тайной полиции не подлежат рассмотрению в административных судах».

Отсутствие юридической основы в деятельности гестапо никого не смущало. Профессор Хубер писал по этому поводу: «…авторитет политической полиции опирается на обычное право рейха». А доктор Бест, влиятельный чиновник министерства внутренних дел, считал, что полномочия гестапо вытекают из «новой философии» и не нуждаются в особом юридическом обосновании.

В мае 1935 года административный суд Пруссии заявил, что приказ о превентивном заключении не может быть опротестован судом. В марте 1936 года один протестантский священник осмелился выступить в своей проповеди против известного епископа, примкнувшего к нацистам. На следующий же день гестапо приказало ему покинуть приход. Священник отказался, считая этот приказ незаконным, и обратился в суд. Суд ответил, что приказ, исходящий от гестапо, не подлежит пересмотру судебным решением: не может быть и речи о том, чтобы его опротестовать (решение от 19 марта 1936 года).

Затем пришла очередь католического священника: местное гестапо запросило у него сведения о церковных организациях и его прихожанах. Пастырь опротестовал это требование, но его иск также был отклонен, ибо «когда гестапо отдает приказ – его не обсуждают, его выполняют».

Спрут все дальше простирал свои щупальца. Для того чтобы начать заниматься некоторыми видами торговли, требовались специальные удостоверения, и полиция выдавала их после проверки морального облика. Гестапо увидело в этом еще одну область для своего контроля. Оно опротестовало законность этих лицензий на торговлю и передало дело в административный суд Саксонии. Принятое судом решение является великолепным образцом лакейского лицемерия. «Поскольку та или иная форма организации торговли может способствовать подрывной деятельности, полиция, прежде чем выдавать удостоверения, должна консультироваться в гестапо». Таким образом, гестапо получило возможность оказывать давление и на политически неблагонадежных торговцев.

Официально гестапо могло применить без всякого суда три вида санкций: предупреждение, превентивное заключение и заключение в концлагерь. Эти «законные» наказания давали возможность подвергнуть аресту даже оправданного судом политического противника сразу после выхода из зала заседаний, а затем интернировать его. Наряду с «законными» методами использовались похищения, убийства, безжалостные расправы, иногда замаскированные под несчастные случаи или самоубийства. Глава организации «Католическое действие» Клаузенер был убит 30 июня 1934 года во время чистки сторонников Рема. Официально сообщили, что он покончил с собой. Страховая компания отказалась выплатить вдове всю страховую сумму, поскольку речь шла о самоубийстве, а усомниться в этом было опасно.

Адвокат госпожи Клаузенер обратился за помощью в министерство внутренних дел (Клаузенер был чиновником министерства). Ему ответили, что он должен написать жалобу, лишь тогда дело будет рассмотрено. Такой же ответ пришел из министерства юстиции. Удобный способ отделаться от жалобщика, ведь письменная жалоба на гестапо была бы равносильна самоубийству. Но до гестапо уже дошли слухи об этих шагах адвоката, и оно сочло их вмешательством в свои внутренние дела: адвокат был арестован и просидел в тюрьме несколько долгих недель за то, что поставил под сомнение самоубийство, подтвержденное агентами гестапо.

Очень правильно писал доктор Бест: «Никакие юридические путы не должны затруднять защиту государства, которая не может не приспосабливаться к стратегии врага. В этом и состоит задача гестапо, которое требует для себя статуса армии, поэтому не может согласиться на то, чтобы юридические нормы противодействовали его инициативам».

Несколько лет – и общественность вместе с правосудием были подчинены системе. В те времена Геринг нередко говорил министру финансов Шахту: «Говорю вам – дважды два будет пять, если этого хочет фюрер». Когда, несмотря на все предосторожности, в Германии распространились тревожные слухи о насилиях, которым подвергаются несчастные, попавшие в когти гестапо, были приложены все усилия, чтобы помешать заявить о своем возмущении тем, чья совесть не могла мириться с происходящим. Им напомнили о «патриотическом долге молчания». Согласно нацистским критериям должны быть объявлены предателями и строго наказаны не палачи и убийцы, наносившие непоправимый ущерб своей стране, а те, кто их разоблачает. Особенно популярной стала эта теория с 1938 года, когда начались спровоцированные нацистами военные авантюры. Поднять голос протеста против садистов и преступников – означало снабдить противника пропагандистскими аргументами против Германии.

Эти аргументы были с удовлетворением восприняты «почтенными гражданами», которые думали лишь о том, как остаться в неведении. Как писал Гизевиус, «миллионы немцев играли сами с собой в прятки или притворялись, что ничего не знают. Было очень трудно разубедить их, поскольку демонстрируемое ими неведение было вполне реально. Ведь они никогда и не стремились к знанию! Как добропорядочные граждане, они удовольствовались тем, что им сообщалось официально».

Что касается тех, кто случайно был вытащен из искусственного небытия, то они ограничивались сожалением по поводу злоупотреблений, допускавшихся безответственными подчиненными. «О, если бы Гитлер знал!» – эта фраза была, наверное, самым распространенным в те годы восклицанием. Бедный фюрер! Затерянный в заоблачных высях, в схватке с гигантскими трудностями, в борьбе за благо народа, он не знал о злоупотреблениях и ужасах, творимых во имя него. Он бы не оставил это безнаказанным, если бы знал. Но ведь оповестить его не было никакой возможности.

Оппозиционеры режиму ушли в подполье. Как очень верно заметил Гизевиус, «тоталитаризм и оппозиция – это две политические концепции, которые исключают друг друга». Впрочем, германская оппозиция уже в 1934 году была сведена к минимуму. Политические и профсоюзные организации, которые могли бы служить костяком для движения Сопротивления, пусть и подпольного, были разгромлены сразу после прихода нацистов к власти. Руководители, способные восстановить их, были брошены в тюрьмы либо бежали. Деятельность редких и слабых групп, которым удалось уцелеть, была малозаметной, они подвергались слежке, терпели провалы, иногда выданные кем-то из своих. Несмотря на полное торжество, нацисты не ослабляли бдительности. Они прекрасно понимали, что смирение только видимость; жгучая ненависть кипит в обществе, как в закрытом котле. Эмигранты, особенно коммунисты, тайно посылают в Германию листовки и брошюры с хорошо обоснованной антифашистской пропагандой. Гестапо устраивало охоту на распространителей этих листовок. Факта обнаружения такой листовки было достаточно, чтобы отправить ее владельца в концлагерь, если он не умирал под пытками в подвалах на Принц– Альбрехт-штрассе.

Недаром Геринг, объясняя причины создания гестапо, говорил: «Хотя мне удалось одним махом арестовать тысячи коммунистических функционеров, чтобы ликвидировать непосредственную угрозу, сама она отнюдь не была устранена. Нужно было бороться против целой сети тайных ассоциаций, постоянно держать их под наблюдением; это было под силу лишь специализированной полиции».

Такая «специализация» успешно развивалась благодаря необъятной власти, которую шаг за шагом сосредоточило в своих руках гестапо. Оно находилось теперь выше законов. И в недалеком будущем Шведер получит все основания написать: «Наша политическая полиция охватывает все, потому что она всемогуща. Располагая средствами наказания, она наносит неотразимые удары, гибко реагируя в то же время на живое развитие нации и государства, которым служит». А нацистский юрист, профессор Губерт уточняет, что она должна «пресекать все намерения и поползновения до того, как они станут реальными посредством открытых выступлений».

Приближался момент, когда гестаповцы осуществят эту теорию на практике.

Глава 5

Гестапо против Рема

Верховным руководителем политической полиции был рейхсфюрер СС Гиммлер, а руководителем ее центральной службы – шеф СД Гейдрих, поэтому гестапо оказалось полностью в руках СС. Весной 1934 года, когда Гиммлер упрочил свою власть, его давнее соперничество с Ремом резко обострилось. Теоретически Гиммлер по-прежнему подчинялся Рему, так как охранные отряды СС являлись специальным подразделением СА. Фактически же Рем не имел в СС ни малейшего влияния, однако Гиммлер сгорал от желания окончательно от него отделаться. В этом ему могло помочь гестапо, где он властвовал безраздельно, а Рем не имел даже права контроля. Геринг также ждал благоприятного момента, чтобы окончательно разделаться со своим давним врагом. Рем и штаб штурмовых отрядов СА были поставлены под непрерывный надзор. Гиммлер, Гейдрих и их временный сообщник Геринг решили подготовить компрометирующее Рема досье и потребовать у Гитлера голову этого человека, который, несмотря на свои злоупотребления, оставался старым другом и наиболее надежной опорой фюрера.

Как Геринг и Гиммлер, Рем происходил из баварской буржуазной семьи. Это был довольно полный, массивный человек с темпераментом сангвиника. Его полнота скрывала крепкую мускулатуру. Рем не отличался тучностью, как Геринг, но бесконечные банкеты, где объедались часами, делали свое дело, и их не удавалось компенсировать верховой ездой, которой он усердно занимался. Полное, но мощное тело венчала такая великолепная голова зверя, какую только можно вообразить. Почти круглое, налитое кровью лицо с двойным подбородком и отвислыми щеками было усеяно синими прожилками. Под низким лбом поблескивали маленькие, очень живые глазки, глубоко сидящие в орбитах и полускрытые жирными щеками. Глубокий шрам пересекал лицо, еще более подчеркивая его звероподобие. Широкой бороздой он шел через левую скулу и заканчивался у носа. Переносица была раздавлена, расплющена, а конец носа, округлый и красный, торчал как бы отдельно и имел бы комичный вид, если бы не зловещее выражение всего лица. Короткий и твердый треугольник усов скрывал длинную верхнюю губу, приоткрывая тонкогубый широкий рот. Его волосы были коротко острижены, но всегда гладко причесаны. Крупные уши, заостренная верхняя часть которых резко выгибалась наружу, придавали его лицу нечто от фавна.

Ради наглой бравады Рем подбирал в свою свиту юнцов исключительно за их физическую красоту. Он заботливо развращал их, если они еще не были испорченными. От шофера и денщика его окружение составляли гомосексуалисты. Рем «освоил» этот порок в армии, где гомосексуализм был в большой моде. Одна демократическая газета напечатала интимные по характеру письма Рема одному из его «друзей», бывшему офицеру. Возмущенный Гитлер подверг его допросу. Улыбаясь, Рем ответил, что он бисексуал, и в конце концов Гитлер не стал более вмешиваться, принимая в расчет опасность, исходившую от становившихся все более сильными штурмовых отрядов. К середине 1931 года он создал 34 отряда гауштурма и 10 групп СА, объединявших 400 тысяч человек. Сохраняя верность нацистской идеологии, Рем оставался все же армейским офицером. О Гитлере часто говорили, что он «незаконнорожденное дитя Версальского договора». Но к Рему это определение подходило больше, так как за каждым его делом звучала тема военного реванша, тогда как Гитлер весь был поглощен идеей контрреволюции, борьбой против красных, то есть против демократов и республиканцев.

Но Рем отвергал и презирал старые кадры германской армии, считая их бездарными, так как они не смогли организовать победу Германии в последней войне. Невольно оставаясь подверженным определенному традиционализму, он полагал, что для возрождения военного величия Германии необходимо решительно покончить со всеми видами конформизма.

Геринг и Гиммлер внимательно следили за ним. Как только власть была захвачена, а штурмовые отряды сыграли свою роль, создав на улицах царство террора, два «союзника» начали свою подрывную работу с целью воздействия на фюрера. Это происходило в то время, когда Гитлер, став канцлером рейха, был озабочен поддержкой мирового общественного мнения. Летом 1933 года ему было нужно, чтобы мир увидел в Германии спокойную дисциплинированную страну. А скандальные, плохо воспитанные штурмовики начинали ему мешать и стеснять. Как когда-то руководитель политической организации Штрассер, они восприняли всерьез социалистический аспект партийной пропаганды, шумели по поводу национализации, аграрной реформы и т. д. Они забыли, что Грегор Штрассер именно по этой причине в декабре 1932 года был вынужден подать в отставку, и обвинили Гитлера в «предательстве дела революции». Для Рема завоевание власти было лишь первым шагом. Лозунгом СА в те дни стал клич «Не снимайте поясов!», призывавший к повышению бдительности. СА оказались не единственной организацией, напоминавшей о социалистических принципах НСДАП. 9 мая 1933 года, выступая в Бойтхене, президент Верхней Силезии Брюкнер яростно обрушился на крупных промышленников, «жизнь которых есть непрерывная провокация». Он был смещен со своего поста, исключен из партии, а в следующем году арестован. В Берлине представитель нацистской рабочей федерации Келер подчеркнул: «Капитализм присвоил себе исключительное право давать трудящимся работу на условиях, которые сам и устанавливает. Такое доминирование аморально, его нужно сломать». В июле того же года глава нацистской группы в прусском ландтаге Кубе ополчился на помещиков. «Национал-социалистическое правительство, – заявил он, – должно заставить крупных помещиков разделить свои земли и передать большую их часть в распоряжение крестьян».

Эти наивные люди забывали, что согласно принципу фюрерства директивы должны идти лишь сверху. На деле же идущие от «верхов» приказы совсем не были похожи на эти пламенные речи. Когда Гитлер приступил к реорганизации германской промышленности «в соответствии с новыми идеями», то господин Крупп фон Болен был поставлен ее главой[6].

Эти пересуды Гитлера не беспокоили. Здесь было легко навести порядок. Напротив, Рем занимал его мысли гораздо чаще. И пусть фюрер формально считался верховным главой штурмовых отрядов, их главнокомандующий Рем сделал из СА свою личную армию. Она была действительно опасна, а ее мощь превосходила силу рейхсвера. Нужно было задушить в зародыше бунт, который неминуемо поглотил бы Гитлера и его верных соратников. 1 июля Гитлер собрал в Бад-Рехенхалле, что в Баварии, руководителей штурмовых отрядов, где заявил, что второй революции не будет. Это сообщение было одновременно и недвусмысленным предупреждением. «Я готов, – сказал он, – грубо пресечь любую попытку, направленную на нарушение существующего порядка. Я приложу все силы для того, чтобы воспротивиться второй революционной волне, так как она повлечет за собой настоящий хаос. А тех, кто поднимется против законной государственной власти, мы возьмем за шиворот, какое бы положение они ни занимали».

6 июля, выступая на собрании рейхсштатгальтеров, Гитлер снова повторил свое предупреждение. «Революция не может быть перманентным состоянием. Поток революции необходимо направить в спокойное русло эволюции, – сказал он. – <…> Особенно важно поддерживать порядок в аппарате экономики, потому что экономика есть живой организм, который нельзя преобразовать одним махом. Она строится на первичных законах, глубоко укоренившихся в человеческой природе». Те, кто хотел бы направить машину в другую сторону, являются «носителями бацилл, разносящих вредоносные идеи», и должны быть лишены возможности вредить, так как они «представляют опасность для государства и нации». Таким образом, штатгальтерам предлагалось следить за тем, чтобы ни один орган партии не принимал никаких мер экономического характера, поскольку эта сфера находилась в исключительной компетенции министра экономики. 11 июля министр внутренних дел Фрик подписал постановление, в котором сообщалось о завершении «победоносной германской революции, вошедшей отныне в фазу эволюции».

Рем, таким образом, был предупрежден. Замена Гугенберга на посту министра экономики Шмидтом, представителем промышленников, завершила изменение ситуации. Многочисленные статьи, напечатанные в главных нацистских газетах «Кройццайтунг» и «Дойче альгемайне цайтунг», обсуждали и развивали идеи, высказанные фюрером, аплодируя по поводу достижения «конечной точки германской революции», что не оставляло места для другой интерпретации. Оставалось встать в общие ряды или вступить в борьбу с Гитлером, который уже пользовался поддержкой крупного германского капитала, почувствовавшего себя увереннее.

Однако Рем счел эти предупреждения пустыми и возможный конфликт с Гитлером рассматривал как маловероятную возможность. Он, очевидно, представлял его как соперничество внутри НСДАП, где перевес Гитлера не был явным. Если бы масса членов партии должна была решать исход спорного вопроса, не было уверенности в том, что фюрер выиграет.

Тем не менее существовала сила, которую Рем не принял в расчет. Это была двойная армия, возглавляемая Гиммлером. На тот момент СС представляли грозную преторианскую гвардию. Хотя численно организация была меньше СА, но в 1934 году насчитывала уже 200 тысяч человек. Сгруппированные в 85 полков, эти охранные отряды представляли собой отборные части, по всем статьям превосходившие штурмовиков СА.

К тому же Рем явно недооценивал тайной армии Гиммлера – гестапо. Уверенный в своих силах, он не старался скрывать свои чувства. Фактически он хотел получить пост министра рейхсвера в первом кабинете Гитлера. Это была его главная задача, единственный способ выковать такую армию, о какой он мечтал: традиционную и в то же время народную, армию политических солдат, которая будет править страной. Чтобы получить этот пост, он вернулся по призыву фюрера из Боливии и никак не мог смириться с тем, что «его» место занял один из презираемых им генералов – Бломберг. Он расположил штаб-квартиру СА в Мюнхене и, наезжая в Берлин, без всяких предосторожностей принимал в отеле «Фазаненхоф» в Шарлоттенбурге, где всегда останавливался, тех, кто более или менее открыто критиковал политику Гитлера. Обычно он обедал в ресторане Кемпински на Лейпцигерштрассе, приглашая их к себе за стол. Разговоры там велись крамольные, а тон задавал сам Рем.

«Адольф подлец, – говорил он, – он нас всех предал. Он общается теперь только с реакционерами и выбирает себе в наперсники генералов из Восточной Пруссии! Хотя Адольф ученик моей школы. У меня он получил все знания по военным вопросам. Но Адольф был и остается штатским человеком, крючкотвором и мечтателем. Мещанином, который мечтает о том, чтобы ему швырнули венское перемирие. А мы тем временем вертим пальцами, когда у нас чешутся руки».

Рем закусил удила и не пытался это скрывать. Его бесило то, что у него обманом отняли победу.

Гитлер надеялся удовлетворить его жажду власти и почестей, назначив его министром без портфеля законом от 1 декабря 1933 года, в котором партия приравнивалась к государству. Но Рем ограничился замечанием, что это отличие было в тот же день пожаловано и Рудольфу Гессу, назначенному фюрером председателем центральной политической комиссии НСДАП.

В начале 1934 года позиция Рема стала открыто враждебной. Гестапо, подвергавшее его жесткой слежке, докладывало, что все чаще многие из правых оппозиционеров вступают с ним в контакт. Почти каждый день донесения предоставляли Гитлеру сведения о том, что Рем критиковал его, создавая у фюрера растущее чувство беспокойства. Что касается Гиммлера и Геринга, Рем был для них врагом номер один. Его слова и дела истолковывались ими без малейшего снисхождения. За самими штурмовыми отрядами также стали присматривать. А члены СА частенько выпивали, чтобы затем бродить по улицам, распевая неприличные или чересчур революционные песни.

Повесьте Гогенцоллернов на фонари!

Оставьте собак, пусть висят до обрыва каната,

Линчуйте в синагоге черную свинью

И в церковь кидайтесь гранатами!

Так звучал припев одной из их любимых песенок, текст которой чья-то услужливая рука положила на стол Гитлера. Тот разозлился. Он столько сил положил на то, чтобы доказать, что нацисты с уважением относятся к государственным министрам и религии. А старый маршал конечно же испытывает почтение к Гогенцоллернам.

Не заботясь о последствиях, Рем в компании со своими юными красавцами учинил несколько отвратительных попоек. Организованные им пропагандистские поездки сопровождались скандальными инцидентами. Все это безобразие творилось почти открыто. Тягчайшие злоупотребления совершали и его «верные друзья». К примеру, Карл Эрнст, бывший булочник, а затем лифтер и официант, назначенный за свои бесчинства руководителем группы СА в Берлине, растранжирил в отвратительных дебошах деньги общественных пожертвований. Все эти факты аккуратно докладывались Гитлеру. Геринг торжествовал, он мстил Рему за жестокие насмешки, которым тот подвергал его стремление изображать из себя мецената от искусства. Однако чтобы принять решение, Гитлеру этого не хватало. Боязнь ополчиться против Рема, остатки признательности за все, что тот для него сделал, смутное чувство неполноценности, память об уважении, которое бывший капрал питал к своему капитану, – все это мешало Гитлеру, несмотря на доносы гестапо, пожертвовать Ремом, отдать его на расправу врагам.

В начале 1934 года более тревожные признаки поставили судьбу Рема под угрозу. Гитлер знал о враждебном отношении армии к новому режиму. Ему уже удалось приручить промышленников и восточных землевладельцев, теперь он решил задобрить рейхсвер и предложил военным взять под свой контроль штурмовые отряды СА. Подарок показался генералам с подвохом, они были уверены в том, что сорвиголовы Рема заполонят традиционные кадры армии.

Гитлер прекрасно помнил, что режим, не способный управлять своей армией, не может быть уверенным в завтрашнем дне. Будучи в оппозиции, он решительно нападал на все институты общества, кроме одного: его демагогия замирала перед армией. Так же как и Веймарская республика, Гитлер решил заключить с армией сделку. Единственной жертвой при наведении порядка стал генерал Хаммерштейн, Верховный командующий рейхсвера, отстраненный от должности в конце 1933 года за свои связи с бывшим канцлером фон Шлейхером. Пост этот был отдан другу Гинденбурга фон Фричу, потомственному военному. Такое проявление доброй воли укрепило доверие военных. Выступая от имени генералов в Ульме, Бломберг заявил: «Мы со своей стороны выражаем полное доверие, безоговорочную поддержку и нерушимую преданность нашему профессиональному долгу и полны решимости жить, работать, а если потребуется, и умереть в новом рейхе, движимом новой кровью».

Гитлер сделал для военных послабление в применении норм нового государства. Организация работы чиновников, автоматически вытекавшая из расистских принципов Третьего рейха, начала применяться с 7 апреля 1933 года. Чиновники – евреи или потомки евреев – изгонялись без малейшего снисхождения. Подобные же меры грозили армии. Но применение этого закона там было отодвинуто на 31 мая 1934 года. Можно было предположить, что количество уволенных офицеров будет большим, так как большинство дворянских семей Германии имело среди предков евреев, позолотивших в свое время их гербы. Однако чистка прошла по минимуму: в армии пострадали пять офицеров, два курсанта, тридцать унтер-офицеров и солдат; во флоте – два офицера, четверо курсантов, пять унтер-офицеров и матросов.

Так началось сближение. Препятствие, мешавшее этому, имело теперь имя: оно называлось Рем. Он в свою очередь встревожился. Поскольку армия теперь стала одним из друзей режима, Рем качнулся к социалистическому крылу партии и вновь начал запрещенные речи. 18 апреля 1934 года, обращаясь к представителям иностранной прессы, собравшимся в министерстве пропаганды, он не побоялся заявить: «Революция, которую мы совершили, вовсе не национальная – это революция национал-социалистическая. Мы даже особо подчеркиваем второе слово – «социалистическая». А первый помощник Рема Хейнес заявил в конце мая в Силезии: «Мы выполнили задание революционеров. Однако это лишь начало пути. И отдыхать мы будем тогда, когда германская революция будет завершена».

Но бдительное гестапо стояло на страже. Оно регулярно информировало фюрера. Готовилась почва для решающего удара. Подействовал еще один фактор. В начале апреля Гитлер предпринял небольшую прогулку на борту крейсера «Германия». На рейде Киля он встретился с Бломбергом. Считается, что министр потребовал у фюрера устранить Рема и штаб СА. Гитлер вроде бы пошел на эту уступку, чтобы завершить завоевание на свою сторону военных. Это только гипотеза. Но в любом случае ясно, что идея отставки Рема означала крупный сдвиг в позиции фюрера. Под давлением военных, Геринга, Гесса и политической комиссии, Гиммлера и его гестапо он по привычке долго колебался. После длительного периода неуверенности следовало обычно резкое, не всегда продуманное решение. Именно это Гитлер называл «интуицией», которая несла в себе отпечаток его «гения».

Глава 6

Гестапо избавляется от Рема

Визит Гитлера в Италию произошел 14 июня 1934 года, в обстановке назревающего кризиса. По приглашению Муссолини он прибыл в Венецию специальным самолетом, сопровождаемый небольшой свитой. Там его встречали министр иностранных дел Германии фон Нейрат и посол в Италии фон Хассель. Итальянскую сторону представлял Муссолини в компании со своим зятем Чиано, заместителем государственного секретаря Сувичем и послом Италии в Берлине Черутти. Два диктатора впервые встретились вместе. Муссолини отнесся к гостю, которого считал своим учеником, немного бесцеремонно. Гитлер же был весьма обескуражен жалкими результатами своей поездки. Это разочарование усилилось инцидентом, имевшим чрезвычайно важные последствия.

17 июня фон Папен, бывший канцлер и вице-канцлер в текущий момент, должен был выступить с лекцией перед студентами небольшого городка Марбург. Вместо ожидаемого бесцветного выступления была произнесена речь, которая произвела впечатление бомбы, разорвавшейся на многолюдной площади.

Несмотря на суровые запреты Гитлера насчет «второй революционной волны» и заверения, данные воротилам германской экономики, консервативные партии были обеспокоены угрозами, расточаемыми по их адресу нацистскими экстремистами и руководством СА. От имени этих консерваторов фон Папен обратился к фюреру, чтобы он не забывал о соглашении, принесшем ему помощь консервативных партий, а значит, и приход к власти.

Папен требовал прекратить дискредитацию добрых граждан, уважающих родную страну, а также высмеивание интеллектуальных и духовных ценностей нации, в частности религии, на которую грубо нападали Рем и его друзья. Он дошел даже до того, что поставил под вопрос одну из основ тоталитарного государства – однопартийный режим. Он предлагал ориентироваться на свободные выборы и воссоздание некоторых партий.

Гитлер понял это предупреждение. Вслед за армией голову Рема теперь требовала и буржуазия. Фон Папен являлся членом правительства: его речь была предварительно одобрена старым маршалом-президентом, поздравившим его телеграммой; он получил также поддержку рейхсвера, финансовой и деловой знати. Фактически фон Папен предъявил ультиматум. Учитывая это, Гитлер все же не мог позволить яростную критику его режима. Меры были приняты немедленно. Германским газетам твердо «предложили» не публиковать текст выступления, а издания, успевшие это сделать, были конфискованы. Геринг, Геббельс, Гесс выступили по радио, пригрозив «наивным мальчишкам», которые вознамерились помешать нацистам в реализации их планов. Ситуация продолжала ухудшаться; Рем, уже исключенный из ассоциации офицеров, был отправлен в отпуск для лечения «ревматизма суставов руки».

Чтобы парировать выпады в речи фон Папена, нельзя было нанести удар вице-канцлеру. Гестапо было поручено найти другие возможности для ответных действий. Гестаповцам не составило труда выяснить, прослушивая телефонные разговоры и донесения из окружения фон Папена, что автором доклада, который вице-канцлер просто зачитал, был молодой писатель и адвокат доктор Эдгар Юнг. Это был один из творцов теории «консервативной революции», либеральный интеллигент, который уже начинал набирать определенный политический вес. 21 июня, через четыре дня после прочтения доклада, доктор Юнг на несколько часов остался дома один. Возвратившись, его жена обнаружила, что он исчез. Осмотрев дом, она случайно увидела слово «гестапо», нацарапанное мужем на стене ванной комнаты. Тело Юнга было найдено 30 июня в придорожной канаве близ Ораниенбурга. Только через много лет узнали, что после долгих допросов и страшных пыток он был убит в тюремной камере.

Гейдрих был очень горд этим преподанным уроком своего гестапо, чьи методы были быстрыми и эффективными. Это маленькое упражнение в виртуозности было лишь простой репетицией. Теперь пришло время для прямой атаки на Рема. Гитлер решил избавиться от него, но колебался в выборе средств. Гиммлер и Геринг взялись его убедить. Геринг просто сгорал от нетерпения. Его инстинкты убийцы пробудились, поскольку он никак не мог простить нанесенных ему Ремом оскорблений.

Гестапо лихорадочно анализировало документы о Реме и его клике, накопленные за многие месяцы слежки. Тщательному разбору подвергались даже незначительные заметки и тексты, любые визиты и встречи Рема, самые банальные разговоры – все проходило тщательное просеивание. Институт «Герман Геринг» проделывал то же с записями телефонных разговоров. Из всех документов выдергивали по абзацу, фразе, слову, несколько имен. Создавалась сложнейшая мозаика. Из множества разнородных материалов необходимо было построить общую картину, способную испугать Гитлера, подтолкнуть его к принятию бесповоротного решения. Только сообщение о заговоре и неизбежном государственном перевороте, который поставил бы под угрозу его жизнь, могло вывести фюрера из состояния нерешительности.

Досье принимало определенную форму. И было совсем нетрудно чуть-чуть сгустить краски. Рем хотел заставить Гитлера создать революционную народную армию, во главе которой видел самого себя. Чтобы добиться этого, он готов был устроить конфликт, который унизил бы новых союзников Гитлера и принудил его вернуться к старым друзьям, верным ветеранам и испытанным бойцам из СА. Однако необузданный язык Рема, его бешенство, ярость и неосмотрительность непрерывно фиксировались тысячами агентами гестапо, сумевшего обнаружить доказательства заговора с целью не только заставить фюрера изменить политику, но и свергнуть его, а при необходимости и убить.

Почувствовав опасность, Рем решил опередить противника и отправил весь состав СА с 1 июля 1934 года в отпуск на месяц, о чем объявил в сообщении, напечатанном 19 июня в газете «Фёлькишер беобахтер». Причем в течение всего отпуска штурмовикам запрещалось носить форму. Это была попытка дать понять Гитлеру, что распространившиеся слухи о готовящемся перевороте лишены всякого основания. Чтобы подтвердить это, Рем и сам отправился в маленький баварский курортный город Бад– Висзее, расположенный к югу от Мюнхена.

Этот маневр довел ожесточение Геринга и Гиммлера до пароксизма. Они не могли и не желали упускать свою добычу.

Обергруппенфюрер Виктор Лютце, бывший заместитель Пфеффера, так и не простил Рему, что не получил поста, на который рассчитывал после отставки Пфеффера. Он явился с визитом к одному из самых близких к нацистам генералов фон Рейхенау и рассказал ему о планах Рема, направленных на то, чтобы «заставить» Гитлера принять нужное СА решение. События завертелись с невероятной быстротой. Гиммлер и Геринг бросились убеждать Гитлера в том, что путч уже близок, хотя множество признаков свидетельствовало о том, что ничего подобного в ближайшее время опасаться не следует. Глава штурмовых отрядов Берлин – Бранденбург Карл Эрнст, чья роль в случае пробы сил была бы решающей, с разрешения Рема готовился к поездке на Мадеру и Канарские острова. Месяцем непредвиденного отпуска поспешили воспользоваться для разного рода поездок и многие другие руководители СА. Чтобы отметить расставание, Рем организовал прощальный банкет. Он пригласил на него в Бад-Висзее руководителей групп СА. Гиммлер и Гейдрих в своих докладах сообщали Гитлеру о том, что переворот должен начаться в Мюнхене в день банкета, который является лишь предлогом для сбора руководителей СА. Час за часом появлялись новые детали.

Гестапо готовилось действовать. С 28 июня полицейские службы были переведены на казарменное положение. В этот же день Гитлер покинул Берлин и отправился в Эссен на свадьбу гаулейтера Тербовена. В установленном распорядке эта поездка была внеплановой. Тербовен не являлся столь важной персоной, чтобы фюрер покидал столицу, да еще в такое смутное время. Еще более показательным был тот факт, что Гитлера сопровождал Геринг. Тербовен краснел от удовольствия и смущения перед такими почестями. На самом же деле фюрер ухватился за этот предлог, чтобы сбежать из Берлина и от того давления, которому подвергался в последнее время. Это была одна из его привычек – отступать, когда возникает необходимость принять решение. Однако Геринг почуял опасность и, чтобы не дать фюреру уклониться от трудных решений, предпочел его сопровождать. В Эссене к нему пришел на помощь еще и Дильс.

29 июня «Фёлькишер беобахтер» публикует статью фон Бломберга под заголовком «Армия в Третьем рейхе». Под предлогом дать ответ на поступающую из-за границы информацию «о реакционном заговоре, пользующемся поддержкой армии», шеф рейхсвера заверил Гитлера в лояльности военных по отношению к новому режиму. В то же время в статье содержалась еще одна угроза для СА. «Преторианский дух не свойствен душе нашего солдата, – писал генерал. – Освободительный акт Гитлера, поставленного маршалом-президентом во главе правительства, вернул нашему солдату высокое право стать носителем оружия возрожденной нации. Германский солдат сознает, что находится в центре политической жизни объединенной страны». Открытое признание существования «ландскнехтов» стало заупокойным звоном по штурмовым отрядам.

После свадьбы Тербовена Гитлер проинспектировал трудовой лагерь в Вестфалии, а затем отправился в Бад– Годесберг, чтобы провести конец недели на берегу Рейна в отеле «Дрезден», с владельцем которого был знаком. Утром 29 июня из Берлина прилетел Гиммлер. Он привез последние сообщения своих агентов. Из этих явно сфабрикованных документов вытекало, что на следующий день штурмовые отряды должны перейти в наступление и захватить правительственные здания. Специально созданный отряд получил задание убить Гитлера. Вооруженным отрядам СА было приказано выйти на улицы. Было заключено некое соглашение Рема с одним из его старых друзей, командующим военным округом Мюнхена генералом артиллерии фон Леебом о передаче СА оружия, хранящегося на тайных армейских складах. Договор был действительно заключен, но в нем закреплялось соглашение о том, чтобы передать указанное оружие на хранение полиции, чтобы во время отпуска членов СА предоставленные себе штурмовики не учинили что-то недозволенное. Между Бад-Годесбергом и центральной службой гестапо в Берлине была установлена почти непрерывная связь. В середине дня поступило сообщение, что агенты СД в Мюнхене видели, как в грузовик грузилось оружие, что якобы доказывало неизбежность путча!

В отеле «Дрезден» непрерывно заседал штаб нацистского режима: Гитлер в окружении Геринга, Геббельса, Гиммлера, Дильса, Лютце и других менее значительных деятелей. Охранялся отель отрядами эсэсовцев.

В обеденном зале отеля, откуда открывался великолепный вид на горы Вестервальда и долину Рейна, Гитлер метался, словно медведь в клетке. Он еще не осмеливался брать это препятствие, он колебался, не решаясь отдать приказ казнить, а точнее, уничтожить как изменника человека, который был его надежной опорой, самым старым соратником, единственным членом партии, с которым он был на «ты». Но Геринг, Гиммлер, Геббельс давили на него. Необходимо было ударить, ударить энергично, изо всех сил, чтобы отряды СА не начали действовать первыми.

Было душно и пасмурно, приближалась гроза. К вечеру она разразилась, на землю обрушился ливень, немного посвежело. После обеда Гитлер неожиданно принял решение, от чего уклонялся в течение двух недель, и отдал необходимые указания: Геринг и Гиммлер должны вернуться в Берлин, чтобы руководить репрессиями, сам же он в сопровождении Геббельса решил отправиться в Мюнхен.

Ночью Гитлер вместе с Геббельсом и еще четырьмя верными людьми на трехмоторном самолете вылетел с аэродрома Хангелаар. 30 июня в четыре часа утра самолет приземлился в Обервизенфельде, недалеко от Мюнхена. Еще в полете рейхсверу Мюнхена был дан приказ занять Коричневый дом. Аэропорт Обервизенфельда охраняли эсэсовцы. Гитлер прибыл в министерство внутренних дел Баварии и вызвал к себе шефа полиции отставного майора Шнейдхубера и главу мюнхенского СА Шмидта. Оба уже были задержаны гаулейтером Вагнером. В своем излюбленном стиле Гитлер устроил сцену, набросился на них, обругал последними словами и сорвал знаки различия и награды. После чего оба были отправлены в тюрьму Штадельхейм.

Около пяти часов утра Гитлер и его свита, сопровождаемые эсэсовцами, агентами гестапо и военными, отправились на машинах в Бад-Висзее. Длинную колонну машин прикрывал бронеавтомобиль рейхсвера – предосторожность явно излишняя, так как на всем пути длиною в шестьдесят километров им не встретилось ни одной вооруженной группы. Когда вереница машин прибыла в Бад-Висзее, было около семи часов утра, и маленький городок на берегу озера мирно спал.

Они направились к отелю «Хансельбауэр», где расположились Рем и его товарищи. Караул СА, который охранял вход в отель, был арестован без сопротивления. В отеле никто еще не вставал: странная ситуация для заговорщиков в тот час, когда должен был начаться захват государственных учреждений! Обеденный зал был приготовлен для банкета. Гитлер, казалось, не замечал этих несуразностей. В состоянии сильного возбуждения он проник в здание во главе своей команды. К нему присоединились несколько его старых соратников времен баварского путча. Первым человеком, которого они встретили, был молодой граф фон Шпрети, адъютант Рема, известный своей исключительной красотой. Разбуженный шумом, он поднялся узнать, что происходит. Гитлер бросился к нему и своим хлыстом из кожи гиппопотама, давним подарком своих поклонников, с такой силой ударил графа по лицу, что у того брызнула кровь. Оставив его в руках эсэсовцев, Гитлер устремился в комнату Рема, который был грубо разбужен и арестован, при этом Гитлер осыпал его ругательствами. Как рассказывал Геббельс, участвовавший в операции, держась в задних рядах, старый друг Рема обергруппенфюрер Хейнес был обнаружен в соседней комнате спящим вместе со своим шофером, которого Геббельс назвал «мальчиком для услад». Хейнес попытался защититься, поэтому оба были убиты прямо в постели. Отряд СА, прибывший сменить караул, был разоружен без единого выстрела. Главную операцию – ведь речь шла об аресте штаба «заговорщиков» – провели без сучка без задоринки за несколько минут. Хейнес и его шофер были расстреляны без нужды, но эти две жертвы как-то оживили подавление этого «заговора сонь», как его будут называть позднее.

В восемь часов утра колонна двинулась назад в Мюнхен, увозя Рема и его сотоварищей полураздетыми, но в наручниках. По дороге были остановлены еще несколько машин, в которых другие руководители СА направлялись в Бад– Висзее на прощальный банкет. Их тут же арестовали.

Через два часа Гитлер был в Мюнхене, доставив туда арестованных «государственных преступников». Тем временем в городе эсэсовцы и агенты гестапо с раннего утра приступили к арестам людей по спискам, заготовленным гестапо несколько недель назад.

В полдень Гитлер собрал в Коричневом доме эсэсовцев и членов руководства СА, не внесенных в списки для ареста, и объявил, что Рем отстранен от своих обязанностей и замещен Виктором Лютце.

Заключенных разместили в Коричневом доме под охраной вооруженных до зубов эсэсовцев, получивших приказ стрелять при малейших признаках сопротивления. К четырнадцати часам заключенных набралось около 200, и было принято решение перевести их в тюрьму Штадельхейм. Среди этих заключенных были не только руководители СА; большинство арестованных составляли политические противники режима, не связанные с Ремом и СА.

Гестапо воспользовалось случаем, чтобы устранить всех неугодных.

Вечером Гитлер занялся списком арестованных, составленным гестапо, красным карандашом отметил 110 человек и отдал приказ казнить их. Баварский министр юстиции Франк, ужаснувшись количеству будущих жертв, настоял на том, чтобы Гитлер пересмотрел список. В конце концов в списке осталось только девятнадцать фамилий, в том числе и Рем.

Гитлер хотел дать ему возможность избежать позорной смерти от расстрела эсэсовцами. Возможно, он опасался предсмертной речи или раскрытия какого-то секрета. По его приказу Рема навестили в камере номер 474 тюрьмы Штадельхейм и намекнули на возможность самоубийства. Но Рем остался глух к предложению.

Вечером был получен точный приказ: если Рем откажется воспользоваться этим «шансом», то будет казнен. Надсмотрщик вошел в его камеру, молча положил на стол револьвер и вышел. За Ремом незаметно следили через потайной глазок. Он взглянул на револьвер, не тронув его, и, казалось, забыл о его существовании. Прошло десять минут. Тюремщик снова вошел в камеру и забрал револьвер, не произнеся ни слова. Несколько минут спустя в камере появились два человека с пистолетами в руках. Один из них был начальник концлагеря в Дахау эсэсовец Эйке. Рем встал им навстречу. Он был без рубашки, и на его коже вдруг выступили капли пота.

– Что это значит? – спросил он.

– У нас нет времени на болтовню, – отрезал Эйке.

Он спокойно поднял пистолет, прицелился и выстрелил несколько раз. Рем упал. Эйке нагнулся и последним выстрелом прикончил его. Так закончилась карьера всемогущего руководителя СА, первого и главного творца карьеры Гитлера.

Уже вечером 30 июня несколько гестаповцев появились в тюрьме с первым списком из шести человек, отобранных для казни, и потребовали у директора тюрьмы Коха их выдачи. Тот робко заметил, что красная галочка против фамилии в списке вместо смертного приговора представляется ему «не слишком законной». С его замечанием не посчитались, шесть человек были выведены во двор тюрьмы и расстреляны взводом эсэсовцев под командой Зеппа Дитриха. Первым из расстрелянных оказался начальник СА и префект полиции Мюнхена Август Шнейдхубер.

В Берлине репрессиями руководили Геринг и Гиммлер. В этих обстоятельствах Гитлер вручил Герингу исполнительную власть во всей северной части Германии, и тот воспользовался ею без ложной скромности. Аресты начались в половине одиннадцатого, что показывало, что шефов гестапо совсем не беспокоила опасность переворота со стороны СА. Хотя репрессии должны были со всей силой развернуться в Мюнхене, поскольку он должен был стать отправной точкой путча, они оказались куда более жестокими в Берлине. Службы СС и гестапо провели на севере страны многочисленные аресты. Геринг хотел обезглавить руководство СА в своей области и свести счеты с личными противниками. Отдельный список приготовил Гиммлер, а Гейдрих присовокупил к нему свой.

Карл Эрнст, шеф СА Берлина – Бранденбурга, покинул город, собравшись в путешествие по Южной Атлантике. Еще немного, и это решение спасло бы ему жизнь. Еще накануне он прибыл в Бремен, но, к несчастью, его пароход отправлялся лишь вечером 30 июня. Во время ареста эсэсовцами он бурно протестовал: даже вообразить не мог, чтобы кто-то осмелился схватить высокопоставленное лицо, депутата рейхстага и государственного советника.

Он забыл, что совершил преступление, осыпая в частных разговорах ругательствами Гиммлера и называя его «черным иезуитом», прозвищем, которое придумал Отто Штрассер. Такое кощунство давно уже было отмечено в картотеке гестапо. Настал час за него расплатиться.

Эрнст был обречен и еще по одной причине: он руководил командой СА, которой был поручен поджог рейхстага. Он не всегда умел держать язык за зубами и допустил опасные откровения, которые уловило чуткое ухо гестапо. Показательно, что из десяти штурмовиков СА, участвовавших в поджоге и к тому времени оставшихся в живых (одиннадцатый, Ралль, был ликвидирован уже давно), девять были уничтожены 30 июня 1934 года.

Что касается Рейнекинга, который предупредил гестапо о разоблачениях Ралля, он был помилован, но оказался в Дахау, где погиб в начале 1935 года.

Эти люди, бывшие такими полезными в феврале 1933 года, стали неудобными в июне 1934 года. Все они, и в первую очередь их шеф Эрнст, должны были исчезнуть.

Доставленный в Берлин самолетом, он был помещен в казарму на Лихтерфельде и расстрелян два часа спустя. Туда направлялись все, кто не был убит на месте или кому не удалось бежать. Кое-кто был допрошен, большинство подверглось оскорблениям и избиениям, и почти все были поставлены перед командой охранников, расстреливавших во дворе казармы обреченных на смерть людей. В течение всей субботы и утра воскресенья 1 июля 1934 года в квартале Лихтерфельде слышался грохот залпов. Взвод эсэсовцев располагался в пяти метрах от приговоренных, а стена, у которой они стояли, в течение многих месяцев была покрыта кровью. Залпы сопровождались криком: «Хайль Гитлер! Фюрер хочет этого!»

В штаб-квартире гестапо в эти напряженные дни царила суматоха. Из его кабинетов, обычно таких чинных, исходили приказы о расправах, сюда стекались отчеты о казнях, сообщения об арестах и побегах, об убийствах тех, кто пытался бежать или сопротивляться, а также тех, кого было приказано уничтожать на месте. Для большей секретности все, кто фигурировал в списках, были помечены порядковыми номерами. В сообщениях по телефону, в телеграммах и распоряжениях использовали только номера: «№ 8 прибыл, № 17, 35, 37, 68, 84 арестованы, № 32, 43, 47, 59 расстреляны, № 5 по-прежнему не обнаружен». Когда имена, которые скрывались за этими числами, стали постепенно выясняться, вся Германия содрогнулась от ужаса и недоумения.

Убийцы из гестапо не ограничились истреблением руководителей СА. От их выстрелов в большинстве гибли люди, не имевшие никакого отношения к Рему и штурмовым отрядам. Акцию против Рема использовали для расправы с другими неугодными людьми. Доктор Фрик в своих свидетельских показаниях на Нюрнбергском процессе описал это следующими словами: «Во время чистки среди сторонников Рема многие из убитых не имели никакого отношения к внутреннему мятежу сил СА, просто их недолюбливали».

«Недолюбливали», к примеру, журналиста Вальтера Шотте, сотрудника фон Папена и официального представителя баронов из «Геррен-клуба». В 1932 году он разработал политическую тактику, которая чуть не разрушила предвыборные надежды нацистов. В книге под названием «Правительство Папена – Шлейхера – Гайла» он с такой остротой и точностью обрисовал методы работы нацистской партии, что это разоблачение стоило Гитлеру двух миллионов голосов на выборах 6 ноября 1932 года. Этого ему не простили: утром 30 июня он был убит в гестапо.

Не жаловали и Грегора Штрассера. Гитлер не забыл человека, который сделал так много для политической организации партии, но, став жертвой интриг Геринга и Геббельса, вышел из нее гордо, без единого слова 8 декабря 1932 года. Фюрер сохранил в душе уважение к нему. Он запретил своим подручным трогать его, но Геринг, имея широкие полномочия, пренебрег запретом. Брат Грегора, Отто Штрассер укрылся в Австрии, где основал антигитлеровский «Черный фронт». Грегор же не занимался более политикой. Он возглавил фармацевтическую фирму «Шеринг-Кальбаум». Но этого было недостаточно, чтобы успокоить его врагов, Геринга и Гиммлера. Гиммлер поручил лично Гейдриху проследить за «закрытием» этого старого счета. Утром 30 июня Штрассер был привезен в тюрьму гестапо в Колумбиахаус. Его поместили вместе с арестованными шефами СА. После обеда за ним пришел эсэсовец, чтобы отвести его, как он выразился, в специальную одиночную камеру. Эсэсовец открыл дверь одной из камер, пропустил Штрассера, закрыл дверь и удалился. Менее чем через минуту прозвучал выстрел. Штрассер не был убит, пуля лишь задела шею, пробив артерию. Он лежал на откидной койке и чувствовал, как жизнь уходит из него с током крови, неровной струей лившейся на кирпичную стену. Заключенный соседней камеры более часа слушал его хрипы. Гейдрих, аккуратно выполняя полученное задание, сам лично проверил исполнение приказа рейхсфюрера и приказал «оставить истекать кровью этого борова», который никак не хотел умирать. У эсэсовцев, которые превозносили «честь», было в ходу оскорблять тех, кого убивали.

В Берлине агенты гестапо действовали малыми группами. Утром 30 июня два безупречно корректных господина явились в имперскую канцелярию, в служебное помещение вице-канцлера фон Папена, и попросили свидания с главой его служебного аппарата фон Бозе. Он был очень занят, так как в его кабинете сидел очередной посетитель. Ссылаясь на срочность сообщения, которое им поручено передать, визитеры попросили фон Бозе выйти на минуту. Едва он показался в приемной, посетители вынули револьверы, не говоря ни слова, расстреляли хозяина кабинета и оставили его агонизировать на ковре.

В пригороде Берлина Ной-Бабельсберге два вежливых господина, как две капли воды похожие на посетителей фон Бозе, позвонили в дверь виллы бывшего рейхсканцлера генерала фон Шлейхера. Без лишних слов они отшвырнули служанку, вошли в дом и также молча застрелили генерала фон Шлейхера, а потом его прелестную жену, дочь генерала кавалерии фон Хеннингса, которая прибежала на выстрелы. Служанка в ужасе сбежала. Только ее двенадцатилетняя дочь обнаружила их, вернувшись из школы.

Убийцы явились также в министерство связи, вошли в кабинет Клаузенера и расстреляли, не дав ему даже подняться из-за стола. Министра фон Эльц-Рюбенаха, который прибежал на шум, пинками отправили прочь. Клаузенер был главой организации «Католическое действие». Его убийство вызвало бурное возмущение в общественных кругах, но гестаповцы хладнокровно утверждали, что он покончил с собой в момент, когда к нему пришли требовать объяснений.

В эту зловещую субботу люди повсюду гибли под выстрелами убийц: фон Бредов, генерал рейхсвера, как и Шлейхер; старик фон Кар, бывший глава баварского правительства, которому Гитлер не мог простить подавление путча 1923 года; капитан Эрхардт, бывший командир знаменитого добровольческого отряда, когда-то превозносимого Гитлером; летчик-ас, награжденный медалью «За заслуги» Гердт; префект полиции Глейвица Рамсорн и префект полиции Магдебурга Шрагмюллер; окружение Карла Эрнста: Восс, Сандер, Бойлвиц, «мадемуазель Шмидт», интимный адъютант Хейнеса.

Адвокат Глазер, который когда-то имел неосторожность спорить с нацистским юристом Франком и подать в суд на партийные газеты, был убит перед дверью своего дома. Убит был и активный католик профессор Штемпфле, который когда-то поддержал Гитлера, а потом испугался и отошел от него. Руководитель студентов-католиков Мюнхена Бек был убит в лесу, а руководитель гитлеровской молодежи Дюссельдорфа Пробст застрелен «при попытке к бегству».

Несколько человек расстреляли по ошибке: например, музыкального критика Шмидта вместо медика, носившего то же имя; руководителя организации гитлерюгенд Саксонии Ламмермана, который совершенно необъяснимым образом попал в список людей, предназначенных для уничтожения. Их вдовы получили по почте прах покойных и письма с извинениями.

Геринг «провел чистку Берлина железной рукой», но этой организованной по промышленному образцу операции он пытался придать видимость законности. По его приказу при гестапо был создан военный трибунал. Характерной особенностью этого трибунала было то, что на его заседаниях поочередно присутствовали в качестве представителей рейхсвера командующий военным округом и комендант гарнизона. Трибунал тратил «на рассмотрение дела» каждого заключенного несколько минут, но несчастных заставляли выслушивать приговор, прежде чем отправляли на расстрел эсэсовцами из «Лейбштандарте». Некоторых «преступников» расстреливали на учебном поле СС в Лихтерфельде, и обитатели многоквартирных домов на Финкенштайналлее могли наблюдать эти сцены из своих окон.

Некоторые взводы, сформированные для проведения казней, состояли из общих сил СС, которые были размещены в казармах «Лейбштандарте» буквально накануне. Поскольку эти эсэсовцы не имели оружия, они получили полицейское или армейское вооружение – еще одна деталь, свидетельствующая о роли генералов в операциях против СА.

В субботу вечером 30 июня Гитлер вернулся самолетом в Берлин. В аэропорту Темпельхоф его ждали Геринг, Гиммлер, Фрик, Далюге в окружении полицейских.

Геринг и Гиммлер просто лопались от гордости. Тут же Геринг вручил Гитлеру список казненных «преступников». Гитлер в шоке отшатнулся, обнаружив там имя Штрассера, но Гиммлер сообщил, что тот покончил жизнь самоубийством. Несколько дней спустя Гиммлер издал приказ о материальном обеспечении вдовы Штрассера.

На следующий день, в воскресенье 1 июля, казни продолжались всю первую половину дня; однако в два часа пополудни Геринг обратился к Гитлеру с «ходатайством» об их прекращении: уже достаточно пролито крови. Гитлер согласился. Геринг не сказал ему о том, что в списке приговоренных остались в живых только два человека.

Не всех арестованных 30 июня поставили к стенке. Сотни из них месяцами томились в тюрьмах; иные, как подполковник Дустерберг, были отправлены в концлагеря, где многие нашли свою смерть. Генрих Мильх заявил в Нюрнберге, что в 1935 году в Дахау содержалось 700–800 жертв, схваченных во время чистки Берлина.

Если верить заявлениям некоторых нацистов, был казнен всего 71 человек, число явно преуменьшенное. По другим оценкам, число жертв было от 250–300 до полутора тысяч, но последнее количество кажется преувеличенным. Наиболее вероятное число убитых составляло около тысячи, из которых 200 – верхушка СА. Даже Нюрнбергский суд в конце концов отказался от попыток установить точное число, хотя в его материалах указаны 1076 человек.

Ранним утром 2 июля службы гестапо, СС и полиции безопасности получили следующую радиограмму, подписанную Герингом и Гиммлером, чье содержание было сохранено Гизевиусом: «Министр-президент Пруссии и шеф тайной государственной полиции – всем полицейским властям. Высшим приказом все документы, связанные с операциями, проведенными за два последних дня, должны быть сожжены. Отчитаться немедленно по выполнении».

Тысяча убитых за сорок восемь часов! Даже для нацистского режима, не особо ценившего человеческие жизни, размах кровопролития был слишком велик. В субботу вечером бюро печати партии опубликовало довольно сбивчивое сообщение. В тот же вечер Геринг сделал заявление для печати, представители которой были собраны в министерстве пропаганды. Необходимо было срочно дать официальную версию событий, так как многие провинциальные газеты выпустили специальные номера, а в иностранной прессе появились вопросы, на которые было непросто ответить.

Геринг, парадно одетый, говорил торжественно, но малоубедительно. Он утверждал, что речь шла о подготовке путча, возглавляемого Ремом, о сексуальной распущенности его окружения, об упрямом желании некоторых элементов начать вторую революцию, о предательстве правых. Он сообщил, что фон Шлейхер был связан с заграницей и пытался защищаться в момент ареста; это стоило ему жизни. Он добавил, что Рема уже нет в живых, но умолчал об убийстве Штрассера, фон Бозе в приемной фон Папена и Клаузенера в его министерском кабинете. Однако была в его выступлении фраза, весьма многозначительная для тех, кто хотел ее понять. Говоря о приказах, полученных им от фюрера, Геринг заметил: «Я несколько расширил свою задачу». Именно это «расширение» позволило наряду с подавлением заговора экстремистской социалистической фракции партии нанести удар по консерваторам и католикам.

В тот же день 30 июня, перед тем как покинуть Мюнхен, Гитлер назначил Виктора Лютце начальником штаба СА, однако из соображений осторожности ранга министра ему не присвоил. Сообщив об этом назначении, Гитлер издал приказ по войскам СА. Фюрер бичует в нем «тех революционеров, отношения которых с государством были поставлены с ног на голову в 1918 году. Они потеряли всякое представление об общественном порядке и, посвятив себя революции, захотели, чтобы она длилась вечно… Неспособные на честное сотрудничество, упорно отвергающие утвердившийся порядок, полные ненависти к любой власти, эти элементы находили удовлетворение лишь в беспрерывных заговорах и планах разрушения существующего порядка… Эта группа патологических врагов государства опасна тем, что является резервом участников для любой попытки бунта, пока новый порядок не кристаллизуется в прочную систему и выйдет из хаотического периода».

Глава государства приложил все свои силы, чтобы оттолкнуть людей, поставивших его на занимаемый пост.

Так Гитлер отрекся от своих истоков, отказавшись от тех, кто напомнил ему о сомнительных средствах, которые привели его к власти.

3 июля было проведено заседание кабинета министров. Необходимо было узаконить убийства. Ни один из присутствующих, включая министра юстиции Гюртнера, личного друга большинства правых деятелей, павших под ударами черных убийц, не осмелился выступить с протестом.

Фон Папен не присутствовал на заседании кабинета и в тот же день сложил с себя полномочия вице-канцлера.

Это была единственная реакция того, кому Гитлер был обязан всем. Предложения, содержавшиеся в его докладе в Марбурге, были выполнены, так как революционеры были устранены, но ему дали понять, насколько опасна малейшая критика. Его ближайшие сотрудники уничтожены, а один из них расстрелян прямо в его канцелярии. Однако фон Папен удовольствовался лишь платонической формой протеста.

Впрочем, отставка фон Папена была недолгой. Он получил от нацистов новый пост и оказал им большие услуги, в частности, в качестве посла в Вене и Анкаре.

Консерваторы и подавно не решились комментировать действия. Министры поблагодарили Гитлера за спасение Германии от революционного хаоса и единодушно приняли закон, единственная статья которого гласила: «Меры, принятые 30 июня, 1 и 2 июля 1934 года, были направлены на подавление попыток совершить предательство и государственную измену и расцениваются как срочные меры национальной обороны». Такова была эпитафия многочисленным жертвам.

Старый маршал Гинденбург был весьма встревожен, когда узнал об убийстве двух генералов рейхсвера, осуществленном столь хладнокровно и расчетливо. Однако армия на это никак не реагировала, а его советники заверяли, что все было совершено оправданно. Он согласился подписать поздравительную телеграмму фюреру, подготовленную самим фюрером: «Изучив полученные отчеты, я убедился, что благодаря вашей решимости и вашей личной храбрости вам удалось задушить в зародыше происки изменников. Я выражаю вам этой телеграммой мою глубокую призна– тельность и искреннюю благодарность. Примите уверения в моих лучших чувствах». Глава президентской канцелярии, государственный секретарь Отто Мейснер взял на себя задачу заставить старого маршала подписать этот текст, чтобы заслужить расположение своих новых хозяев.

Оправданием старику из Нойдека служили его дряхлость и плохое состояние здоровья. А вот Бломберг не был ни стар, ни болен. Но в приказе по армии он одобрил действия нацистов: «Фюрер пошел в наступление и раздавил бунтовщиков с решимостью солдата и образцовой храбростью. Вермахт как единственная вооруженная сила всей нации, оставаясь в стороне от внутренней политической борьбы, свидетельствует ему свою признательность, проявляя преданность и верность».

13 июля Гитлер выступил с большой речью в рейхстаге. От него ждали обстоятельного доклада о путче, о деятельности Рема и его сообщников, о секретных связях Штрассера с фон Шлейхером, о нелегальных контактах с «иностранной державой» (при этом имелась в виду Франция, кое-кто шепотком называл посла Франсуа-Понсе), а он произнес длинную защитительную речь. Единственная попытка объяснения оказалась крайне неудачной, поскольку, говоря о Карле Эрнсте, Гитлер заявил, что тот «остался в Берлине для личного руководства революционными действиями», хотя все отлично знали, что Эрнст был арестован в Бремене в тот момент, когда садился на пароход для увеселительной поездки. Утверждение Гитлера о том, что своими решительными действиями он пресек «национал– большевистскую революцию», было воспринято с холодком. Трудно представить, чтобы такие консерваторы, как фон Бозе и Клаузенер, могли присоединиться к авантюре подобного рода. В заключение он заявил, что «в соответствии с вечным железным законом» выступил как «верховный заступник германского народа». Громкие слова получались у него лучше, чем точные объяснения.

В июле 1934 года в Германии сложилась любопытная политическая ситуация. День 30 июня можно было назвать новым «днем одураченных», и такими одураченными оказались военные.

В принятии Гитлером решения о чистке СА они сыграли громадную роль. Военные были теперь уверены, что фюрер стал их заложником, что они подчинили себе новый режим. Они не только обеспечили моральное прикрытие операции, но и приняли в ней прямое участие. Военные были первыми поставлены в известность о готовящейся операции. Уже в понедельник 25 июня рейхсвер получил приказ о боевой готовности, отменены увольнения, а офицеры отозваны из отпусков. Отряды мотоциклистов, подчиненные партии, были вооружены карабинами модели 17, а пехотные части СС – винтовками модели 98 со 120 патронами на каждый ствол, поставленными из арсенала рейхсвера.

И наконец, в Берлине офицеры рейхсвера заседали в качестве представителей в военных оперативных трибуналах Лихтерфельда.

Бломберг и другие генералы были убеждены, что войска СА принесены в жертву конкурентам, чтобы привлечь армию на сторону нацистов.

Через пятнадцать дней после подавления путча они получили возможность представить фюреру доказательства своей благодарности.

В конце июля маршал Гинденбург почувствовал себя совсем плохо. Будучи тяжелобольным, он уже давно безвыездно жил в своем поместье в Нойдеке. За состоянием его здоровья пристально следили. Его преемника видели среди кандидатов из числа консервативной аристократии. Эта точка зрения соответствовала и монархическим идеям самого Гинденбурга. Назывались имена принца Августа Вильгельма Прусского, принца Оскара Прусского, герцога Эрнста Августа Брюнсвик-Люнебург– ского. Что может произойти, если старый маршал выскажется в своем завещании за возврат к монархии?

Согласно действующей конституции официально считалось, что в случае кончины президента его функции будет временно исполнять председатель Верховного суда. Однако предусмотрительный Гитлер законом от 30 января 1934 года позволил себе изменить действующую конституцию.

Чтобы предупредить любой маневр, который могли бы предпринять в последний час «реакционеры», эсэсовцы захватили замок в Нойдеке, когда у старого маршала началась агония. Во главе специальной команды был поставлен оберфюрер Беренс, душегуб, который 30 июня командовал расстрелами в Силезии. Черные охранники стояли на посту до смерти маршала. Офицеров рейхсвера допустили лишь 2 августа, чтобы они встали в почетный караул.

А накануне, 1 августа, Гитлер издал закон, согласно которому на него возлагались и функции рейхсканцлера и функции президента рейха. Проблема наследования Гинденбургу была решена. Любопытно, что Бломберг согласился подписать этот закон, что означало поддержку государственного переворота со стороны армии и залог того, что ему не воспротивится оппозиция. На следующий день, 2 августа, сразу после сообщения о смерти маршала, Гитлер организовал принесение армией новой присяги. Формула присяги в верности военных лично Адольфу Гитлеру была следующей: «Я клянусь перед Богом безоговорочно подчиняться Адольфу Гитлеру, фюреру рейха и германского народа, Верховному командующему вермахта; обязуюсь, как мужественный солдат, соблюдать эту клятву, даже если опасность будет грозить моей жизни».

Вечером того же дня Бломберг обратился к армии с приказом, где были следующие слова: «Мы отдадим все наши силы, а если потребуется, даже жизнь на службу новой Германии. Двери в новую Германию были открыты нам фельдмаршалом, он реализовал волю народа, рожденную многими веками германских побед. Храня воспоминания об этой героической личности, мы пойдем в будущее полные веры в германского фюрера Адольфа Гитлера».

Только 12 августа было опубликовано завещание маршала. Ни у кого не было сомнения, что документ фальсифицирован. Об этом говорило несколько фраз, написанных явно под диктовку Адольфа Гитлера: с такой точностью они совпадали с его взглядами, в частности на рейхсвер. Завещание кончалось следующими словами: «Мой канцлер Адольф Гитлер и его движение позволили германскому народу совершить исторический, решающий шаг к внутреннему единству, поднявшись выше всех классовых разногласий и различий социальных условий. Я покидаю мой германский народ с твердой надеждой, что мои чаяния, которые родились в 1919 году и постепенно зрели до 30 января 1933 года, будут развиваться до полного и окончательного осуществления исторической миссии нашего народа. Свято веря в будущее нашей родины, я могу спокойно закрыть глаза».

Эти предсказания не замедлили сбыться. Неделей позже, 19 августа, Гитлер представил на одобрение народа в форме отлично оркестрованного плебисцита вопрос о своих новых функциях. Поддержка армии, посмертное благословение «старого господина», исчезновение всякой оппозиции, террор, который затыкал рот последним из нонконформистов, – все гарантировало успех, тем более что гестапо и СД организовали тайную проверку избирательных бюллетеней, что позволило получить высокие результаты и разоблачить последних оппозиционеров. Итоги были триумфальными: 38 362 760 «да» против 4 294 654 «нет» и 872 296 недействительных бюллетеней.

Поддержка генералов и постоянное давление гестапо сделали Гитлера абсолютным хозяином Германии. Не существовало более никаких препятствий на пути национал-социализма, который привел Германию к войне и финальной катастрофе.

Глава 7

Новая организация полицейских служб

В тот момент, когда военные могли свергнуть режим, они его еще больше упрочили. Гитлер, жертвуя своими самыми верными сторонниками ради военных, превратил их в официальных защитников режима.

Германские генералы не боялись войны, их пугало то, что они могут войти в нее недостаточно подготовленными. Первые же меры по перевооружению, провозглашенные Гитлером в начале 1934 года, их успокоили. Они поняли, что Гитлер тоже стремился к сокрушительному военному реваншу и господству в Европе. Они выбрали военную карьеру, потому что считали, как выразился фон Манштейн, что «военная слава – это нечто великое». Исходя из этого, Гитлер был уверен в их поддержке, надо было только позволить в обмен занять принадлежавшее им ранее место. Устраняя Рема, военные надеялись, как заметил генерал Рейнеке, что «двумя главными опорами Третьего рейха будут партия и армия» и каждая из сторон будет неразрывно связана с успехом или неудачей другой. Не вызывает сомнения, что вермахт был обязан своим возрождением нацистской партии, а авторитет партии в значительной мере опирался на военные успехи Германии в первые годы войны. Но, стремясь получить в свои руки политический контроль, приручить Гитлера и держать партию в узде, военные ошиблись. Они посчитали несущественной роль гестапо и не приняли во внимание скрытое влияние Гиммлера, Гейдриха и их временного союзника Геринга. Они недооценили силы этих молчаливых чиновников и поверили, что полицейские службы работали на них, военных. На самом же деле подлинными победителями в прошедшей чистке были Гиммлер и Гейдрих, и второй опорой режима стала не армия, а гестапо. В один прекрасный день оно станет единственной опорой системы. Когда военные поймут это, игра будет сделана.

Условия, продиктованные Бломбергом для секретного соглашения, заключенного накануне 30 июня, хорошо известны. Суть их сводилась к следующему: Гитлер давал заверения в том, что реальное командование армией останется в руках военных, обещал быстрое и широкое перевооружение; гарантировал, что армия будет единственным государственным организмом, отвечающим за оборону страны и имеющим право носить оружие. Чистка 30 июня, обезглавившая СА и положившая начало постепенному превращению СА в организацию по военной подготовке, подтверждала выполнение соглашения.

Численность войск СА, непомерно раздутая после захвата власти и достигшая к 1934 году 4 миллиона человек, была быстро сокращена и стабилизировалась на уровне полутора миллионов.

Что касается Верховного командования армии, оно, в соответствии с Веймарской конституцией, возлагалось на президента рейха. Однако Гитлер обещал отказаться от конкретного командования, согласившись на то, чтобы все законы, касающиеся армии, вступали в силу после подписания их президентом и министром рейхсвера. Сообщение об этом порядке было опубликовано в газете «Фёлькишер беобахтер» 5 августа 1934 года. Только на этих условиях Бломберг завизировал закон от 1 августа, провозглашавший Гитлера президентом рейха.

После принесения присяги рейхсвером Гитлер направил Бломбергу благодарственное письмо. «Я всегда считал своим высшим долгом защищать существование и неприкосновенность армии, – писал он. – Я буду следовать завещанию усопшего маршала и буду верен себе в стремлении сделать рейхсвер единственно вооруженной силой нации».

2 июля в приказе, адресованном руководству СА, Гитлер писал: «Я требую от всех руководителей СА полной лояльности. Я требую, кроме того, чтобы они доказали свою лояльность и безоговорочную верность по отношению к армии рейха».

Уверовав в эти заявления, воспроизводимые в последующие месяцы в многочисленных речах, статьях, прокламациях и приказах, военные не обратили внимания на скрытные меры, которые предвещали конец их мечты о политическом руководстве и автономии.

Гестапо подготовило не только технические детали чистки 30 июня и составило списки жертв, но и организовало расправы на месте и часть казней. Геринг заявил в Нюрнберге: «Во всех случаях это поручалось гестапо. Речь шла об акции, направленной против врагов государства».

30 июня было последним проявлением насилия как пережитка революционной эпохи, по меньшей мере внутри Германии. В последний раз люди увидели, как цинично уничтожались неугодные кому-то деятели. Позднее гестапо устраняло их более скрытыми способами. Ореол страха вокруг гестапо после этой кровавой бани стал еще заметнее. «Все дрожали перед ними, – говорил Гиммлер об эсэсовцах. – Все знали, что в случае необходимости, если получат приказ, они не остановятся перед повторением этих ужасов».

Почти все приказы о казнях были подписаны Гиммлером и Гейдрихом, не только по Берлину, но и по Северной Германии. Фон Эберштейн, в то время шеф СС центрального района, был приглашен к Гиммлеру в Берлин за неделю до чистки. Ему было предложено держать силы СС в состоянии боевой готовности. 30 июня агент СД прибыл в Дрезден с приказом, предписывавшим арестовать 28 человек, 8 из которых должны быть немедленно казнены. Приказ, подписанный Гейдрихом, был предельно краток: «По приказу фюрера и канцлера рейха X… должен быть казнен за государственную измену». Эти незаконные приказы от имени властей, которые не имели права их принимать, подписанные чиновником, также не облеченным таким правом, выполнялись с чрезвычайной точностью. Какая дисциплинированность!

Во время событий 30 июня Гейдрих приобрел непревзойденную по своей жестокости репутацию. Его исключительная устремленность испугала даже самых закаленных бойцов партии. Убежденный нацист министр внутренних дел Фрик заявил в мае 1935 года Гизевиусу: «Возможно, когда-нибудь мне придется согласиться, чтобы в министерство вошел Гиммлер, но ни в коем случае я не допущу туда убийцу Гейдриха».

В последние месяцы 1934-го и в начале 1935 года таинственные убийцы казнили около 150 руководителей СС. На их трупах оставлялись картонные карточки с буквами «РР», означавшими «месть за Рема». Речь шла, скорее всего, о подпольной группе СА, сохранившей верность своему бывшему шефу, которую гестапо не сумело раскрыть.

Гиммлер получил право на благодарность. И 20 июля Гитлер подписал следующее распоряжение: «Учитывая выдающиеся заслуги сил СС, особенно во время событий 30 июня 1934 года, я возвожу СС в ранг самостоятельной организации в рамках НСДАП. Рейхсфюрер СС, как и начальник штаба СА, будет впредь находиться в прямом подчинении Верховного командования СА».

А Верховным командующим СА был сам Гитлер.

Распоряжение от 20 июля ставило Гиммлера на равную ногу с Лютце, а службы СС получили полную независимость от СА, подразделением которой они до сих пор являлись. Гиммлер отныне подчинялся только Гитлеру.

Оно имело и еще одно последствие: Гиммлер теперь мог проводить в рамках СС любые меры, какие сочтет нужным: например, создавать и вооружать войсковые подразделения СС. Таким образом, в тот момент, когда Гитлер давал обещание Бломбергу сделать рейхсвер единственной организацией нации, имеющей право носить оружие, оно уже было нарушено. Единственным вооруженным подразделением, которым до этого располагали СС, было «Лейбштандарте Адольф Гитлер», занятое личной охраной Гитлера. После 30 июня началось широкое формирование маршевых и специальных подразделений, которые вскоре превратились в личную армию Гитлера, а также создание зловещих полков «Мертвая голова», чей кровавый произвол в концлагерях длился целых одиннадцать лет.

Хозяин гестапо Гиммлер воспользовался своей независимостью, чтобы завершить проникновение людей СС во все звенья административного механизма. Получило широкое распространение совмещение должностей одним и тем же лицом. В результате почти повсюду должность префекта полиции германских городов закреплялась за руководителем местной организации СС. Вышестоящий руководитель полиции и частей СС не мог по собственной инициативе давать какие-либо приказы полиции. Он являлся личным представителем Гиммлера и осуществлял передачу приказов и контроль по их исполнению.

Военные были обеспокоены таким ростом влияния СС, которого они не предвидели. Между армией и СС возникли трения. Чтобы успокоить военных, Гитлер демонстративно принял их сторону. Не пришло еще время показать им, какая страшная реальность крылась за этим проявлением дружбы.

Военные снова поверили клятвам. Операция, которую они провели в июне – июле 1934 года, была лишь повторением маневра, позволившего им в свое время завладеть республикой, поддерживая ее принципы с единственной целью – взять в свои руки рычаги управления. И не было явных причин, которые не позволили бы им повторить свой успех.

Соревнуясь в мастерстве обмана, оба шефа гестапо, Гиммлер и Гейдрих, готовили свое оружие. Начало положила СД, старая служба Гейдриха, которая претерпела наиболее значительные преобразования во второй половине 1934 года. Бывшая внутренняя служба безопасности СС декретом от 9 июня того же года была превращена в единственную разведывательную службу партии, и эта счастливая инициатива позволила ей сыграть важную роль в операциях против Рема. Однако она не являлась государственной организацией, и формально ее компетенции ограничивались внутренними делами партии. Зато сама партия стала многочисленна и охватывала такую большую долю населения, что поле деятельности СД было поистине беспредельным.

Гейдрих в службе СД располагал примерно 3 тысячами агентов. У них были официальные конторы, чью деятельность, особенно в маленьких городах, трудно было держать в секрете. Но гласность могла нанести ущерб разведывательной работе. Против Гиммлера и Гейдриха росла ненависть; после 30 июня и убийств, совершенных «мстителями Рема», возникла необходимость создания «параллельной» секретной сети. Исходя из этого, Гейдрих приступил к подбору «добровольных членов».

С самого начала своего существования СД, как и все разведывательные службы, пользовалась осведомителями, которых стыдливо окрестили «добровольными членами». Название это было отчасти правильным, потому что большинство из них не получали жалованья, если не считать премий за конкретные дела или возмещения расходов, а занимались шпионажем в соответствии со своими политическими убеждениями или личными вкусами. До взятия власти служба СД насчитывала от 30 до 50 постоянных сотрудников, не более; немногим больше было количество «добровольных членов».

С середины 1934 года число постоянных агентов СД стало быстро расти, причем количество «добровольных членов» росло еще быстрее и достигло в конце концов 30 тысяч. Эти тайные агенты подбирались во всех социальных слоях. Слежке подвергалось, например, большинство преподавателей высшей школы; добровольные агенты, завербованные среди студентов, записывали их лекции и передавали конспекты в СД. Это позволяло судить о политических позициях преподавателей. К концу войны большинство осведомителей составляли женщины. Добровольцев называли теперь «доверенными людьми».

С июля 1934 года Гейдрих начал проводить в СД огромную работу по сбору и обработке документации под предлогом разработки основ для изучения социальных групп, что позволило бы определить базу политического воспитания, способного обратить в национал-социалистическую веру тех, кто еще придерживался старой идеологии. СД, используя научные и статистические методы, приступила к изучению деятельности ранее существовавших группировок марксистов, евреев, франкмасонов, либеральных республиканцев, верующих, людей свободных профессий, которые могли бы, по мнению нацистов, породить новую оппозицию. Под прикрытием этих идеологических исследований СД создала огромные архивы, которые позволили установить слежку за потенциальными оппозиционерами. Каждый раз, когда политическая обстановка требовала искупительных жертв, в их рядах проводились своего рода облавы.

Формально служба безопасности обладала своего рода монополией на политическую разведку. А вот исполнительной властью СД не располагала, поскольку находилась в структуре гестапо. Только гестапо имело право на аресты, допросы и обыски, а также право на превентивное интернирование, заключение в концлагерь и т. д. Однако службы гестапо всегда вели и собственную разведку, используя в то же время разведданные, получаемые от СД.

Разведывательная работа за границей, наблюдение за политической деятельностью эмигрантов, подготовительная работа к агрессии против других стран и создание «пятой колонны» в них, ведение идеологической войны, позволявшей вербовать союзников и агентов в тылу у противника, потребовали создания второй ветви СД, так называемой «СД-аусланд», или «секретной службы для заграницы». В этой службе числилось не более 400 постоянных сотрудников, вербовавших за границей платных помощников, а также многочисленных добровольных агентов.

Высокий уровень организации СД не был связан с именем Гейдриха. Действительными создателями административной организации СД были оберфюрер доктор Мельхорн, который отличился в ноябре 1939 года в Польше при проведении жесточайших антисемитских преследований, и доктор Вернер Бест, впоследствии рейхскомиссар в оккупированной Дании. Бывший судья доктор Бест пришел в администрацию в 1933 году. Его буржуазное происхождение и юридическое образование очень ценил Гейдрих, который часто его использовал для того, чтобы успокоить важных чиновников, которых еще пугали непривычные для них методы гестапо. Он стал позднее официальным юристом нацистской партии и опубликовал труд, озаглавленный «Германская полиция», ставший настольной книгой в области организации и деятельности полицейских служб. Что касается доктора Мельхорна, этот бывший саксонский адвокат обладал замечательным талантом организатора. Поскольку доктор Бест больше занимался управлением служб, материальным снабжением, общим бюджетом СД и его распределением, он привлек к работе доктора Мельхорна. Их усилиями была разработана система «почетных агентов», избираемых из числа особо «отличившихся» добровольцев, наиболее опытных и компетентных представителей своей профессии. Эти агенты поставляли центральной службе СД ценную информацию, что позволяло им всегда иметь точную картину состояния общества. В техническом плане они превратили СД в самую современную и наиболее оснащенную разведывательную службу Германии, а может быть, и всего мира. Мельхорн, например, довел до высшей степени совершенства картотеку службы. Карточки особо важных с точки зрения политической полиции деятелей были размещены в огромной горизонтальной циркулярной картотеке, содержащей 500 тысяч единиц. А управлял этой громадной машиной один оператор. Диск приводился в действие мотором, и достаточно было лишь нажать кнопку, чтобы мгновенно выдавалась нужная карточка. Появившаяся позднее система перфорированных карточек позволила получить более высокие результаты, но в те времена нигде ничего подобного этой картотеке, вероятно, не существовало. Когда эти сотрудники завершили свою работу, Гейдрих постарался их убрать, чтобы присвоить разработанный ими инструмент. Под предлогом разглашения каких-то данных Мельхорн был отправлен в порядке дисциплинарного наказания с длительным заданием на Дальний Восток и в Соединенные Штаты. Что касается Беста, в 1936 году он перешел в министерство внутренних дел, где занимался полицией безопасности.

После их ухода Гейдрих получил возможность осуществить на практике некоторые из своих идей в области сбора информации. Одним из самых любопытных его творений был «Салон Китти». Извращенные вкусы Гейдриха обусловили его склонность к посещению притонов и других злачных мест Берлина. У него была какая-то особая тяга к домам свиданий, и он любил часами болтать с их персоналом. Гейдрих был немало удивлен, открыв, что клиенты этих домов пускаются откровенничать, причем иногда на личные темы. Конечно, они считали, что девка слушает их по обязанности и такие саморазоблачения не будут иметь никаких последствий. Гейдрих решил использовать это обстоятельство и приказал снять через подставное лицо комфортабельный отель, который после роскошного оформления был превращен в элегантный дом свиданий. В здании техническими службами СД и гестапо было установлено специальное оборудование. Комнаты были буквально набиты микрофонами, так же как и интимные уголки в баре, а в подвалах размещена звукозаписывающая аппаратура. Старый сотрудник криминальной полиции и превосходный эксперт-криминалист, очень рано примкнувший к нацизму, Артур Небе рассказал, что, работая в полиции нравов, получил задание подобрать персонал в этот дом терпимости. Кандидатки прошли строжайший отбор, причем внимание обращали не только на их красоту и обаяние, но более всего на ум, уровень культуры, знание языков и «патриотизм». Шелленберг, рассказывая эту забавную историю, утверждал, что из соображений патриотизма туда попадали не только дамы полусвета, но и представительницы высшего общества.

Дом этот, получивший название «Салон Китти», не замедлил снискать известность среди избранной клиентуры, в особенности среди иностранных дипломатов, которым доброжелательные друзья шепнули «хороший адрес». Оттуда поступали весьма ценные сведения. Эта форма «допросов» была, разумеется, предпочтительнее, чем обычные методы разведывательных служб. Сам Гейдрих, заботясь о бесперебойном функционировании своих служб и гордый своим творением, часто совершал инспекционные походы в «Салон Китти». Но он следил, чтобы в этом случае микрофоны выключались.

Период, который привел Гейдриха от кровавой победы в 1934 году к утверждению в 1936 году на высокий пост, был по преимуществу периодом организации. За это время Гейдрих создал органы и механизмы, которые превратили его службы в беспощадную машину, потрясшую впоследствии весь мир. Он создал не только механизм гестапо, но и отобрал людей, которые заняли в нем командные посты.

В 1934 году приехал в Германию из Австрии двадцатисемилетний нацист, вступивший в СД и назначенный на службу в картотеку. Он был весьма одаренным, последовательным и трудолюбивым человеком, а также врожденным организатором и образцовым специалистом. Он сделал блестящую карьеру, перешел позднее в гестапо и возглавил службу, что принесло ему мировую известность. Его звали Адольф Эйхман.

В том же году начал свою работу в СД еще один молодой человек. Ему было двадцать три года, и он только что вступил в СС. Он закончил факультет права в Боннском университете и особенно увлекался историей, в частности эпохой Возрождения и ее политическими особенностями. Гейдрих заметил его образованность и то, что он владел несколькими иностранными языками. Этим молодым интеллигентным человеком был Вальтер Шелленберг, который в один прекрасный день станет высшим руководителем германских разведывательных служб.

Гейдрих не забыл и старых полицейских специалистов. Одним из них был Артур Небе, профессионал высокого класса. В период Веймарской республики он показал себя выдающимся криминалистом, возглавляя криминальную полицию Берлина. Он написал книгу о полицейской технике, которая высоко ценилась среди специалистов, и создал лабораторию криминальных экспертиз, где была разработана новая техника. Небе довольно рано примкнул к нацизму, и Гейдрих поспешил привлечь его в свое ведомство. Небе перетащил в особые лаборатории гестапо многих специалистов из криминальной полиции и создал там высококлассную группу экспертов.

Заместителем Гейдриха в руководстве гестапо был Генрих Мюллер, старый работник криминальной полиции Мюнхена, который нанес немало чувствительных ударов нацистам в годы подпольной борьбы Гитлера. Он подал заявление о приеме в партию, но получил отказ, что не помешало ему стать начальником гестапо.

Постепенно, благодаря отличным специалистам в разных областях, которых Гейдрих умело группировал, сложились определенные направления специализации. Один отдел занимался политической оппозицией; другой следил за деятельностью бывших членов философских и религиозных групп, а также франкмасонов. Специальный отдел наблюдал за строгим применением первых антиеврейских мер, причем его деятельность резко активизировалась после сентября 1935 года, когда в Нюрнберге были приняты расистские законы. Еще одному отделу было поручено составление «превентивных списков» для интернирования в концлагеря; был отдел, занимавшийся борьбой против «саботажников», число которых быстро росло: малейшее проявление лени или незначительная ошибка в работе квалифицировались как «саботаж»; наконец, создавалась группа для выполнения «специальных заданий» в будущем.

Начиная с 1935 года всем стало очевидно, что новый режим вынашивает агрессивные планы по отношению к большинству соседних стран. Только военные успехи и территориальные захваты могли укрепить его позиции и заставить германский народ принять диктатуру партии, получив взамен моральные и материальные выгоды.

1 марта 1935 года Саар, ставший независимым по условиям Версальского договора, был воссоединен с рейхом после голосования о возвращении в лоно матери-родины, за которое высказалось подавляющее большинство на плебисците 13 января (90,36 процента голосов).

Агенты СД и партии сыграли огромную роль в подготовке плебисцита. Они выявляли противников воссоединения и пускали в ход козыри устрашения, распространяя слухи о том, что люди, проголосовавшие против воссоединения, будут рассматриваться как изменники родины и изгоняться из страны.

Сразу после 1 марта в Сааре принялось за работу гестапо. Ведь именно через Саар в течение четырнадцати месяцев, истекших после взятия власти, беглецы из Германии пересылали в страну свою подпольную литературу; отсюда она тайно распространялась по стране, поддерживая надежды в лагере оппозиции. Из Саара осуществлялись также наиболее дерзкие рейды противников режима с целью воссоздания подпольных организаций. Гестапо разыскивало их саарских сообщников, арестовывало руководителей оппозиции и распространяло провокационные лозунги, подталкивая население к расправам над «сепаратистами» и «французскими шпионами».

В этот месяц события развертывались с невероятной быстротой. Гитлер, который в октябре 1933 года, хлопнув дверью, покинул Лигу Наций, стал понемногу раскрывать свои намерения. Скрытое перевооружение, начатое созданием тайной воздушной армии, проводилось теперь открыто. 10 марта было провозглашено создание воздушного флота, руководство которым было поручено Герингу. Это решение показало, что Гитлер оценил всю важность авиации в будущем конфликте (воздушный флот вырос с 36 самолетов в 1932 году до 5 тысяч в 1936-м и до 9 с лишним тысяч в 1939 году), но также и то, что он не доверял военным, поскольку контроль за первыми шагами перевооружения доверил одному из самых старых нацистов.

Бюджет 1935 года предусматривал выделение 262 миллионов марок для национал-социалистической деятельности за границей. Из этих фондов 29 миллионов марок предназначались для финансирования агентуры Гиммлера, тогда как рейхсверу в том бюджете осталась довольно скромная доля. Бломберг выразил протест, но Гитлер ответил ему, что агенты гестапо являются лучшими помощниками германской армии. Он пообещал Бломбергу создать службу связи между Генеральным штабом регулярной армии и штабом Гиммлера. Бломберг вынужден был удовольствоваться этим жалким утешением.

16 марта новый закон пролил бальзам на его раны: закон о вооруженных силах, принятый в этот день, восстанавливал обязательную воинскую службу и определял состав новой армии рейха в 12 корпусов и 36 дивизий численностью в 500 тысяч человек. Пресса квалифицировала это событие как «наиболее важное из всего, что произошло с 1919 года». «Бесчестье поражения стерто навеки, – писали газеты. – Это первая из крупных мер по ликвидации Версаля». Событие было отмечено торжественными церемониями, тогда как Франция и ее союзники ограничились протестом, выраженным традиционными дипломатическими средствами.

В ожидании того дня, когда новая армия станет способной пойти на завоевание Европы, СД и гестапо начали организационную подготовку оккупации будущих побежденных. Они готовили, в частности, оккупацию Франции. Пока Гитлер разглагольствовал о своих мирных намерениях, СС планировали размещение своих служб в Париже, изучая трудности, которые им придется преодолеть в этой области.

В этот же период был доведен до совершенства один из основных принципов деятельности гестапо, распространенный впоследствии на работу всех официальных германских органов, – принцип секретности.

Разведывательные службы всегда по достоинству оценивают значение секретности в своей работе. Но никогда забота о секретности не заходила так далеко, как в гитлеровских службах, где предосторожности и запреты доходили иногда до смешного. Несомненно, что в этих чрезвычайных мерах проявилась личность Гейдриха: его скрытность, коварный характер, болезненная склонность к мистериям.

Эта склонность вела подчас к оправданию убийств. Полковник Гюнтер Краппе, работник штаба армии и военный атташе в Будапеште, который в 1940 году вел переговоры с венгерским правительством о подготовке к нападению на СССР, сообщил, что один из его сотрудников был убит гестаповцами, чтобы предотвратить возможную утечку информации!

В кабинетах гестапо и СД были развешаны такого рода плакатики: «Ты должен знать только то, что имеет отношение к твоей службе; все, что ты узнаешь сверх этого, ты должен хранить в себе».

Один из сотрудников гестапо был расстрелян только за то, что сообщил другому сотруднику гестапо, не принадлежащему к его службе, сведения о выполняемой им работе.

Дела могли быть «секретными», «совершенно секретными», «секретными, но открытыми для командования» и, наконец, «секретными делами рейха». Эта четвертая категория охватывала сообщения, приказы, инструкции, уведомления, доступные для сведения только самых высоких властей рейха или определенного круга лиц.

Во время войны было установлено еще одно правило: люди, владеющие государственными секретами, «ни под каким предлогом не должны участвовать в операциях, в которых они рискуют попасть в плен к противнику». Следовательно, сотрудники гестапо и СД не должны были ни в коем случае попадать на фронт.

Мерам по соблюдению секретности был посвящен приказ № 1 от 23 мая 1939 года, направленный «всем военным и гражданским властям» за подписью самого Гитлера. Этот приказ гласил:

1. Никто не должен знать о секретных делах, которые непосредственно его не касаются.

2. Никто не должен знать больше того, что ему необходимо для выполнения возложенной на него задачи.

3. Никто не должен знакомиться с порученным ему делом ранее, чем это необходимо.

4. Никто не должен передавать подчиненным службам более того, что необходимо для выполнения определенной задачи, и прежде, чем это станет необходимым.

Эти строгие меры позволяли маскировать густой вуалью ужасные преступления, которые совершались нацистскими службами под покровом тайны. Ответственные лица, особенно из администрации концлагерей, могли безнаказанно применять любые, самые невероятные пытки, будучи уверенными, что это никогда не будет раскрыто. Те из подчиненных, кто мог бы их выдать, не осмеливались сделать это в страхе перед жестоким наказанием.

Для населения обязанность держать язык за зубами подавалась как «патриотический долг молчания», который препятствует распространению всего, что может нанести ущерб престижу страны. Так заставили молчать в течение двенадцати лет немцев, чья совесть восставала против преступлений гестаповских палачей и бесчеловечных порядков, царивших в концлагерях. Они боялись «содействовать вражеской пропаганде».

В 1939 году эти директивы стали основой для окончательной организации всей полицейской службы; было установлено постоянное и четкое разделение между службами, которые собирали информацию, и теми, кто ее использовал. Стало абсолютным правилом, что службе, составившей план операции, никогда не поручалось его исполнение.

Роковую роль сыграла погоня за секретностью и в конце войны. Когда для военного руководства стало очевидно, что сложилась безнадежная обстановка, и все были убеждены, что война окончательно проиграна, Гитлер запретил малейшее упоминание обо всем, что могло бы прояснить ситуацию: «Тот, кто не подчинится этому приказу, будет расстрелян, невзирая на чин и положение, а его семья будет интернирована». Под предлогом борьбы против «пораженчества» истинное положение вещей скрывалось до самого конца, сотни тысяч людей продолжали погибать, германские города рушились под бомбардировками, а страна была опустошена до самой крайней степени, хотя всего этого можно было избежать.

Работы по организации, отбору людей, определению принципов и методов деятельности, материальному обеспечению заняли два года и вывели службы Гиммлера и отношение к ним общественного мнения на тот «уровень», который открывал возможность для перехода к следующему этапу: распространению господства Гиммлера на всю германскую полицию.

Этот захват произошел в два этапа.

10 февраля 1936 года Геринг, как премьер-министр Пруссии, подписал текст закона, названного впоследствии основным законом гестапо. Он гласил, что гестапо поручается расследование деятельности всех враждебных государству сил на всей территории; в нем говорилось также, что приказы и дела гестапо не могут подвергаться рассмотрению административными судами. Статья 1-я этого документа заслуживает, чтобы ее процитировать: «На гестапо возлагается задача разоблачать все опасные для государства тенденции и бороться против них, собирать и использовать результаты расследований, информировать о них правительство, держать власти в курсе наиболее важных для них дел и давать им рекомендации к действию».

Эта статья определяет подлинную роль гестапо, гораздо более широкую в моральном плане, чем роль обычной полицейской службы. Агенты гестапо исполняли роль великих инквизиторов, поскольку в их обязанность входило выявление «всех тенденций»; они являлись в то же время «руководящей идейной силой» нацистских властей, поскольку на них возлагалась обязанность «давать рекомендации к действию».

В декрете о вступлении в силу закона от 10 февраля 1936 года, опубликованном в тот же день за подписью Геринга и Франка, указывалось, что гестапо имеет право применять меры, обязательные для всей территории государства. Один из параграфов декрета был принят по подсказке Гейдриха. В нем отмечалось, что гестапо «управляет концентрационными лагерями». Это был результат ловких маневров Гейдриха, направленных на то, чтобы взять под свой контроль концлагеря, из чего он надеялся извлечь значительные выгоды. Следуя своей обычной тактике, Гиммлер не стал спорить со своим подчиненным, амбиций которого побаивался. Текст был включен в документ, но Гиммлер принял меры, чтобы ограничить его применение. Управление лагерей осуществлялось до самого конца специальной службой СС.

Декрет от 17 июня 1936 года, которым Гиммлер был назначен верховным руководителем всех служб германской полиции, закрепил его победу. Этим актом все службы полиции, военизированные и цивильные, ставились под его власть.

Так была официально завершена концентрация полномочий и централизация служб полиции. В действительности эта централизация существовала де-факто с тех пор, как Гиммлер поставил под свой контроль всю политическую полицию весной 1934 года, но осуществлялась эта централизация через него, не опираясь на закон. Декрет от 17 июня дал, наконец, законный статус гестапо. Он изъял руководство полицейскими службами из компетенции земель и поставил их под контроль рейха. Тем не менее сотрудники полиции продолжали получать жалованье из земельных бюджетов; только 19 марта 1937 года специальный финансовый закон установил, что оплата сотрудников и общие расходы полиции будут покрываться из имперского бюджета.

С 17 июня гестапо было формально придано министерству внутренних дел рейха; в тот же день Гиммлер стал настоящим министром полиции, зависящим только от фюрера. Гиммлер присутствовал на заседаниях кабинета министров рейха каждый раз, когда там обсуждались вопросы, связанные с полицией, и был уполномочен защищать интересы своих служб. Это был первый этап продвижения Гиммлера к желанному для него посту министра внутренних дел, который он получил в 1943 году.

В преамбуле декрета была изложена национал-социалистическая концепция полицейской службы: «Став национал-социалистической, полиция уже не имеет своей единственной задачей обеспечение порядка, установленного парламентским и конституционным строем. Она призвана: 1) выполнять волю единственного руководителя; 2) оберегать германский народ от всех попыток его уничтожения со стороны внутренних и внешних врагов. Чтобы достичь этой цели, полиция должна быть всемогущей».

Главный хозяин полиции рейха Гиммлер объединил все ее службы и разделил их на две ветви: полицию порядка и полицию безопасности, которая объединяла следственные цивильные службы. Во главе этой полиции, централизованной, милитаризованной и проникнутой духом нацизма, Гиммлер поставил людей, прошедших строгую проверку в период завершившейся «обкатки».

Своим первым распоряжением, подписанным 25 июня, через неделю после вступления в должность, Гиммлер утвердил этих верных служак нацистского порядка в их должностях.

Во главе полиции порядка был поставлен обергруппенфюрер СС (генерал) Далюге. Эта ветвь объединяла городскую полицию, жандармерию, административную, речную и береговую полицию, пожарников, гражданскую оборону и вспомогательную техническую полицию.

Во главе полиции безопасности был поставлен Гейдрих. Эта «полиция безопасности» внесла значительные усовершенствования в деятельность всей полицейской машины. Ведь она объединила гестапо, тайную государственную полицию и криминальную полицию.

В книге, опубликованной через год в Мюнхене, уточнялось, что криминальная полиция борется против врагов государства и в качестве таких врагов следовало рассматривать: «1. Лиц, которые в связи со своим физическим или моральным вырождением отрезали себя от народной общины и в своих личных интересах идут на нарушение правил, установленных для защиты общего интереса. Против этих злоумышленников будет действовать криминальная полиция. 2. Лиц, которые, являясь ставленниками политических врагов национал-социалистического германского народа, хотят разрушить национальное единство и подорвать мощь государства. Против таких злодеев будет, не щадя сил, бороться гестапо».

Отныне политическая и криминальная полиция будут работать рука об руку во славу Гиммлера и ради процветания нацистского режима.

Во главе гестапо Гейдрих поставил своего заместителя Генриха Мюллера, который в известной мере был его руководителем уже с 1935 года, а руководство крипо доверил старому технократу Артуру Небе, который таким образом вернулся к своим исходным функциям.

Руководство СД Гейдрих оставил за собой.

Военные, по-видимому, не отреагировали на новый рост влияния партии внутри государства. Скорее всего, они не оценили всей важности такой перегруппировки. Но уже в скором будущем они получат возможность на деле убедиться в ее эффективности.

Часть третья

Гестапо готовит вторжение

1936–1939 годы

Глава 1

Гестапо атакует армию

Военные почти не обратили внимания на укрепление полицейской машины Гиммлера в июне 1936 года, потому что были слишком озабочены первыми плодами реванша.

За три месяца до этого, 7 марта 1936 года, Гитлер расторгнул Локарнский договор и бесцеремонно занял Рейнскую демилитаризованную зону. В тот момент, когда послам Франции, Англии, Италии и поверенному в делах Бельгии вручались дипломатические ноты, немецкие войска маршировали по проспектам Кобленца. Около 20 тысяч человек перешли Рейн утром 7 марта. Под восторженные приветствия жителей они занимали старые рейнские казармы, в которых немецких солдат не было с 1918 года. Эти «символические части», как называл их фон Нейрат, составили к вечеру того же дня 13 пехотных батальонов и 13 артиллерийских дивизионов. Париж и Лондон были удивлены. Говорили о военном отпоре и о новой оккупации Саарбрюккена; гражданские министры выступали сторонниками отпора, но военные этому противились. Генерал Гамелен соглашался на вмешательство лишь в случае, если предварительно будет проведена всеобщая мобилизация. Дело ограничилось дипломатическим протестом. Немецкие войска при вступлении в Рейнскую область получили строгий приказ отступить в случае, если будет иметь место ответная военная акция со стороны французов. Провал операции, которого легко можно было добиться французам, нанес бы очень сильный удар по престижу Гитлера; его пришлось бы занести в список упущенных возможностей.

С 1936 года Германия вступила на тропу войны. Распоряжения экономического и финансового характера имели единственной целью ориентировать Германию на военную экономику. В этом году начались научные исследования и разработки по производству заменителей различных продуктов – эрзацев, вдохновлявших юмористов и забавлявших французов, которые не подозревали, что в недалеком будущем тоже к ним привыкнут. 12 мая 1936 года Геринг заявил: «Если завтра начнется война, нам будет необходимо пользоваться заменителями. Деньги не будут играть никакой роли. А если так, мы должны быть готовы создать для этого предварительные условия еще в мирное время». Позже он добавил: «Все меры должны рассматриваться с точки зрения неизбежности войны».

Осенью объявили второй четырехлетний план и назначили Геринга комиссаром по планированию. Он должен был найти для Германии иностранную валюту, в которой та нуждалась для вооружения. Промышленность получила энергичные указания увеличить производство. Родилось новое предприятие «Герман Геринг», изыскательское общество, чей капитал увеличился с 5 миллионов до 400 миллионов марок. Изначально занимаясь разработкой бедных руд, предприятие превратилось в гигантское промышленное объединение со штатом более 700 тысяч рабочих и стало трестом по добыче железной руды и угля исключительно в военных целях.

Два управления министерства экономики перешли под военный контроль: генерал фон Лёб стал отвечать за сырье, а генерал фон Ганнекен – за энергию, железо и уголь.

Эти меры были понятны военным: шла подготовка к войне.

Ощущение превосходства ослепляло их, поэтому они не замечали, как совершенствуются службы Гиммлера; обращали мало внимания на людей, которые плели свои сети на Принц-Альбрехт-штрассе. Новый шеф гестапо Генрих Мюллер кропотливо готовил окончательное приручение партией армии.

Несмотря на все уверения в обратном, Гитлер так и не смог избавиться от глухого недоверия к офицерам. У истоков такого недоверия лежал комплекс неполноценности бывшего ефрейтора, которого выработанный рефлекс заставлял вытягиваться по стойке «смирно» в присутствии офицера. Потом он привык к полковникам и генералам, с которыми тесно общался; они всегда выступали в роли просителей. Но считал их чужаками.

Презрительно и недоверчиво он называл «верхним слоем» тех, кто хотел взять на себя ответственность за прежнюю Германию, но не преуспел в этом. Возможно, это была злость старого окопного солдата, которого травили газами на фронте, на генералов, видевших боевые действия издалека и называвших людей, чья жизнь была им доверена, «человеческим материалом». В этом отношении на него повлияли теории Рема о необходимости «популяризировать» армию.

Окружению Гитлера легко было убедить его в необходимости осуществлять над армией железный контроль. Гитлер не строил иллюзий насчет «обращения» армии в национал-социалистическую веру. «Моя армия, – говорил он, – состоит из реакционеров, мой флот – христианский, а моя авиация – национал-социалистическая». Авиация была создана Герингом с помощью новых кадров, поставленных партией, но армия оставалась глубоко монархистской и, не скрываясь, праздновала дни рождения императора.

Так как Гитлер был убежден, что его военный гений выше, нежели все знания, полученные в военных академиях, он считал необходимым самому управлять армией, чтобы навязать свои стратегические концепции боязливому штабу.

Руководители гестапо, Гиммлер и Гейдрих, побуждали его добить единственного противника, который у них оставался. Они полагали, что их триумф не будет полным, если они не обезглавят армейский Генеральный штаб. С этой целью Гиммлер начал с 1935 года плести хорошо продуманную интригу против двух самых высоких лиц в германской армии – фельдмаршала фон Бломберга и генерала фон Фрича. Чтобы уничтожить этих двух врагов СС, гестапо решило их опозорить.

Человеком, которому Гейдрих поручил осуществить эту операцию, стал шеф гестапо Мюллер, примитивный администратор, какие встречаются повсюду. Будучи «функционером» до мозга костей, он существовал лишь ради «бумажек», статистики, докладных. Он чувствовал себя хорошо, лишь занимаясь записками, повестками дня и инструкциями. Главной заботой Мюллера было «продвижение». Его мало беспокоило то обстоятельство, что закулисная сторона его жизни состояла из гнусных и корыстных доносов, анонимных писем, средневековых пыток и тайных казней. Эти ужасы доходили до него обесчеловеченными в виде докладов, составляющих основу административного функционирования.

Генрих Мюллер был родом из Баварии, с квадратной головой крестьянина. Невысокий рост, коренастое телосложение, массивность, тяжелая и слегка покачивающаяся походка выдавали его происхождение. Не блещущий особым умом, но чрезвычайно упорный и упрямый, он избежал неминуемой судьбы пахаря, упорно учась в школе и мечтая стать чиновником. В его среде и окружении эта должность считалась весьма завидной, потому что чиновникам обеспечивалась пенсия. Ему удалось поступить на службу в мюнхенскую полицию. Там Гиммлер заметил его отличительные качества: слепое подчинение дисциплине и профессиональная компетентность. Как все чиновники политической полиции, Мюллер до 1933 года работал против нацистов. Гиммлер не ставил ему это в вину и верил, что он с таким же рвением будет служить новым хозяевам. Мюллер сделал гораздо больше, чтобы заставить забыть о своем прошлом и смягчить враждебность, которую некоторые влиятельные члены партии по-прежнему испытывали к нему. Несмотря на все его старания, целых шесть лет ему упорно отказывали в приеме в партию, членом которой он стал лишь в 1939 году. Так, весьма парадоксальным образом гестапо, главный инструмент обеспечения господства режима, управлялось человеком, чья политическая правоверность не была достаточной, чтобы иметь право считать себя настоящим нацистом. Такой остракизм имел два разных основания: враждебность соперников и расчет хозяев, которые полагали, что Мюллер развернет свою активность еще интенсивнее, чтобы преодолеть сопротивление.

Расчет оказался правильным, и Мюллер из кожи лез вон, чтобы выслужиться. Справедливо отметить, что он легко и искренне воспринял нацистские догмы. Он не был ни интеллектуальным, ни сентиментальным человеком. Под выпуклым лбом лицо его с тонкими холодными губами было жестко, сухо, маловыразительно. Маленькие карие глаза глядели на собеседника пронизывающим взглядом и часто были прикрыты тяжелыми веками. Он брил голову по старой моде, оставляя лишь немного волос на макушке и надо лбом. Руки соответствовали лицу; это были руки крестьянина, квадратные, массивные, широкие, со слегка узловатыми пальцами. Враги говорили, что у него руки душителя.

Мюллер благоговейно почитал силу. Этим объясняется его готовность к исполнению приказов хозяев и то рвение, которым отличались многие его инициативы. Следствием этого культа стала ненависть, которую он питал ко всему, что могло символизировать ум и интеллигентность. Однажды он сказал Шелленбергу, что надо бы бросить всех интеллигентов в угольную шахту и взорвать ее.

Как все новообращенные более позднего периода, Мюллер всегда опасался показаться слабым, поэтому постоянно вступал в соревнования с СД, ненавидя эту службу и подозревая ее в том, что она была причиной его затруднений со вступлением в партию. В профессиональном отношении СД была конкурирующей службой, и Мюллер презирал ее, потому что вначале в ней работали «любители», которых он, старый профессионал политической полиции, без труда превзошел бы.

За такую компетентность Гиммлер начал его уважать. Он доверял Мюллеру до последнего дня и приказал ему остаться в Берлине, когда оттуда эвакуировались все службы. Столь высокая протекция позволила Мюллеру обеспечить и сохранить привилегированное и удивительно независимое положение в системе жесткой иерархии.

Чтобы снискать расположение Гейдриха, он стал исполнителем самых грязных дел, шпионил за своими коллегами, помогая устранять тех, кто стал неугоден. Он участвовал во всех махинациях Гиммлера: ему поручалось доводить до конца большинство «деликатных» миссий. Для таких нужд требовался человек без комплексов и совести, а он и был таковым. Его первой мастерской работой и несомненным «шедевром» стало дело Бломберга – Фрича.

Весной 1933 года командование немецкими вооруженными силами находилось в руках трех человек: генерала фон Бломберга, военного министра, генерала фон Фрича, главнокомандующего армией, и генерала Бека, начальника Генерального штаба. Эти три человека были генералами старого образца, любимыми и уважаемыми всей германской армией, хотя Бломберг стал объектом жестких и критичных высказываний за то, что «скомпрометировал» себя связью с нацистами. Он был одним из первых, если не первый, кто открыто показал симпатию нацистскому движению. В 1931 году, когда центристские и правые партии еще сопротивлялись нацистским наскокам, он встретился с Гитлером и не скрыл от него своего восхищения им. Бломберг тогда командовал первым военным округом в Восточной Пруссии, а его начальником штаба был полковник фон Рейхенау, дядя которого, бывший посол фон Рейхенау, был ревностным почитателем Гитлера и оказал большое влияние на политические убеждения племянника. Бломберг был умен, но неуверен и очень подвержен влияниям. Во времена, когда налаживалось сотрудничество между рейхсвером и Красной армией, он признавался, что стал «почти большевиком». Под влиянием Рейхенау он также легко стал нацистом. В качестве военного министра Бломберг создал службу для обсуждения вопросов, интересующих вермахт, и отношений с государством и партией. Эта служба стоила ему серьезных затруднений со штабом сухопутных войск, который упрекал его за то, что он слишком «подлаживается» к партии.

Бломберг играл очень важную роль во время военной оккупации Рейнской области. Он подготовил планы ее ремилитаризации, прямо сотрудничая с партийными шефами. За это Гитлер после введения войск в Рейнскую область присвоил ему звание маршала. Такова была плата за покорность Бломберга, которую он проявил во время чистки верхушки СА, согласившись на казнь своих товарищей – генералов Шлейхера и фон Бредова, а затем принеся присягу верности Гитлеру.

Бломберг, несмотря ни на что, сохранял определенный престиж в некоторых военных кругах. В Нюрнберге генерал авиации Мильх сказал, что «Бломберг был способен сопротивляться» и часто делал это. «Гитлер уважал его и прислушивался к его советам. Это был единственный солдат, которому хватило ума, чтобы согласовывать военные и политические вопросы». Иного мнения придерживался фон Рундштедт, который, выражая мнение военных, сказал: «Бломберг всегда был немного чужаком среди нас и витал в других сферах. Он вышел из школы Штейнера, человека теософского склада; по правде сказать, никто его особенно не любил». Прозвище, которое Бломберг получил от своих врагов, идеально определяет его сущность. Его прозвали Лев-Пустышка.

Устранение Бломберга было вызвано, по-видимому, не личными мотивами, а принципиальными соображениями. Вся Германия подчинялась принципу фюрерства. Но фюрерство было несовместимо с некоторыми штабными традициями. Например, фельдмаршал фон Манштейн заявлял, что «в старой армии начальник штаба, имеющий мнение, отличное от мнения своего шефа, мог отстаивать его, хотя и был обязан, разумеется, исполнять полученный приказ». А маршал Кессельринг говорил, что «принцип взаимной ответственности начальников Генерального штаба, к которому раньше часто прибегали, вышел из употребления как несовместимый с принципом фюрерства».

Гитлер не выносил обсуждения своих приказов и предложений. Он боялся (а Гиммлер старался укрепить его в этом опасении), что военные, испуганные его слишком рискованными проектами, устроят тайный заговор против режима, при случае даже с помощью заграницы. Прошел слух о секретных контактах с генералом Гамеленом.

24 июня 1937 года Бломберг подготовил отчет о международном положении, рискнув снабдить его аргументами противников агрессивной политики, которую намечал Гитлер. «Общая политическая ситуация, – писал он, – оправдывает предположение, что Германии не грозит нападение с чьей-либо стороны. Причина тому, кроме отсутствия желания совершить агрессию со стороны почти всех стран, особенно западных держав, заключается в слабой подготовленности к войне многих государств, в том числе СССР».

Гитлеру не понравились эти выводы, которые противоречили его замыслам. Он был психологически готов пойти на комбинацию, которая делала Гиммлера и гестапо хозяевами положения. Она была проведена цинично, гнусно и стала первой иллюстрацией новых способов действий, не столь эффектных внешне, как раньше, но жестоких, кровавых и весьма эффективных в деле ликвидации людей, которые мешали их планам.

Дело началось в январский день 1938 года – почти как в венской оперетке. 12 января немецкие газеты сообщили, что фельдмаршал фон Бломберг, военный министр, женился в Берлине на фрейлейн Еве Грун. Свидетелями на бракосочетании, которое прошло в интимной обстановке, были Адольф Гитлер и Герман Геринг. Газеты не поместили ни одной фотографии и не дали никаких комментариев, что было весьма удивительно, учитывая ранг молодожена. Церемония прошла очень скромно, без венчания в церкви, что было нормой того времени: церковь подвергалась резким нападкам со стороны партии.

Было известно, что фельдмаршал вдовец, имел взрослых детей. Одна из его дочерей вышла замуж за сына генерала Кейтеля. Зато почти ничего не было известно о новобрачной; говорили только, что она происходит из очень скромной семьи, и это прекрасно соответствовало социалистической пропагандистской фразеологии нового режима. Берлинские кумушки были восхищены бракосочетанием Золушки и прекрасного принца, хотя принц годился ей в отцы.

Золушка оказалась весьма интересной особой и занималась отнюдь не домоводством. Меньше чем через неделю после церемонии стали ходить странные слухи: шептались, что молодая «маршальша» – проститутка низкого пошиба. Эти слухи распространялись в официальных кругах, и люди не могли удержаться от сопоставления некоторых странных обстоятельств: свадебная церемония была проведена поспешно и в обстановке чрезмерной скрытности; говорили, что новобрачную освободили от необходимости предъявлять многочисленные официальные бумаги, в частности сведения о судимости и документы о гражданском состоянии бабушек и дедушек. Наконец, новобрачные тотчас отправились в свадебное путешествие неизвестно куда.

Спустя несколько дней после свадьбы печать опубликовала фотографию. Репортер застиг парочку на прогулке по Лейпцигскому зоопарку и получил великолепный снимок на фоне клетки с обезьянами. Фотография попала на стол графа Гелльдорфа, начальника берлинской полиции. Зная о слухах по поводу «маршальши», он распорядился начать с 20 января секретное расследование, и собранное им досье содержало столь пикантные детали, что он с трудом им поверил.

Ева Грун, свидетельствовали документы, родилась в 1914 году в Нойкельне, рабочем предместье Берлина, и, хотя ей едва исполнилось двадцать четыре года, ее прошлое было бурным. Ее мать содержала в Нойкельне, на улице Элизабет, очень подозрительный «массажный салон». Мамаша Грун, находившаяся под надзором полиции нравов, была дважды судима. Юная Ева, довольно хорошенькая, пошла по пути своей родительницы. Она занималась проституцией, и ее несколько раз задерживала полиция нравов семи немецких городов. У нее были нелады с правосудием и в 1933 году, после захвата власти нацистами. Было раскрыто дело о порнографических фотографиях; после расследования, которое провело центральное бюро по борьбе против непристойных изображений и текстов, ее опознали и арестовали за то, что она позировала для этих фотографий. Еве тогда было лишь девятнадцать лет; она заявила в свою защиту, что ее бросил любовник, она осталась без средств и согласилась на эту «работу», потому что за нее платили шестьдесят марок.

Гелльдорф сравнил одну из этих фотографий, имевшихся в архивах, со снимком, который опубликовали газеты. Сомневаться не приходилось: молодая женщина, улыбавшаяся перед клеткой с обезьянами, была той, что позировала для непотребных фотографий. Наконец, берлинская служба судебной идентификации располагала ее антропометрическими данными и отпечатками пальцев, взятыми в связи с делом о краже, в которой она обвинялась.

Чуть не сойдя с ума от своих открытий, Гелльдорф уведомил о них генерала Кейтеля – ближайшего сотрудника, друга и даже родственника Бломберга, поскольку их дети состояли в браке. Тем самым он серьезно нарушил правила секретности, за что ему досталось бы от Гиммлера, если бы тот узнал об этом. Гелльдорф надеялся, что Кейтель предупредит Бломберга об угрожающей ему опасности. Но Кейтель уклонился и сделал вид, что ему неприятно получать такие сведения. Он отправил Гелльдорфа вместе с досье к… Герингу, который, как всем было известно, сам мечтал стать военным министром.

Геринг воспринял новость очень нервозно. Он казался искренне огорченным и поведал Гелльдорфу, что Бломберг заранее уведомил его и фюрера, что его невеста «имеет прошлое». Разумеется, ни он, ни Гитлер не могли предположить, что это «прошлое» будет столь скандальным, поэтому Гитлер не воспротивился этому браку. Геринг обещал Гелльдорфу предпринять необходимые шаги.

Эта встреча произошла 22 января. Гитлера тогда не было в Берлине, он уехал в Мюнхен. На следующий день у Геринга состоялся самый настоящий военный совет, в котором приняли участие Гиммлер и Гейдрих. Союз, позволивший в свое время устранить Рема, таким образом, укрепился.

24 января Гитлер вернулся из Мюнхена, и Геринг тотчас рассказал ему все. Гитлер, по обыкновению, всплакнул, потом решил, что брак должен быть немедленно расторгнут. По совету Геринга Гитлер запретил Бломбергу появляться в канцелярии и надевать военную форму. Неизменно преданный фюреру, Геринг уведомил Бломберга о его решениях. Он опасался, что, добившись развода, Гитлер потом забудет об этом и все надо будет начинать сначала. Поэтому он быстро отправился к Бломбергу и, как он сделал это во время чистки верхушки СА, «расширил» свою миссию и слегка изменил указания фюрера. «Вам надо уехать за границу, – сказал он Бломбергу. – Надо, чтобы о вас забыли». Пришедший в ужас от грозящего скандала, маршал, который – непредвиденная деталь! – уже успел привязаться к своей нежной супруге, поспешил согласиться на предложение Геринга: он заявил о согласии отправиться в долгое путешествие, тем более что Геринг вручил ему солидную сумму в иностранной валюте. Гитлер распорядился, чтобы ему был запрещен въезд на германскую территорию в течение года, и в конце января маршал и его супруга отбыли в Рим и на Капри.

Эта новость постепенно распространялась в высших армейских кругах. Возникло множество вопросов. Как могла состояться эта свадьба? Как допустила ее полиция, которая знала о прошлом невесты? Как Гитлер мог стать на ней свидетелем? Маршалы-министры, верные традициям, не посещают промышленные окраины или места, где обитают девицы вроде Евы, тем более не ищут там себе жен. Кто же подставил старому наивному солдату молодую и смазливую проститутку, маленькую развратницу, подобранную наудачу?

На все эти вопросы могли ответить Гиммлер, Гейдрих и Мюллер. Они могли сказать, почему не открыли ничего из прошлого Евы Грун, которую знали давно. Ведь центральное бюро по борьбе против непристойных изображений и текстов, арестовавшее Еву в 1933 году, находилось в ведении их преданного друга Артура Небе. Служба судебной антропометрии, располагавшая данными о приметах Евы, тоже зависела от этого человека. Даже если они забыли (такую вероятность нельзя исключить) распорядиться о традиционном расследовании, когда было объявлено о бракосочетании, то сам Бломберг должен был обратиться к ним. Наивный фельдмаршал проявил некоторую щепетильность, прежде чем жениться на Еве, когда узнал кое-что о ее прошлом. Но совершенно непонятно, почему он решил довериться Герингу. «Могу ли я жениться на молодой женщине низкого происхождения?» – спросил он его. Толстый Герман успокоил: «Это будет очень хороший брак для партийной пропаганды. Женитесь смело на вашей «рабочей». Поощренный этими дружескими словами, фельдмаршал снова пришел к нему через несколько недель. Его невесту преследует один ее бывший дружок. Он хотел бы, чтобы Герман тайно поручил полиции удалить этого навязчивого типа. И полиция действительно вмешалась. Но она забыла сообщить маршалу, что бывший любовник Евы был сутенером, которого она переправила в Южную Америку, хорошо наполнив его кошелек и пригрозив, что с ним обойдутся круто, если он вздумает вернуться в Германию.

Итак, меры предосторожности были приняты, чтобы бравый маршал мог спокойно жениться. Однако все предосторожности оказались тщетными, поскольку Гелльдорф сумел раскрыть тайну. Это злосчастное дело позволило совершиться широкомасштабной операции, осуществить государственный переворот в стиле господ с Принц-Альб– рехт-штрассе.

Бломберг укатил в Италию, и для Геринга путь был свободен. Последний уже видел себя военным министром, а Гиммлер надеялся воспользоваться этим, чтобы войти в большую семью генералов. Его полки СС составляли четверть вермахта. Но надо было преодолеть последнюю преграду. Этой преградой был артиллерийский генерал Вернер фон Фрич, главнокомандующий армией, в военной иерархии являвшийся вторым после Бломберга, его возможный преемник. Кроме того, он был очень популярен в армии. Фрич получил звание генерал-полковника от Гитлера и золотой партийный значок из его рук – весьма престижный знак отличия. Гитлер назвал его имя для замещения Бломберга, но Геринг и Гиммлер напомнили ему об одном инциденте, замятом в 1935 году, и принесли досье этой грязной истории.

В 1935 году гестапо открыло для себя блестящий способ расширить свою деятельность. Под тем предлогом, что среди членов гитлерюгенда гомосексуализм имел широкое распространение (разразилось несколько скандалов), оно получило монополию на ведение этих дел, связанных с нарушением норм нравственности, и, опираясь на статью 175-ю, проводило расследования повсюду, где ему заблагорассудится. В «поисках истины» гестапо, не колеблясь, извлекало из тюрем уже приговоренных преступников и вытягивало из них имена их бывших «соучастников».

Так оно обнаружило одного крупного шантажиста, притом весьма оригинального. Ганс Шмидт, сам известный проституирующий гомосексуалист, специализировался на том, что выслеживал богатых гомосексуалистов и шантажировал их. Иногда ему удавалось застичь их на месте преступления. Тогда он изображал из себя полицейского и под угрозой судебного преследования вымогал у них крупные суммы.

Шмидт был вытащен из Центральной тюрьмы, где отбывал наказание (он был осужден уже не в первый раз) и подвергнут долгому допросу. Он охотно рассказал о своих клиентах и жертвах. Он перечислил всех, кого знал: высших чиновников, врачей, адвокатов, коммерсантов, промышленников, артистов. Среди них упомянул некоего фон Фрича, от которого получил деньги в конце 1935 года. Одним зимним вечером, рассказывал Шмидт, он засек на вокзале Ванзее хорошо одетого господина, который «договаривался» с таким же, как он сам, проституирующим гомосексуалистом, которого хорошо знала полиция нравов.

Господин, которого заметил Шмидт, имел военную выправку и был одет в меховую куртку, на голове у него была зеленая шляпа, а в руках – трость с серебряным набалдашником и монокль. Шмидт увязался за этими двоими и после их короткого и отвратительного «свидания» в каком-то темном уголке недалеко от вокзала окликнул пожилого господина. Дальше все шло по обычному сценарию. Полиция, угроза скандала и… «сделка». У господина было с собой немного денег, и Шмидт проводил его до дома в Лихтерфельде-Эст. Потом в течение нескольких недель Шмидт вымогал у него деньги, заставив даже снять их со счета в банке. Этот старый господин с дурными наклонностями был фон Фрич, или просто Фрич.

Гестапо немедленно ухватилось за эту неожиданную возможность. Если старым господином был главнокомандующий фон Фрич, хорошо известный монархист, какой это был бы чудесный предлог для его устранения! Гитлер, с которым проконсультировались, отказался дать свое согласие на это и велел уничтожить протоколы допроса Шмидта, чтобы похоронить «все это свинство».

Его приказу не повиновались, и в том же январе 1938 года полное досье этого дела оказалось в руках Гейдриха. По правде говоря, досье, предъявленное Гитлеру, было лишь на вид полным. Профессиональный полицейский обнаружил бы в нем существенные «дыры», но в этой области Гитлер не был специалистом. По-видимому, не проверялся адрес фон Фрича во время зафиксированных событий, не было свидетелей, что он когда-либо жил в Лихтерфель– де-Эст или хотя бы имел там временное пристанище; не проверялись банковские операции фон Фрича в конце 1935-го и начале 1936 года; не выяснялось даже, имел ли он счет в банке недалеко от станции Лихтерфельде-Эст, куда Шмидт, по его утверждению, сопровождал его. Короче говоря, эта секретная «процедура» была крайне слабо документирована.

Однако дело велось опытным сыщиком – главным инспектором Мейзингером, бывшим мюнхенским полицейским, который пришел в гестапо вместе с Мюллером.

Будучи одним из основных действующих лиц чистки 30 июня 1934 года, Мейзингер являлся личным другом и доверенным человеком Мюллера, который поручал ему самые грязные дела. В качестве компенсации он получил в управление «специальное» бюро по еврейскому имуществу и вкладам, которое давало ему внушительную прибыль. Позднее он был отправлен с миссией в Японию, где, в частности, контролировал в Токио деятельность журналиста из «Франкфуртер цайтунг», бывшего соратника коммунистов, ставшего агентом СД и гестапо. Это был Рихард Зорге.

Итак, Гейдрих снова вытащил на белый свет досье, составленное Мейзингером тремя годами ранее. На этот раз Гитлер не отбросил в сторону обвинительные бумаги. Он даже не спросил, почему они не были уничтожены в соответствии с его приказом, и вызвал фон Фрича в канцелярию. Совершенно не подозревая, какое над ним висит обвинение, генерал пришел. Когда Гитлер задал ему соответствующие вопросы, Фрич с искренним негодованием отверг обвинение и дал слово чести, что невиновен. Тогда произошла невероятная сцена: Гитлер, изображая полицейского, вдруг распахнул дверь, и в нее вошел Шмидт. В своем кабинете рейхсканцелярии глава государства, всемогущий фюрер, устроил очную ставку между армейским главнокомандующим и преступником-рецидивистом, да еще и педерастом! Шмидт взглянул на фон Фрича и произнес только: «Да, это он».

Генерала как будто ударили обухом по голове. Эта фантастическая сцена лишила его дара речи: он бормотал невнятные отрицания, стараясь постичь смысл чудовищной инсценировки, жертвой которой оказался. Бессильная ярость, оцепенение и презрение спутали его мысли, притупили рефлексы. Гитлер, глядя, как он краснеет и бледнеет, поверил в его виновность и потребовал отставки. Но фон Фрич пришел в себя. Он все отвергал, повторял, что невиновен, требовал судебного расследования военным советом. Эта бурная встреча произошла 24 января. 27-го фон Фрич был уволен по состоянию здоровья, но решение об этом было опубликовано лишь 4 февраля. В этом промежутке Геринг, сначала резко выступивший против расследования, затем согласился провести его сам и отдал соответствующий приказ гестапо. И вот новый парадокс: вчерашний главнокомандующий вызывался на суд людьми Гейдриха и, что еще более удивительно, пошел на этот суд.

Несмотря на все предосторожности, принятые для сохранения тайны этой операции до ее завершения, новость распространилась в армии. После дела Бломберга, о котором никто не знал ничего конкретного, это дело вызвало беспокойство. Два скандала, произошедшие один за другим, не могли не изумлять. Военные чувствовали подвох и считали, что престижу армии нанесен тяжелый удар. Многие недоумевали. Гомосексуализм был издавна распространен в германской армии. В начале века он стал даже модой, поскольку сам кайзер (который лично был «не из тех») любил окружать себя субъектами, которых называл «византийцами» и ценил их артистические способности; среди них были послы, один прусский принц, несколько генералов. Начальник кабинета кайзера граф Гюльзен-Гезелер внезапно умер от закупорки сосудов в 1906 году, одетый в костюм оперной танцовщицы. В армии помнили о скандале, который привел в 1907 году к осуждению и ссылке принца Филиппа Эйленбургского за его открытую связь с кирасирским полковником Куно де Мольтке.

Фон Фрич никогда не давал повода для сплетен. Его нравственность казалась безупречной, но… кто знает? Наверное, у военных были смутные подозрения, неопределенные опасения, а также боязнь открыто выступать против гестапо, так как никто не сомневался, что оно держит в руках нити этого дела. Эта неясность продолжалась несколько дней.

Решение фюрера положило этому конец: 4 февраля была поднята завеса. В речи, передаваемой по радио, Гитлер объявил об уходе Бломберга с поста военного министра. Его посылали в отставку, не объясняя причин. Что же касается главнокомандующего сухопутной армией фон Фрича, то он «сложил с себя полномочия по состоянию здоровья». Гитлер сообщил немецкому народу, что решил упразднить военное министерство, а армию подчинить непосредственно себе, Верховным главнокомандующим которой он уже был в качестве канцлера. Его обязательство, взятое в 1934 году, представлять на одобрение военного министра все свои проекты, касающиеся армии, становилось излишним.

Для того чтобы заместить фон Фрича, было логично назначить генерала Бека, но тот имел неосторожность выступить в 1934 году с речью, в которой оскорбил Гитлера. «Нет ничего более опасного, – говорил он по поводу желаемого обновления армии, – нежели руководствоваться спонтанными и недостаточно зрелыми соображениями, даже гениальными, или строить армию, исходя лишь из сильных желаний». Всем было известно, что Гитлер старался управлять, руководствуясь своей «гениальной интуицией». Фраза не прошла незамеченной и стоила Беку его поста. Что же до фон Рейхенау, он тоже не был назначен, хотя был явным нацистом. Дело в том, что Гитлер категорически не хотел иметь дело с офицером-политиком. Как выразился Геринг, «генералы Третьего рейха не имеют права вести политическую деятельность». Фон Фрича заменил фон Браухич, до того командовавший военным округом Восточной Пруссии. Наконец, Гитлер создал новый орган, объединивший и возглавивший все службы Генерального штаба – Верховное командование вермахта (ОКВ) и назначил его главой генерала Кейтеля. Он был известен своей покорностью, которая приклеила ему прозвище Лакейтель.

Изменения на этом не закончились. Были отстранены от командования 13 генералов, 44 других и значительное число высших офицеров перемещены или отправлены в отставку. Пострадали те, кто имел несчастье не понравиться, или кого гестапо определило как монархистских «реакционеров» либо людей слишком религиозных. От этой мини-революции некоторые, наоборот, получили выгоду; среди них можно отметить генерала Гудериана, стратега войны машин, назначенного командующим 16-м корпусом – единственным танковым корпусом, который существовал в то время.

Военные не были единственными, кто пострадал. Не пощадили и их друзей. Министр иностранных дел барон фон Нейрат был уволен и заменен явным нацистом Иоахимом фон Риббентропом. Трое послов: Хассель в Риме, фон Папен в Вене, фон Дирксен в Токио также были отстранены. Геринг, от которого ускользнуло военное министерство, предмет его вожделений, получил в утешение звание генерал-фельдмаршала и стал самым высокопоставленным германским военным сановником. Наконец, доктор Шахт, ушедший с поста министра экономики в ноябре 1937 года, был заменен Функом. Между тем все в Германии знали, что Функ был гомосексуалистом.

Наконец военные поняли, в чем дело. Бек и его друзья попытались бороться, чтобы узнать правду. Они хотели заставить гестапо признаться в махинации, но слишком поздно взяли инициативу расследования в свои руки.

Гиммлер и Гейдрих отнюдь не были расположены к тому, чтобы их раскрыли. Но военные еще сохранили некоторую поддержку. Вскоре им удалось восстановить исходный пункт истории: все объяснялось созвучием фамилий. Подлинным виновником был кавалерийский капитан в отставке фон Фриш (а не Фрич). Было совсем несложно найти его дом в Лихтерфельде-Эст, где он жил уже десять лет, но капитан был прикован к постели тяжелой болезнью. Его служанка заявила, что люди из гестапо уже приходили 15 января, то есть за девять дней до того, как была устроена очная ставка вымогателя Шмидта с генералом фон Фричем!

На следующий день военные пришли снова, чтобы спрятать больного в надежное место, но гестапо уже увезло его ночью. Через несколько дней он умер. Ведущие расследование офицеры с помощью чиновника из министерства юстиции выяснили в банке, что еще 15 января гестапо изъяло текущий счет фон Фриша, на котором были помечены снятия сумм в дни, указанные Шмидтом, а также все сопутствующие документы. В то же время в казарме в Фюрстенвальде был взят один унтер-офицер, бывший денщик генерала фон Фрича. У него пытались вырвать компрометирующие признания. Гувернантке генерала, арестованной в провинции, где она находилась в отпуске, был учинен такой же допрос с пристрастием. В конце концов выяснилось и то, что 24 января Шмидт, до того как его привели в канцелярию, был приведен к Герингу, и там Гиммлер и Геринг разъяснили ему, что если он не «признает» генерала, которого покажет ему фюрер, то его ждет очень мучительная смерть.

Вот так генералы получили на руки серию неопровержимых доказательств, и махинация, провернутая гестапо, уже не вызывала ни малейшего сомнения. Собирались ли они потребовать от Гитлера восстановления справедливости в отношении генерала фон Фрича и просить применения жестких санкций к шефам гестапо? Как мог Гитлер отказаться восстановить справедливость, если ему угрожало публичное разоблачение? Но генералы протестовали лишь платонически. Они уже потерялись в политической пустыне, в какую превратилась германская действительность. Тем не менее им было дано «удовлетворение», которое они испрашивали. Был созван военный совет, как того требовал фон Фрич. Его состав был вершиной цинизма: фон Браухич, преемник фон Фрича, и Редер, новый хозяин флота, оказавшиеся в выигрыше от чистки; затем двое военных судей, а председательствовал на этом странном трибунале сам фельдмаршал Геринг, главный изобретатель аферы, поскольку он находился на вершине военной иерархии.

Совет собрался 10 марта. Но ненадолго: в полдень адъютант принес приказ Гитлера об отсрочке совета и вызове в канцелярию Геринга, Браухича и Редера.

Что скрывала эта театральная постановка? Ответ последовал через тридцать шесть часов. 12 марта германские войска перешли австрийскую границу, вечером того же дня Гитлер был в Линце, на следующий день – в Вене. Вермахт продвигался под восторженные крики толпы. Как было в этих условиях жаловаться на методы гестапо, как требовать реабилитации фон Фрича?

И все же реабилитация была тайно проведена. 17 марта собрался совет, и был допрошен вымогатель Шмидт. Геринг давил на него и «заклинал» говорить «правду», обещая жизнь и безопасность. Тогда, по заранее и тщательно разработанному сценарию, Шмидт «признал», что ошибся. Сначала он подумал, что в самом деле связался в свое время с главнокомандующим фон Фричем, а потом, когда обнаружил свою ошибку, не осмелился сказать об этом из боязни репрессий. Комедия была окончена. Совет ограничился констатацией, что фон Фрич оказался достойной сожаления жертвой ряда недоразумений, и оправдал его. Никто не потребовал явки Гиммлера и Гейдриха для дачи показаний. Никто даже не подумал привлечь их к делу.

А что же Шмидт? Несмотря на клятвенные заверения Геринга перед трибуналом в том, что ему сохранят жизнь, гестапо расстреляло его через несколько дней. Как и ван дер Люббе, Шмидт сыграл свою роль и должен был исчезнуть.

Фон Фрич, хотя и реабилитированный, не был допущен к активной деятельности. В своей преждевременной отставке он, быть может, размышлял над словами, которые сказал ему Людендорф в конце 1937 года. Фрич тогда заявил ему, что теперь верит фюреру, как верит ему его шеф Бломберг. Людендорф ответил: «В таком случае он не замедлит вас предать». 22 декабря 1937 года Бломберг и Фрич шли за гробом Людендорфа и не думали, что его предсказание так скоро сбудется.

Конец фон Фрича был довольно неожиданным. Нападение на Польшу в сентябре 1939 года шло по его плану 1937 года. Оказавшись в отставке, он был вынужден издалека наблюдать за ходом операции. Фрич не смог этого вынести и последовал на автомобиле за своим прежним артиллерийским полком, почетным командиром которого оставался. Он погиб под Варшавой. Многие были убеждены, что его убили гестаповцы. Ему были устроены пышные похороны: легче воздать должное мертвым, чем живым.

Глава 2

Гестапо внедряется в Европу

Унижение, которое генералы перенесли 4 февраля 1938 года, быстро забылось. Легкая победа, которую представляло вступление в Австрию 12 марта, стала первым бальзамом на их раны. Форсированное перевооружение означало, что война приближается, и они думали, как это обычно бывает в конфликтной ситуации, что политическая власть должна уступить дорогу армии. Но будущее еще не раз их разочарует.

Немногие из них поняли значение декрета, подписанного Гитлером 4 февраля 1938 года: «Отныне я беру на себя непосредственно и лично командование всеми вооруженными силами». Эта небольшая фраза давала Гитлеру такую власть, которой не имел ни один германский лидер, даже Бисмарк и Вильгельм II. Фактически теперь у него в руках сосредоточилась вся возможная власть.

Генерал Людвиг Бек был одним из немногих, кто понял серьезность положения. То обстоятельство, что Гитлер не позволял своим генералам никак влиять на его политические решения, явилось ему доказательством того, что теперь война или мир будут зависеть от «гениальной интуиции», которая составляла основу режима.

Направление, взятое внешней политикой Гитлера, показывало, что скоро он нападет на Чехословакию. Весной 1938 года Гитлер собрал генералов в Ютербоге, городке к югу от Берлина, и в сумбурной импровизированной речи поведал им о своих воинственных намерениях. Бек был потрясен. Он негодовал, потому что Гитлер принимал решения, не посоветовавшись со своим начальником штаба, не учитывая военных реальностей и возможностей, глядя на ситуацию глазами некоего провидца, для которого вера и политическая убежденность значат больше, чем любая армия. Особенно Бека тревожил тот факт, что Гитлера не волновала международная реакция. Бек был убежден, что неоправданная агрессия развяжет широкомасштабный конфликт, который немецкая армия, находящаяся в стадии реорганизации, не в состоянии будет выдержать.

30 мая Гитлер подписал новый «Зеленый план», план нападения на Чехословакию. Тогда Бек составил длинный меморандум, в котором протестовал в качестве начальника штаба против этой авантюры. Документ завершался заявлением об отставке. Он надеялся, что его примеру последуют другие генералы. Но вокруг него образовалась пустота. Бек вручил свой меморандум Браухичу, который, обмирая от страха, вынужден был показать его Гитлеру. Фюрер не принял отставку. Тем не менее 18 августа Бек тихо ушел и был заменен генералом Гальдером. Больше не существовало никаких препятствий на пути к войне.

Когда генерал Бек тщетно пытался заставить прислушаться к голосу разума, другие генералы уже поняли, что истинными вершителями аншлюса были не военные. Долгая подготовка, позволившая его осуществить, была почти целиком делом хозяев гестапо – Гиммлера, Гейдриха и их людей.

Идея присоединения Австрии к Германии была не нова. В 1921 году во многих районах Австрии были устроены стихийные плебисциты, потом запрещенные союзниками. Они свидетельствовали о желании части населения воссоединиться с великим соседним народом. Просоциалистически настроенное население больших городов, особенно Вены, хотело соединиться с республиканской Германией Веймара, тогда как реакционное сельское население ждало возвращения Габсбургов. Вторая тенденция одержала верх.

Это была весьма благодатная почва разделения страны на два враждующих лагеря, на которой нацисты посеяли семена ненависти. Они одновременно обрабатывали сельские массы приграничных районов Инсбрука и Линца и социал-демократическую рабочую массу Вены, которой они демонстрировали свою «социалистическую» программу.

Водворение правительства Дольфуса еще больше осложнило положение и ободрило австрийских нацистов, которые получили поддержку извне. А их руководство находилось в Мюнхене. В Германии также был создан Австрийский легион, чтобы объединить австрийских нацистов, живущих в Германии, и вовлечь их в подпольную работу. Постоянную агитацию в Австрии вела СД.

После жестоко подавленной уличной демонстрации социалистов 11 февраля 1934 года по Австрии прокатилась волна организованных диверсионных актов. В ходе этой акции специальная секция по диверсиям и саботажу СД отработала способы, которыми затем пользовались в последующие годы.

В конце июля усилилась террористическая деятельность. Дольфуса, который был протеже Муссолини, пригласили провести несколько дней у дуче в Италии, где уже находилась его семья. Он должен был выехать 25-го.

25 июля около полудня 154 эсэсовца, принадлежавшие к 89-му австрийскому батальону СС, возглавляемые Гольцвебером и переодетые в форму австрийской гражданской гвардии, пользуясь внезапностью, захватили канцелярию за несколько минут. Произошло это благодаря соучастию начальника полиции майора Фея.

Тяжело раненный Дольфус был уложен на диване в зале конгресса. От него потребовали подать в отставку, но он отказался. Тогда перед ним положили ручку и бумагу и оставили умирать, рассчитывая получить подпись. Он умер в 18 часов, без врача и священника, которых требовал позвать, но так и не сдался.

В это время лояльные войска и полиция окружили здание парламента. Вечером стало известно, что Муссолини на этот переворот отреагировал весьма резко и мобилизовал пять дивизий, которые направлялись к границе у Бреннера. В 19 часов захватчики сдались. Гитлер отозвал доктора Рита, германского министра в Вене, с которым мятежники поддерживали постоянную телефонную связь весь день 25-го.

Еще раз грубые методы не оправдали себя. Гитлер почувствовал, как опасны такие приемы, если их не оправдывает последующий успех. Пришлось вернуться к испытанным подпольным методам: предоставить действовать СД и организациям, которые она контролирует. Затем сможет подключиться гестапо.

Дело в том, что Гитлер ни на миг не отказался от своего проекта присоединения Австрии. Он еще заявлял о чистоте своих намерений по отношению к австрийскому правительству, но 29 и 30 сентября 1934 года (через два месяца после провалившегося путча) собрал нацистских шефов в Бад-Эйблинге, в Баварии. Инструкции, которые были даны по окончании этого двухдневного совещания, приоткрывают истинные намерения нацистов и показывают их обычные приемы. Гестапо тут, разумеется, занимает одно из первых мест.

В этих инструкциях наблюдаются два классических принципа действий нацистов: терроризм и полицейское преследование в целях ликвидации оппозиционеров. Эти два аспекта подпольной борьбы входили в компетенцию СД. Гестапо помогало также в поисках противников режима. В то время Гитлер объяснял Раушнингу, как он понимал работу разведывательной службы: «Мы не достигнем ничего, пока не будем иметь фалангу людей, которые целиком отдаются своему делу и находят в нем удовольствие». Чиновники питали отвращение к этой работе, и надо было использовать женщин, вращающихся в свете: пресыщенных искательниц приключений, любительниц острых ощущений. Можно было также использовать ненормальных, одержимых извращенцев.

Гитлер взял на себя труд составить образец вопросника, который должны были заполнять специальные службы, чтобы получать «только полезные сведения». Можно ли человека подкупить, причем не только деньгами, тщеславен ли он. Надо знать, склонен ли он к эротизму, какой тип женщин предпочитает, не гомосексуалист ли, что являлось крайне важным пунктом. Также необходимо было изучить его прошлое. Скрывает ли человек что-нибудь? Можно ли его как-то шантажировать? Не алкоголик ли он? Не игрок ли? Нужно было знать любимые виды спорта, склонность к путешествиям, художественные вкусы. Нужен был полный перечень человеческих пороков и слабостей.

Шушниг, преемник Дольфуса в Вене, понимал, что сопротивление не может длиться долго. Он пытался выиграть время и в конце концов заключил 11 июля 1936 года договор с Германией. Согласно этому договору, Австрия обязывалась дружественно относиться к Германии, а Германия, признавая суверенитет Австрии, обещала не воздействовать на ее внешнюю политику. Чтобы реализовать положения договора, Шушниг назначил на некоторые административные посты австрийских нацистов, согласился допустить некоторые их организации в Патриотический фронт и, наконец, выпустил из тюрем и лагерей несколько тысяч нацистов. Произошло точное повторение маневра, позволившего разрушить Веймарскую республику.

Партия и СД акцентировали свою работу на саботажных мероприятиях. С осени 1934 года инженеру Рейнталеру, бывшему шефу крестьян-нацистов, ставшему негласным лидером австрийской нацистской партии, ежемесячно выплачивалось в секретном порядке 200 тысяч марок.

Граница становилась все более и более «прозрачной». Агенты СД, гестапо, НСДАП наводнили Австрию. Социалистические и католические оппозиционеры заволновались, ибо увидели, что их предали. Полицейские службы Австрии были парализованы; американский посол в Вене Мессерсмит писал Госдепартаменту: «Наблюдая, как нацисты захватывают власть, высшее руководство не проводит по отношению к ним эффективные полицейские и судебные действия, опасаясь репрессий со стороны будущего нацистского правительства против тех, кто, пусть даже правомерно, принял бы против них меры».

Подрывная деятельность еще больше активизировалась, когда был создан Союз восточных форпостов под контролем Глайзе-Хорстенау, который стал министром внутренних дел. С этого времени нацисты сконцентрировали все усилия на том, чтобы поставить своего человека во главе австрийской сыскной полиции. Они оказывали на австрийское правительство и население «медленно усиливающееся психологическое давление», как сказал фон Панен.

Это давление стало таким жестким, что Шушнигу пришлось явиться в Берхтесгаден по вызову Гитлера, посланному 12 февраля 1938 года. Когда встреча, на которой он выглядел как обвиняемый, была завершена, он должен был под угрозой немедленного военного вторжения принять три условия, подписывающие ему приговор. Во-первых, доктор Зейсс-Инкварт, член нацистской партии с 1931 года, назначался министром внутренних дел и начальником сыскной полиции (это давало нацистам абсолютный контроль над австрийской полицией); во-вторых, новая политическая амнистия освобождала нацистов, осужденных за различные преступления; в– третьих, австрийская нацистская партия вступала в Патриотический фронт.

9 марта 1938 года Шушниг попытался использовать свой последний шанс. Рассчитывая обескуражить нацистов и показать мировой общественности, что австрийцы хотят остаться независимыми, он объявил о проведении плебисцита в ближайшее воскресенье, 13 марта. Гитлер увидел в этом опасность и отдал приказ начать подготовительные работы к вторжению.

11 марта Шушниг вынужден был уйти в отставку, но президент республики Миклас отказался поручить члену нацистской партии Зейсс-Инкварту сформировать новое правительство. В 23.15 он капитулировал.

Германские войска вступили в Австрию на рассвете 12 марта. В это время Гиммлер въезжал в Вену. Согласно нацистским принципам чистка полиции и нейтрализация политической оппозиции всегда должны быть первыми актами правительства. Поэтому гестапо оказалось первой германской властью, которую увидели венцы. Ночью Гиммлер и Шелленберг, один из шефов внешней службы СД, сели в самолет вместе с Гессом и несколькими членами Австрийского легиона. Их сопровождал самолет с эсэсовцами. В 4 часа утра Гиммлер, как первый представитель нацистского правительства, был уже в Вене. Вскоре к ним присоединился Гейдрих, который прибыл на личном самолете. Гестапо расположило свой главный штаб на Морцинплац. Канцлер Шушниг содержался там под стражей несколько недель, очень страдая от грубого обращения. Позже он был отправлен в концлагерь, где пробыл до мая 1945 года. С начала апреля Гиммлер и Гейдрих занялись созданием концентрационного лагеря в Австрии – это был Маутхаузен, зловещая репутация которого распространилась по всему миру.

В помещениях гестапо содержался и другой известный заключенный – барон Фердинанд фон Ротшильд; его арестовали одним из первых, а его дворец на Ауфдер-Виден заняли службы СД. Гейдрих заявил, что барон должен рассматриваться как его личный пленник. Пищу ему поставлял один венский трактирщик, поэтому многие терялись в догадках по поводу таких привилегий. По-видимому, объяснение надо искать в том, что барон был связан с герцогом Виндзорским, который приезжал к нему в Вену после отречения в декабре 1936 года. Между тем Гитлер старался расположить к себе некоторые британские круги. Дочь лорда Редесдейла, эксцентричная Юнити Митфорд, одно время входила в число его близких друзей. Вполне вероятно, что мягкие условия заключения барона Ротшильда, друга бывшего короля Эдуарда VIII, определялись некоторыми намерениями в отношении Англии.

Между тем Гейдрих воспользовался этим обстоятельством, чтобы провернуть выгодную операцию, и добился от барона отказа от его имущества в Германии в обмен на разрешение покинуть рейх и уехать в Париж.

Чистка началась утром 12 марта, и во время нее задача Шелленберга заключалась в том, чтобы захватить коды и архивы шефа австрийской секретной службы полковника Ронге, опередив сотрудников военной разведки, которые должны были прибыть вместе с первыми армейскими подразделениями.

В Вене толпа аплодировала «победителям», социалисты ждали развития событий, а евреи, зная о мерах, принятых против их единоверцев в Германии, бежали или кончали жизнь самоубийством. Так же поступали многие представители бывшего австрийского правящего класса. Число жертв никогда не публиковалось, но их наверняка было несколько сотен. К этому надо добавить большое число людей, уничтоженных нацистскими убийцами в течение первых трех дней оккупации.

Сотни других были арестованы и отправлены в концлагеря, в частности эрцгерцог Макс и принц Эрнст фон Гогенберг, морганатический сын Франца Фердинанда. Социалистов и других левых оппозиционеров подвергали массовым арестам. К середине апреля в одной только Вене было проведено 80 тысяч арестов.

Затем гестапо двумя громкими убийствами показало себя в полной мере. Одно было довольно неожиданным. В тот день, когда войска вошли в Австрию, агенты гестапо захватили советника посольства барона фон Кеттелера, который был самым близким из доверенных лиц фон Папена, бывшего посла Германии в Вене. Три недели спустя воды Дуная выбросили на берег его труп. Хотя мотивы этого убийства никогда не были выяснены, вероятнее всего, оно было предупреждением фон Папену, которого подозревали в двойной игре. Гейдрих верил, что Кеттелер по поручению фон Папена спрятал некоторые важные бумаги в Швейцарии. Через некоторое время его отправили послом в Анкару. Снова выказав трусость, он не возмутился по поводу убийства Кеттелера, как не сделал этого по поводу убийства Эдгара Юнга и фон Бозе 30 июня.

Другое убийство удивило меньше. Генерал Ценер, которого президент Миклас хотел сделать преемником Шушнига, пал от рук низких убийц, не простивших ему противодействия путчу 1934 года. А утром 12-го майор Фей, который сыграл значительную роль в неудавшемся путче 1934 года, покончил с собой, сначала убив жену и сына.

В «правительство» Зейсс-Инкварта, сформированное утром 12-го, вошли доктор Эрнест Кальтенбруннер, шеф австрийских эсэсовцев, в качестве министра безопасности, и доктор Гюбер, нотариус и зять Геринга, в качестве министра юстиции. Кроме того, Зейсс-Инкварт, возведенный в чин рейхсштатгальтера, был снабжен двумя «дублерами», назначенными партией: поверенным в делах Кепплером и комиссаром рейха Бюркелем, специалистом по «подчинению».

Отныне судьба австрийцев находилась в «надежных руках».

13 марта в 19 часов Гитлер торжественно въехал в Вену в сопровождении шефа ОКВ Кейтеля. В тот же день был принят закон под названием Остмарк о присоединении Австрии к рейху. Об этом акте Гитлер сказал 15-го, выступая в венском дворце Хофбург: «Я объявляю германскому народу о выполнении самой важной миссии в моей жизни».

Так 6 миллионов австрийцев были повязаны с судьбой Германии и должны были следовать за ней до самого конца нацистского режима. А чтобы «подчинение» было полным, министр внутренних дел Фрик отдал 18 марта 1938 года распоряжение рейхсфюреру СС Гиммлеру о принятии в Австрии «всех мер безопасности, которые он сочтет необходимыми».

Если полицейские службы СД, СС и гестапо оказали большое воздействие на австрийскую операцию, то их роль в чехословацком кризисе была еще важнее. Способы, примененные в Австрии, соответствовали линии поведения, которой придерживались до сих пор для поддержания «нацистского порядка» в Германии.

Этническое разнообразие чехословацкой нации, образованной Версальским договором, по которому страна была «выкроена» из территории бывшей Австро-Венгерской империи, позволило нацистам воспользоваться тем же предлогом, что и для аншлюса Австрии.

То обстоятельство, что Чехословакия была самым демократическим государством Центральной Европы, действовало на нацистов как некий стимулятор.

20 февраля 1938 года Гитлер выступил с большой речью в рейхстаге. Подчеркнув нерушимое единство партии, армии и государства, он затем утверждал, что немцы не допустят угнетения 10 миллионов их братьев, живущих за пределами рейха. Аншлюс вернул в лоно германского отечества 6,5 миллиона австрийцев, и можно было понять, что остальные немцы живут в Чехословакии.

Чехословацкая нация насчитывала примерно 7 миллионов чехов, 3 миллиона словаков, 700 тысяч венгров, 400 тысяч русинов, 100 тысяч поляков и 3 миллиона 600 тысяч немцев. Последние составляли самое сильное этническое меньшинство страны и жили большей частью в так называемой Судетской области, изогнутой полумесяцем вдоль германской границы.

Эта область вызывала вожделение нацистов, так как там были сконцентрированы процветающие предприятия, стекольное дело и производство предметов роскоши, группировавшиеся вокруг угольных шахт и богатых рудников.

Поскольку она насчитывала 2 миллиона 900 тысяч немцев, можно было легко сослаться, как и в случае с Австрией, на демократический принцип права народов на самоопределение. Вся хитрость заключалась в том, чтобы ловко возбудить чувство народного «права».

Начиная с 1923 года нацисты организовывали в Судетах разные ассоциации, которые распространяли национал-социалистические лозунги в духе пангерманизма и немецкого патриотизма. Действуя в подполье, они нуждались в организации, которая могла бы открыто отстаивать их тезисы.

Основал такую организацию не нацист, но умело обработанный нацистами человек. 1 октября 1934 года преподаватель гимнастики Конрад Генлейн, сын немца и чешки, учредил Германский патриотический фронт. Генлейн требовал автономии Судетов в рамках чехословацкого государства и предлагал образовать федеральное государство наподобие системы швейцарских кантонов, что может дать этническим меньшинствам ощущение независимости, не вредя национальному единству.

Однако партия Генлейна формировалась по принципу фюрерства. Этот тревожный признак должен был бы пробудить недоверие. В 1935 году, собрав уже значительное число приверженцев, Германский патриотический фронт переменил свое название и стал Германской партией Судетов (СДП). С ростом силы нацистов повышались и требования. С 1936 года СДП функционировала в качестве «пятой колонны» в Чехословакии и получала средства через организацию «Фольксдойче миттельштелле», находившуюся под контролем обергруппенфюрера СС Лоренца, который действовал в интересах Гиммлера. Посольство Германии в Праге передавало эти средства Генлейну, а вместе с ними – директивы по шпионажу. Организация партии по работе за границей, руководимая Боле, тоже распределяла деньги (Генлейн получал от нее 15 тысяч марок в месяц) и создавала свои разведывательные сети. Вся эта деятельность проходила тайно. С 1937 года Генлейн начал требовать автономии Судетов, и его политическая программа становилась открыто пронацистской и антисемитской. Летом 1938 года наблюдалось усиление нацистской активности, как в Австрии перед аншлюсом. Службы гестапо работали в полную мощь.

Проинструктированные зарубежной СД, которая взяла под свой контроль секретные службы в Чехословакии, судетские нацисты проникали во все региональные и локальные организации, такие, как спортивные общества, мореходные клубы, ассоциации музыкантов и хористов, общества ветеранов войны, культурные ассоциации. Это делалось для того, чтобы повсюду создавать ячейки нацистского движения. Тем самым они выявляли противников нацистских принципов и германской аннексии и собирали солидную документацию о политическом, экономическом и военном положении Чехословакии. Проникая на предприятия, они вербовали на свою сторону директоров заводов и управляющих банками, а если те сопротивлялись – их ближайших сотрудников.

Все эти организации собирали такую важную массу сведений, что пришлось, как рассказал Шелленберг, установить через два пункта границы специальные телефонные линии для передачи в Берлин.

Судетская область в буквальном смысле кишела немецкими агентами. СД и гестапо делили работу между собой, используя Генлейна и его штаб, но одновременно держали их под строгим и намеренно неприкрытым контролем, чтобы избежать какой-либо «слабости» с их стороны.

На другой стороне немецкой границы был создан добровольческий корпус, подобный Австрийскому легиону 1937 года, – Добровольный корпус судетских немцев, штаб которого находился в замке Донндорф под Байрейтом.

Гитлер хотел создать повод для военного вторжения в Чехословакию. С сентября 1938 года нацистской сети в Судетах было поручено организовать провокационные операции.

12 сентября Гитлер произнес на партийном съезде в Нюрнберге очень резкую речь, в которой обвинял президента Бенеша в том, что тот подвергает пыткам судетских немцев и хочет их истребить. Генлейн и его помощник Франк переправились тогда в Германию.

В ответ на эти угрозы чехословацкое правительство, чья пассивность позволила создать на территории страны опасные нацистские организации, арестовало некоторое число судетских нацистов. Гестапо приняло ответные меры и в ночь с 15 на 16 сентября арестовало в Германии 150 чехословацких граждан.

19 сентября маленькими группами по 12 человек вступил в действие Добровольный корпус. Он осуществил более 300 вылазок, захватил свыше 1500 пленных, оставил много убитых и раненых, взял в качестве трофеев 25 пулеметов, легкое оружие и снаряжение.

Но 22-го в Бад-Годесберг прибыл Чемберлен, и 29-го открылась Мюнхенская конференция. Муссолини, Гитлер, Чемберлен и Даладье решили судьбу Чехословакии, даже не выслушав представителя этой страны. 30-го было решено, что Чехословакия эвакуирует Судеты с 1 по 10 октября. Чехословацкое правительство протестовало, президент Бенеш подал в отставку, но никто не обратил на это внимания; повсюду с энтузиазмом праздновали мир, спасенный в последний момент.

Этот эпизод показал Гитлеру, что французские и английские разведывательные службы не справлялись со своей задачей. Когда он уверял, что не выдвинет никаких территориальных требований, подготовка к вторжению в Чехословакию уже была начата, и ее признаки можно было заметить очень легко.

Как только Мюнхенское соглашение сделало возможной «мирную» оккупацию Судетов, вольный корпус Генлейна был поставлен под командование Гиммлера, чтобы «участвовать в полицейских операциях, как и вся остальная полиция, с согласия рейхсфюрера СС».

Итак, демократические страны проиграли решающую партию, которую могли бы выиграть.

Среди определенных военных кругов образовалась небольшая группа сопротивления, члены которой, как генерал Бек, думали, что политика агрессии, проводимая Гитлером, не может быть поддержана победами германской армии. Она одна противостоит Европе, которая, полагали они, объединится против нацистского натиска, и тогда единственным логическим концом станет полный крах и разрушение Германии. Они приняли решение, на которое многие не могли отважиться с зарождения нацизма, а именно: воспользоваться нападением на Чехословакию как поводом для захвата власти и предания Гитлера суду. Это был бы конец нацизма, и судьба Европы оказалась бы другой.

В середине августа заговорщики направили в Лондон своего гражданского эмиссара фон Клейста, чтобы проинформировать британское правительство о сложившейся ситуации и призвать его проявить твердость. Черчилль, не будучи членом правительства, встал на сторону немецких генералов и заверил их в своей поддержке, но Чемберлен, увы, хитрил. В начале сентября в Лондон был послан новый эмиссар, на этот раз военный. Через несколько дней один дипломат из посольства Германии в Лондоне подтвердил эту информацию англичанам. К сожалению, такие шаги не смогли убедить правительства Чемберлена и Даладье отказаться от своего решения бросить Чехословакию на произвол судьбы.

Осенью 1944 года, после провала заговора 20 июля, гестапо обнаружило у Клейста документы, касающиеся его поездки в Лондон в августе 1938 года и контактов с британским правительством. Он был приговорен к смерти и казнен весной 1945 года.

21 октября Гитлер подписал «совершенно конфиденциальный» приказ, в котором Верховному командованию вермахта предписывалось:

1) обеспечивать безопасность немецких границ и защищать их от внезапных воздушных налетов;

2) ликвидировать то, что осталось от Чехословакии;

3) оккупировать территорию Мемеля.

До сих пор ему удавалось прикрывать свои агрессивные акции видимостью солидарности с угнетаемыми братьями. На сей раз в Чехословакии не осталось немецкого меньшинства, и надо было выдумать что-нибудь другое.

Для смягчения обстановки пражское правительство старого президента Гахи предоставило широкую внутреннюю автономию Словакии. В Братиславе были образованы автономные парламент и кабинет. Но этот шаг облегчил развертывание намеченной операции. Лидеры словацкой экстремистской партии Дурканский и Мах, действуя по указанию Геринга, который вызвал их в Германию, потребовали полной независимости Словакии и установления тесных экономических, политических и военных связей с Германией. Со своей стороны они обещали «решить» еврейский вопрос и запретить коммунистическую партию.

Шла зима 1938/39 года, когда началась кампания проникновения в Богемию и Моравию. Значительную роль в этом сыграли студенческие нацистские организации Судетов, контролируемые СС и гестапо. Гестапо и СД сумели внедрить своих людей в чешские общественные и частные учреждения. Когда в первые часы 15 марта 1939 года немецкие войска без всякого предупреждения вступили на оставшуюся чехословацкую территорию, нацистские агенты уже находились на всех стратегических постах, парализуя всякое сопротивление и контролируя полицию. В Брно, например, полицейское управление сразу оказалось в их руках. Повсюду специальные команды противодействовали уничтожению политических и полицейских архивов, чтобы потом быстрее провести чистку оппозиции. Ведущие члены нацистских студенческих ассоциаций были впоследствии зачислены Гиммлером и Гейдрихом в СС.

Германскую интервенцию подготовили провокацией: словацкий кабинет практически порвал с Прагой, и центральное правительство было вынуждено его распустить по этой причине.

12 марта два агента СД забрали словацкого премьер– министра Тисо и переправили его в Берлин специальным самолетом. 14-го Тисо, выполняя полученный приказ, провозгласил независимость Словакии.

Вот так, чтобы «помочь угнетенным словацким патриотам», немецкие войска обрушились на чехословацкую землю. В тот же день Гитлер объявил в приказе по армии: «Чехословакия прекратила существование». На следующий день декретом был создан протекторат Богемии и Моравии, включенный в германский рейх, и протектором этой несчастной страны был назначен фон Нейрат.

15 марта Гитлер появился в Праге. Как и в Вене, его сопровождали Гиммлер, Гейдрих и охранял большой отряд СС. Шелленберг, который тоже участвовал в поездке, рассказывал, что Гиммлер восторгался профессиональными качествами людей из чехословацкой полиции, которых квалифицировал как «исключительный человеческий материал», и тотчас решил включить их в СС. Он немедленно назначил шефом полиции с титулом статс-секретаря протектората Карла Германа Франка, бывшего помощника Генлейна. Одновременно Франк получил звание группенфюрера СС (дивизионного генерала). Исполняя свои новые обязанности, он проявил невероятную жестокость.

Чехословацкий народ вступил в период апокалипсиса, испытав много человеческих страданий. И виновниками этого стали агенты нацистов.

С помощью людей, которых ослепила политическая страсть, жажда власти, идеология, в которой расизм переплетался с извращенным пониманием патриотического чувства, нацистские агенты успешно вели свою работу. Люди из СД и гестапо действовали как термиты, парализуя внутреннюю жизнь нации и оставляя наружную оболочку государства, готовую превратиться в пыль при первом ударе.

Консерваторы из правых и центристских партий здесь тоже предложили свою поддержку нацистским «начинаниям», первыми жертвами которых затем стали.

Рассматривая события в ретроспективе и зная теперь все секреты нацистской политики архивов, которые были захвачены в 1945 году, можно лишний раз подтвердить, что политический триумф Гитлера базировался исключительно на его знании человеческих слабостей. Нацистская политика представляла собой спекуляцию на трусости и жестокости человека, поэтому в ней важное место занимала такая террористическая организация, как гестапо.

Глава 3

Гиммлер создает свою ужасную организацию

Гитлеровская политика агрессии постоянно одерживала новые победы, поэтому нацисты не собирались изменять способы своих действий. В конце 1938 года было решено уничтожить Польшу. Поводом для этого мог послужить вольный город Данциг, изолированный на польской территории Версальским договором. Гитлеровские цели не требовали здесь инсценировок, как в Австрии и Чехословакии. Польше предназначалось стать территорией для экспансии и последующего заселения. Она представляла первый этап завоевания «жизненного пространства», которого Гитлер требовал с возникновения нацизма.

Перед лицом готовящейся агрессии Польша находилась в сложном положении. Ее министр иностранных дел полковник Бек давно испытывал горячую симпатию к нацистской диктатуре. С 1926-го по 1936 год Польша, до того управлявшаяся демократическим правительством, жила под диктатурой маршала Пилсудского, который незадолго до смерти подписал с гитлеровской Германией пакт о ненападении. Считавшая себя защищенной этим пактом, военная хунта полковников, которая сменила Пилсудского, создавала препятствия всяким соглашениям с демократическими странами, например с Чехословакией. Больше того, Польша приняла участие в расчленении Чехословакии, захватив Тешинский округ с ее угольными шахтами и 230 тысячами жителей.

Еще 23 мая 1939 года Гитлер заявил на совещании с генералами: «Вопрос не о том, чтобы пощадить Польшу. Вопрос о нападении на Польшу при первом удобном случае». Окончательной датой было определено 1 сентября.

Подготовительные работы к нападению велись со всей тщательностью. План имел кодовое название «Белый план». (План агрессии против Чехословакии назывался «Зеленый план».)

Чтобы сфабриковать инцидент, который позволил бы обвинить поляков в провокации, Гитлер, естественно, вспомнил об исполнителе грязных дел Гиммлере.

23 июня тот присутствовал на совещании совета обороны рейха, собранного всего лишь второй раз после его создания в 1935 году. Там были отработаны основные мероприятия, связанные с близкой войной. Роль, выпавшая людям Гиммлера, стала известна только на Нюрнбергском процессе.

План операции, задуманной Гиммлером, осуществление которой было поручено Гейдриху, получил кодовое наименование «Гиммлер». Для ее исполнения Гейдрих выбрал доверенного человека – Альфреда Науйокса, одного из своих старых друзей, с которым познакомился в Киле, когда Гейдрих стал эсэсовцем. Науйокс тоже вступил в СС в 1931 году. Механик и боксер-любитель, известный и популярный среди кильских докеров, он оказался полезным в уличных стычках и на собраниях. В 1934 году Гейдрих принял его в СД, где тот в 1939 году руководил подсекцией службы внешней информации, шефом которой был оберфюрер СС Гейнц Йост.

Группа «Ф», руководимая Науйоксом, занималась особой деятельностью. Из своего бюро на Дельбрюксштрассе в Берлине Науйокс управлял разными мастерскими, где верные люди делали таинственную работу. Группа «Ф» представляла собой «техническое подразделение» СД. Там фабриковали фальшивые документы, паспорта и удостоверения личности всех стран, нужные агентам СД, действующим за границей; делали даже фальшивые деньги. Группой по изготовлению фальшивок руководил гауптштурмфюрер СС Крюгер. Другая мастерская, располагавшаяся в самом обычном пригородном доме, была радиостанцией. Некоторое время Науйокс надзирал за всеми видами тайной деятельности, но в январе 1941 года впал в немилость. Он был переведен в войска СС за то, что осмелился оспорить один из приказов Гейдриха, который настоял, чтобы Науйокс был зачислен в боевую часть на Восточном фронте. Однако директивы Гиммлера запрещали посылать «хранителей государственных тайн» в места, где они рисковали попасть в руки противника, что спасло его. Прослужив в Дании, а затем в экономических оккупационных службах в Бельгии, Науйокс дезертировал и перебежал к американским войскам 19 октября 1944 года. Он, по-видимому, не знал о том, что его имя фигурировало в списке военных преступников. Находясь в заключении в Германии в ожидании вызова в союзный трибунал, в 1946 году он бежал и исчез.

10 мая 1939 года Науйокс был еще в фаворе у Гейдриха, и тот вызвал его в свое бюро на Принц-Альбрехт-штрассе. Гейдрих объяснил, что поручает ему инсценировать нападение на немецкую радиостанцию в Глейвице (в Верхней Силезии), рядом с польской границей. Эта инсценировка должна иметь вид нападения на станцию польской специальной команды. «Нам нужны для иностранной печати и германской пропаганды материальные доказательства польского нападения», – сказал Гейдрих.

Науйокс отобрал шесть особо надежных людей из СД и отправился с ними около 15 мая в Глейвиц. Нужно было соблюдать абсолютную тайну, что было нетрудно сделать, потому что летом 1937 года пограничная полиция перешла под контроль гестапо. Там Науйокс должен был ждать шифровку Гейдриха, чтобы начать акцию. Он знал, что для проведения операции в его распоряжении будут немцы, одетые в польскую форму. Сценарий, составленный Гейдрихом, предусматривал, что фальшивая команда захватит станцию и будет удерживать ее столько времени, чтобы говорящий по-польски немец успел зачитать резкое заявление, тоже написанное Гейдрихом. «В этом заявлении, – рассказывал Науйокс, – говорилось, что пробил час германо-польской войны и сплотившиеся поляки сокрушат всякое сопротивление немцев».

Абверу, службе военной разведки, непосредственно подчиненной Верховному командованию вермахта, было поручено приготовить обмундирование, оружие и удостоверения для фальшивых польских солдат. Гиммлер потребовал добыть подлинное польское обмундирование и подлинные польские военные документы, хотя службы Науйокса (группа «Ф») могли бы без труда изготовить безупречные поддельные документы.

Канарис, верховный шеф абвера, попытался помешать этой операции или хотя бы исключить участие в ней его служб, но не преуспел в этом, поскольку Кейтель дал свое согласие. Тогда он решил держаться в стороне от этого дела, а координировать работу служб Гейдрих поручил оберфюреру СС Мельхорну.

Разделение дела на отдельные задачи способствовало сохранению секретности и рассредоточивало ответственность. В мае шеф криминальной полиции Небе, подчиненный Гейдриху, попросил командование вермахта дать ему польскую военную форму, «чтобы снять фильм» о воображаемой польской агрессии. Военные не усмотрели в этом ничего особенного, но последовавшая затем просьба предоставить настоящее оружие и подлинные документы привела их к выводу, что речь идет о чем угодно, только не о кино.

В конце августа Науйокс, который ждал приказов Гейдриха в Глейвице, был вызван в Оппельн, силезский городок в 70 километрах к северу от Глейвица. Там его ждали Мюллер и Мельхорн, чтобы обсудить последние детали операции. Мюллеру как шефу гестапо Гейдрих поручил доставить самый важный «материал», которому он дал оригинальное кодовое название «консервы». Этими «консервами» была дюжина осужденных, извлеченных Мюллером из лагерей.

Вот свидетельство Науйокса в Нюрнберге:

«Мюллер сообщил, что в его распоряжении имеются двенадцать или тринадцать осужденных преступников, на которых должны надеть польские мундиры. Их трупы должны были оставить на месте событий, чтобы показать, что эти люди были убиты якобы во время нападения. Запланировали после окончания инсценировки нападения пригласить на место происшествия представителей печати; затем намечалось составить полицейский отчет.

Мюллер сказал мне, что получил от Гейдриха приказ предоставить в мое распоряжение одного из этих преступников для выполнения моей задачи в Глейвице. Условное наименование, которое он дал этим преступникам, было «консервы».

Происшествие в Глейвице, в котором я принимал участие, было осуществлено накануне нападения Германии на Польшу. Насколько я помню, война началась 1 сентября 1939 года».

Все было подготовлено в малейших деталях.

«В полдень 31 августа я получил от Гейдриха по телефону условный сигнал, что нападение на радиостанцию должно состояться в тот же день в 8 часов вечера. Гейдрих сказал: «Для выполнения задания обратитесь к Мюллеру за «консервами». Я сделал это и попросил Мюллера дать указание передать мне нужного человека поблизости от радиостанции. Он был жив, но находился без сознания. Я попытался открыть ему глаза. По глазам я не смог установить, был ли он жив, но заметил, что он дышал».

Мюллер заверил обреченных на смерть осужденных, что за патриотическое участие в этой акции их помилуют и освободят.

В указанный час инсценировка нападения состоялась. Как и было предусмотрено, текст, составленный Гейдрихом, был зачитан по-польски по запасному передатчику, что заняло не больше трех или четырех минут, потом Науйокс и его люди ретировались, оставив «консервы» вокруг здания.

На следующий день, 1 сентября, когда германские войска, перейдя границу на рассвете, шли по польской территории, Гитлер выступил в рейхстаге, перечислил несколько «нарушений границы», совершенных поляками (с 23 августа немцы умножили свои провокации), и упомянул о радиостанции в Глейвице, «атакованной регулярными польскими войсками». Со своей стороны Риббентроп разослал германским посольствам за границей официальное сообщение, в котором говорилось, что вермахт был вынужден перейти к активным действиям, чтобы «дать отпор» польским нападениям, и эта формула была воспроизведена в коммюнике Верховного командования вермахта. Все немецкие и некоторые иностранные газеты поместили сообщения об этом событии. Пришлось прождать шесть лет, чтобы узнать правду. Что касается сотрудников СД, которые участвовали в этой операции, то гауптштурмфюрер СС Биркель утверждал, что все они были «устранены», за исключением Науйокса.

Нацисты часто прибегали к методам такого рода, используя форму и оружие своих противников в нарушение международных норм. Последним и самым поразительным примером этого стала операция «Грейф» – акция эсэсовской команды, ведомой Скорцени, для поддержки безнадежного наступления фон Рундштедта в Арденнах в декабре 1944 года. В этой операции участвовали больше 3 тысяч солдат СС, одетых в американскую форму и снабженных танками «шерман», американскими грузовиками и джипами; в их задачу входило посеять панику в глубине боевых порядков союзников и произвести наиболее дерзкие диверсии.

Операция «Гиммлер» в Глейвице показала, что уже тогда службы СС и армия действовали в сговоре. И действительно, в ней приняли участие СД, гестапо и, по приказу командования вермахта, абвер.

На третий день войны, когда немецкие войска захватили уже значительную часть польской территории (8 сентября их танки вошли в Варшаву), Гитлер решил перевести свой штаб ближе к фронту. Три специально оборудованных для этого поезда пересекли польскую границу в районе Катовиц (немного в стороне от Глейвица) и направились по территории Польши к северу в Цоппот, маленький порт на бывшей территории Данцига, присоединенного к рейху законом от 1 сентября. Гитлер оставался там до конца сентября.

В первом специальном поезде ехал Гитлер, во втором – Геринг, в третьем – Гиммлер.

Таким образом, Гиммлер одним из первых проник в Польшу, как это было в Австрии и Чехословакии. Всегда сопровождаемый своим верным адъютантом обергруппенфюрером Вольфом, он участвовал во всех важных заседаниях штаба и наблюдал за устройством своих служб на захваченной территории. Каждая из служб делегировала к нему своего представителя, приехал и молодой шеф внутренней контрразведки СС Вальтер Шелленберг. Этот выбор не был случайным, так как ранее Гейдрих поручал Шелленбергу вести переговоры с армией об урегулировании действий СС в ближних тылах фронта. Специальные команды гестапо и СД прибыли в Польшу вслед за наступавшими войсками, чтобы «обеспечивать безопасность тылов», но главным образом чтобы начать выполнение мер, намеченных Гиммлером по отношению к польскому населению.

Отряды сыскной полиции, состоявшие из людей гестапо и СД, образовали так называемую эйнзацгруппу (боевую группу), которая подразделялась на эйнзацкоманды. Никакого письменного соглашения с армией заключено не было. Когда военные узнали в подробностях о мерах по ликвидации Польши, предписанных Гитлером, они испугались. Бомбардировки Варшавы были запланированы заранее, хотя в военном отношении не были необходимы; предусматривались облавы среди населения; Гитлер приказал также устроить «политическую чистку» Польши, и генералы знали, какие крайности повлечет за собой такой приказ. Наконец, были запланированы разные провокации. Так, Риббентроп информировал адмирала Канариса об организации «восстания» украинских меньшинств против поляков для уничтожения ферм и домов поляков в этих районах.

Канарис предупредил Кейтеля, что такие операции чреваты риском для армии. Некоторые генералы согласились с Канарисом, когда тот воскликнул: «Когда-нибудь весь мир припишет ответственность за такие методы вермахту, на глазах у которого происходили эти события!» Под нажимом этих генералов Кейтель и Браухич высказали Гитлеру свои возражения против использования гиммлеровских команд в войсковых тылах. Безопасность войск достаточно обеспечена, говорили они, и присутствие таких команд ничем не оправдано.

Ко всеобщему удивлению, Гитлер сначала согласился с ними, но вскоре вернулся к своему прежнему решению. Он приказал Кейтелю согласиться с присутствием людей Гиммлера. Кейтель тотчас подчинился, по своему обыкновению, и информировал генералов, что он не имеет влияния на развитие событий, поскольку речь идет о приказе фюрера. Он примирился с бомбардировками Варшавы и казнями некоторых категорий населения: интеллигентов, представителей знати, священнослужителей и, естественно, евреев. Три первые категории считались Гиммлером и Гейдрихом опасными, потому что были способны организовать внутреннее сопротивление и воспротивиться насаждению нацистских порядков. Чтобы этого не произошло, надо лишить население интеллектуальных кадров и носителей нравственности. Что касается евреев, то приказ об их уничтожении в Польше был началом «Окончательного решения».

На совещании в поезде Гитлера генерал Иоганнес фон Бласковиц, которому было поручено подготовить план нападения на Польшу (он командовал армией в этой кампании), выступил с энергичным протестом и подготовил подробный доклад о жестокостях эсэсовцев и их оперативных команд по отношению к евреям и польской элите. Он направил этот доклад непосредственно Гитлеру, но лишь вызвал у того необычайный гнев. Ситуация разрешилась заключением письменного соглашения между Верховным командованием вермахта и Гиммлером об использовании оперативных групп СС в кампании против СССР, в ходе которой жестокость эсэсовцев превзошла все мыслимые пределы.

В сентябре 1939 года было не так много военных, которые осмеливались протестовать. Канарису, Бласковицу, в меньшей степени Браухичу на первый взгляд удавалось, хотя с трудом, воздействовать на Кейтеля, но все попытки не дали результатов.

В целом армия одобряла и поддерживала Гитлера. Генералы надеялись на «войну в цветах» (мы говорим «война в кружевах»); операции в Австрии и Чехословакии, а потом молниеносная кампания в Польше, казалось, давали для этого основания. Они боялись помериться силами с французской и британской армиями, но Гитлер утверждал, что кампания во Франции тоже будет легкой. Осенью 1939 года генералы занимали видное место в нацистском государстве. Они пожинали лавры на Востоке и готовились к схватке с демократиями Запада. Внутри страны многие из них находились на ключевых постах в военной экономике. Удаленность театров военных действий давала им необычайную независимость, помогала освобождаться от опеки со стороны партии и контроля со стороны гестапо и СД.

Какова же была позиция Гиммлера и гестапо в ситуации, развитие которой могло стать для них опасным?

Прежде всего были приняты меры предосторожности в целях ограничения самостоятельности военных. Например, наиболее крупную часть армейского транспорта составлял моторизованный корпус, подчиненный партии. Без его грузовиков, мотоциклистов и водителей армия не могла обеспечить свое снабжение. Партия сохраняла, таким образом, легкое средство контроля над военными и при случае могла помешать передвижениям армии.

С другой стороны, по требованию Гиммлера и вопреки всем обычаям военные никогда не имели полицейской власти ни в Чехословакии, ни в Польше. Ее с самого начала взяли в свои руки службы Гиммлера в Чехословакии, а ранее в Австрии. В Польше власть переходила к ним сразу же, как только заканчивались военные операции, и так происходило по мере продвижения войск.

Появление агентов СД и гестапо, объединенных в эйнзацкоманды, сразу вслед за воюющими войсками было новшеством и «смелой инициативой» Гиммлера. Такое нововведение, объединявшее действия агентов двух основных служб, отражало важное преобразование, которое находилось в процессе своего завершения[7].

С тех пор как Гиммлер 17 июня 1936 года стал шефом всех полицейских служб Германии, начались разного рода перемены. В циркуляре от 28 августа 1936 года указывалось, что с 1 октября все службы политической полиции земель будут иметь название Гехаймештаатсполицай (гестапо), а региональные службы – Штаатсполицай (стапо). Новые названия и субординация дополняли действия по унификации, которые проводились уже в течение трех лет. 20 сентября еще в одном циркуляре, на этот раз подписанном министром внутренних дел Фриком, которому теоретически подчинялись все полицейские службы, говорилось, что отныне центральная служба гестапо в Берлине будет контролировать деятельность шефов служб политической полиции во всех землях.

Для усиления оперативных возможностей и обеспечения быстроты репрессий Фрик подписал 25 января 1938 года приказ, по которому инициатива и полномочия по проведению превентивных интернирований переходили к гестапо. До сих пор гестапо ограничивалось арестами, санкционированными по их предложению министерством внутренних дел. Теперь же и такой слабый контроль исчезал. «Превентивное интернирование, – говорилось в приказе Фрика, – может быть осуществлено с санкции секретной государственной полиции в качестве меры принуждения против тех, кто своим поведением ставит под угрозу безопасность народа и государства, с тем чтобы предотвратить любые поползновения такого рода со стороны врагов народа и государства».

Приказы об интернировании не подлежали обсуждению. Нельзя было обращаться ни в какую административную или судебную инстанцию, судам запрещено было вмешиваться в дела гестапо. Чтобы подвергаемый интернированию был об этом информирован, приказ, вручавшийся ему для сведения, имел следующий текст: «Арестованное лицо не имеет права обращаться с жалобой по поводу декрета о превентивном интернировании». Затем следовало указание о причинах интернирования. Чаще всего они состояли из немногих слов. Например: «Подозревается в деятельности, наносящей вред государству»; «Серьезно подозревается в помощи дезертирам». Или еще: «Будучи родственником дезертира (или эмигранта), способен воспользоваться любым поводом, чтобы нанести вред рейху, если будет находиться на свободе».

Приказ Фрика от 25 января, а затем декрет от 14 сентября 1938 года заставляли организации НСДАП сотрудничать со службами гестапо, которым фюрер поручил «миссию выслеживать и устранять всех врагов партии и национал-социалистического государства, а также все силы, могущие разрушить их».

Таким образом, гестапо полностью и окончательно утвердило свое могущество. Его должностные лица становились государственными чиновниками. Теперь службы Гейдриха, охватившие всю Германию, включали в себя 57 региональных служб гестапо, разделенных на:

21 главный пост стапо,

36 постов стапо.

Криминальная полиция (крипо), которая с 1936 года составляла вместе с гестапо единое целое, окрещенное сипо (сыскная полиция), имела в своем распоряжении 66 региональных служб, разделенных на:

20 главных постов криминальной полиции,

46 постов криминальной полиции.

Гейдрих имел все основания быть довольным. Но хотя он был шефом сыскной полиции, по-прежнему руководил и СД, своей первоначальной службой, часто имея от этого неприятности административного характера. Несмотря на его усилия, СД оставалась службой партии. Наконец, 11 ноября 1938 года появился декрет, по которому СД становилась разведывательной службой партии и государства. Ее главная задача заключалась в помощи сыскной полиции (сипо = гестапо + крипо). Благодаря усилиям Гейдриха, взявшего за образец британскую Интеллидженс сервис, СД трансформировалась до такой степени, что превратилась скорее в службу политической разведки, в основном шпионажа, чем оставалась вспомогательным учреждением полиции.

Таким образом, когда разразилась война, СД уже была информационной службой государства, оставаясь в то же время органом партии. В таком положении она находилась до самого конца. Административная «граница», которая отделяла ее от других служб Гиммлера, беспрерывно создавала различные затруднения, несмотря на единство управления Гиммлера – Гейдриха. Создание оперативных команд со смешанным составом для кампании в Польше еще больше обнажило эти трудности. Поэтому летом Гиммлер принял важное решение – создать новый организм. Официально это было оформлено декретом от 27 сентября 1939 года. В соответствии с этим текстом рейхсфюрер СС объединял основные из своих служб под эгидой Главного имперского управления безопасности, более известного под аббревиатурой РСХА. Создание его отвечало предложению, высказанному Гиммлером еще в 1936 году: необходимо образовать «корпус защиты государства».

Так были объединены службы следствия, расследования, криминальной и политической документации. Первым результатом этой меры стало усиление контроля со стороны центрального руководства СС над всеми полицейскими службами, так как РСХА с самого начала рассматривалось как правительственная служба, входящая в министерство внутренних дел, и одновременно как одна из главных служб СС, подчиненная Верховному командованию СС. Такое административное переплетение вполне соответствовало нацистскому стилю. Доктор Бест попытался разъяснить это решение на псевдоюридическом жаргоне, и его высказывание заслуживает процитирования:

«СС и полиция составляют единое целое как в отношении структуры, так и в отношении деятельности. Но при этом организация их персонала не теряет собственного характера и места среди других важных подразделений партии и государственной администрации, которые с различных точек зрения имеют одинаковую природу».

В тот же день, когда было создано РСХА, другим декретом были назначены руководители служб, что было простым подтверждением их прежних функций; шефом РСХА стал Гейдрих.

С точки зрения законности эта амальгама представляла собой нонсенс. Аббревиатура РСХА скрывала известное название «гестапо». По тем же причинам агенты и сотрудники, подчиненные РСХА, носили на рукаве отличительную нашивку СД, даже если принадлежали к гестапо или крипо. Эти знаки отличия свидетельствовали о том, что данный агент входил в специальное эсэсовское формирование, которому целиком был придан персонал РСХА, интегрированный в СС.

РСХА было гигантской полицейской машиной, задуманной в целях централизации информации, улавливания малейших враждебных слухов и доведения их до хозяина машины – рейхсфюрера СС Генриха Гиммлера. Обратная связь должна была доводить до всех, даже нижних эшелонов, желания хозяина, доносить его приказы до самых отдаленных точек нацистского мира и обеспечивать их быстрое исполнение.

На практике РСХА оказалось плохо управляемой машиной. Чрезмерное дробление, разделение на ячейки ради сохранения секретности во многом лишали его действенности. Информация последовательно проходила несколько ступеней, что нарушало систему ответственности и полномочий. Группы, занимавшиеся обобщением сведений, собранных на местах, состояли из бюрократов, оторванных от жизни. Их доклады оказывались сухими и выхолощенными, поэтому наверх поступали совершенно бессодержательные обзоры. Бюрократизированная концепция полицейской работы приводила к многочисленным ошибкам в деятельности немецких служб и к неэффективности значительного числа мер, даже самых жестоких. Парадоксальным образом сама «сверхорганизация» РСХА была причиной своих неудач.

Сложность организации РСХА сделала необходимой специальную подготовку всех сотрудников, работавших в этой системе. Циркуляром Гейдриха от 18 мая 1940 года предписывалось, чтобы молодые агенты, вступающие в РСХА, проходили стажировку в различных службах. Молодые нацисты, новоиспеченные эсэсовцы или выходцы из университетов с юридическими дипломами должны были пройти три этапа стажировки: четыре месяца в криминальной полиции, где они изучали основы полицейской работы, а также постигали первые научные понятия в этой области; три месяца в СД и три месяца в гестапо. Они получали общее представление о функционировании служб и знали, чего следует ожидать от каждой соседней службы. Затем, в зависимости от личных склонностей и служебных нужд, бывший стажер прикреплялся к одному из семи управлений, на которые делилось РСХА.

Гестапо составляло IV управление РСХА.

РСХА распространяло свою деятельность на оккупированные или аннексированные страны. Службы, создаваемые в этих странах, до мельчайших деталей копировались со служб центральной организации. В таком виде гестапо было известно почти во всей Европе.

Совсем не случайно и не благодаря выразительности своего названия гестапо стяжало известность, превышавшую известность всех других учреждений РСХА и самого РСХА, о котором широкая публика практически ничего не знала. Гестапо было единым исполнительным инструментом, главным и самым грозным организмом, осью машины, от которой приводились в движение все другие части. В гестапо получали смысл и завершение обработка документации, обобщения, сбор сведений всякого рода, статистика, «научные» и «методологические» исследования, проводившиеся в других управлениях. Именно там статистические данные и списки, подготовленные в других местах, превращались в людей, за которыми надо было охотиться, как за дичью, вешать, мучить, превращать в рабов или уничтожать. Стоит ли удивляться, что это трехслоговое слово утонуло в крови, криках и слезах в большей степени, чем любое другое в истории людей?

В период наиболее интенсивной деятельности весной 1944 года внешние службы гестапо насчитывали 25 главных постов, 65 постов, а также «точки» в 300 главных постах и 850 комиссариатах приграничной полиции. На процессе в Нюрнберге Кальтенбруннер, преемник Гейдриха и последний шеф РСХА, признал, что персонал гестапо достигал в конце 1944 года 35–40 тысяч «постоянных» сотрудников (обвинение называло 45–50 тысяч), указав их приблизительное распределение по направлениям деятельности. Это число, по-видимому, следует признать наиболее точным, так как в течение второй половины 1944 года гестапо подчинило себе ряд других организаций[8].

Во время создания РСХА гестапо уже интегрировало некоторые элементы СД. Такая политика проводилась Мюллером при поддержке Гейдриха и Гиммлера. В конце 1941-го и начале 1942 года Мюллер хотел расширить поле деятельности своих агентов, за счет неоккупированных иностранных государств, и для облегчения контрразведывательной работы потребовал себе полномочий внешней службы СД. Его план провалился. Все же он добился права контактировать непосредственно с «атташе по полиции» за границей, официальными или подпольными, требовать от них информацию, направлять им директивы, минуя VI управление (внешней службы СД).

Чтобы обеспечить себе контроль, гестапо в начале войны предоставило необходимые кадры для создания секретной полевой полиции, подчиненной Верховному командованию вермахта. Затем Гейдриху удалось поглотить эту полевую полицию в оккупированных странах, когда 5 тысяч ее членов были переведены в гестапо. Число же «изначальных» агентов гестапо достигало 32 тысячи.

Приказом от 1 октября 1944 года Гиммлер отдал под управление гестапо сотрудников таможенной приграничной полиции, до этого подчинявшихся министерству финансов. Собственно приграничная полиция была включена в состав гестапо значительно раньше. Этот захват таможен являл собой пример административной «всеядности» шефов гестапо. Поглощение части служб абвера в конце 1944 года оказалось весьма значительным и было бы еще большим по размерам, если бы нацистский режим не рухнул несколько месяцев спустя[9].

Чтобы контролировать даже самого ничтожного из своих агентов, Гиммлер подписал в начале 1940 года приказ, по которому вся немецкая полиция переходила на особое положение на время войны и передавалась в ведение СС. Это решение имело следствием изъятие из компетенции судов расследований, затрагивающих агентов полицейских служб. Расследования и принятые по ним судебные решения входили теперь в исключительную компетенцию специального органа в управлении СС. Поэтому всякий контроль становился невозможным, и Гиммлер в качестве верховного шефа СС мог творить произвол внутри своих служб. По своей прихоти он мог разрешить или не разрешить проводить расследование, мог прекратить его до окончания, влиять на судебные решения, отменять их, запрещать исполнение, миловать виновных или, наоборот, ужесточать меру наказания. Таким образом, в начале 1940 года Гиммлер завершил создание грозного инструмента, начатое шестью годами раньше. Во время войны этот инструмент нашел широкое применение, соответствовавшее масштабам этой организации.

Часть четвертая

Гестапо в войне

1940 год

Глава 1

Польша

Зимой 1941/42 года, когда войска СС занимались чисткой гражданского населения (то есть его уничтожением) в оккупированных на тот момент районах СССР, Гиммлер произнес перед группой офицеров СС речь, направленную на то, чтобы поднять их силу духа, пошатнувшуюся перед нагромождением ужасов, которые даже они выносили с трудом.

«Очень часто, – говорил он, – работники сил СС думают о депортации живущих здесь людей. Эти мысли приходили мне на ум, когда я наблюдал трудную работу, выполняемую здесь полицией безопасности, которой очень помогают ваши люди. То же самое происходило в Польше при температуре 40 градусов ниже нуля, когда мы должны были транспортировать тысячи, десятки и сотни тысяч людей, где нам приходилось проявлять жестокость, – вы должны это услышать и сразу забыть, – расстреливая тысячи «неправильных» поляков».

Польша была лабораторией для опробования нацистских методов. Там, в городах и деревнях этого несчастного «генерал-губернаторства», отданного во власть кровавого Франка, испытывали способы, с помощью которых вскоре была опустошена вся Европа.

7 октября 1939 года, как только завоевание Польши было завершено, Гитлер подписал декрет, скрепленный также подписями Геринга и Кейтеля, назначивший Гиммлера «комиссаром рейха по утверждению германской расы», которому поручалось также «германизировать» Польшу.

В соответствии с этим декретом рейхсфюрер СС должен был направлять в рейх чистокровных немцев из иностранных государств, «устранять негативное воздействие иностранной части населения, представляющей опасность для рейха и сообщества германского народа», создавать новые германские колонии. Для успешного выполнения этой задачи ему были предоставлены выбор средств и полная свобода действий. Гиммлер сразу пояснил общие директивы.

«Наш долг состоит не в том, – сказал он, – чтобы германизировать Восток в старом значении этого слова, то есть преподавать местному населению немецкий язык и германское право, а в том, чтобы обеспечить заселение Востока чистокровным германским народом». Таково было естественное следствие эсэсовских «принципов крови». «Очищение присоединенных территорий от чужих рас есть одна из важнейших целей на германском Востоке».

Чтобы ускорить «германизацию» нового типа, Гиммлер приказал не допускать «количественное увеличение интеллектуальной польской элиты», распределил земли, освободившиеся в результате исчезновения польских фермеров, между чистокровными немцами, решил использовать «очень хорошие расовые типы». Он холодно заявил: «Я думаю, что наш долг – забрать себе их детей, отдалив их от привычного окружения. Либо мы получим хорошую кровь, которую сможем использовать и дадим ей место в нашем народе, либо уничтожим эту кровь».

Вот так поляки и евреи были экспроприированы, лишены имущества, домов и земель. Земли были переданы «колонистам» – «чистокровным немцам», жившим тогда за границей и возвращенным в Германию. Экспроприированные были направлены в концентрационные лагеря, если они были евреями или считались возможными противниками; в более благоприятных случаях они отправлялись в Германию на военные заводы или в качестве сельскохозяйственных рабочих; порой они были вынуждены работать на своих бывших землях как крепостные.

Декретом от 12 декабря 1940 года Гиммлер создал «расовый регистр». В него заносились: 1) чистокровные немцы, занимавшиеся политической деятельностью в какой– либо нацистской организации; 2) чистокровные немцы, не занимавшиеся политической деятельностью; 3) лица, происходившие от чистокровных немцев, или супруги чистокровных немцев; 4) потомки немцев, абсорбированные польской нацией, «полонизированные» и рассматриваемые в качестве ренегатов. Последние должны были подвергнуться перевоспитанию в целях их «повторной германизации». Уклоняющиеся от перевоспитания, а также лица, уклоняющиеся от внесения в «расовый регистр», передавались в ведение гестапо и направлялись в концентрационные лагеря.

Исполнение мер по «германизации» и колонизации было поручено шефу Главного управления имперской безопасности (РСХА) Гейдриху. РСХА организовывало и проводило экспроприацию, эвакуацию, перевозку на работы в Германию и доставку колонистов на «освобожденные» земли присоединенной Польши или «генерал-губернаторства», которым управлял губернатор Ганс Франк[10].

«Мы должны уничтожать евреев повсюду, где найдем их, и всякий раз, когда это будет возможно», – говорил Франк. Для решения этой задачи в июне 1940 года в Освенциме, под Краковом, был открыт лагерь уничтожения. Там, посреди гнилых болот, за пять последующих лет были истреблены миллионы евреев.

Вскоре после Освенцима были открыты два других лагеря – в Майданеке и Треблинке. Треблинка послужила прототипом для всех созданных в дальнейшем лагерей уничтожения.

За один год РСХА, выполняя директивы Гиммлера, выселило из той части Польши, которая была аннексирована рейхом, полтора миллиона польских и еврейских крестьян и переправило их в «генерал-губернаторство», где их судьба сложилась ужасно. К концу мая 1943 года было экспроприировано 702 760 хозяйств общей площадью 6 367 971 гектар. Сюда включены лишь хозяйства Данцига, Западной Пруссии, Познани, Цихенау и Силезии, о чем были найдены отчеты. На эти земли поселили 500 тысяч чистокровных немцев, то есть одну треть от числа экспроприированных поляков. В мероприятии участвовали организация «Фольксдойче миттельштелле», открывшая новую службу под контролем Гиммлера, и центр иммиграции, учрежденный при управлении полицейских служб и СС.

Поляки, отправленные в Германию, находились на положении рабов. Теории Гиммлера о функционировании будущего рейха здесь впервые воплотились в жизнь под наблюдением гестапо.

В качестве сельскохозяйственных рабочих поляки подчинялись регламенту из пятнадцати пунктов. Прежде всего регламент определял: «Сельскохозяйственные рабочие польской национальности не имеют права жаловаться; никакая жалоба не будет приниматься официальной администрацией». Отданные на произвол своих «господ», польские рабы не имели права оставлять места работы. Для них был введен комендантский час с 20 часов до 6 часов утра зимой и с 21 часа до 5 часов утра летом. Они имели право пользоваться велосипедом только для поездки до места работы и по приказу своих хозяев. Им было запрещено посещать церкви и храмы, кино, театры, места культурных мероприятий и рестораны. Они не должны были вступать в половые связи с какими бы то ни было женщинами и девушками; собираться вместе, пользоваться транспортом: железной дорогой, автобусом и т. д. Им строго запрещалось переходить от одного хозяина к другому. Хозяин же мог подвергать их телесным наказаниям, «если указания и увещевания не действуют». В подобных случаях он ни перед кем не отчитывался и не «считался ответственным перед администрацией». Кроме того, рекомендовалось держать польских рабочих вдали от семей. Под страхом серьезных санкций хозяин должен был немедленно уведомлять власти о любом «преступлении» польского рабочего. Под «преступлением» подразумевались «саботаж», медлительность или нежелание работать, «вызывающее» поведение. Были предусмотрены суровые наказания для хозяина, если он «не соблюдает необходимой дистанции между ним и сельскохозяйственными рабочими польской национальности. То же правило относится к женщинам и девушкам. Дополнительный рацион строго запрещается».

Польские женщины определялись прислугой в германские семьи: члены НСДАП имели приоритет в получении такой бесплатной прислуги. Всего было перемещено от 400 до 500 тысяч этих несчастных женщин, низведенных до рабства, чтобы «принести значительное облегчение германской хозяйке и дольше сохранить ее здоровье». Их положение было столь же тяжелым, как и положение сельскохозяйственных рабочих. Они «не могут требовать отпуска. Как правило, домашние работницы с Востока могут отлучаться из дома лишь для выполнения каких-то работ. Однако в качестве вознаграждения им может предоставляться свободное время вне дома – три часа в неделю. Этот отпуск должен заканчиваться с окончанием дневного времени – самое позднее в 20 часов».

Все запреты, налагавшиеся на мужчин, распространялись и на этих несчастных женщин. «Находясь вне дома, домашняя работница с Востока должна всегда иметь при себе рабочее удостоверение, которое служит ей личным пропуском».

Можно видеть, что термин «рабство» не является преувеличением. С некоторым чувством стыда следует признать, что немецкие «наниматели», внешне добропорядочные граждане страны с древней цивилизацией, быстро и легко привыкли к этим правилам, предоставлявшим в их распоряжение людей, жизнью и смертью которых они распоряжались. Семи лет нацистского режима оказалось достаточно, чтобы чудовищная бесчеловечность стала обычным явлением. Причем крупные германские промышленники прошли по этому пути гораздо дальше.

Гестапо бдительно следило за соблюдением нового кодекса. Сотни тысяч взрослых людей обоего пола погрузились в состояние крайней материальной и моральной деградации; судьба десятков тысяч детей была еще драматичнее (восьмилетние дети, полуголые, голодные, тянули тележки и переносили грузы в некоторых трудовых лагерях); над всей этой людской массой распростерлась тень гестапо.

«Работа» гестапо оказалась настолько «эффективной», что Франк, давая интервью журналисту Клейсту из «Фёлькишер беобахтер» 6 февраля 1940 года, решил даже высмеять меры террора, принятые его коллегой фон Нейратом, протектором Богемии и Моравии. Нейрат развесил на стенах по всей Чехословакии красные афиши с уведомлением о казни семи чешских студентов. «Если бы я распорядился вывешивать афиши на стенах всякий раз, когда расстреливают семь поляков, – иронизировал Франк, – то для производства бумаги не хватило бы всех лесов Польши».

25 января 1940 года Франк объявил, что намерен депортировать миллион польских рабочих. Чтобы выполнить эту программу, гестапо организовало облавы. Оно сделало это столь успешно, что к августу 1942 года было депортировано 800 тысяч польских рабочих.

10 мая 1940 года внимание всего мира, до сих пор сконцентрированное на польских событиях, переключилось на другой театр военных действий. Немецкие армии вторглись в Голландию, Бельгию, затем во Францию, став объектом наблюдения международных обозревателей. Франк писал, что «надо воспользоваться тем, что пристальное внимание всего мира приковано к Западному фронту, и ликвидировать тысячи поляков, начав с главных представителей польской интеллигенции».

Решение об их уничтожении было принято еще в сентябре 1939 года, но чтобы совершить это, не восстановив против себя иностранных критиков, надо было дождаться удобного момента. Желательно было также найти какие-то правдоподобные аргументы.

В середине мая Франк пригласил к себе своего статс– секретаря Йозефа Бюлера и рейхсминистра Зейсс-Инк– варта, чтобы отработать детали операции, названной «акция АБ» (немецкая аббревиатура «чрезвычайной акции по умиротворению»). Она была проведена под предлогом того, что необходимо положить конец агитации, которая угрожала безопасности войск.

Акция АБ была доверена представителям РСХА в Польше: обергруппенфюреру СС Крюгеру и полицейскому генералу и бригадефюреру I управления РСХА Штрекенбаху; в помощь им были приданы эсэсовцы, специально приехавшие из Германии.

В ноябре 1939 года гестапо арестовало профессоров Краковского университета и переправило их в концентрационные лагеря на территории рейха. Количество лиц, подлежавших уничтожению во время акции АБ, сочли слишком значительным, а перевод их в Германию слишком сложным. Поэтому решили упростить дело. «Нет необходимости помещать эти элементы в германские концентрационные лагеря, – писал Франк после совещания с Крюгером и Штрекенбахом, – так как это вызвало бы трудности и ненужную переписку с семьями. Лучше решить эти вопросы в самой стране и наиболее простым способом».

Были проведены массовые аресты, а затем устроена пародия на суд. Это совершенно фальшивое разбирательство целиком находилось в ведении гестапо. 30 мая Франк дал свои последние инструкции:

«Всякая попытка судебных властей вмешаться в акцию АБ, предпринятую полицией, будет рассматриваться как измена государству и германским интересам… Комиссия по помилованиям, состоящая при моей службе, не будет заниматься этими делами. Акция АБ должна быть проведена исключительно шефом полиции и СС Крюгером и его организацией. Это внутреннее мероприятие по умиротворению, которое является обязательным и должно пройти вне рамок обычной процедуры».

Лишенная законной возможности протеста и всякой надежды на помилование, польская интеллигенция была хладнокровно «ликвидирована» гестапо и СС. Когда все кончилось, Штрекенбах вернулся в Берлин, где приступил к обычным административным обязанностям. По случаю его отъезда была устроена прощальная церемония, на которой Франк выступил с небольшой и взволнованной речью, поздравляя и принося благодарности за хорошую работу, выполненную общими усилиями. В этой речи прозвучала ужасная фраза: «То, что вы, бригадефюрер Штрекенбах, и ваши люди исполнили в генерал-губернаторстве, не должно быть забыто, вам не следует этого стыдиться».

Штрекенбах и его люди не думали «стыдиться». Зачем им было «забывать» об этих ужасных часах и о том, кто их устроил?

В дальнейшем гестапо расширило свои полномочия. Декретом от 2 октября 1943 года Франк дал возможность гестаповцам совершать самые жестокие репрессии. На тот момент уже более 17 тысяч поляков были расстреляны в качестве заложников, то есть без всякого суда. Франк прокомментировал это так: «Мы не должны поддаваться чувствам, узнав, что расстреляно 17 тысяч человек. Эти лица являются жертвами войны». Но «иностранная пропаганда» подняла большой шум вокруг казней заложников, и тогда был найден выход из этого затруднительного положения. Вместо того чтобы изменить методы, просто вычеркнули слово «заложник» из официального словаря и узаконили эти убийства, создав декретом от 2 октября 1943 года штандгерихте – чрезвычайные трибуналы, состоявшие исключительно из членов гестапо. В параграфе 4 декрета говорилось: «Чрезвычайные трибуналы сыскной полиции должны образовываться из одного руководителя СС, принадлежащего к командованию сыскной полиции и СД, и двух членов той же службы». Параграф 6 особо отмечал: «Приговоры чрезвычайных трибуналов сыскной полиции приводятся в исполнение немедленно».

Вот так гестапо могло действовать с максимальной быстротой. Оно разыскивало врагов режима, арестовывало их, судило и казнило без всякого контроля извне. Как только появился декрет, сотни поляков, содержавшихся в застенках Кракова, были «осуждены» и казнены.

Пока гестапо и СД сеяли террор в Польше, Гейдрих не забывал и о других задачах своих служб.

Ажиотаж в некоторых армейских кругах во время подготовки агрессии против Чехословакии не ускользнул от внимания бесчисленных осведомителей СД.

СД узнала о поездке Клейста в Лондон в августе 1938 года, не имея возможности выяснить личность эмиссара заговорщиков и точный характер его миссии. У Гиммлера лишь знали, что эмиссар вернулся с письмом от Черчилля. В августе 1939 года, когда готовилось нападение на Польшу, среди обеспокоенных военных опять началось брожение, но дело ограничилось слабыми попытками что– то предпринять. Гиммлер и Гейдрих решили выяснить, какие связи могли существовать между скрытой оппозицией и английскими службами. Расследование, проведенное в Германии, результатов не дало, поэтому было решено зайти с другого конца, через самих англичан.

Гиммлер и Гейдрих выбрали для этой деликатной миссии двух «перспективных» сотрудников СД, блестящих и одаренных молодых людей – Вальтера Шелленберга и Гельмута Кнохена. Оба происходили из тех бедных студентов, которых старалась использовать партия. Гейдрих почувствовал, что для серьезного контакта с англичанами требуются люди с хорошими манерами, говорящие по-английски правильно и даже изысканно, способные избегать ловушек, которые непременно будут устроены на разных поворотах в ходе переговоров. Развертывание операции показало, что его выбор был превосходным.

Молодой Кнохен только что был назначен в VI управление (внешняя служба СД), где на него была возложена обязанность создать новые агентурные сети за границей. Он старался выявить среди немецких эмигрантов тех, чье затруднительное положение заставило бы их принять «интересные» предложения. Кнохен был знаком с этой средой, так как ранее ему было поручено наблюдение за эмигрантами и изучение газет, которые те выпускали. Ему удалось тогда завербовать некоего Франца Фишера, доктора экономических наук, влачившего нищенское существование в Париже. По указанию СД Фишер обосновался в Голландии в качестве агента. Он сумел вступить в контакт с британскими кругами в Голландии, а вскоре – с агентами Интеллидженс сервис, которые вели разведывательную работу среди немецких эмигрантов. Кнохен вызвал Фишера на голландскую границу и поручил ему предложить англичанам установить контакт с представителем оппозиционной группы, созданной германскими генералами и офицерами.

В середине октября Фишер получил согласие англичан. Польская кампания завершилась, и союзники ждали скорого удара на западном направлении. Поэтому всякая информация о возможном брожении в германских вооруженных силах могла быть чрезвычайно ценной. Интеллидженс сервис не знала, что Фишер был двойным агентом, которым манипулирует СД из Дюссельдорфа.

«Доверенный человек» Фишер смог организовать первую встречу, которая состоялась 21 октября в голландском городке Зютфен. Шелленберг выступал под именем капитана Шеммеля из транспортной службы Верховного командования вермахта. Такой офицер действительно существовал, и сотрудники Интеллидженс сервис могли проверить это по ежегодным справочникам германской армии, которые были в их распоряжении. В качестве меры предосторожности настоящий Шеммель был отправлен в командировку на Восток. Шелленберг, он же Шеммель, сумел внушить доверие англичанам – майору Стивенсу, капитану Бесту и лейтенанту Коппенсу. В Голландии прошло несколько встреч, и Шелленберг побывал вместе со своими собеседниками в Арнеме и Гааге.

Во время одной из поездок Шелленберга сопровождал господин весьма респектабельного вида, которого он представил как генерала и «общего» руководителя группы сопротивления вермахта. Генерал, интеллигентный, изысканный, блестящий собеседник, произвел прекрасное впечатление на английских агентов. Шелленберг доверил эту трудную роль «любителю» – доктору Кринису, известному берлинскому психиатру.

Было также намечено кратковременное путешествие в Лондон специальным самолетом. В перерывах между поездками Шелленберг всегда возвращался в Ставку в Дюссельдорфе, чтобы информировать Берлин о развитии событий.

31 октября, во время одной из поездок в Гаагу, фальшивый Шеммель получил радиоприемник-передатчик для связи с агентами Интеллидженс сервис в Голландии. Кроме того, ему был предоставлен специальный аккредитив для вызова секретного телефонного абонента в Гааге. Игра шла благоприятно, и Шелленберг надеялся достичь двух целей: «отравить» английские службы, сообщая им неверные сведения и передавая подложные документы, и добиться контакта с ядром военных оппозиционеров. Новая встреча состоялась 7 ноября по-прежнему в Голландии, и на следующий день была назначена еще одна.

8 ноября после полудня в Дюссельдорф прибыл «специальный отряд» из двенадцати эсэсовцев, посланный по приказу Гиммлера для обеспечения «защиты» Шелленберга. Отрядом командовал Науйокс, чья эффективность была высоко оценена во время проведения ложного польского нападения на радиостанцию в Глейвице.

В тот же день вечером, около 21.30, Гитлер выступил с речью в «Бюргербраукеллер» в Мюнхене, чтобы почтить память, как это делалось каждый год, «героев 9 ноября» – жертв неудачного путча 1923 года, который начался в этом самом пивном зале.

Исключительной деталью было то, что ни Геринг, ни Гиммлер не присутствовали на этом торжественном вечере. Речь Гитлера была необычно краткой, и, окончив ее, он внезапно ушел, хотя обычно задерживался, дружески беседуя со «старыми бойцами» партии.

Несколько минут спустя – через десять – двенадцать минут, по утверждениям свидетелей, – мощный взрыв наполовину разрушил зал, оставив 7 убитых и 63 раненых. Если бы Гитлер не ушел, он был бы убит, так как бомба была спрятана посреди зала, в колонне, около которой он всегда находился, когда произносил речь.

Часом спустя Гиммлер вызвал по телефону Шелленберга в Дюссельдорф. Он сообщил ему о теракте и отдал приказ захватить трех английских агентов, с которыми тот должен был встречаться на следующий день в Венло, городке на голландской границе, примерно в 60 километрах от Дюссельдорфа. Специальный отряд СС должен был ему помочь. Такова была версия, представленная Шелленбергом, и выглядит она очень подозрительной. Один факт указывает на то, что захват англичан и покушение в Мюнхене были заранее спланированы: прибытие в Дюссельдорф отряда СС за несколько часов до взрыва бомбы в Мюнхене. Шелленберг совершенно не нуждался в защите 8 ноября, поскольку агенты Интеллидженс сервис ему доверяли. Отряд из дюжины эсэсовцев, подготовленных для террористических акций под командованием Науйокса, специалиста по этим операциям, совсем не походил на группу защиты, а был именно отрядом специального назначения. К тому же встречи Шелленберга всегда назначались в Голландии и часто проходили в голландской глубинке; сложно представить, как Науйокс и его двенадцать эсэсовцев могли бы обеспечить его безопасность.

9 ноября пополудни Шелленберг ждал агентов Интеллидженс сервис в кафе в Венло, рядом с границей. Когда англичане открывали дверцу своего большого «бьюика», полный эсэсовцев грузовик, разнеся шлагбаум, ворвался на территорию Голландии. Науйокс и его люди начали стрелять по «бьюику». Англичане открыли ответный огонь; лейтенант Коппенс, задетый пулей, упал. Науйокс и один из его людей, Гёч, бросились к машине и вытащили Беста, Стивенса и раненого, «как соломенных чучел», писал впоследствии Шелленберг[11].

Эсэсовцы быстро сели в машину и дали задний ход к границе, прикрывая плотным огнем отход грузовика с тремя пленниками. Похищение, которое было проведено в лучших традициях гангстеров, заняло несколько минут. Оно могло повлечь за собой серьезные дипломатические осложнения, так как была нарушена голландская граница и совершено вооруженное нападение на территории Голландии. Раненый лейтенант Коппенс умер через несколько часов в госпитале Дюссельдорфа. По документам он оказался лейтенантом Клопом из голландских разведывательных служб.

Риск не был оправдан ради незначительного захвата. Но Гитлер и Гиммлер намеревались использовать пленников более «рентабельно».

10 ноября в деревне Крейцлинген, около Констанца, в момент попытки перебраться в Швейцарию был задержан некий столяр-краснодеревщик Элзер. У него нашли почтовую открытку с изображением внутреннего помещения «Бюргербраукеллер». Чернильным крестом была помечена колонна, в которую была спрятана бомба. Элзера привезли в Берлин и долго допрашивали на Принц-Альбрехт– штрассе, куда были доставлены также Бест и Стивенс. Допросами руководили Гейдрих, Мюллер и Шелленберг. Элзер скоро признался в том, что он – автор покушения. Он даже гордился тем, что ему удалось изготовить взрывное устройство, механизм замедленного действия которого позволял установить его на взрыв за целых десять дней. Это дало ему возможность спрятать бомбу в колонну до того, как службы безопасности начали проверять зал. Бест и Стивенс не имели никакого отношения к покушению. Но нацистская пропаганда так все закрутила, что, казалось, ей все было известно, и возложила ответственность за покушение одновременно на Интеллидженс сервис и «Черный фронт» Отто Штрассера, скрывавшегося в Швейцарии.

Элзер, по-видимому, стал «ван дер Люббе номер два». Нацисты не решились устроить сенсационный процесс, сохранив слишком дурные воспоминания о процессе над поджигателями рейхстага. Элзер был отправлен в концлагерь Заксенхаузен, потом в Дахау. Там он оставался до 1945 года. Помещенный в барак для особо опасных заключенных, он имел в своем распоряжении столярную мастерскую, где мог делать все, что ему вздумается. Там он изготовил, например, цитру, на которой играл часами. Заключенные окрестили его «игроком на цитре». По любопытной случайности в концлагере Бест и Стивенс впервые встретились со своим «соучастником» Элзером. Тот рассказал им, что сделал бомбу по наущению каких-то двух типов, которые потом привели его ночью в «Бюргербраукеллер», чтобы установить устройство в выбранной колонне. Он поведал им также, что по указанию своих «сообщников» снабдил бомбу детонатором замедленного действия и еще одним, электрическим, который приводился «в действие простым выключателем на конце длинного провода, что позволяло произвести взрыв в любой момент». Хотя Элзер считал, что его бомба взорвалась от детонатора замедленного действия, гораздо вероятнее, что взрыв произошел от второго детонатора после ухода Гитлера и сопровождавших его высокопоставленных нацистов.

Сообщники Элзера препроводили его затем на швейцарскую границу, где он был арестован гестапо. Предварительно они передали ему компрометирующую почтовую открытку. Детали этого дела наводят на мысль, что покушение было организовано гестапо из пропагандистских соображений. Захват Беста и Стивенса позволял взвалить на Интеллидженс сервис ответственность за замысел и осуществление плана, слишком сложного для Элзера, человека довольно ограниченного. Что касается смерти голландского лейтенанта Клопа, то ее использовала нацистская пропаганда, которая истолковала его присутствие рядом с Бестом и Стивенсом как доказательство сговора голландского правительства с британским, направленного против Германии. Этот аргумент был использован при вторжении германских войск в Голландию.

Бест и Стивенс находились в заключении вплоть до прибытия американских войск. Элзер был расстрелян гестапо по тайному приказу Гиммлера в апреле 1945 года, и его смерть была приписана бомбардировке. Нацисты не хотели, чтобы Элзер попал в руки союзников. Это событие спустя пять с лишним лет после покушения приводит в некоторое недоумение.

Вступление Германии в европейскую войну в сентябре 1939 года привело к централизации руководящих органов полиции путем создания центральной службы безопасности рейха – РСХА. Другая перемена тогда произошла в организации СС, деятельность которой надо было направить на нужды войны.

До сих пор «доблестные войска СС» сражались лишь с безоружными гражданскими лицами. Даже в Чехословакии они не сталкивались с военной силой, потому что эта мужественная страна была отдана на съедение чудовищу ведущими европейскими державами, которые наивно надеялись умерить таким решением его аппетиты.

Когда весной 1939 года Гитлер принял решение напасть на Польшу, было ясно, что на сей раз придется вести настоящую войну. Гиммлер хотел, чтобы эсэсовцы играли в конфликте важную роль. Он надеялся создать после победы уже полномасштабную армию, что позволило бы ему достичь наконец своей цели и стать большим военачальником, а такую мечту бывший птицевод тайно лелеял со времени своего назначения рейхсфюрером СС. В политическом плане создание армии СС обеспечивало противовес силам вермахта, а поскольку такая армия составлялась бы из элитных частей, ее роль могла быть решающей в случае открытого конфликта с генералами. Ей можно было бы поручать некоторые грязные дела, которые обычные войска, состоящие из солдат-призывников, отказывались бы выполнять.

Уже давно существовало правило, что постоянные эсэсовские полки, находившиеся в исключительном распоряжении фюрера, не подчиняются Верховному командованию вермахта. В секретном приказе Гитлера от 18 августа 1938 года уточнялось, что войска СС не входят ни в вермахт, ни в полицию (хотя они находились под командованием рейхсфюрера СС Гиммлера), срок службы в них составляет четыре года (при добровольном вступлении в них) и служба в войсках СС рассматривается как обычная воинская повинность. В случае войны эти части должны использоваться «Верховным командованием армии по условиям армии военного времени», но политически они остаются «частями НСДАП». Наконец, на случай мобилизации Гитлер резервировал за собой право самому определять дату, численный состав и формы «включения войск СС в состав армии военного времени в зависимости от внутренней политической ситуации на конкретный момент».

Сразу после опубликования этого приказа Гиммлер пересмотрел организацию войск СС: он моторизовал их, создал новые части противотанковой обороны, пулеметные и разведывательные батальоны. В июле 1939 года он придал им артиллерийский полк, завершив тем самым преобразование своих «чрезвычайных войск» в боевые части.

В первых числах сентября 1939 года началась конверсия эсэсовских спецподразделений в войска, с которыми предстояло познакомиться Европе. В начале 1940 года в войска СС вступило большое число добровольцев, и они составили примерно 100 тысяч человек: 64 тысячи добровольцев и 36 тысяч призывников.

В Польше первые эсэсовские части вели себя с жестокостью, которой от них ждали и которую Геринг называл «образцовой храбростью». Гиммлер получил разрешение формировать новые дивизии.

Пройдя испытание войной и ожесточившись, войска СС должны были образовать внутреннюю полицейскую армию, только ей поручалось поддержание порядка в «критические моменты». Таким образом, обычные военные лишались всякой роли внутри страны. Гитлер знал, что «поддержание порядка» часто служит предлогом для захвата власти армией. Он знал, как соблазнительно нарушить порядок, чтобы потом успешно его восстановить. Не решаясь протестовать против потери полицейских функций, которые всегда презирались армией, генералы стали жаловаться на свободу, предоставленную эсэсовцам. Офицеры напоминали формулу, с которой выступал сам Гитлер во времена чистки после мятежа Рема: «В Германии есть только одна вооруженная сила – вермахт».

Протесты были такими горячими, что Гитлер поручил своему адъютанту подготовить объяснительную записку. Эта записка не была составлена, поскольку Кейтель, несмотря на обычную покорность, заявил Гитлеру, что такой жест будет «сочтен армией оскорблением». В конце концов Браухичу было велено успокоить умы, сообщив военным, что речь идет о «полицейских войсках», которые должны участвовать в боевых операциях.

Но протесты незамедлительно возобновились. Организации, в которых каждый молодой немец непременно должен был состоять в течение нескольких лет, контролировались партией. Для СС было легко вести там интенсивную пропаганду и подбирать самых подходящих для себя людей. Такое «снимание сливок» лишало вермахт и люфтваффе их будущих кадров. «Сухопутная армия и авиация выступили со справедливым протестом, – говорил Геринг, – так как этот захват лучших добровольцев ведет к тому, что в сухопутных войсках и авиации не хватает молодых людей, которые могли бы стать блестящими офицерами». Гитлер оставил это без внимания, и Гиммлер получил разрешение формировать новые дивизии.

Требования момента и стремление бесконечно наращивать мощь своей армии вынудили Гиммлера отказаться от знаменитых «правил крови», которые до этого считались решающим фактором для «защиты расы и идеологии» нацизма. Ситуация изменилась. Рослые белокурые арийцы с абсолютно чистой нордической кровью, гордость и смысл бытия СС, постепенно стали оттесняться на задний план неожиданными формированиями: в 1943 году была создана мусульманская дивизия «Хандшар»; в 1944 году – албанская дивизия «Скандербег», французская дивизия «Шарлемань» и венгерская кавалерийская дивизия; в 1945 году – хорватская дивизия «Кама», а также дивизии: фламандская «Лангемарк», валлонская «Валлония», голландская «Лансторм Недерланд» и итальянская. Одновременно создавались и менее значительные подразделения из тех, кого Гиммлер называл «дикими народами». Так появились туркестанский и кавказский полки, индийский легион, батальон норвежских лыжников, два румынских батальона, один болгарский и три казацкие дивизии. Все эти пестрые войска были одеты в форму СС, тремя или четырьмя годами ранее предназначенной лишь для «элиты германской расы», куда принимали после строгой проверки генеалогического древа.

Можно считать, что в войска СС входило больше миллиона человек. Появление этих «элитных войск» повсеместно сопровождалось жесточайшими акциями[12].

Глава 2

Гестапо внедряется во Францию

10 мая 1940 года – дата, с которой для французов началась война. Уже в течение восьми месяцев французские и британские войска увязали в «странной войне». Постепенно все начинали привыкать к этой необычной войне, в которой больше заботы проявлялось о досуге мобилизованных, о снабжении их радиоприемниками и футбольными мячами, чем о наступлении и передвижениях войск. Внезапная атака, которую уже несколько недель ждали союзные штабы, расставила все по своим местам.

Никто не ждал железного урагана, обрушившегося на страну. События разворачивались с невероятной быстротой, и 14 июня Верховное командование вермахта опубликовало следующее официальное сообщение:

«Вслед за полным крушением всего французского фронта между Ла-Маншем и «линией Мажино» у Монмеди французское командование отказалось от своего первоначального намерения защищать столицу Франции. В момент, когда публикуется это сообщение, доблестные германские войска вступают в Париж».

Париж пал. Части 18-й армии фон Кюхлера вошли в Париж через ворота Виллетт 14 июня в 5.30 – в тот же час, в котором началось наступление через голландскую границу тридцатью шестью днями раньше.

Две команды с раннего утра направились к Эйфелевой башне и Триумфальной арке. Они установили там знамена со свастикой. Еще до полудня генерал фон Штутниц, первый комендант Большого Парижа, обосновался в отеле «Крийон». Все события происходили упорядоченно и выглядели давно подготовленными.

14 июня и в последующие дни поток регулярных германских частей вливался в Париж. Некоторые из них размещались в городе, другие пересекали его, чтобы двигаться дальше на юг.

Среди этих войск небольшая группа в форме секретной полевой полиции незаметно проникла в город. Она состояла всего из двадцати человек на нескольких легких грузовиках с малым количеством оружия. Места размещения для нее не готовились заранее, снабжалась она в военном отношении нерегулярно. Однако именно на базе этого маленького подразделения была вскоре сформирована немецкая полицейская организация, которая в течение четырех лет терроризировала французов.

Любопытная история этого маленького подразделения с большим будущим еще никогда не рассказывалась.

Во время вторжения немецких войск в Польшу командование вермахта выступило с чисто символическими протестами против одновременного продвижения полицейских отрядов и армейских подразделений. Однако Гиммлер добился согласия Гитлера, и полицейские службы входили в Польшу одновременно с боевыми частями, как это было в Австрии и Чехословакии. Когда план нападения на Западе был принят окончательно, армейское командование еще более энергично выступило против того, чтобы то же самое произошло во Франции. Поведение СС и гестапо в Польше шокировало некоторых генералов (позднее они все же привыкли), и они проявили на этот раз такую решимость, что Гитлер был вынужден прислушаться к Верховному командованию вермахта. Ни одной полицейской части, ни одному подразделению СД не было разрешено сопровождать армию в ее продвижении по Франции. Полицейские полномочия были переданы военной администрации, и армия оказалась единственной хозяйкой на оккупированной территории, избавившись от контроля Гиммлера.

Такое соглашение поставило Гиммлера в трудное положение. Он понял, какая опасность грозит эсэсовцам и полицейским службам, если победоносная армия полностью захватит в свои руки управление оккупированными территориями на Западе. Поэтому надо было создать «точку опоры», которая позволила бы последовательно отбирать полномочия, временно данные военным.

Гиммлер приказал Гейдриху создать зондеркоманду (автономную команду со специальными задачами) и ввести ее в Париж одновременно с первыми войсками. Это было вопросом как безопасности, так и престижа. Гиммлер, по-видимому, не отказал себе в удовольствии продемонстрировать военным виртуозность действий своих служб.

Гейдрих тщательно подобрал отряд, которому поручалась эта деликатная миссия. Он остановился на количестве двадцать человек: оно позволяло действовать незаметно, но его было достаточно, чтобы организовать первую «точку опоры». Для проникновения отряда во Францию Гейдрих решил прибегнуть к военной хитрости. Двадцать человек были одеты в форму секретной полевой полиции (полиции чисто военной, подобно французской службе армейской безопасности), а грузовики получили военные номера. Поэтому зондеркоманда могла свободно разъезжать среди войск на марше по дорогам Франции и без труда въехать в Париж.

Вечером 14 июня команда обосновалась в отеле «Лувр». Утром 15-го, едва прошло двадцать четыре часа после ее прибытия в Париж, она принялась за дело. Один из ее членов явился еще до полудня в полицейскую префектуру и потребовал передать ему досье на немецких эмигрантов и евреев, а также некоторых политических деятелей, враждебно относящихся к нацизму.

Кто были эти люди и прежде всего – кто был их шефом?

При подготовке этой зондеркоманды Гейдрих вспомнил о молодом интеллектуале, который блестяще разработал и осуществил операцию в Венло, похитив двух британских офицеров. Им был Гельмут Кнохен. В тридцать лет он проявил незаурядные организаторские способности и умение самостоятельно принимать решения. Хороший спортсмен, человек с университетским образованием, воспитанный, вежливый, с приятными манерами, он вполне подходил для того, чтобы общаться с французами. Кнохен сам подобрал всю команду, за одним исключением. Шеф IV управления (гестапо) Мюллер категорически желал иметь в группе своего представителя и доверенного человека. Им стал штурмбаннфюрер Бемельбург, старый полицейский служака, чьи способности и сноровка были хорошо известны. Бемельбург был единственным представителем гестапо. Было ясно, что вначале группа не будет иметь исполнительной власти, притом довольно долго. Гестапо, являясь исполнительным органом, было представлено в группе на совещательных началах. Другие члены команды были очень молоды, многие из них были университетскими выпускниками. Например, Гаген в двадцать семь лет был членом СД с 1934 года, получил диплом в Берлине в феврале 1940 года и занимался журналистикой.

В основном состав группы обеспечило VI управление (внешняя служба СД), кроме Бемельбурга и еще двух человек из войск СС на случай жестких силовых операций. Все они достаточно долго специализировались на анализе иностранных властных кругов. С 1935 года гестапо и СД досконально знали дела во французской полиции. Было собрано огромное количество материалов о Франции, ее администрации, культуре, религии, деятелях искусства, особенно – о ее экономике и политике. Каждому сектору гестапо и СД было поручено тщательно изучать соответствующие его профилю стороны французской жизни. Так, например, сотрудники берлинского региона годами изучали «регион V» – парижский регион.

Результаты такой скрупулезной подготовки не замедлили сказаться: агенты гестапо и СД работали в обстановке, хорошо им знакомой. Они были в курсе местных обычаев, поведения жителей, даже частной жизни многих значительных лиц. Сам Кнохен побывал в Париже в 1937 году, чтобы «посетить Всемирную выставку».

Он родился 14 марта 1910 года в Магдебурге в скромной семье. Отец, Карл Кнохен, был школьным учителем, как и отец Гиммлера, и юный Гельмут тоже получил строгое воспитание. Учился он хорошо, стал абитуриентом (что соответствует французскому бакалавру) в Магдебурге, потом продолжал учебу в университетах Лейпцига, Галле и Гёттингена. В 1935 году защитил докторскую диссертацию по философии на тему об английском драматурге Джордже Колмене. Он мечтал стать профессором литературы, но влияние политики оказалось сильнее. Отец Кнохена, артиллерийский капитан запаса и ветеран войны 1914–1918 годов (тяжело раненный под Верденом, вследствие чего долгое время была почти полностью парализована его правая рука), был патриотом старой закалки. Когда сыну исполнилось шестнадцать лет, он записал его в юношескую секцию «Стального шлема», проводившего ожесточенную националистическую кампанию.

Чтобы помочь родителям, Гельмут несколько месяцев давал уроки гимнастики и одновременно посещал университетские курсы, потом начал писать статьи для местных газет. Тем временем пришли к власти нацисты, и для студента становилось все труднее получить университетский диплом, если он не был членом одной из партийных организаций.

1 мая 1933 года он вступил в СА, тем самым сунув палец в шестеренку, которая позже затащила его целиком. Вскоре его статьи появились в «Штудентенпресс» – органе министерства культуры. Журналистская деятельность пришлась ему по душе. Он считал ее более выгодной, чем преподавание, в 1936 году окончательно оставил эту мысль и поступил редактором в ДНБ – официальное германское агентство печати. Там он занимался главным образом темой Олимпийских игр, а однажды встретился с одним из своих прежних профессоров, доктором Сиксом, который оставил университет и вступил в СД, где стал заведовать секцией печати. Доктору Сиксу не составило труда привлечь своего бывшего ученика: в 1937 году Кнохен стал работать в центральной службе СД в Берлине и получил звание оберштурмфюрера СС (капитана). Сначала ему поручили анализировать германскую печать, а вскоре французскую, бельгийскую и голландскую. Особое внимание он уделял газетам, издававшимся эмигрантами, а также собирал о них всякую информацию. Успех операции в Венло дал ему известность, он в один день получил Железный крест 1-го и 2-го класса. После этого Кнохену поручили возглавить зондеркоманду, которая появилась в Париже 14 июня 1940 года.

Кнохен обосновался в Париже – сначала в отеле «Лувр», потом в отеле «Скриб», затем в доме номер 57 на бульваре Ланн и, наконец, в доме номер 72 на авеню Фош, где жил вплоть до разгрома немцев в августе 1944 года. Это был поджарый человек, с усталым и немного надменным лицом, на котором выделялись серо-голубые глаза. Нос прямой и тонкий, рот широкий и чуть-чуть искривлен влево, что придавало ему выражение легкого презрения. Большой лоб интеллектуала, выпуклый и открытый. Шатен. Внешность довольно неожиданная для шефа «автономной команды специального назначения». Таков был молодой человек, взявший в свои руки бразды правления германской полиции в Париже, доктор философии Кнохен, совсем не похожий на «твердокаменный» тип, каким его обычно представляют. Манеры и культура тем не менее не мешали ему выполнять свою работу.

Военные, узнав о появлении службы Кнохена в Париже, напомнили ему, что у него нет никакой власти, и, чтобы «урегулировать ситуацию», поставили его под свой контроль.

Кнохен поклялся, что он не намерен посягать на прерогативы оккупационной армии, поскольку ему поручено заниматься немецкими и австрийскими эмигрантами и антинацистами, коммунистами, евреями и франкмасонами – всеми врагами нацизма. Он обещал испрашивать поддержку секретной полевой полиции всякий раз, когда будут необходимы «исполнительные меры», то есть обыски и аресты. Кнохен маневрировал с такой легкостью, что ему удалось даже заключить соглашение с шефом военной полиции доктором Зова. Тотчас команда Кнохена взялась за выполнение своей миссии: закрывала офисы антигерманских и антинацистских учреждений, захватывала архивы, устраивала обыски у немецких эмигрантов, франкмасонов, некоторых политических деятелей, повсюду собирала компрометирующие бумаги. Она всегда обращалась к военной полиции, когда был необходим арест эмигранта, не решившегося покинуть Париж.

Военные считали, что команду Кнохена легко будет держать в руках, поскольку они немногочисленны. 20 человек – сущий пустяк в сравнении с 2500 человек полевой полиции, которые обосновались в Париже, а вскоре достигли численности 6 тысяч.

Но Кнохен укрепил свою точку: ему на подмогу пришла вторая зондеркоманда, тоже примерно из двух десятков людей, под командованием гауптштурмфюрера Киффера.

Затем в начале августа прибыла третья группа во главе с унтерштурмфюрером СС Роландом Нозеком со специальным заданием собирать политические сведения. Нозек был специалистом в этой области. Член партии с 1932 года, он побывал в Италии, Бельгии, Венгрии, Турции, Румынии, Греции и Франции.

Он бегло говорил по-французски, по-английски и по– испански. С 1938 года Нозек принадлежал к внешней службе СД и сам сформировал себе группу, отбирая сотрудников, которые прекрасно говорят по-французски, знают Францию и уже установили там кое-какие личные связи. В этой третьей команде были разные люди: немцы – бывшие служащие или коммерсанты, разведенная графиня, два люксембуржца, одна молодая чешская учительница.

Последняя группа разместилась в отеле «Боккадор», а свои служебные помещения разместила в здании французской сыскной полиции – улица Соссэ, 11, где также находился со своими людьми представитель гестапо и шеф немецкой сыскной полиции по Франции Бемельбург.

Одновременно Кнохен начал внедрять свои службы в провинции и в начале августа поручил Гагену разместить «щупальце» в Бордо, чтобы вести наблюдение по всему Атлантическому побережью от испанской границы до Луары и на всю глубину оккупационной зоны. Гаген, имевший поначалу лишь 18 человек и одну секретаршу, временно поселился на яхте бельгийского короля, причаленной в порту, пока не открыл свое бюро на улице Медок. Он развил бурную деятельность, в 1941 году присоединил к зоне своих действий Бретань и разместил «филиалы» в десяти крупнейших городах своей зоны, причем каждый из «филиалов» мог выделить агентов для работы в других местностях.

Трения с военными были далеки от того, чтобы закончиться. Армейский главнокомандующий фон Браухич отдал приказ своим службам, чтобы они выступали против работы людей Гиммлера и не допускали ни малейшего ущемления власти военных.

Таким образом, Кнохен ограничился сбором сведений об эмигрантах, коммунистах, евреях и франкмасонах. Но, занимаясь этим, он оказался соперником другой службы – «боевого» штаба Розенберга. Эта команда была создана теоретиком-мистиком партии тоже для того, чтобы собирать документацию о религиозных и тайных обществах, в частности о масонских ложах. Не замедлили появиться конфликты. Люди Кнохена снова оказались в подчиненном положении, так как Кнохен представлял во Франции Гиммлера, а служба Розенберга получила специальные полномочия лично от фюрера. В конечном счете было достигнуто какое-то согласие: служба Розенберга обязалась забирать лишь те архивы, которые представляют исторический интерес, оставляя политические современные документы Кнохену, а тот обещал передавать в штаб Розенберга исторические документы. Конкуренция продолжилась с прежней силой, и служба Кнохена не смогла передать Розенбергу ни одной бумаги.

Кнохен вздохнул с облегчением, когда узнал о прибытии бригадефюрера СС (генерала) доктора Томаса. Это был личный представитель Гейдриха, которому было поручено надзирать за работающими зондеркомандами. Имея титул «представителя шефа сыскной полиции и СД по Бельгии и Франции», Томас официально отвечал за обеспечение связи с посольством Германии и с военным командованием во Франции. Появление этого персонажа принесло успех.

Генерал Томас был похож на колосса, такой же высокий, как Кнохен, но в два раза шире, мощный и громогласный. Насколько Кнохен был человеком изысканным, сдержанным, работящим, настолько же Томас был мало одарен талантом разведывательной работы и часто рассуждал о ней с легкостью. До этого он ведал вопросами безопасности в тыловой зоне за «линией Зигфрида» и находился в Висбадене; о нем говорили, что он больше знаком с казино и ночными заведениями этого курорта, чем с укреплениями линии.

Это был веселый великан, большой выпивоха и не очень разборчивый любитель женщин. Кроме того, он был личным другом Гейдриха, с которым совершал многочисленные и памятные «вылазки» в берлинские злачные места. У генерала Томаса на руках был важный козырь, который обеспечивал ему доверие Гейдриха и способствовал его назначению в Париж: его дочь, любовница Гейдриха, имела от него ребенка.

В Париже Томас поселился в доме номер 57 на бульваре Ланн. Он делил свое время между Парижем и Брюсселем, так как его функции также распространялись и на Бельгию. Когда он был во Франции, его деятельность распространялась на посещения кабаре на площади Пигаль и Елисейских Полях. Тем не менее Томас претендовал на политическую и полицейскую роль, и его коньком были сепаратистские партии. Он установил контакты с представителями движений басков, корсиканцев, бретонцев, убежденный в том, что его помощь этим движениям позволит им расширить сферу своих действий и сыграть важную роль во французской внутренней политике. Он не понимал, что их ничтожная численность не позволяла им развернуть серьезную деятельность. Одновременно Томас принимал в Париже представителей партий, всегда готовых сотрудничать с нацистами. Среди них был секретный комитет революционного действия – группа, настроенная резко антиреспубликански и антисемитски. Два руководителя комитета, Делонкль и Фийоль, очень быстро стали желанными гостями Томаса и в некотором роде его «политическими советниками». Они же тогда создали партию, названную ими «Социальное революционное движение».

Томас и Кнохен, подлинный руководитель игры, использовали тех, кто по своей продажности или убеждениям уже много лет был восприимчив к интенсивной пропаганде, которую нацистские службы вели во Франции. Самым коварным инструментом было германское управление железных дорог: под прикрытием туризма оно распространяло всевозможные листовки и брошюры, принимало нужных людей, выявляло тех, кто был падок на природные и архитектурные красоты Германии, и предоставляло им огромные «льготы»[13]. Служба пропаганды ДНБ (агентство официальной прессы) субсидировала некоторые газеты при заключении контрактов на рекламу и добивалась благоприятного отношения к нацизму.

Некоторое число публикаций обеспечивалось нацистскими фондами через рекламное агентство «Прима». Так обстояло дело, например, с «Франс аншене», органом антиеврейского объединения Франции, основанного Луи Даркье де Пеллепуа, который поступил потом на службу к нацистам и охотился за евреями во Франции. То же самое было и с «Гран Оксидан», чей генеральный директор, некий Поль Фердонне, никому не известный в 1937 году, стал знаменит в 1939-м под прозвищем «штутгартского предателя»[14].

Важную роль играл также комитет «Франция – Германия», руководящими членами которого были Жорж Скапини и Фернан де Бринон.

Эти газеты и движения способствовали тому, что часть французского общества была подготовлена к восприятию нацистских идей, постепенно подведена к «пониманию» нацистских методов и снисходительному к ним отношению.

Что касается французов, которые были настроены благожелательно к режиму, то они давно находились под наблюдением двух учреждений: «Вельтдинст» («Всемирная служба», резиденция которой находилась в Эрфурте и которая выпускала дважды в месяц бюллетень на шести языках «Сервис мондиаль») и «Немецкого союза Фихте», располагавшегося в Гамбурге и распространявшего пангерманистские листовки и брошюры.

В основе пропаганды лежал антисемитизм. К германским службам он привлекал симпатизирующих, среди которых гестапо и СД сразу после внедрения в страну смогли завербовать ценных агентов. Связи с коллаборационистскими партиями оказались настолько плодотворными, что Кнохен поручил одному из своих помощников, Зоммеру, заниматься исключительно ими.

Но службы Кнохена были тем не менее зависимыми от военной администрации. Организация Верховного командования во Франции, обосновавшегося в отеле «Мажестик» на авеню Клебер и имевшего руководителем генерала фон Штюльпнагеля, подразделялась на две ветви: военный штаб, начальником которого был генерал Шпейдель, и военную администрацию во главе с доктором Шмиттом.

Наряду со штабом, решающим чисто военные вопросы (личный состав, интендантская служба, разведка), военная администрация располагала службами для решения гражданских проблем: полицией с ее шефом доктором Бестом, экономической – с доктором Михелем, сельскохозяйственной – с Рейнхардтом и юридической – с доктором Медикусом.

Бест, ведавший полицией, был выбран на этот пост благодаря своему огромному опыту. Можно вспомнить, что он был одним из организаторов СД, потом – шефом I и II управлений РСХА в период его создания. Задачами военной администрации были в основном решения организационных вопросов и обеспечение связи с французскими службами. Поэтому Бест тоже не имел никакой исполнительной власти, которая принадлежала исключительно секретной полевой полиции и полевой жандармерии, а они подчинялись непосредственно штабу. Но Бест руководил специальным подразделением администрации для оккупированных стран, которое решало все полицейские вопросы и осуществляло надзор над французской полицией.

Штаб занимался реквизированными лагерями и тюрьмами и обеспечивал их охрану. В каждой комендатуре был отдел, занимавшийся отношениями с префектами, с генеральными секретарями префектур и передававший им директивы верхних инстанций. Один из членов каждой комендатуры ведал полицейскими вопросами.

Как видим, в начале оккупации службы Гиммлера во Франции были вынуждены ограничиваться сбором сведений; их роль была очень маленькой. Такая ситуация продолжалась вплоть до мая 1942 года.

В области сбора сведений существовало учреждение, уполномоченное заниматься вопросами безопасности и разведывательными данными для военных: абвер, разместившийся в отеле «Лютеция» и руководимый подполковником Рудольфом[15].

Абвер, как и все шпионские организации, маскировал свои службы под безобидными социальными учреждениями. Одна из важнейших служб в Германии именовалась бюро по набору женского персонала Красного Креста 12-го армейского корпуса, бюро в Нанте – управление работ Нанта, в Дижоне – штаб труда, в Бордо – служба бухгалтерии, в Туре – международное общество транспортных средств.

По отношению к этой огромной организации группа, руководимая Кнохеном, казалась слабой и плохо оснащенной. И все-таки после многих месяцев тайной борьбы она поглотила своего соперника и стала хозяином положения.

Но генерал Отто фон Штюльпнагель, главнокомандующий вооруженными силами в оккупированной зоне Франции, сильно усложнил задачу Кнохена. Он ожесточенно боролся против присутствия людей Гиммлера в своей вотчине и создавал различные трудности службе Кнохена, мешая ей работать, несмотря на соглашение, которое тот заключил с доктором Зова, шефом секретной полевой полиции. Штюльпнагель даже приказал Кнохену прекратить разведывательную деятельность и сделал невозможным его общение с Гейдрихом, лишив средств связи с Германией.

У Кнохена вокруг не было никакой поддержки. В германском посольстве он тоже наталкивался на глухую оппозицию. Письмо министра иностранных дел от 3 августа 1940 года определило роль посла Абеца во Франции: он должен был руководить действиями секретной военной полиции и секретной государственной полиции во всем, что касается французской внутренней политики, печати, радио, пропаганды. Он также должен был давать рекомендации по вопросам изъятия документов, важных с политической точки зрения. «Фюрер четко распорядился, чтобы только посол Абец нес ответственность за все политические вопросы в оккупированной и неоккупированной зонах Франции». Но гестапо и СД, по своему обыкновению, не принимали во внимание указаний Абеца; впрочем, они никогда и не испрашивали их.

Кнохен обнаружил выход на совершенно неожиданном поле деятельности, работать на котором никто просто не додумался ему запретить. Его часто стали видеть в парижских салонах, где он рассыпался в светских любезностях, демонстрировал интеллигентность и ум, которых ему было не занимать, перед влиятельными людьми, в круг которых его вводили французские политические друзья. Вскоре он был завсегдатаем на всех собраниях, празднествах в той части «света», которая легко вступила на путь коллаборационизма в надежде провернуть свои делишки, что часто удавалось. Благодаря этому Кнохен был в курсе многих событий парижской жизни. Ему также предоставилась возможность получать чрезвычайно интересные сведения о бывших и нынешних государственных и политических деятелях, реальном положении в экономике и промышленности, настроениях общественности, тенденциях и лидерах оппозиции, сопротивлении и связях с Англией и Америкой. Некоторые из его новых друзей, людей не самых незначительных, стали его агентами (без лишней жестокости я не буду называть имена, забытые теперь широкой публикой, но весьма занимательно наблюдать, как некоторые бывшие сотрапезники Кнохена сегодня преподают уроки патриотизма).

Доктор Томас, номинальный шеф Кнохена, избрал другой способ оказывать влияние на французскую внутреннюю политику. С самого начала оккупации германские власти и правительство Виши приняли некоторые антиеврейские меры. Одновременно антисемитская печать, получавшая значительные субсидии от немецких пропагандистских служб, начала кампанию, призывавшую к самым настоящим погромам, желая вызвать антисемитские чувства среди французского населения. Однако то обстоятельство, что кампания инспирировалась немцами, и ее ожесточенность привели к провалу.

Политическими советниками Томаса, предпочитавшего ночные заведения на площади Пигаль салонам Пасси, были Делонкль, лидер «Социального революционного движения», и его заместитель, палач и убийца Фийоль. Чтобы «разбудить общественность», в сентябре 1941 года они предложили Томасу устроить несколько налетов на парижские синагоги. Шефу Кнохена эта идея показалась гениальной: она напомнила ему «спонтанные» погромы, организованные нацистами в Германии в 1938 году. Он поручил оберштурмфюреру Гансу Зоммеру из VI управления, занимавшемуся связью с французскими коллаборационистами, урегулировать с Делонклем и Фийолем материальные вопросы операции, соблюдая при этом величайшую осторожность, чтобы ничего не узнали военные, особенно Штюльпнагель. Зоммер получил из Берлина необходимые технические средства.

В ночь со 2 на 3 октября парижане были разбужены серией взрывов. В 2.30 взрыв серьезно повредил синагогу на улице Турель; в 3.40 – взрыв на улице Нотр-Дам-де– Назарет; в 4.30 – большая синагога на улице Виктуар; в 5 часов – на Сент-Изор; в 5.15 – на улице Коперника. Если прибавить к этому бомбу на улице Павэ и еще одну в частной молельне на авеню Монтеспан, то всего получилось семь налетов, устроенных в одну ночь под носом у патрулей вермахта. Два солдата вермахта, совершавшие круговой обход, были довольно серьезно ранены, а осколки причинили ущерб соседним зданиям.

Делонкль[16] был горд подвигом своих старых боевиков. В самом деле, потребовалось много «храбрости», чтобы ночью заложить бомбу у столба ворот и сразу убежать. Томас ликовал. Но этот подвиг, достойный СА в их лучшие времена, имел неожиданные последствия. Уже 6 октября Штюльпнагель знал авторов акции и направил в Ставку жалобу, что оберштурмфюрер Зоммер, действуя по приказу Кнохена, снабдил «французских преступников» взрывчаткой, доставленной из Германии, чтобы произвести эти взрывы.

21 октября 1941 года письмо со штемпелем военной администрации Ставки командования в Париже было направлено шефу секретной полиции СД в Берлине, то есть Гейдриху. После напоминания об акции, в которой было ранено два солдата вермахта и несколько французов, в письме говорилось:

«Эти налеты были произведены французами из окружения Делонкля. Оберштурмфюрер СС Зоммер передал взрывчатые материалы исполнителям акции. Он знал о времени взрывов и способе, каким они будут произведены. Он находился в контакте с исполнителями акции непосредственно перед ее осуществлением. Оберштурмфюрер СС Зоммер действовал по приказу начальника парижской службы секретной полиции СД оберштурмбаннфюрера СС Кнохена, который изложил содержание этого дела в прилагаемом докладе, адресованном 4 октября 1941 года военному коменданту. Он изобразил произошедшее как чисто французскую акцию».

Кнохена упрекали прежде всего в том, что он знал: меры, принятые военным командованием, приносят свои результаты и в Париже спокойно. Ранее, когда совершались разного рода покушения, всегда принимались ответные меры наказания. «Исполнители и инициаторы взрывов 2 и 3 октября прекрасно знали, что жертвами будут невинные люди и это приведет к самым серьезным политическим последствиям».

Опасности удалось избежать благодаря быстрому выявлению организаторов акции, но престиж оккупационной армии был подорван, так как французская полиция уже раскрыла истину. Наконец составитель письма (вероятно, доктор Бест) сформулировал свою подлинную цель:

«Ответственность за меры, принятые зондеркомандой секретной полиции СД, и за поведение этой зондеркоманды должен взять на себя ее руководитель, даже если он сам не участвовал прямо или косвенно в этой акции. Поэтому следует произвести смену руководства зондеркомандой ввиду политической важности дела и его влияния на политическое положение германской администрации. По этой причине главнокомандующий германской армией просит, чтобы бригадефюрер СС Томас был снят со своего поста. Командование вермахта полагает, что берлинские службы согласятся с ним в том, что доктор Кнохен и оберштурмфюрер СС Зоммер, которые участвовали в этой акции, не будут больше работать на оккупированных территориях».

Используя до конца ошибку своих конкурентов, Штюльпнагель надеялся их устранить. Соболезнование, выраженное французам, которые едва не понесли незаслуженное наказание, кажется неуместным, если вспомнить, что в тот самый день, когда было подписано это письмо, 16 заложников, тоже совершенно невиновных, пали под пулями взвода солдат в Нанте, а на следующий день 27 других заложников были расстреляны в Шатобриане.

В административном плане (сфера, к которой нацисты были особо чувствительны) Штюльпнагель проявил благоразумие. Кнохен был слишком ценен, и не могло быть речи о том, чтобы расстаться с ним. Генерал Томас был больше уязвим, несмотря на высокую протекцию его «зятя», который предложил решение, удовлетворившее всех: Томас попросил об отставке. Через несколько дней он отбыл в качестве шефа секретной полиции СД на оккупированные территории на Востоке и оказался в Киеве.

Кнохен оказался один во главе полицейской службы без власти и под бдительным наблюдением военных. Впрочем, его интеллект и ловкость позволили ему победоносно выйти из затруднительного положения.

Глава 3

Гестапо захватывает армию

Оппозиция военных, вызванная соперничеством, также опиралась на различия в доктринах.

Статья 3-я соглашения о перемирии, подписанного 22 июня в Ретонде, является довольно двусмысленной. «В оккупированных районах Франции, – гласит она, – германский рейх осуществляет все права оккупирующей державы. Французское правительство обязуется всеми средствами способствовать разработке норм, относящихся к исполнению этих прав и их осуществлению с помощью французской администрации. Французское правительство немедленно распорядится, чтобы все французские власти и административные службы оккупированной территории исходили из установок германских военных властей и сотрудничали с ними корректным образом…»

Верховное командование армии собиралось применить эти положения буквально и поставило французскую администрацию оккупированных районов под свой полный контроль. Военные придерживались той точки зрения, что управление оккупированной частью Франции должны обеспечивать сами французы, а военные будут лишь следить за тем, чтобы французские службы строго исполняли немецкие директивы. Таким образом, роль германской военной администрации ограничивалась руководством и контролем.

Директивы, данные военной администрацией, вполне ясны:

«Военная администрация должна руководствоваться принципом, что следует принимать только меры, направленные на обеспечение военной оккупации страны. Напротив, в компетенцию военной администрации не входит вмешательство в дела французской внутренней политики в целях ее улучшения. Военная администрация по всем административным вопросам должна пользоваться каналами французских властей».

Военные считали, что такое решение дает одни преимущества: трудности исполнения возьмут на себя сами французы; административное управление станет более экономичным; наконец, что самое важное, выполнение германских директив под французским прикрытием позволит избежать «инстинктивных реакций французов против всего, что исходит от немцев». Таким подходом объясняется то обстоятельство, что германские власти весьма тепло относились к французам, которые соглашались сотрудничать с ними. Они желали не присоединения Франции, а благоприятной для них ее политической линии.

И потому, как полагали военные, прямые действия германских полицейских служб могли «все испортить». Единственной службой, которую они принимали, была антиеврейская секция, руководимая Даннекером – одним из помощников Бемельбурга и непосредственным представителем Эйхмана во Франции.

Тео Даннекер был баварцем из Мюнхена и в возрасте двадцати семи лет служил под командованием Эйхмана, который лично назначил его своим представителем в Париже. Он прибыл туда в сентябре 1940 года. Находясь в административной и дисциплинарной зависимости от Кнохена, он тем не менее не получал от него прямых приказов. В своей «работе» он зависел исключительно от Эйхмана, который посылал ему свои директивы.

В ходе процесса над Даннекером первый генеральный комиссар по еврейским вопросам Ксавье Валла сказал, что он был «неистовым нацистом, который впадал в транс, как только при нем заговаривали о евреях». Когда вступили в силу антисемитские меры, он контролировал приговоры уголовных трибуналов, обращаясь к французам с пылкими протестами всякий раз, когда находил санкции мягкими.

Даннекер разместил свои службы в доме номер 31-бис на авеню Фош и в доме номер 11 на улице Соссэ. Он захотел немедленно использовать французских антисемитов и помог им советами и деньгами создать институт по изучению еврейских вопросов, для которого реквизировал помещения одного еврейского предприятия на бульваре Османн. Став съемщиками помещений у гестапо, французы-антисемисты стали самыми активными поставщиками людей для лагерей уничтожения.

Немецкая антисемитская пропаганда приносила свои плоды. Но Даннекер не мог довольствоваться любителями. 3 октября 1940 года правительство Виши обнародовало «Положение о евреях». Это положение определило: всякое лицо, имеющее евреями трех предков, считается евреем. Оно перечисляло «общественные функции», доступ к которым евреям запрещен, а затем регламентировало доступ евреев к некоторым профессиям.

Даннекер потребовал, чтобы от полицейской префектуры ему были выделены 12 инспекторов. Он непосредственно отдавал им приказы и выполнял то, чего хотела военная администрация: чтобы французы сами выполняли грязную работу, которую поручали им немцы.

24 августа 1941 года под нажимом немцев был принят закон о смертной казни за «антинациональные происки» и были образованы чрезвычайные трибуналы.

В октябре 1941 года министр внутренних дел Пюше, чтобы «избавить» от немцев тех полицейских, которые непосредственно им подчинялись, создал триаду для преследования «врагов» режима, которые, соответственно, оказывались врагами нацистов. Пюше образовал полицию по еврейским вопросам, антикоммунистическую полицейскую службу и службу по тайным обществам, которая должна была заниматься франкмасонами, законом от 13 августа 1940 года поставленными под наблюдение как враги отечества.

Эти формирования были составлены из разнородного персонала. Три их директора были не полицейскими-профессионалами, а людьми, выбранными из числа военных крайне правых взглядов. Например, антикоммунистическую службу возглавил один бывший коммерсант и активист Французской народной партии Дорио, который получил титул специального уполномоченного с жалованьем в те времена весьма значительным – 10 тысяч франков в месяц. Персонал набирали из активистов правых политических организаций, разбавляя их профессиональными полицейскими-добровольцами, привлеченными высокими заработками.

Еще раз можно отметить, что нацисты выбирали себе подручных в партиях, рьяно провозглашавших себя патриотическими.

Расчеты германского военного командования не давали желаемых результатов. Обычные меры оказались, согласно формуле Кейтеля, «нерентабельными», и Верховное командование встало на путь репрессий, принимая решение о казнях заложников всякий раз, когда убивали военнослужащего оккупационной армии.

22 августа 1941 года фон Штюльпнагель подписал приказ, по которому начиная с 23 августа все французы, что находятся под стражей в германских службах, считаются заложниками. Из этого «резерва» выбирали людей для расстрела в количествах, зависящих «от тяжести совершенного преступления». 19 сентября новый приказ прибавил к этой категории заложников «всех французов мужского пола, находящихся под арестом французских служб за коммунистическую или анархистскую деятельность, и тех, кто будет арестован в будущем». Отныне их должны были рассматривать как арестованных Верховным военным командованием во Франции. Эти меры были соединены в распоряжении от 30 сентября, известном под названием «Кодекс заложников», который противоречил 50-й статье Гаагской конвенции, запрещающей брать заложников.

Затем последовало ужесточение, когда в июле 1942 года генерал Отто фон Штюльпнагель был заменен своим двоюродным братом Генрихом фон Штюльпнагелем, и газета «Паризер цайтунг» поместила в номере от 16 июля следующее указание:

«Будут расстреляны ближайшие родственники мужского пола, а также шурины, девери и двоюродные братья старше 18 лет – родственники организаторов смуты».

«Все женщины, находящиеся в той же степени родства, будут приговорены к принудительным работам».

«Дети моложе 18 лет, чьими родителями являются вышеуказанные лица, будут помещены в исправительный дом».

В течение всего этого периода немецкие полицейские службы, гестапо, СД оставались за кулисами. Скрываясь в тени военной администрации, они, однако, не прекращали постепенно расширять сферу своих действий.

С самого начала Кнохен организовал свои службы по образцу РСХА, распределив людей по шести секциям соответственно шести управлениям берлинского Главного управления и с аналогичными функциями. Не столь важно, что им нельзя было работать в открытую. Их использовали для сбора документации и вербовки французских помощников из числа рецидивистов и членов некоторых партий, в первую очередь Французской народной партии Дорио.

В 1941 году тиски военного контроля начали постепенно разжиматься. Перегруженная работой секретная полевая полиция вынуждена была разрешить гестапо самостоятельно производить обыски, а затем и аресты. Гестапо должно было отчитываться в своих операциях подробными докладами, но чаще всего эта формальность «забывалась». Вскоре военному командованию пришлось просить гестапо проводить расследования, с которыми не справлялись абвер и секретная полевая полиция. После получения согласия абвера было решено, что гестапо и СД будут заниматься безопасностью армейских тылов, но лишь в гражданском и политическом аспектах, а вся военная разведка останется в исключительном ведении абвера. Но граница между этими видами деятельности часто размывалась, сотрудники Кнохена легко переходили ее и вторгались в чужие пределы, из-за чего нередко возникали конфликты. Отношения между гестапо, СД и абвером всегда несли на себе печать глухой враждебности, что отражало соперничество в Германии высоких шефов этих организаций.

Успешный захват новых сфер деятельности увеличивал политическую важность служб Кнохена. К концу 1941 года он действовал повсюду, за исключением нескольких секторов, на которые военные сохранили исключительное право. То были цензура печати, радио, театр, кино, еврейские дела и экономические вопросы французской администрации.

В тот же период он учредил три «филиала» службы по внешним делам – в Бордо, Дижоне и Руане. В Виши с начала оккупации был послан агент Гиммлера. Его звали Райхе, и он осведомлял непосредственно Гиммлера обо всех событиях во «временной столице». Он не зависел от Кнохена.

Эта организационная работа и упорная борьба, которая наконец увенчалась успехом, были заслугой Кнохена. После ухода Томаса он оставался единственным ответственным лицом служб гестапо – СД.

В апреле 1942 года Гиммлер получил от Гитлера необходимые распоряжения, позволившие ему отобрать у штаба оккупационной армии во Франции полицейские полномочия и передать их своему новому личному представителю.

Чтобы отметить важность этого поста и победы над военными, он назначил на него человека, настоятельно рекомендованного Гейдрихом, – генерала Карла Оберга.

Карл Альбрехт Оберг родился 27 января 1897 года в Гамбурге, где его отец Карл Оберг был врачом. Молодой человек окончил школу в этом ганзейском городе в 1914 году. Ему было тогда семнадцать лет. В августе разразилась война, и он поспешил записаться в армию добровольцем; в сентябре 1916 года он уже воевал на французском фронте в чине лейтенанта. В конце войны он был награжден Железным крестом 1-го и 2-го класса.

Вернувшись в Гамбург, из-за трудного материального положения семьи он поступил к одному торговцу и оставался у него до 1921 года. Потом работал у оптового торговца бумагой, а после – служащим на дрожжевой фабрике Христиансена во Фленсбурге, около датской границы. В 1923 году Оберг женился на Фриде Трамм, которая была на пять лет моложе его. В 1926 году молодая супружеская пара вернулась в Гамбург, где Оберг нашел работу в компании по оптовой продаже экзотических фруктов – «Вест-Индийской дочерней компании по сбыту бананов», а через три года перешел в должности концессионера в конкурирующую фирму по торговле экзотическими фруктами «Баньяк». Там он не добился успеха и спустя десять месяцев, осенью 1930 года, оказался без работы. Три с половиной миллиона безработных заполняли тогда улицы немецких городов. Карл Оберг был не из тех, кто впадал в отчаяние и вставал в очередь за бесплатной похлебкой. Получив небольшую ссуду от родственников, он открыл собственную табачную лавку в самом центре города, на Шауенбургер– штрассе – торговой улочке рядом с Ратхаусом, огромной и сверкающей огнями ратушей Гамбурга.

В это время Оберга уже коснулась нацистская пропаганда. Он жил в городе, который полностью зависел от морской торговли и испытывал на себе большее, чем любой другой город, воздействие экономического застоя. В июне 1931 года он вступил в НСДАП и получил партийный билет № 575205. Через десять месяцев он стал членом СС и проявил там незаурядные организаторские способности. 15 мая 1933 года в Гамбург приехал Гейдрих, чтобы проинспектировать местную службу СД, которая только что организовалась. С некоторых пор Оберг внимательно присматривался к партийным службам безопасности. Он был представлен Гейдриху, который одобрил его кандидатуру.

Вступив в СД, Оберг превратился в довольно высокооплачиваемого функционера, и его денежные затруднения ушли в прошлое. 1 июля 1933 года он получил звание унтерштурм– фюрера (младшего лейтенанта), был назначен в штаб Гейдриха и скоро стал одним из его ближайших сотрудников. Он последовал за ним в Мюнхен, когда туда в конце июля 1933 года была переведена служба, а затем в сентябре – в Берлин, где учреждалась центральная служба СД. Некоторое время спустя он стал начальником личного штаба Гейдриха в СД, потом – начальником службы по личному составу и занимал этот пост до ноября 1935 года. Находясь при Гейдрихе, он активно участвовал в чистке СА.

Оберг добровольно оставил СД для активной службы в СС, где командовал 22-м полком СС в Мекленбурге, получив звание штандартенфюрера (полковника), потом стал шефом IV отдела СС в Ганновере и в этой должности пробыл до декабря 1938 года. В январе 1939 года он был назначен президентом полиции в Цвиккау в Саксонии, а в апреле получил звание оберфюрера СС. Война не изменила его положения вплоть до сентября 1941 года, за исключением краткого промежутка. В апреле 1941 года Гиммлер назначил его временно исполняющим обязанности на важный пост президента полиции в Бремене, но местный нацистский князек, гаулейтер Кауфман имел на примете другую кандидатуру и столь решительно воспротивился назначению Оберга, что тот был возвращен в Цвиккау неделю спустя.

В сентябре 1941 года Оберг прибыл в Радом в Польше. Там он участвовал в уничтожении евреев и облавах для набора польской рабочей силы. С этого поста его направили в Париж; перед этим он получил чин «бригадефюрера и генерал-майора полиции», то есть бригадного генерала. Он быстро продвигался, ведь девятью годами ранее он был только младшим лейтенантом.

Ему было сорок пять лет, когда Гиммлер направил его во Францию. В то время это был человек в расцвете сил, рослый, нордического типа, розовощекий блондин, крепко сложенный, с небольшим животиком из-за пива, которое он поглощал в больших количествах. На удлиненном лице выделялись выпуклые серо-голубые глаза, которые выражали скорее не жестокость или жесткость, а некую терпеливую прилежность. Большие очки, длинный с горбинкой нос с заостренным, чуть приподнятым кончиком делали его, особенно в профиль, похожим на клоуна. Сквозь редкие светлые волосы просвечивала розовая кожа. На предыдущих работах он оставил о себе впечатление как человек уравновешенный и терпеливый, мягкий и добрый к подчиненным. Он был добропорядочным и степенным супругом, который только после тринадцати лет семейной жизни стал отцом: в 1936 году родился его первый ребенок, в 1941-м – второй, а в 1942 году он должен был стать отцом в третий раз.

Человек, избранный Гиммлером, мог быть добрым малым в стаде диких животных из гестапо и СС, если бы все не испортило одно его качество: Оберг был очень дисциплинированным.

Гиммлер принял решение послать Оберга во Францию 22 апреля 1942 года. Оберг прибыл 5 мая. Его появление привело к коренным переменам в отношениях между немецкой полицией и оккупационной армией. Чтобы подчеркнуть эту перемену, Обергу дали титул «личного представителя Гиммлера», тогда как Томас имел лишь титул представителя Гейдриха. Одновременно Оберг был облечен всеми полицейскими полномочиями и обеспечивал связь между Гиммлером и различными властями во Франции: военным комендантом Штюльпнагелем, Верховным главнокомандующим Западным фронтом фельдмаршалом Рундштедтом, послом Абецем и, наконец, французским правительством.

Чтобы придать новому назначению торжественность и важность, Гиммлер пожелал лично приехать в Париж и официально ввести Оберга в должность. Но его бесчисленные обязанности помешали ему, и он послал туда Гейдриха. Тот представил Оберга немецким и французским властям, с которыми Обергу предстояло иметь дело, на церемонии, устроенной в отеле «Ритц». Ради этого Гейдрих вызвал в Париж генерального секретаря полиции Рене Буске и генерального секретаря по административным вопросам министерства внутренних дел Илэра: оба были назначены на свои посты двумя неделями ранее. Он принял их, а также Фернана де Бринона, делегата французского правительства в оккупированной зоне, и Даркье де Пеллепуа, нового генерального комиссара по еврейским вопросам, который сменил на этом посту Ксавье Балла.

Гейдрих выступил перед ними с длинной речью. Они должны тесно сотрудничать с оккупационными властями, чтобы каждый в своей сфере способствовал успеху новой полицейской службы, которую Оберг организует «для блага всех».

Эта речь послужила прелюдией к требованиям, которые Гейдрих сформулировал от имени фюрера. Они особенно касались Рене Буске и французской полиции. Обергу, говорил он, поручено реорганизовать немецкие полицейские службы на оккупированной территории. Эти службы получат теперь исполнительную власть, и полицейские функции будут изъяты из ведения военной администрации. Безопасность армейского тыла будет обеспечиваться службами полиции и СС. Гиммлер дал указание Обергу: «Следите за тем, чтобы войска, размещенные на побережье, имели надежный тыл».

Чтобы выполнить эту задачу без особых затруднений, он приказывал поставить французскую полицию в оккупированной зоне под опеку германской полиции. Это требование, по утверждению Гейдриха, вытекало из соглашения о перемирии. Следить за поддержанием порядка, говорил Гейдрих, есть право и обязанность оккупирующей державы. Но Гитлер и Гиммлер не думали, что французская полиция в прежнем виде будет способна сотрудничать эффективно. Поэтому рейхсфюрер СС требовал глубокой реформы французской полиции. Руководить ею и пополнять ее кадры должны надежные люди – члены политических партий, искренне сотрудничающие с германскими службами «ради построения новой Европы», в первую очередь Французской народной партии Дорио и службы ордена легионеров Дарнана.

Нацисты не забыли, что, «обеспечивая порядок» силами СА и начиняя все полицейские службы людьми, для которых служба партии была выше службы государству, они устранили своих противников. Во Франции Томас попытался поступить так, оказывая протекцию людям, которые пошли в услужение нацизму.

Гейдрих рассчитывал увидеть человека, готового склониться перед ним, но ему пришлось встретить твердое сопротивление. Рене Буске отказался поставить полицию под немецкую опеку и призвать в ее ряды людей из экстремистских партий. По его словам, восстановить порядок можно было при условии, что французская полиция будет в полной мере выполнять свою задачу, а немцы со своей стороны прекратят неоправданные широкие репрессии. Гейдрих, казалось, прислушался к аргументам Буске. Он отметил, что если Буксе укажет французской полиции направление, благоприятное для немецких интересов, то между обеими службами установится тесное и дружественное сотрудничество.

Рене Буске согласился на это при условии, что немецкая полиция не будет вмешиваться в дела французской и обе будут действовать раздельно.

Гейдрих должен был признать, что не уполномочен заключать такое соглашение. Он может лишь отсрочить выполнение полученных им указаний и связаться со своими начальниками – Гитлером и Гиммлером. При молчаливом согласии Гейдрих вернулся в Берлин. В Париже он больше не бывал никогда.

Встреча Гейдриха с Буске, состоявшаяся 5 мая 1942 года, избавила Францию от серьезной угрозы. В Польше, Дании, Чехословакии немецкая полиция контролировала все местные службы. В Дании почти все полицейские были арестованы и депортированы. В Чехословакии сам Гейдрих, назначенный «протектором Богемии и Моравии», воцарился с режимом террора. В Польше эсэсовцы выполняли приказы гестапо по уничтожению населения. Можно, однако, задаться вопросом: устраивало ли германские службы принятое решение? Взять на себя всю полицейскую службу во Франции означало занять большое количество людей, столь необходимых в дни, когда на Восточном фронте был на счету каждый солдат. Это означало также, что поддерживать порядок наверняка будет все труднее, поскольку население негативнее относилось к мерам оккупантов, чем к предписаниям французских служб. Порядок, таким образом, будет нарушаться все больше и больше. Франция могла быть также уверена в том, что на нее обрушатся жестокие меры в стиле тех, которые применялись в Центральной и Восточной Европе для «укрощения» сопротивляющегося населения.

В Париже Оберг принялся реорганизовывать службы, отданные ему в подчинение.

Первым преобразованием было присоединение к службам сыскной полиции и СД той секции военной администрации, которая осуществляла наблюдение над французской полицией. Секретная полевая полиция, напротив, исчезла почти полностью. 23 группы из 25 были распущены, а их персонал передан в сыскную полицию СД или отправлен на Восточный фронт. Люди, взятые из полевой полиции, демобилизовывались из вермахта и направлялись в гестапо и СД, получая специальные назначения. Однако военная администрация до самого конца сохраняла за собой контроль над тюрьмами и лагерями, таможнями и управлением полевой жандармерии.

Все это было делом рук Кнохена, завершением долгой работы, которую он вел неустанно, чтобы обеспечить в Париже первосходство партии над армией, как это было в Германии. Благодаря полномочиям, имевшимся у Оберга, это превосходство продолжало укрепляться, и реальное управление германской политикой во Франции принадлежало полицейским учреждениям, хотя теоретически ей по-прежнему ведал посол Абец.

Оберг разделил полицейские службы на две группы по типу германской организации: орднунгсполицай (орпо, или полиция порядка) и зихерхейтсполицай (сипо, или сыскная полиция СД). Во главе каждой группы был поставлен бефельсхабер (командир). Полиция порядка обосновалась в доме номер 49 на улице Фезандери, и возглавил ее Швайнихен, которого заменил в 1943 году Шеер. Сыскная полиция осталась под командованием Кнохена и сохранила свои службы на улице Соссэ и авеню Фош.

Применяя политику экспансии, направленную на то, чтобы перенять эстафету у военных, в каждом районе была создана региональная служба. К уже существовавшим службам в Бордо, Руане и Дижоне добавились семь других – в Анжере, Шалон-сюр-Марне, Нанси, Орлеане, Пуатье, Ренне, Сен-Кантене, что довело число региональных управлений до одиннадцати, считая и парижское.

Каждая из этих служб, в свою очередь, учредила местные посты в главных городах своего района, а также направила своих сотрудников в местные комендатуры. Например, Руан создал посты в Эврё, Кане и Шербуре и три небольших поста в Гранвиле, Дьепе и Гавре.

Северные и восточные районы не подчинялись Парижу. Служба Лилля, отвечавшая за департаменты Нор и Па-де-Кале, подчинялась центральному управлению в Брюсселе; служба Страсбурга зависела от германского регионального управления.

Все региональные управления, подчинявшиеся Парижу, воспроизводили на своем уровне организацию центральной службы Парижа, а та была скалькирована с РСХА.

Центральная служба сыскной полиции СД и ее внешние службы разделились, таким образом, на семь секций. К их обычным полномочиям добавились задачи специальные, связанные с оккупацией иностранного государства. Отдел II (СД), занимавшийся административным управлением, был сдублирован так называемым «отделом II-Пол», сформированным из бывшей группы, выделенной из военной администрации. В компетенцию этой секции входили отношения с французской полицией, контроль, юридические вопросы. Она обеспечивала связь с бюро военной администрации, которое управляло лагерями и тюрьмами.

Отдел III (СД) занимался списком «Отто», первоначально составленным ведомством пропаганды рейха, которое контролировало и французскую печать. В этом списке фигурировали произведения, попавшие туда по причине либо происхождения автора (еврей), либо содержания (антинацистское).

Отдел III контролировал также немецкие закупочные конторы. Наконец, он занимался вопросами рабочей силы и принудительного труда, функционируя вместе с гаулейтером Заукелем.

Отдел IV был, как и в Германии, службой гестапо. В его ведении была борьба против «врагов государства», саботажников, террористов, а также активный контршпионаж. В его застенках в Париже заканчивали свой путь несчастные люди, выявленные агентами этой секции или в результате работы отделов III и VI. Он также ловил передачи подпольного радио из Лондона и готовил тексты фальшивых передач.

Эта секция административно контролировала зондеркоманду, присланную из Берлина, которая занималась репрессиями против евреев. Эту команду, получавшую приказы непосредственно от Эйхмана из Берлина, курировал Даннекер. Она готовила вывоз евреев, намечая меры, исполнение которых поручалось французским властям. Евреи, арестованные во время облав, проводимых комиссариатом по еврейским вопросам, заключались в лагерь Дранси, а потом отправлялись в Польшу, где их уничтожали.

В регулярных совещаниях, проводимых у Даннекера, участвовали представитель Абеца Цайтшель, два представителя военных властей, Эрнст и Бланке, и делегат от службы Розенберга фон Бер. В ходе этих совещаний утверждались меры, приведшие к стольким жертвам среди французов.

Посольство назначало также французских «экспертов». Эти «специалисты» избирались из числа лидеров коллаборационистских и антисемитских групп. Среди них были Бюкар, Даркье де Пеллепуа, Клеманти и один псевдоученый, «профессор» Жорж Монтандон, расистский «антрополог».

Даннекер злоупотреблял своей независимостью, и его бесцеремонное поведение бросало тень на Кнохена, который, заботясь о своем престиже шефа, нашел предлог, чтобы удалить конкурента. В сентябре 1942 года Даннекер покинул Париж и закончил карьеру в Софии.

В мае 1943 года Эйхман счел Францию «очень отставшей» от других стран Европы в деле «ликвидации еврейской проблемы» и направил в Париж свою правую руку, гаупштурмфюрера Брюннера с миссией максимально ускорить депортации. Брюннер прибыл из Салоник, оставив там о себе память как о безжалостном звере. Эйхман самолично ввел его в должность в Париже. Он еще дважды приезжал во Францию, чтобы отметить «хорошие результаты» работы Брюннера. Французские антисемитские газеты, возглавляемые «Пилори», развернули настоящую кампанию протеста, возмущаясь «преступной» терпимостью, которой пользуются евреи в районе Ниццы. Эйхман поехал туда проверить, действительно ли, как утверждали эти газеты, там укрылись «все евреи Франции».

Когда прибыл Брюннер, Оберг получил от Гиммлера приказ «встряхнуть» французскую полицию, слишком слабо помогавшую охоте на евреев.

Брюннер пользовался очень большой самостоятельностью. Он привез с собой специальный отряд из 25 человек и автомобильный парк. Получая приказы из Берлина и поручая их выполнение французам из комиссариата по еврейским вопросам, он избегал контроля Кнохена. Начиная с августа 1943 года транзитный лагерь в Дранси перешел под германское управление; только внешнее наблюдение обеспечивалось французской жандармерией. В этих условиях Брюннеру удалось еще больше «активизировать» темп депортаций.

Отдел IV занимался зловещей работой: он определял, кого из арестованных надо судить военным трибуналом, размещавшимся в доме номер 11 на улице Буасси-д'Англар, а кого депортировать без суда. Наконец, он пользовался ужасной привилегией: отбирать заложников для расстрела в порядке репрессий.

Отдел IV имел подотдел для организации «специальных миссий» и подотдел для проникновения в разведывательные службы противника.

В его распоряжении были также две боевые группы, работу которых почувствовали все французы, особенно парижане, хотя и не знали их названий. «Интервансион-Рефе– рат» (его главная служба находилась в доме номер 48 по улице Вильжюст) формировал отряды убийц, набиравшиеся из боевиков Французской народной партии и «милиции», причем самые знаменитые брались из банды Карбона. Эти команды привлекались, когда СД и гестапо не хотели действовать сами. Они совершали налеты на некоторые организации, похищения и убийства отдельных лиц.

Во вторую боевую группу под названием «секция VI вспомогательной полиции» во главе с эльзасцем Биклером входили французы, работавшие на гестапо. Эта секция создала школу для специальной подготовки вспомогательных агентов.

Оба этих формирования широко пользовались услугами уголовников, значительное число которых было выпущено из тюрем. Их вербовка началась любопытным образом. Некий Анри Шамберлен, бывший заведующий столовой парижской полицейской префектуры, связался с преступным миром и был отправлен в 1939 году в лагерь Сепуа. Там он познакомился с несколькими немецкими агентами, тоже помещенными туда, и бежал вместе с ними. После прибытия команды Кнохена Шамберлен стал работать на гестапо сначала как наводчик, а потом, по просьбе своих нанимателей, как «шеф отряда». Под именем Лафона Шамберлен сколотил группу, которой должен был руководить вместе с бывшим инспектором Бони. Они обосновались на улице Лористона, 93. Чтобы сформировать свой отряд, Шамберлен-Лафон добился освобождения двух десятков уголовников. Стали появляться и другие «местечки» подобного рода – например, дом зловещего Мартена по прозвищу Рюди де Мерод. Преступники пытали жертвы во время допросов и чувствовали себя в безопасности благодаря специальным пропускам и разрешению на ношение оружия. Они совершали множество преступлений: воровали во время проведения обысков, устраивали ложные обыски в богатых домах, шантажировали, спекулировали всем на свете.

Эти команды работали одновременно на гестапо, СД и абвер.

В принципе отдел IV имел исполнительные полномочия вместе с отделом V, производя аресты, допросы и обыски. Его шефом до конца 1943 года был Бемельбург.

Бемельбург считался ценным работником в начале деятельности парижской службы Кнохена по многим причинам. Это был старый полицейский служака-профессионал, прекрасно разбиравшийся в полицейских и судебных делах разных стран, один из видных деятелей международной организации криминальной полиции (предшественницы Интерпола), секретариат которой находился тогда в Вене. Благодаря этому он или знал основных руководителей французской полиции, или о них кое-что. К тому же он прекрасно говорил по-французски и даже понимал жаргон, поскольку когда-то довольно долго находился в Париже как «техник» одной немецкой фирмы по поставке и установке центрального отопления. Во время визита английского короля международная организация криминальной полиции попросила Бемельбурга разработать вместе с французскими службами систему безопасности против международных террористов, акций которых тогда опасались. Французское правительство хранило живое воспоминание об убийстве в Марселе югославского короля Александра и министра Луи Барту. Бемельбург наладил прямые контакты, которые не преминул возобновить, когда обосновался в качестве шефа гестапо на улице Соссэ.

Но в 1943 году Бемельбурга неожиданно сразил старческий недуг. Возраст как будто внезапно сразил его, память, когда-то безупречная, начала подводить, решения стали менее быстрыми, а суждения – менее уверенными. Это было время, когда движение Сопротивления и политическая оппозиция все больше усиливались. Гестапо было занято беспощадной войной, повсюду нанося жесточайшие удары. Бемельбург же, превратившись в старика, вдруг стал тормозящим элементом. Оберг и Кнохен, с согласия РСХА, начали искать такой вариант замены, чтобы не обидеть его. О возрастном пределе заговорили тогда, когда партизаны убили представителя Оберга в Виши Гейслера. Пост убитого был передан тогда Бемельбургу, а на его место в Париж прибыл Штиндт, который оставался шефом гестапо во Франции до конца оккупации.

После эвакуации из Франции Бемельбурга, который сопровождал правительство Виши, прикрепили лично к Петену в Сигмарингене. Это был его последний пост.

Отдел V был криминальной полицией. По идее, она должна была бороться против черного рынка. Эта задача была только теоретической, при техническом содействии гестапо этот отдел занимался антропометрией заключенных, сбором примет разыскиваемых лиц, экспертизой оружия, снятием отпечатков пальцев и т. д.

Отдел V разделял с отделом IV исполнительную власть. Руководил им сначала Коппенгофер, потом Одевальд.

Обязанностью отдела VI был сбор сведений о политических группах и наблюдение за их связями с заграницей. В Париже он располагал семью специализированными командами, чьи задачи часто бывали занимательными.

Зондеркоманда «Паннвиц» (по имени ее шефа, гауптштурмфюрера Паннвица из IV управления РСХА) была специально послана из Берлина и работала вместе с отделами IV и VI в операции «Красная капелла». Ее задачей было ликвидировать советскую разведывательную сеть, действовавшую во Франции, где она собирала сведения о немецких войсках, их численности, состоянии дивизий, прибывающих на отдых с Восточного фронта или готовящихся отправиться туда. Эти сведения передавались в Москву по радио либо через Швейцарию. Зондеркоманда «Паннвиц» пользовалась также помощью другой специальной команды – «Функшпиль».

В команду «Функшпиль» (Funkspiel означает «радиоигра» в значении «радиоуловка») входили специалисты по пеленгованию подпольных радиопередач.

Третья специальная команда обеспечивала защиту высокопоставленных немецких чиновников, совершавших поездки по Франции. Она состояла из тщательно отобранных эсэсовцев и полицейских из городской полиции порядка.

Четвертая команда – «Венгер» (по имени ее шефа) – осуществляла надзор за выдачей виз. «Зондерреферат» гауптштурмфюрера Вагнера контролировал высшее французское общество. Еще одна команда, техническая, занималась раскрытием маскировки, используемой для автотранспорта секретной армии. Она действовала в южной зоне, где сформировалась секретная армия. Наконец, седьмая и последняя команда набирала проституток для домов, предназначенных для немецких военнослужащих, иногда даже в некоторых концентрационных лагерях.

Во Франции не существовало настоящего отдела VII, но специалисты VII управления не раз приезжали из Берлина изучать «работы» французского антиеврейского института и составляли каталоги библиотек, конфискованных штабом Розенберга. Последний учредил свою службу в Париже (улица Дюмон-д'Юрвиль, 12) и методически присваивал предметы искусства, старинную мебель, книги, серебро, драгоценные камни и меха, вообще все более или менее ценные предметы из квартир евреев.

Таким образом, с мая 1942 года германские службы во Франции сколотили всеведущую и вездесущую организацию, подобную той, которую создала для себя Германия. Ей были переданы теперь все полномочия, и она стала всемогущей.

Хотя теоретически функции между службами были разделены по образцу центральных служб, во Франции такое разделение было гораздо менее четким и реальным, чем в Германии. В частности, во внешних секциях, чья общая численность персонала практически не превышала сотни человек, включая административных работников, сотрудники работали сразу по всем направлениям. И по мере того как шло время, они должны были все больше заниматься репрессиями, действуя по информации и доносам, получаемым от французских коллаборационистских организаций и некоторых политических партий, но оставляя сбор сведений за своими французскими «помощниками», которые набирались на местах.

Сотрудники команд сыскной полиции СД носили форму СС с повязкой на левом рукаве с буквами SD. Буквы обозначали не просто службу СД, а определенный разряд, в который входили члены служб безопасности или полиции, также принадлежащей к СС.

Армия лишилась власти, которую взяли в свои руки шефы гестапо. Так, например, только с его согласия военное командование могло теперь назначать французских чиновников в оккупированной зоне. Когда гестапо получило независимость, оно потребовало права вмешиваться в каждое назначение, способное затронуть его полицейские функции.

После оккупации в ноябре 1942 года южной зоны гестапо заявило, что в обеих зонах префекты должны назначаться только с его согласия, и даже предлагало своих кандидатов, против чего выступили военное командование и посольство. Тем не менее отдел III всегда просеивал, словно сквозь сито, все назначения, чтобы выяснить, не окажутся ли новые чиновники помехой для репрессивной работы. В конце концов Оберг добился, чтобы французскую полицию возглавил его человек. Это был Дарнан.

Помимо классических источников получения сведений, гестапо вместе с абвером использовало во Франции и особый источник, типичный для того времени.

Нехватка сырья, продуктов питания и большинства промышленных изделий породила черный рынок, где вершились дела в обход правил рационирования. Германская экономика, виновная в этой нехватке, поскольку она грабила французскую экономику, как и экономику всех оккупированных стран, сама страдала от недостаточности своего производства, что усугублялось воздушными бомбардировками, разрушавшими промышленные зоны Германии. Военные расходы достигали таких величин, что выдерживать их становилось все тяжелее. Если в 1939 году доля этих расходов, покрываемая налогами, составляла 42 процента, то в 1942 году она составила 33 процента, а в 1944 году – только 19 процентов.

Контрибуция, изымаемая из оккупированных стран под видом покрытия «издержек оккупации», достигла 66 миллиардов марок, а если к этому прибавить суммы, заработанные или изъятые по другим статьям, то общая сумма составляла примерно 100 миллиардов. Одна лишь Франция выплатила 31 миллиард 600 миллионов марок в качестве «издержек оккупации», что составляет самую большую долю из всех оккупированных стран, но и это было слабым вкладом, поскольку только за пятый год войны расходы достигли 100 миллиардов марок[17].

Увеличение причитающихся с Франции поставок требуемых продуктов стало практически невозможным, и посему немецкие службы предприняли вторую форму изъятий, организовав свой черный рынок. Они создали учреждения под названием «закупочные бюро», заключавшие сделки с французскими промышленниками. Фактически эти бюро превратились в гигантские рассадники коррупции. Там обделывались самые невероятные дела, и участники их получали огромные прибыли, которым способствовала безнаказанность привилегированного положения и протекция гестапо. Там продавали, покупали, обменивали самые разнообразные товары: сталь, медь, вольфрам, каучук, ртуть, аптекарские товары, шерсть, ткани, сафьяновые изделия, колючую проволоку, лучшие французские вина, коньяк, шампанское, сыромятные кожи, роскошные духи, шелковые чулки, лес, железнодорожные рельсы. Часто эти бюро отдавались в управление агентам гестапо или абвера в порядке вознаграждения за их услуги. Прибыли были баснословными. Некоторые из больших состояний имеют именно такое происхождение. Там не только торговали золотом и ценными иностранными бумагами и валютой, но и обеспечивали поставки интендантству вермахта. Французским торговцам и промышленникам не составляло большого труда победить свое отвращение к оккупантам, диктуемое шатким патриотизмом, и они предлагали свои услуги этим закупочным бюро. Их умело превращали в агентов-осведомителей, и некоторые принимали эту роль даже с охотой, чтобы не терять выгодных заказов.

Все эти бюро управлялись службой, называемой «Организация Отто» и имеющей три центральных бюро (дома номер 21 и номер 23 в сквере Булонского леса, дом номер 25 на улице Астор и дом номер 6 на улице Адольфа– Ивона), а также большие склады и доки в Сент-Уане и Сен-Дени.

«Организация Отто» находилась под руководством двух немцев – Германа Брандля по кличке Отто и Роберта Пешля (или Пешеля). Эти два человека официально ведали всеми закупками товаров во Франции для Германии, и их служба пользовалась покровительством абвера. Их личные прибыли можно оценить в несколько миллиардов франков.

Брандль был мозгом организации. Это был человек ниже среднего роста, с овальным, немного полным лицом с двойным подбородком. У него были изящные манеры. Всегда одетый элегантно и даже изысканно, волосы с легкой проседью свободно откинуты назад – таким он появлялся в увеселительных заведениях Парижа, которые посещал ради удовольствия и для того, чтобы проворачивать там дела. «Организацию Отто» интересовало все. Брандль устремлял на собеседников ледяной взгляд и слушал их, не произнося ни слова. Когда сделка заключалась, он предлагал выпить шампанского.

Отто интересовался также биржевыми бумагами. Часто эти бумаги, захваченные или украденные гестаповцами, распространялись на бирже агентами организации. Гестапо осуществляло специальный контроль над ценными бумагами. Оно также оказывало нажим на некоторые крупные общества, чтобы получать от них большие партии акций для германских обществ, в которых участвовало РСХА, чтобы лучше контролировать эти общества и одновременно получать свою долю прибылей.

Кроме того, Отто скупал золото, драгоценные камни и прочие ценные вещи и переправлял все в Германию.

Брандль служил в абвере и имел звание капитана. При нем состоял помощник, который поддерживал постоянную связь с руководством абвера, Вильгельм Радеке, беззаветно преданный ему, субъект беззастенчивый, циничный, грубый, близкий друг Шамберлена (Лафона), с которым вместе распутничал.

Через Радеке гестапо набирало агентов для работы среди клиентуры закупочных бюро. Самыми грозными были Фредерик Мартен по кличке Рюди де Мерод и Жорж Дельфан, или Мазюи; его конторы размещались в доме номер 101 на авеню Анри-Мартена. Он прослыл как изобретатель пытки в ванной.

В период разгрома 1944 года Пешль пытался укрыться в Испании, надеясь потом перебраться в Южную Америку и пользоваться там своим огромным богатством. Он уже догадывался об исходе войны, готовил свое бегство тщательно, и капиталы уже ждали его в Лиссабоне. Но он был арестован гестаповцами на испанской границе. Переправленный в Германию, он был осужден и повешен.

Брандль вернулся в Германию с частью своих сокровищ. На пути из Франции он делал различные тайники. В подсобных помещениях одного замка в Шампани были найдены огнетушители, полные драгоценных камней, которые припрятал Отто. В Германии он обосновался на первых порах в Мюнхене и там тоже припрятал драгоценности в ведрах с застывшим цементом. Он спрятал у друзей полотна Сислея, Ренуара, Будена, Писарро, ковры, бесценную мебель, коллекции редких марок, ценные бумаги, старинное серебро – все самое ценное из того, что было методично награблено во Франции за четыре года.

Когда Германия пала, Брандль жил под чужой фамилией недалеко от Дахау. Там он и был арестован летом 1946 года. В тюрьме Штадельхейм он повесился в своей камере.

Так оба преступника нашли один конец – на веревке. Из «сокровищ Отто» нашли лишь малую часть. Вероятно, полотна художников умирают в надежных тайниках рядом с почерневшим серебром и истлевшими бумагами. Что же до золота, валюты и ценных бумаг, переправленных ими в Португалию и Южную Америку, то не нагрел ли на них руки какой-нибудь сообщник?

Часть пятая

Гестаповский ад

1940–1944 годы

Глава 1

Гестапо за работой во Франции

Благодаря использованию системы, созданной Кнохеном под руководством Оберга, и организациям-спутникам, расплодившимся под ее покровом, благодаря росту коррупции, политическим страстям и страху перед народным гневом – благодаря всему этому репрессии резко усилились.

Оберг, почтенный отец семейства, миролюбивый и педантичный чиновник, которого подчиненные уважали за справедливость и доброту, как дисциплинированный нацист неукоснительно выполнял приказы и превратился, по рассказам Тэтингера, в «некое демоническое существо, способное на что угодно ради своего фюрера. Превосходное воплощение тупости, он, казалось, поставил себе задачу заставить всех себя невзлюбить и превосходно с ней справился».

Невзлюбить… не совсем то слово. Волна ненависти и бессильного гнева поднимается в душах тех, кто познал методы гестапо и его дьявольскую кухню смерти.

Аресты, число которых безостановочно нарастало, достигли максимума в мае – августе 1944 года. В южной зоне Франции, особенно в Лионском районе, они приняли две формы: индивидуальную – аресты лиц, известных своей противогерманской деятельностью или подозреваемых в ней, и массовую – это облавы. Наиболее крупные облавы были проведены во Франции в августе и декабре 1941 года, июле 1942 года (массовые аресты евреев); в ноябре 1943 года в Страсбургском университете, переведенном в Клермон-Ферран; в январе 1943 года в Марселе, где было схвачено 40 тысяч человек; 24 декабря 1943 года в Гренобле; 24 декабря 1944 года в Клюни; в мае 1944 года в Фижаке и Эйсьё; в июле 1944 года в Сен-Поль-де-Леоне и в Локмине. Такие же методы использовались в Бельгии, Голландии и Дании. В странах Центральной и Восточной Европы репрессии были еще более массовыми: целыми поселениями людей высылали, перемещали или депортировали, обращали в рабство.

Арестованных в индивидуальном порядке гестапо допрашивало и почти всегда пытало. Обычно первый допрос, если не возникала необходимость в немедленном расследовании, проводился через месяц после ареста. Способы заставить говорить арестованных повсюду были примерно одни и те же. Их заставляли встать коленями на вертикальную треугольную линейку, тогда как палач вставал к ним на плечи; их вешали за отведенные назад руки, пока они не теряли сознание; их избивали кулаками, ногами, кнутами из бычьих жил; их приводили в чувство, обливая холодной водой. Им пилили зубы, вырывали ногти, жгли сигаретами, а иногда и паяльной лампой. Применяли и пытки электрическим током, когда один провод укреплялся на лодыжке, а другим касались наиболее чувствительных точек тела. Бритвой рассекали кожу на подошвах и заставляли ходить по соли. Между пальцев ног зажимали смоченные бензином тряпки и зажигали их. Пытка водой состояла в том, что заключенного с руками, скованными за спиной, погружали в чан с ледяной водой, его голову удерживали под водой до тех пор, пока он не захлебывался. Затем его голову поднимали за волосы над водой, и, если допрашиваемый отказывался говорить, его немедленно опускали под воду снова.

Мазюи, специалист этого метода, имел привычку прерывать «сеанс», когда жертва была на грани смерти, и приказывал подать горячий кофе или чай, а иногда даже коньяк. После того как несчастный приходил в себя, пытки возобновлялись с прежней жестокостью.

Женщин от пыток не освобождали, к ним палачи применяли самые отвратительные свои изыски. Французские подручные гестапо соревновались со своими нацистскими хозяевами в изобретении новых пыток. Все французы слышали об этих приемах. Некоторые не признавали их применение из политических соображений, другие считали, что рассказы жертв преувеличены. Но медицинские акты, протоколы экспертизы, вещественные доказательства, признания самих палачей кишат столь невообразимыми подробностями, что это невозможно отрицать.

Каждая «контора» гестапо работала самостоятельно и из-за требований секретности не всегда знала о том, что происходит в соседних службах. Поэтому случалось, что какого-то заключенного испрашивали сразу несколько служб. И каждая из них вызывала его для собственных допросов.

Несчастного, затребованного на допрос, привозили в тюремной машине, чаще всего из тюрьмы Френ, и он ждал свою очередь во временной камере. На улице Соссэ камеры находились в различных частях здания. Более или менее просторные были расположены в подвалах, а на этажах наскоро оборудовали из всякого рода подсобных помещений временные камеры. Заключенные по пять или шесть человек часами сидели в крохотных, душных клетушках. В основном их оставляли там в наручниках, а иногда приковывали к кольцам, вделанным в стену.

Наконец наступало время предстать перед «следователями». После первых же ответов на допрашиваемого сыпался град ударов. Если несчастный падал, его заставляли встать пинками, причем били с такой силой, что переломы ребер и конечностей были обычным делом.

Избиения чередовались с угрозами в адрес семьи допрашиваемого (и эти угрозы приводились в действие), «щедрыми» обещаниями или посулами с целью добиться цели. Обвиняемый часами стоял, осыпаемый угрозами и ударами, а палачи работали посменно.

Самые «изощренные» методы применялись для самых упрямых. Здесь садизм и изобретательность палачей были неисчерпаемы, порождая бесконечные варианты и открытия, чем их авторы очень гордились, подобно тому, как в Средние века «мастера застенков» передавали от отца к сыну фамильные приемы. Патриотическая индульгенция, выданная им нацизмом, и объективные «обстоятельства» способствовали тому, что из подсознания этих людей, внешне корректных и прежде вполне нормальных, всплывали чудовищные инстинкты. Одни оправдывали себя тем, что следовали распространенному примеру или боялись прослыть предателями. Другие же мало беспокоились об этом; они получали удовольствие от этих процедур. Повсюду, даже в самом ничтожном «местном отделении» гестапо, процветала эта бесчеловечная практика.

На вилле Розье в Монпелье, в тупике Тиволи в Лиможе, в большинстве тюрем Франции, в зданиях на улице Лористон и на улице Соссэ в Париже – во всех помещениях, занятых гестапо, можно было слышать крики пытаемых патриотов и видеть, как льется их кровь. На улице Соссэ работники кухни, расположенной на третьем этаже в помещениях номер 240 и 242, превращенных в столовую, часто слышали вопли жертв, которых «допрашивали» на пятом этаже.

Эти методы применялись к беднягам, и без того измученным заточением. Во французских тюрьмах к тому времени погибло 40 тысяч заключенных; к этому числу нужно прибавить осужденных на смерть французским судом, нацистскими судами и военными трибуналами, а также узников французских концлагерей, уничтоженных без суда и следствия. Заключенные содержались в тесных камерах переполненных тюрем, где «плотность» была столь высока, что в маленькой камере площадью 7–8 квадратных метров помещалось по 15 человек, они получали ничтожный паек[18], существуя в невообразимой грязи, покрытые вшами, не получая ни писем, ни посылок, ни свиданий, будучи отрезанными от внешнего мира. Нужна была железная стойкость, нечеловеческая воля, чтобы устоять и не назвать на допросах имена друзей, оставшихся на воле. Некоторые, сломленные морально и физически, сдавались. Но кто осмелится их осудить?

Сотни других, как Жан Мулен, погибли от побоев или из-за полученных увечий во время пыток. А некоторые, как Пьер Броссолетт, кончали с собой, чтобы избежать пыток и спастись в великом молчании смерти[19].

Когда гестаповцы убеждались, что узнали все, что можно было вытянуть из человека, они отправляли его в ссылку с очередным эшелоном или передавали дело в германский суд.

В первом случае человек был обречен на медленную смерть от рабского труда, болезней и дурного обращения. Транспортировка осуществлялась в душных вагонах для скота, по 100–120 человек в каждом, и длилась в основном три дня. Пищи и воды во время перевозки не полагалось. В составах, прибывавших в Бухенвальд и Дахау, за дорогу часто погибало 25 процентов узников.

С 1 января по 25 августа 1944 года – дата отправления последнего эшелона – из Франции ушло 326 составов, не считая тех, что следовали из департаментов Верхний и Нижний Рейн и Мозель. В каждом перевозилось от одной до 2 тысяч человек. Количество составов, направлявшихся ежегодно из Франции, дает представление о постоянном росте нацистских репрессий: в 1940 году – 3 состава, в 1941 году – 19, в 1942 году – 104 (ясно видно, что «взятие власти» гестапо в Париже немедленно отразилось на кривой роста), в 1943 году – 257 составов. Из Франции было выслано 250 тысяч человек, а вернулось только 35 тысяч[20] физически искалеченных, отчаявшихся людей. Газовые камеры Дахау, которые в 1942 году пропускали по 300–400 человек, в 1943 году были расширены и вмещали уже по одной тысяче, а в 1945 году – по 2 тысячи человек.

Атмосфера и образ жизни в концлагерях подробно описаны во многих книгах бывших заключенных. Люди, пережившие этот кошмар в так называемую цивилизованную эпоху в цивилизованной стране, во всей полноте познали сущность нацизма. Этот мир рабов, до смерти зависящих от капризов жалкой кучки своих хозяев, является логическим завершением исходных теорий нацизма. Попасть в концлагерь значило с самого прибытия узнать, что отсюда нет выхода на свободу. В одном из лагерей об этом с издевкой говорили вновь прибывшим: «Отсюда есть только один выход – через дымоход»; в другом лагере о том же извещала надпись на огромном полотне, укрепленном у ворот: «Здесь входят через ворота, а выходят через дымоход». Типично нацистская шуточка, значение которой объяснял тошнотворный запах, исходивший из печей крематория.

Узники концлагеря попадали во владения СС, которыми скрытно управляло гестапо. Где-то наверху Гиммлер решил вопрос о создании частей «Мертвая голова», предназначенных для охраны лагерей. Лагерями управлял специальный орган СС – Главное административно-хозяйственное управление во главе с Освальдом Полем[21]. Что касается гестапо, то, заполнив лагеря, оно осуществляло за ними лишь политический контроль. Среди нацистов была в ходу такая формула: Гиммлер является «единственным хозяином концлагерей, включая их персонал вплоть до последней уборщицы».

Гиммлер, Гейдрих и его преемник Кальтенбруннер часто посещали лагеря. Все они любили смотреть на изнурительные работы, которые заставляли делать заключенных, наблюдали за работой газовых камер и присутствовали при казнях. В этом мире смерти ничто более не удивляло. По выходе трупов из газовых камер выдирались золотые коронки и протезы и сдавались экономической службе. Она же собирала золотые оправы от очков и обручальные кольца. Однажды Поль был приглашен на банкет, организованный рейхсбанком для нацистской верхушки. Прежде чем сесть за стол, решили осмотреть подвалы банка, где Полю и сопровождающим его эсэсовцам показали сундуки с имуществом экономической службы СС. Знатным гостям были продемонстрированы небольшие слитки, отлитые из золота, собранного в концлагерях, а также множество оправ от очков, ручек, зубов, сваленных в нетронутом виде в нечто вроде похоронных курганов. После этой демонстрации все отправились в банкетный зал… Во время освобождения узников из лагерей там были обнаружены остатки невывезенного добра, среди которого было 20 952 килограмма золотых слитков и 35 вагонов мехов.

Промышленники, использовавшие на своих предприятиях труд узников лагерей, переводили их зарплату в экономическую службу СС. Только за 1943 год денежные вклады СС в рейхсбанке достигли более 100 миллионов марок.

Использовалось все. Дело дошло до того, что из костей погибших делали удобрения, а из человеческого жира вырабатывалось мыло.

В инструкции по использованию газовых камер[22] для подготовки женщин отводилось на пять минут больше, чем мужчин. И продиктовано это было не гуманностью, а тем фактом, что у женщин нужно было срезать волосы.

Когда советские войска освободили лагерь Освенцим, они обнаружили там 7 тонн волос, которые были срезаны со 140 тысяч женщин. Никто не знал, для чего нужны были эти волосы, пока однажды не был найден циркуляр управления лагерей от 6 августа 1942 года. В нем разъяснялось, что обергруппенфюрер СС Поль издал приказ о том, чтобы человеческие волосы, срезанные в концлагерях, «были использованы надлежащим образом»: «Из срезанных и вычесанных женских волос изготовляются мягкие тапочки для экипажей подводных лодок и стельки для обуви служащих железных дорог рейха». Что касается мужских волос, они могут использоваться лишь в том случае, если достигают длины 20 миллиметров. Циркуляр заканчивался изумительной в административном плане фразой: «Донесения о количестве собранных волос, отдельно по мужским и женским, должны подаваться на 5-е число каждого месяца начиная с 5 сентября 1942 года».

Населением этого ада были работники гестапо, и они поддерживали численность этого населения на должном уровне. Решение об интернировании в концлагерь зависело исключительно от служб гестапо. Только два человека были уполномочены подписывать приказ об интернировании: шеф РСХА Гейдрих (позднее его преемник Кальтенбруннер), а в его отсутствие шеф гестапо Мюллер.

Когда в лагерях не хватало рабочей силы, ее пополнением занималось гестапо. Так, циркуляр Мюллера от 17 декабря 1942 года предписывал направить в концлагеря 35 тысяч трудоспособных заключенных до конца января 1943 года.

Внутри лагеря гестапо было представлено службой, которая называлась политической секцией. Она была объектом ужаса для пленных и источником стычек с руководством лагеря. Лагерем управляла и руководила комендатура, которая, завидуя привилегиям гестапо, не терпела его вмешательства во внутренние дела лагеря.

По прибытии в лагерь каждый новый пленный подвергался длительному допросу и должен был ответить на множество вопросов о своем прошлом. В дело, которое хранилось в архивах политической секции, открытое на его имя, подшивались документы о причинах его ареста, акты гражданского состояния и т. д. Ее сотрудник вел картотеку, где можно было в любое время получить необходимые сведения о каждом узнике.

Политическая секция могла в любой момент вызвать на допрос любого узника. Эти вызовы являлись навязчивой идеей и кошмаром каждого заключенного. Политическая секция была окружена ореолом священного ужаса. После вызова в нее заключенные бесследно исчезали. Там люди всегда подвергались насилию, и Когон рассказывает о случае, когда австрийский лейтенант Гекенаст умер в Бухенвальде от сердечного приступа, вызванного смятением, в котором он пребывал после того, как его по громкоговорителю вызвали в политическую секцию.

Гестапо устроило внутренний шпионаж среди заключенных. Вербовка стукачей была невероятно сложной, так как подозрение в доносительстве было равносильно смертному приговору.

Узники, на которых поступали особенно серьезные сигналы, допрашивались в бункере лагеря. Приводимых в бункер узников с самого начала раздевали догола и подвергали неописуемым пыткам. После допросов их почти всегда убивали.

Политическая секция получала также указания от центральной службы гестапо и следила за их выполнением внутри лагеря. Через них передавались смертные приговоры узникам, находившимся в лагере иногда в течение многих месяцев. Приказы о казнях периодически поступали из Берлина, причем никто не знал, почему какой-то заключенный, находящийся в лагере пятнадцать или восемнадцать месяцев, вдруг приговаривался к казни. Еще за восемь дней до освобождения лагеря в Бухенвальде центральная служба гестапо продолжала невозмутимо сообщать о смертных приговорах. Например, английский офицер Перкинс был казнен 5 апреля 1945 года.

Когда волею случая кто-то из немецких заключенных вдруг освобождался из лагеря, он был обязан назначенного числа явиться в гестапо города, указанного ему для проживания. До выхода из лагеря освобожденный должен был зайти в политическую секцию и подписать заявление, в котором клятвенно обязывался не открывать того, что видел в лагере, и не рассказывать об условиях жизни заключенных. После 1940 года освобождения вообще практически прекратились.

В лагере Бухенвальд советские пленные сразу по прибытии направлялись политической секцией на «специальную обработку», то есть на смерть. В первую очередь шли на казнь комиссары, затем офицеры, комсомольские руководители и члены коммунистической партии. Стукачи, набранные из числа интернированных русских белогвардейцев, размещались во все лагеря, куда попадали советские пленные, для выявления тех, кто имел звание офицера или был политработником.

Гиммлер очень гордился своим творением. В статье, опубликованной под названием «Природа и функции СС и полиции», он писал, рассказывая об узниках концлагерей, что «это отъявленные преступники и отбросы общества… Там мы найдем гидроцефалов, косоглазых, всяческих уродов, полуевреев и несчетное количество отпрысков низших рас. Кого там только нет… В целом воспитание сводится к насаждению дисциплины, а не к идеологическому образованию, каков бы ни был его характер, по-скольку большинство заключенных имеют рабские души. Очень мало среди них людей, обладающих настоящим характером… Воспитание осуществляется, таким образом, через порядок. А порядок прежде всего требует, чтобы люди жили в чистых бараках. Только мы, немцы, можем это осуществить; никакая другая нация не могла бы оказаться столь гуманной».

Были организованы многочисленные посещения лагерей группами эсэсовцев и делегациями вермахта и партии. Один из бывших узников Дахау заметил, что тогда появлялось четкое впечатление, что их заперли в зоопарке. Показ некоторых избранных «пансионеров» лагеря посетителям был рассчитан на то, чтобы их позабавить, и проводился в почти неизменном порядке. Первым показывали уголовника, выбранного из числа убийц или представляемого таковым. Затем шел бывший бургомистр Вены доктор Шмитц, далее выпускали высшего офицера чешской армии, за которым следовали гомосексуалист и цыган. Католический епископ и профессор университета замыкали процессию. Посетители хохотали, восхищенные таким юмором. Такое тесное соседство ученых, людей высоких моральных принципов, видных гражданских и церковных деятелей, возглавляемых закоренелыми преступниками, назначенными капо и имеющими право на жизнь и смерть своих подопечных, было результатом заботливо выношенного плана, цель которого состояла в последовательной дегуманизации человека, в уничтожении противника.

Над этим со знанием дела организованном способе уничтожения витал миф о нацизме, неприкосновенная догма о превосходстве германской крови. В приказе Гиммлера от 11 августа 1942 года, обращенном к комендантам лагерей, было указано, например, что телесные наказания заключенных-немцев могут производиться руками других заключенных, но только немецкой национальности. Большое утешение для человека, которому, может быть, суждено погибнуть под этими побоями!

И такие безумные правила контролировались сотрудниками гестапо. Их бдительность распространялась также и на неправомочные действия административных властей лагерей, о поведении которых гестаповцы периодически направляли донесения Мюллеру, а последний пересылал их Гейдриху для передачи Гиммлеру. Невозможно даже представить бездну изумления, когда становится известно о том, что некоторые чиновники концлагеря Маутхаузен были наказаны за административные «упущения». Главный врач лагеря, например, приказал убить двух молодых голландских евреев из только что прибывшей партии заключенных, чтобы изготовить из их черепов «оригинальное пресс-папье» для украшения своего кабинета. У них были красивые зубы, у этих евреев.

Замкнутый, удушающий мир нацизма обладал своей неумолимой логикой. Эта логика непонятна, так как нам чужды ее критерии, но массовые убийства на промышленной основе, которые кажутся нам неслыханными преступлениями, были для эсэсовцев нормальным делом, поскольку являлись лишь выполнением приказа. Тогда как административная ошибка, которая нам показалась бы ничтожной, рассматривалась ими как проступок, нарушающий принципы партии, за пределами которых не было ни истины, ни спасения.

Эти убийства, которые до сих пор поражают наше воображение и которые будут волновать совесть людей на протяжении столетий, – эти убийства ни один нацист не считал преступлением. Разве можно обвинять в убийстве пунктуального работника бойни, который забивает быка или перерезает горло барану? Для настоящего наци было очевидно, что представители «низших рас» или «враги родины», эти «отбросы человечества» заслуживали жалости не более, чем бык или баран; их уничтожение было благим делом.

Узники гестапо, если их почему-либо не отправляли в германские лагеря, редко выходили на свободу, даже если против них не было выдвинуто никакого серьезного обвинения. Наоборот, когда во время следствия возникали серьезные подозрения или у обвиняемого вырывали признания пытками, случалось, что дело «виновного» передавалось в немецкий военный трибунал. В Париже этот трибунал заседал в доме номер 11 по улице Буасси-д'Англар.

Суд был независим, и гестапо не могло оказывать на него никакого давления, но после вынесения приговора подсудимый, независимо от того, был ли он осужден или оправдан, снова попадал в руки гестапо, которое могло творить с ним что угодно. Заключенные, находившиеся во время следствия в тюрьмах Френ, Ла-Санте или Шерш– Миди, попадали затем в форт Роменвиль после суда или по прямому указанию гестапо, которое не считало почему-либо нужным передать их дело в суд.

Лагерь Роменвиль, расположенный на территории форта, принадлежал сначала вермахту, а затем, с июня 1943 года, организации СС[23]. Он предназначался для различных категорий заключенных и служил чем-то вроде постоянного «резерва» для отбора заложников. Каждый раз, когда решался вопрос о проведении репрессивных расстрелов заложников, их подбирали в этом лагере.

Принцип расстрела ни в чем не повинных людей в качестве отмщения за очередное покушение, чаще всего произошедшее тогда, когда они уже в течение долгих дней были в концлагере, применялся вполне продуманно для нагнетания страха. Такая примитивная концепция власти и человеческих отношений настолько глубоко пронизала весь мир нацизма, что не позволяла его руководителям даже вообразить другие методы управления.

Узники Роменвиля в разное время делились на четыре или пять категорий. К первой относились «привилегированные» узники, которых можно было бы назвать административными заключенными. Среди них было сравнительно мало мужчин, лишь некоторые в возрасте старше пятидесяти лет, и большинство из них составляли лица с определенным общественным положением, арестованные в порядке мер безопасности, поскольку было известно (зачастую по доносам) об их неприязненном отношении к нацизму. Против них обычно не выдвигалось серьезных обвинений. Там было много библиотекарей, секретарей– машинисток, медиков, поваров. Они имели право получать посылки и отправлять одно письмо в неделю.

Из этой категории, по-видимому, не брали заложников. Однако узники этой группы после более или менее длительного пребывания в Роменвиле отправлялись в ссылку.

Вторая категория включала уголовников, арестованных немцами за преступления, наносящие ущерб оккупационным властям. Там можно было встретить также германских агентов, подручных гестапо, которые пользовались служебным положением, чтобы обмануть или обокрасть своих хозяев. Некоторые из них после освобождения были арестованы французским правосудием, осуждены и наказаны. Эта часть заключенных почти не подвергалась высылке. Их режим в целом приравнивался к режиму первой категории.

К этой категории также причислялись дети моложе пятнадцати лет, поскольку в Роменвиле, как и в других лагерях, было много заключенных-детей. Одно время там содержался даже семимесячный ребенок.

Третья группа состояла из жен, матерей, дочерей политзаключенных или разыскиваемых участников Сопротивления. Их мужество, их исключительная сила духа служили большой поддержкой для других заключенных. Через них, как правило, проникали в лагерь новости, за что они неоднократно подвергались репрессиям. Немцы содержали их вместе с уголовными преступницами и проститутками, чтобы воздействовать на их моральное состояние. Но они просчитались. Произошло обратное: падшие женщины прониклись в известной мере человеческим достоинством, общаясь с этими стойкими душами. Большинство политических заключенных было депортировано.

Четвертая категория – засекреченные и строго изолированные политические заключенные. Условия их содержания были почти такими же, как и у первых трех категорий: несколько писем, тщательно проверяемых, несколько посылок от общества Красного Креста, ежедневная короткая «прогулка». Но если в пятой категории вдруг недоставало кандидатов в заложники, именно отсюда шло пополнение. Какая-то часть заключенных из этой категории была расстреляна, многие депортированы и только немногие вышли на свободу.

Первые четыре категории заключенных размещались в старых зданиях форта. Раньше в них были казармы, конторы, склады.

А в бывших казематах и подземельях форта находились страдальцы из пятой группы. Им по всякому поводу напоминали, что рано или поздно за ними придут, чтобы выстроить для казни перед взводом эсэсовцев. Их набивали битком в сырые, лишенные света помещения. Спали они на соломенной подстилке, почти никогда не менявшейся. Наглухо закрытые вентиляционные отверстия, импровизированное и слишком маленькое отхожее место, невозможность сменить одежду, почти полное отсутствие воды и условий для соблюдения элементарной гигиены приводили к тому, что в камерах стояла невыносимая вонь. В каземат размером 10 на 8 метров на несколько недель были заперты 56 узников. Теснота была основным правилом. Чесотка и вши доводили заключенных до изнеможения, а из-за постоянной темноты они почти слепли за несколько недель заключения.

Их рацион питания был полуголодным, переписка и посылки строго запрещены. Зимой невыносимые условия усугублялись холодом и сыростью. Некоторые заложники содержались в таких условиях в течение восьми – десяти и даже двенадцати месяцев. Иногда в качестве наказания строптивых узников помещали в зловонный подземный канал, напоминавший клоаку в загородном замке Людовика XIII.

Именно из этой категории набирались заложники, когда немцы прибегали к массовым казням. Большинство из этих заключенных были приговорены германским судом к смертной казни, но были и приговоренные к каторжным работам или тюремному заключению, а также люди, никогда не бывшие под судом и следствием. Но у гестапо были собственные критерии классификации заключенных. Узники, загнанные в казематы, почти все были арестованы как коммунисты или деголлевцы.

Властвовал над этим миром страданий опереточный персонаж, один из чиновников смерти, каких в изобилии порождал нацизм, – капитан Рикенбах. Это был грубый и развязный солдафон, которому должность коменданта лагеря позволила жить во Франции, что он очень ценил и широко использовал для изучения различных вин, которые Франция производит так обильно. Находясь в постоянном подпитии, он мог воспринять попытку к бегству либо со страшным гневом, либо с легкой насмешкой, в зависимости от настроения и количества проглоченных напитков. Рикенбах постоянно размахивал своим пистолетом, паля из него куда попало: то по окнам, то балансируя на откосах у стен крепости, куда его заносило пьянство. За это пристрастие заключенные прозвали его месье Панпан. Часовые побаивались его инспекторских рейдов, сопровождаемых беспрерывной пальбой, и старались не попадаться на его линию прицеливания. Одна из его любимых шуточек состояла в том, что, желая наказать кого-то из заключенных, он приказывал вывести его с завязанными за спиной руками к стене форта. Затем прибывал взвод, выстраивался перед несчастным, брал его на прицел и в течение нескольких минут ждал команды открыть огонь, которая так и не раздавалась. После этого заключенного отводили в каземат… Панпан был куда-то отозван после двух побегов заключенных в июне 1943 года. И хозяином узников стал унтерштурмфюрер СС Трапп, о котором говорили, что он когда-то торговал вином во Франции.

Из категории «казематчиков» набиралась большая часть заложников, которых расстреливали чаще на горе Валерьен. Не все они были арестованы в Парижском районе. Участники любого более или менее важного дела, в каком бы районе Франции оно ни происходило, направлялись в Париж, где центральная служба гестапо проводила их допросы и вела расследование. По этой причине 70 участников Сопротивления, арестованных французскими службами в феврале и марте 1942 года на юго-западе Франции, были доставлены сначала в Париж в распоряжение «специальной бригады Давида» при префектуре полиции города, а затем переданы гестапо, которое потребовало их выдачи и поместило в конце августа 1942 года в Роменвиль, включив в категорию заложников. В ходе расследования семеро из них были освобождены. Один ухитрился из Роменвиля сбежать, а другие были расстреляны или депортированы. Когда освободили лагеря, только четверо из них были живы.

Казни заложников разрешались не гестапо, а военным командованием, но именно гестапо назначало заложников для расстрела. До июня 1942 года расстрел заложников в порядке репрессий производился непосредственно после совершения покушения. В дальнейшем по приказу Гиммлера и Верховного командования казни проводились периодически, а число казненных заложников колебалось в зависимости от числа и характера покушений, совершенных на оккупированной территории. Таким образом, система коллективной ответственности была доведена до крайних пределов. Каждое покушение, совершенное во Франции, становилось объектом трех докладных, составляемых фельдкомендатурой, гестапо и бюро абвера (которое существовало при каждой фельдкомендатуре).

К этим трем следственным докладным присовокуплялся доклад от штаба вермахта, воздушного (люфтваффе) и морского (кригсмарине) флотов в зависимости от того, сооружения или персонал какого рода войск подверглись нападению; еще один доклад составлялся посольством, а третий – ведомством пропаганды, причем в двух последних анализировалось настроение населения.

Все эти доклады позволяли составить определенную картину, по которой решения принимал Кейтель. Он отдавал Штюльпнагелю приказ расстрелять некоторое количество заложников. Приказ передавался Обергу, который обеспечивал его физическое выполнение и ставил в известность о нем остальных. II отдел полиции с улицы Соссэ занимался конкретным осуществлением приказа (перевозкой заключенных, выбором места, установлением даты и времени казни). В Париже взвод для проведения расстрела выделялся полицией порядка, а в провинции – вермахтом или полицейским полком. Подбором групп для расстрела из числа заложников занимался IV отдел гестапо. Набирались они чаще всего из узников Роменвиля, иногда из тюрьмы Френ и из германских тюрем, расположенных в провинции. Случалось, что из пяти десятков расстрелянных заложников лишь один был ранее приговорен германским трибуналом к смерти. Напротив, довольно значительное число приговоренных к смертной казни были не казнены, а только депортированы.

Заложников набирали из категории «казематных» узников; затем, если их не хватало, выбирали из четвертой категории; заключенные только этих двух категорий по немецкой классификации считались «лицами, задержанными в порядке репрессий для дальнейшего наказания».

1 октября 1943 года, например, поступил приказ расстрелять 50 заложников. Но с 15 июля того же года в Германию отправилось несколько эшелонов заключенных, и в Роменвиле в каземате номер 22 осталось только 40 заключенных. Тогда решили взять, не выбирая, любых 10 узников из четвертой категории, чтобы достичь желаемого числа.

Аналогичным образом, когда в сентябре 1942 года был произведен взрыв в парижском кинотеатре «Рекс», реквизированном для немецких солдат, пришел приказ расстрелять 125 заложников. Однако 11 августа уже было расстреляно 88 человек (Верховное командование сообщило о расстреле 93 человек, но в конечном счете было расстреляно всего 88), и «резерв» Роменвиля еще не был пополнен. Смогли набрать только 46 человек; они были расстреляны на горе Валерьен. Тогда приказ расстрелять 70 человек был передан в Бордо. Вот так французы, арестованные в 660 километрах от Парижа, были убиты за покушение, о котором даже не могли знать.

Массовые казни производились все чаще до самого конца оккупации. Их результат, однако, был полностью противоположен преследуемой цели. Не сковав ужасом население, они возмутили людей, достойных этого имени, и способствовали пополнению рядов Сопротивления. Число заложников, расстрелянных во Франции, достигло в целом по двум зонам 29 660 человек. Их распределение по районам позволяет составить настоящую картину Сопротивления. Если в Париже было расстреляно 11 тысяч заложников, то два района, которые примыкали к нему, были «столицами» французского Сопротивления: Лион с 3674 расстрелянными заложниками и Лимож с 2863.

Глава 2

Муки восточных территорий

На страны Восточной Европы нацистское зверство обрушилось, не сдерживаемое никакими препятствиями. В Польше, в Прибалтийских республиках, на временно захваченной территории СССР нацисты приступили к такому систематическому уничтожению людей, которое превосходит всякое воображение. Если на западе Европы они перемежали террор с призывами к сотрудничеству, то Восточную Европу собирались превратить в территорию для колонизации и резервацию для рабов.

27 июля 1941 года по указанию Гитлера Кейтель подписал директиву, которая возлагала на Гиммлера обязанности по поддержанию порядка на оккупированной территории СССР с правом принимать по своему выбору и под свою ответственность любые меры с целью выполнения приказов фюрера, применяя «не законные процедуры судопроизводства», а «меры террора как единственно эффективные».

Эти меры террора осуществлялись оперативными группами (эйнзацгруппами), подчинявшимися Гиммлеру и составленными из эсэсовцев, агентов нацистской полицейской службы, СД и гестапо. Оперативные группы создавались не для кампании против Советского Союза. Они были созданы Шелленбергом по приказу Гейдриха в 1938 году перед началом операций в Чехословакии с целью подавления всякого сопротивления со стороны гражданского населения и «политической чистки» страхом.

Тот же Гейдрих в 1941 году разработал большинство директив по тотальному уничтожению населения. В директивах часто встречались любимые Гейдрихом эвфемизмы, который старался избегать слова «уничтожение» и писал вместо него «фильтрование», «меры по оздоровлению», «очистка», «специальные меры», «специальный режим» и очень редко «ликвидация» и «казнь».

Оперативные группы создавались в соответствии с соглашением между Главным имперским управлением безопасности и Верховным командованием.

В середине мая 1941 года Гейдрих поручил шефу гестапо Мюллеру обсудить с военными соглашение о деятельности эйнзацгрупп в тылу войск, которые будут сражаться на Восточном фронте. Мюллер, со своей прямолинейностью и узостью мышления, полностью восстановил против себя своего собеседника генерала Вагнера. Тогда Гейдрих поручил эту деликатную миссию (ему нужно было получить картбланш на Востоке) «дипломату» и будущему шефу внешней службы СД Шелленбергу, и тому удалось заставить военных «проглотить пилюлю». Указания Гейдриха были жесткими: необходимо добиться, чтобы армия не только терпела присутствие оперативных групп в своем тылу, но и «вменила в обязанность своим ответственным службам оказывать полную поддержку всем мероприятиям этих групп, политической полиции и службе безопасности». Шелленбергу удалось успешно выполнить поручение, и в конце мая Гейдрих подписал соглашение. Он получил свободу действий на Востоке.

Армии предписывалось оказывать помощь оперативным группам, снабжать их горючим и продуктами питания, предоставлять в их распоряжение средства связи.

Было создано четыре эйнзацгруппы, между которыми по географическому признаку разделили фронт[24]. Во главе их были поставлены испытанные нацисты, давно уже забывшие, что такое угрызения совести, ставшей излюбленным объектом нападок Гиммлера.

Состав групп был тщательно продуман. На тысячу человек приходилось примерно 350 эсэсовцев, 150 шоферов и механиков, 100 членов гестапо, 80 сотрудников вспомогательной полиции (набиравшихся обычно на месте), 130 сотрудников полиции порядка, 40–50 работников уголовной полиции и 30–35 сотрудников СД. Остаток включал в себя переводчиков, радистов, телеграфистов, управленческих работников и женский персонал, так как эти подразделения убийц включали в себя и женщин (от 10 до 15 на группу). Руководящий персонал состоял, естественно, из гестаповцев и небольшого количества сотрудников СД и уголовной полиции.

Эйнзацкоманды были полностью сформированы к концу июня 1941 года, и уже в начале июля они начали свои первые действия. Их круг обязанностей первостепенной задачей возводил «ликвидацию» евреев и комиссаров. Соответствующие приказы были доведены до командиров частей на совещании в Преце, которое провел 19 июня Штрекенбах, специально приехавший из Берлина. Во исполнение этого приказа еврейская часть населения, включая и детей, подлежала полному уничтожению. В Риге, например, было казнено 35 тысяч человек, а обергруппенфюрер СС Бах-Зелевский с гордостью писал 31 октября 1941 года: «В Эстонии больше нет евреев».

Очень характерной была манера, с помощью которой проводились операции против «партизанских банд». Чтобы получить представление о них, достаточно привести отчет об операции «Коттбус», проведенной под командованием генерала СС фон Готберга: убито противников – 4500; убито подозреваемых в принадлежности к партизанским бандам – 5000; убито немцев – 59; изъято оружия – 492 винтовки.

Менее 500 винтовок на 9500 убитых объясняют, почему у немцев было только 59 убитых: эсэсовцы отнесли к «партизанам» всех русских крестьян, встретившихся им по дороге. Германский генеральный комиссар по Белоруссии сообщил в своем докладе об операции «Коттбус», что ее «моральное воздействие на мирное население было просто ужасным из-за большого количества расстрелянных женщин и детей».

Эти убийства сопровождались систематичным грабежом. Собирались любые предметы, годные к использованию: обувь, изделия из кожи, одежда, драгоценности, золото, ценные вещи. С пальцев женщин безжалостно срывались кольца; евреев заставляли раздеваться, перед расстрелом их одежда собиралась, и их обнаженными ставили на край противотанкового рва, приспособленного под могилу.

Олендорф рассказывал, что уничтожение евреев всегда начиналось (если на то было время) с того, что их заставляли являться в полицию, чтобы зарегистрироваться. Во время сборов на казнь все их пригодное к использованию имущество изымали и передавали в РСХА для пересылки в министерство финансов рейха. Нацисты использовали убийства как официальные методы финансирования государства.

Облавы на евреев и их казни были описаны многочисленными свидетелями. Наверное, одним из самых точных стал рассказ немецкого инженера Германа Грабе, директора украинского филиала одной из германских строительных фирм в Здолбунове. Разъезжая по строительным объектам своего предприятия, он оказался в Ровно, когда в ночь на 13 июля 1942 года было уничтожено 5 тысяч жителей гетто этого города. 100 человек из этих несчастных работали в его фирме, и Грабе попытался спасти их, сославшись на нехватку рабочей силы. Бегая от одного начальника к другому и взывая к властям, он на протяжении всей ночи наблюдал за перипетиями этой трагедии, типичной для стран Восточной Европы. Он дал об этом потрясающие показания в Нюрнберге.

13 июля около десяти часов вечера украинские полицаи, возглавляемые эсэсовцами, окружили ровенское гетто, устанавливая вокруг него мощные прожекторы. Полицаи и эсэсовцы небольшими группами врывались в дома, ударами прикладов выбивали двери, а если двери не поддавались, бросали внутрь гранаты. Эсэсовцы кнутами выгоняли жителей из домов, подчас полуодетых, не успевших забрать с собой детей. «Женщины звали своих детей, а дети кричали, потеряв родителей. Все это не мешало эсэсовцам продолжать свое дело и гнать несчастных бегом в сторону ждавшего их товарного поезда. Все вагоны поезда были набиты битком. Крики и плач женщин и детей неслись отовсюду под аккомпанемент выстрелов и щелканье кнутов. Всю ночь избитые и перепуганные жители гетто метались по ярко освещенным улицам: женщины обнимали мертвых детей, дети тащили за руки или ноги тела убитых родителей… Я видел десятки мужских, женских и детских трупов вдоль дорог. Двери домов были распахнуты, окна выбиты и повсюду валялись одежда, обувь, распотрошенные сумки, чемоданы и другой жалкий скарб. В одном из домов я увидел полуголого ребенка с раздробленной головой, которому, пожалуй, не было и года; стена и пол вокруг него были испятнаны кровью. Я видел, как эсэсовский комендант штурмбаннфюрер Пютц надзирал за колонной из 80 или 100 евреев, движущейся на четвереньках. В руках у него был тяжелый кнут для собак».

Затравленных людей загоняли, словно животных, в тесные товарные вагоны, чтобы перевезти их к месту казни, которое располагалось обычно в пустынной, заброшенной местности в нескольких километрах от жилья. Там были заранее вырыты длинные рвы. Обреченных на смерть людей располагали в отдалении и подводили группами по 20, 50 или 100 человек. Их заставляли раздеться, потом выстраивали вдоль рва (или загоняли в него), где уже лежали груды мертвых тел. А вокруг стояли эсэсовцы с автоматами и хлыстами в руках. Несколько эсэсовцев, а иногда всего один, расстреливали людей, как на конвейере, выстрелами в голову. Когда ров заполнялся трупами, его засыпали землей.

Иногда людей заставляли ложиться на только что расстрелянные тела и в такой позе убивали их. Так были истреблены сотни тысяч советских людей. В октябре 1942 года последние 16 тысяч евреев минского гетто были казнены за один день. В Киеве за время войны было убито 195 тысяч человек.

В Минске произошел инцидент, который способствовал одному из самых ужасных изобретений нацистов. В конце августа 1942 года Гиммлер в ходе инспекционной поездки остановился в городе и пожелал присутствовать на очередной казни заключенных. Войска, выполнявшие эту работу, не считали нужным принимать особые меры предосторожности; часто случалось, что тяжело раненного узника закапывали вместе с убитыми без лишних формальностей. Именно это произошло на казни в Минске. Однако, когда Гиммлер, по приказу которого и производились эти массовые убийства, увидел, как падают несчастные, включая женщин, как они продолжают шевелиться и слабо стонать, он утратил вдруг свою знаменитую бесстрастность и упал в обморок словно чувствительный «интеллигент».

Пораженный минским спектаклем, Гиммлер вернулся в Берлин и отдал приказ о том, чтобы в дальнейшем женщины и дети не подвергались «моральным пыткам» расстрелов. За выполнение этого приказа взялся в Берлине один эсэсовский инженер. В голове этого нацистского технократа, унтерштурмфюрера СС доктора Беккера и родилась чудовищная машина, названная впоследствии «грузовик З».

Олендорф рассказывал о том, что «сущность этих фургонов снаружи разгадать было невозможно. Они походили на обыкновенные крытые грузовики, но были сконструированы таким образом, что при запуске мотора выхлопные газы шли в кузов машины, приводя к смерти сидящих там людей за десять – пятнадцать минут. Намеченные для казни жертвы погружались в грузовики, и их везли к месту захоронения, используемому для массовых казней. Того времени, которое занимала дорога, вполне хватало для убийства пассажиров. В фургоне помещалось от 15 до 25 человек в зависимости от размера грузовика. Туда сажали женщин и детей, говоря им, что их перевозят в другое место. Двери закрывались, и герметичный кузов грузовика превращался в газовую камеру на колесах».

Как только Беккер закончил разработку машины, оберштурмбаннфюреру Рауфу, ответственному за автомобильный транспорт в Главном имперском управлении безопасности, и его заместителю Цвабелю было поручено организовать ее производство. Заказ получил автомобильный завод «Заурер». Машина получила название «грузовик «З»; «З» – первая буква названия завода и слова «зондер» (специальный). В эйнзацгруппах эти машины появились весной 1942 года. Инженер Беккер стал ответственным за эксплуатацию грузовиков, а их техническое обслуживание было поручено сектору автотранспорта во главе с Рауфом.

Вопреки тому, на что надеялись Беккер и Гиммлер, использование «грузовика З» не разрешило проблемы казней. Люди быстро догадались о том, что происходит, когда садишься в такой грузовик, и окрестили их «душегубками». Пришлось прибегнуть к хитростям. «Я дал приказ, – пишет Беккер, – маскировать грузовики группы «Д» под обычные фургоны и для этого оборудовать в маленьких грузовиках по одному окну с каждой стороны, а в больших – по два, похожие на те, которые можно увидеть в бедных деревенских домах». Но он вынужден был все же признать: «По моему мнению, их невозможно замаскировать и держать в секрете длительное время». К тому же случались неполадки в работе машины, о которых Беккер рассказывает чисто техническим языком: «Отравление газом происходит не всегда так, как следует. Чтобы побыстрее разделаться, шоферы открывают клапан на всю катушку. Вследствие этого осужденные гибнут от удушья, а не засыпают, умирая во сне, как предусматривалось конструкцией. Когда же после моих указаний была обеспечена правильная установка затвора, смерть наступала быстрее, и осужденные спокойно засыпали. Сведенные конвульсией лица и экскременты – два симптома неправильных действий водителей – более не возобновляются».

Можете себе представить шофера-эсэсовца за рулем одного из таких грузовиков, который трясется на ужасных дорогах Украины, разбитых тяжелой техникой вермахта, везя за спиной заключенных в эту железную, тщательно закупоренную тюрьму 25 женщин и детей. И подбрасывает на каждой выбоине, и они умирают от удушья в последнем путешествии, в конце которого их ждет ров, наполовину заполненный агонизирующими телами.

Вскоре шоферы и члены команды охранников и палачей начали жаловаться на сильные головные боли. Они считали, что на них тоже приходится значительная часть газа, когда они открывают двери грузовиков. Картина, открывающаяся им внутри фургона, была, конечно, ужасна, но жаловались они более всего на «грязный» характер работы. Им приходилось вытаскивать беспорядочно сплетенные, испачканные нечистотами тела; именно это казалось им недопустимым.

Тем не менее «душегубки» работали много месяцев, они были использованы также в Польше и Чехословакии. Браунфиш, шеф гестапо города Лодзь, упомянул, например, что зондеркоманда «Кулмхоф», работавшая в Хелмно, уничтожила при помощи таких машин 340 тысяч евреев.

Использование этого оборудования всегда держалось в строжайшем секрете; даже от членов оперативных команд скрывали действительный размах деятельности их частей, в особенности использование «душегубок». В Минске один шофер, рассказавший о такой машине, был осужден трибуналом СС к высшей мере наказания и казнен. Однако подробности этого кошмарного предприятия все-таки обнаружили в германских архивах и о существовании и функционировании «грузовиков З» поведали на процессе в Нюрнберге.

В конце концов от использования этих машин отказались вследствие умножившихся инцидентов и возобновили старые способы казни через повешение или расстрел.

Точно оценить деятельность эйнзацгрупп так и не удалось. В Нюрнберге Олендорф заявил, что за время, когда он командовал оперативной группой «Д», ею было уничтожено около 90 тысяч человек. Оперативные команды, действовавшие в Прибалтийских республиках, лишь за три месяца уничтожили там более 135 тысяч евреев.

Предположительно установили количество жертв четырех оперативных групп за время их действия только на территории СССР: около 750 тысяч человек.

Эти преступления были совершены во исполнение приказов Гитлера, отнесенных в генеральной директиве к плану «Барбаросса»[25] и затем продублированной Кейтелем, который 16 декабря 1942 года сухо излагал: «Таким образом, не только оправданно, но и является прямой обязанностью войск использование всех без исключения средств борьбы, даже против женщин и детей, лишь бы это приносило успех. Любые соображения противоположного характера, какова бы ни была их природа, являются преступлением против германского народа».

Большинство военных старались равняться на Кейтеля. Например, Кессельринг писал в приказе по войскам, действовавшим в Италии, 17 июля 1944 года: «Я буду защищать каждого командира, который отбросит нашу обычную сдержанность в строгости при выборе мер, направленных против партизан. Здесь по-прежнему применим добрый старый принцип: «лучше ошибиться в выборе методов наказания, нежели проявить бездействие или нерадивость».

На Востоке оперативным группам в выполнении их задач помогали 30 полицейских полков, укомплектованных эсэсовцами из частей «Мертвая голова», которые привыкли действовать в том же стиле. В Керчи мальчик шести лет был расстрелян за то, что распевал на улице советскую песню. Другой мальчик, девяти лет от роду, был повешен в парке имени Сакко и Ванцетти за то, что осмелился собирать абрикосы. В течение нескольких недель эсэсовцы не позволяли его снять.

Нацистские зверства охватили все оккупированные районы СССР. Они не обошли стороной и другие народы Восточной и Центральной Европы. Наиболее серьезно пострадали Польша и Чехословакия. 23 мая 1939 года на одном из совещаний в имперской канцелярии Гитлер заявил присутствовавшим там Герингу, Редеру и Кейтелю: «Если разразится конфликт с Западом, нам будет очень выгодно располагать на Востоке обширными территориями. Мы можем рассчитывать на богатые урожаи, пусть и менее обильные в военное время. Население германских территорий будет освобождено от военной службы и полностью посвятит себя работе».

16 марта 1938 года декретом Гитлера был создан протекторат Богемии и Моравии, где определялось, что эта новая территория «будет принадлежать отныне германскому рейху» в виде автономного «губернаторства», то есть марионеточной единицы, полностью подчиненной нацистам. Другим декретом, от 18 марта, протектором Богемии и Моравии был назначен фон Нейрат.

В правительстве рейха Нейрат имел особое положение. Назначенный министром иностранных дел после захвата нацистами власти, он был одним из тех министров-консерваторов, выдвинутых Гинденбургом, чтобы «ограничивать деятельность» фюрера. В начале 1938 года он выразил несогласие с внешней политикой Гитлера и 4 февраля 1938 года был заменен на посту министра иностранных дел Риббентропом. Он стал членом совета по обороне империи и рейхсминистром без портфеля. Покинув пост министра иностранных дел, он практически прекратил активную политическую деятельность.

С момента оккупации Чехословакии гестапо разместило там свои службы, распределив их в соответствии с территориальным делением страны. Прифронтовые районы образовали специальный департамент – Судетенланд, а два центральных управления были размещены в Праге и Брно. В 15 чешских городах были образованы оберландраты, при каждом из них создавались местная полиция безопасности и СД, состав которых был примерно таким же, как и состав служб, которые вскоре будут действовать во Франции.

Эти 15 оберландратов подчинялись центральным управлениям в Праге и Брно, которые, в свою очередь, были закреплены за центральными органами Главного имперского управления безопасности. Подбор местного персонала этих органов был облегчен тем, что в протекторате проживало около 400 тысяч «чистокровных немцев», среди которых вербовались агенты. Деятельность этих осведомителей была облегчена поддержкой, которую им оказывало немецкое население.

Та часть Чехословакии, которую немцы превратили в «независимое словацкое государство», создала свою собственную полицию – УСБ, фактически полностью контролируемую гестапо. Все свои мероприятия эта полиция проводила во взаимодействии с немецкими службами Богемии и Моравии. Только после словацкого национального восстания в 1944 году гестапо и СД внедрили туда свои сети.

Шеф гестапо в Праге Бёме, действуя обычными методами, между 15 и 23 мая 1939 года арестовал в Праге и Брно 4639 человек, в основном членов подпольной коммунистической партии. 1 сентября 1939 года 8 тысяч известных чешских деятелей, список которых был заранее составлен, по его приказу были арестованы и отправлены в концлагерь, где они в дальнейшем почти все погибли.

В 1940 году Карл Франк, государственный секретарь, работавший под началом у Нейрата, выступая с речью перед руководителями Движения за национальное единство, заявил, что, если влиятельные чешские политические деятели откажутся подписать декларацию о лояльности по отношению к рейху, 2 тысячи заложников будут расстреляны.

Однако меры, принятые Нейратом, Гитлер счел недостаточно действенными и поэтому решил назначить к нему энергичного вице-протектора. Гейдрих сразу увидел, какую выгоду можно извлечь из такого поста. При поддержке Бормана он быстро оказался в рядах кандидатов на должность. Гиммлеру этот маневр не очень понравился, так как Гейдрих становился для него все более опасным соперником, а новое назначение усиливало его влияние. Однако он не смог этому воспрепятствовать.

Вильгельм Хётл утверждал, что Гейдриху удалось добиться от Гитлера обещания назначить его на пост министра внутренних дел, тот самый пост, которого домогался и в скором времени получил Гиммлер. Этот факт, однако, не подтверждается официальным документом. Но очевидно, что Гейдрих надеялся получить все возможные выгоды, которые предоставляло новое назначение.

23 сентября 1941 года Гитлер вызвал Нейрата в Берлин. В очень жестких выражениях он упрекнул его в недостатке твердости и сообщил о назначении Гейдриха его заместителем с самыми широкими полномочиями. Нейрат не согласился с таким решением и подал в отставку. Гитлер, по своей привычке, ее не принял, но уже 27 сентября Нейрат был отправлен в отпуск. И пребывал в этом отпуске до 25 августа 1943 года, когда был заменен Фриком.

29 сентября Гейдрих переехал и обосновался в Праге. Всего лишь вице-протектор по должности, он фактически сосредоточил в своих руках всю полноту власти. Непосредственно с Берлином он был связан ежедневными авиапочтовыми отправлениями и особой секретной телетайпной линией, кроме телефонных линий и радиосвязи через особую сеть Главного имперского управления безопасности. Два специальных самолета были постоянно готовы к вылету, предоставляя ему возможность при срочной необходимости за два часа оказаться в Берлине.

На новое место работы Гейдрих привез и своих людей. Он отказался использовать персонал Нейрата и подобрал из управления безопасности пользующуюся его доверием команду, включавшую даже стенографисток-машинисток. Он даже хотел взять с собой Шелленберга, но тот, не очень веря в счастливую звезду своего шефа, осторожно отклонил сделанное ему предложение.

Обосновавшись в Праге, Гейдрих тут же усилил репрессии, приказав производить массовые экзекуции при малейших проявлениях сопротивления.

14 октября 1941 года руководитель частей СС в Богемии и Моравии писал в своем докладе на имя Гиммлера: «Все батальоны войск СС будут поочередно перебрасываться в протекторат Богемии и Моравии, чтобы производить здесь расстрелы и контролировать казни через повешение. К настоящему моменту насчитывается: в Праге – 99 расстрелянных и 21 повешенный; в Брно – 54 расстрелянных и 17 повешенных, то есть всего 191 казненный, из которых 16 – евреи».

В следующем месяце политика репрессий еще более ужесточилась. 17 ноября студенты Праги организовали антифашистскую демонстрацию. В тот же день четыре сотни ее участников были арестованы. Два дня спустя 9 студентов – руководителей различных молодежных ассоциаций были казнены без суда и следствия, а 1200 студентов были отправлены в лагерь Заксенхаузен.

9 марта 1942 года Гейдрих добился для гестапо права прибегать к «превентивному заключению» на территории протектората.

В то же время он умножил призывы к германско-чешскому сотрудничеству, проводя политику, почти аналогичную той, которая проводилась во Франции, чередуя обещания с жестокими наказаниями, причем этот подход он образно назвал «политикой кнута и сахара».

Для «сахарных» методов Гейдрих привез с собой из Берлина «технического советника», обязанного искать демагогические средства, способные приобщить чешских трудящихся к прелестям нацизма и заставить их работать для германской военной экономики. Человек этот носил чужое имя, но очень многие могли бы узнать в нем Торглера, депутата-коммуниста, который сыграл жалкую роль на процессе «поджигателей» рейхстага. Несколько лет назад Гейдрих извлек его из концлагеря и использовал для своих грязных дел.

Но чехи отказывались от немецкого «сахара», и кнуту приходилось играть все более важную роль.

При взгляде из Берлина усилия Гейдриха и полученные им результаты производили сильное впечатление, и престиж его заметно рос. История с «кнутом и сахаром» рассматривалась как шедевр активной дипломатии и образец, который следовало освоить в подходе к «недисциплинированным народам», об уничтожении которых уже не могло быть речи. Ведь их производственный потенциал и рабочие руки стали слишком ценным фактором, поскольку борьба на Востоке становилась все более ожесточенной.

К весне 1942 года Гейдрих достиг вершины своего могущества и начал непосредственно угрожать двум «серым кардиналам» режима: Гиммлеру, полностью выйдя из подчинения ему, и Борману, который после бегства Гесса в Англию стал тенью Гитлера. Продолжая осуществлять общее руководство Главным имперским управлением безопасности, Гейдрих готовился к захвату поста министра внутренних дел. Гиммлер и Борман объединились, чтобы перекрыть дорогу этому опасному конкуренту, когда непредвиденное событие разом разрешило все проблемы.

30 мая 1942 года германское бюро информации опубликовало в Берлине следующий бюллетень: «27 мая в Праге неизвестными лицами совершено покушение на имперского заместителя протектора Богемии и Моравии, обергруппенфюрера СС Рейнхарда Гейдриха. Обергруппенфюрер СС Гейдрих был ранен, но жизнь его вне опасности. За выдачу участников покушения устанавливается премия в размере 10 миллионов крон».

Публикация этого лаконичного сообщения породила в воображении посвященных тысячи предположений. Все перебирали в памяти людей, которых Гейдрих сделал своими смертельными врагами. Кроме Гиммлера и Бормана, заинтересованных в его устранении, были многие другие, способные подготовить такое покушение. Например, Науйокс, организатор провокации в Глейвице, уволенный Гейдрихом и воспылавший к нему великой ненавистью. Все же большинство приписывало организацию этой операции Гиммлеру. Однако все объяснялось гораздо проще. Если враги Гейдриха внутри Германии приветствовали бы его исчезновение, чешские силы Сопротивления желали этого куда сильнее. Они-то и разрешили конфликт между Гейдрихом и Гиммлером.

Рано утром 27 мая после поездки в Париж и короткой остановки в Берлине Гейдрих ехал в направлении Градчан, старого императорского замка в Праге, где он расположил свою резиденцию. В открытом «мерседесе» Гейдрих, как обычно, сидел рядом с шофером, который был мало знаком протектору, поскольку срочно заменил его неожиданно заболевшего постоянного водителя, ветерана нацистской партии. При въезде в Прагу, где дорога делала крутой поворот, шофер вынужден был притормозить. В это время два человека, одетые в синие комбинезоны, с рабочими сумками в руках остановились, сойдя с велосипедов, примерно в 20 метрах друг от друга. Машина Гейдриха была легко узнаваема. На ее крыльях всегда были укреплены два флажка – флажок СС и флажок имперского управления. Когда Гейдрих находился в Праге, он почти каждое утро в один и тот же час следовал этой дорогой.

Двое «рабочих» были на самом деле членами свободной чехословацкой армии, сформированной из добровольцев в Англии. Это были Ян Кубис и Йосеф Габек, недавно заброшенные с парашютами в Чехословакию.

В момент, когда машина замедлила ход перед поворотом, первый рабочий бросился навстречу, вытаскивая револьвер, и открыл огонь по шоферу и его пассажиру. Потерявший голову неопытный водитель не догадался нажать на акселератор (что, без сомнения, сделал бы постоянный шофер Гейдриха), и машина еще больше затормозила. В этот момент второй рабочий достал из сумки черный металлический шар и катнул его в сторону машины, под которой бомба взорвалась.

Гейдрих, вскочивший на ноги, чтобы открыть встречный огонь, и успевший ранить первого из нападавших, как и шофер, упал навзничь. А двое рабочих спаслись бегством на своих велосипедах, разбросав позади себя несколько дымовых шашек, прикрывших их облаком.

Перевезенный в городской госпиталь Буловки Гейдрих был сразу прооперирован первым хирургом Праги профессором Хохльбаумом[26]. Он был тяжело ранен осколками в грудь и живот. Один из крупных металлических осколков рассек селезенку, и ее пришлось удалить. Раны были наполовину наполнены обрывками тканей, и инфекцию пришлось подавлять большими дозами противостолбнячной и антигангренозной сыворотки. Гейдрих, кажется, уже был на пути к выздоровлению и даже начал понемногу есть, когда 3 июня состояние его здоровья резко ухудшилось.

Гебхардт, друг детства и личный врач Гиммлера, вместе с Зауербухом, еще одним светилом в области медицины рейха, были срочно вызваны в Прагу, но не смогли препятствовать развитию болезни: утром 4 июня Гейдрих скончался.

Смерть Гейдриха стала сигналом к кровавым репрессиям. Более 3 тысяч человек были арестованы, и военные трибуналы Праги и Брно вынесли 1350 смертных приговоров. 27 мая руководители основных отделов Главного имперского управления безопасности Мюллер, Небе и Шелленберг прибыли в Прагу для проведения расследования.

Они смогли восстановить механизм использования бомбы, которая оказалась усовершенствованной гранатой английского производства с дистанционным взрывным устройством, настроенным на определенную дистанцию. Бомба, по всей видимости, была установлена на восемь метров и сработала с большой точностью.

Участники покушения нашли убежище в церкви Сен Шарль-Борроме, где укрывались более 100 участников чешского Сопротивления. Гестапо обнаружило это укрытие, и эсэсовцы, проведя осаду церкви, расстреляли всех, кто там находился, не зная, что среди них были исполнители покушения на Гейдриха.

Расследование зашло в тупик, возможно, потому, что никто не хотел доводить его до конца. Тем не менее покушение послужило поводом для выявления и разгрома сети организаций Сопротивления. В Берлине, например, в ответ на эту акцию были казнены 152 еврея.

Гаулейтер Ширах, губернатор рейха в Вене, охваченный чувством солидарности с коллегой в Праге, написал Борману, предлагая разбомбить в качестве возмездия какой-нибудь из английских городов, имеющий культурное значение, поскольку бомба была английского производства.

Во время гигантской операции, направленной против участников движения Сопротивления и всего населения Чехии, 657 человек были расстреляны на месте. Две деревни, Лидице и Лезаки, заподозрили в том, что в них скрывались участники покушения.

Утром 9 июня подразделения из дивизии СС «Принц Евгений», возглавляемые гауптштурмфюрером СС Максом Ростоком, обложили селение Лидице в 30 километрах от Праги. Население села было согнано в одно место, потом мужчин и юношей старше шестнадцати лет загнали в сараи и хлева, а женщин и детей заперли в школе. Наутро мужчин группами по 10 человек отводили в сад и расстреливали у стены амбара фермы, принадлежавшей мэру Лидице Гораку. К четырем часам 172 мужчины были расстреляны; 19 мужчин из Лидице, работавших в соседних шахтах Кладно и на заготовке дров, были арестованы, отвезены в Прагу и там казнены. 7 женщин последовали по тому же пути. 195 женщин были высланы в лагерь Равенсбрюк. Новорожденные и совсем маленькие дети были отняты у матерей и уничтожены. Другие дети, а их набралось 90 человек, были отправлены в польский концлагерь Гнейзенау. В 1947 году 17 из них, оказавшиеся в немецких семьях, были найдены. Само селение было стерто с лица земли. Дома были сожжены и срыты бульдозерами.

11 июня немецкая газета «Нойе таг» напечатала следующее сообщение: «В ходе розыска убийцы обергруппенфюрера СС выявлено, что население деревни Лидице, близ Кладно, помогало совершившим это преступление и сотрудничало с ними. Факт этот был доказан, хотя жители деревни и отрицают его. Отношение населения к этому преступлению проявляется и в других враждебных рейху акциях. Найдены подпольная литература, склады оружия и боеприпасов, а также радиопередатчик и незаконное хранилище нормируемых продуктов питания. Все мужчины деревни были расстреляны, женщины высланы в концентрационные лагеря, а дети направлены в соответствующие учреждения для перевоспитания. Здания деревни сровняли с землей, а ее название вычеркнуто из истории».

Эта «акция» была проведена по приказу государственного секретаря Карла Германа Франка, получившего после этого прозвище Мясник Лидице. Он использовал предоставленное ему Гитлером право казнить любого человека без суда и следствия.

После смерти Гейдриха казни стали еще более жестокими. Число арестов продолжало расти. Расстрелы проводились теперь в тюрьмах. В тюрьме Панкрац в Праге были убиты 1700 чехов, а в колледже Коумиц в Брно, превращенном в тюрьму, казнили 1300 человек.

До самого конца войны нацисты свирепо расправлялись с чехами, не в силах сломить их сопротивление. Подсчитано, что только через тюрьму в Брно прошли 200 тысяч человек, из них вышли на свободу 50 тысяч, остальные были либо убиты на месте, либо отправлены на уничтожение в концентрационные лагеря.

Всего было заключено в концлагеря 305 тысяч чехов, а вышли из них живыми только 75 тысяч, в их числе 23 тысячи узников, доведенных голодом и побоями до такого состояния, что у них почти не было шансов выжить. До 1943 года сообщения о казнях широко публиковались, затем сведения о них стали почти секретными. Тем не менее расстрелы продолжались, унося примерно по 100 человек в месяц. Когда нацисты вынуждены были оставить Чехословакию, число жертв их репрессий достигло 360 тысяч человек.

Гейдрих умер, и РСХА осталось без хозяина. На торжественных похоронах в Берлине Гиммлер произнес несколько двусмысленных фраз, и те, кто мечтал унаследовать усопшему, услышали замаскированную, но вполне реальную угрозу. Гиммлер решил временно взять на себя руководство РСХА. Наконец он снова мог подчинить себе огромный механизм, который чуть не ускользнул из его рук, и выбрать такого преемника Гейдриха, чтобы на сей раз не увидеть его среди соперников.

В течение нескольких месяцев посмертная маска Гейдриха лежала на видном месте в кабинете Гиммлера. Никто не мог сказать, было это выражением благоговейной памяти об усопшем или напоминанием об окончательной победе над ним. Большинство руководителей Главного имперского управления безопасности склонялись ко второй версии. В один прекрасный день слепок исчез без всяких объяснений.

После бегства Гесса в Англию 10 мая 1941 года Мюллер произвел в его окружении негласную чистку. Были арестованы многие сотрудники, адъютанты, секретари, даже шофер. Побеспокоили даже Гаусгофера, его преподавателя из Мюнхенского университета, ставшего позднее его другом. Так как Гесс интересовался учением антропософских групп Рудольфа Штейнера, в них провели множество арестов, так же как среди прорицателей и астрологов, потому что Гесс перед своим бегством советовался с ними. Гиммлер, сам сильно увлеченный астрологией, не мог воспрепятствовать этим мерам, и Гейдрих с лукавым удовольствием их применил.

Все предполагали, что за смертью Гейдриха последует аналогичная чистка, однако она оказалась весьма скромной. Руководители отделов РСХА, встававшие на сторону Гиммлера против Гейдриха, сохранили свои посты. Только некоторые новые ставленники Гейдриха были тихо устранены. Напротив, пострадавшие от злопамятности Гейдриха, как Хётл (их было довольно много), получили новые должности.

Гиммлер взял себе восемь месяцев на то, чтобы подумать и подыскать преемника Гейдриху. Когда же в январе 1943 года его имя стало известно, оно вызвало всеобщее удивление. Новый шеф РСХА был раньше персонажем второстепенным, и его резкое возвышение было абсолютно непредвиденным. Гиммлер сначала предполагал назначить Шелленберга, чья молодость казалась ему достаточной гарантией против возможного соперничества. Но Гитлер отказался одобрить этот выбор как раз в связи с возрастом кандидата, и шефом РСХА, назначенным декретом от 30 января 1943 года, стал старый нацист, австриец, доктор Эрнст Кальтенбруннер.

Он родился 4 октября 1903 года в городке Рид, недалеко от Браунау, и происходил из тех же мест, что и сам Гитлер. Эта общность происхождения сыграла, говорят, решающую роль в согласии Гитлера на назначение Кальтенбруннера на этот важный пост.

Род Кальтенбруннеров был одним из древних в этом районе. Длинная вереница сельских ремесленников, производивших косы, предшествовала деду нового нацистского сановника, первым поднявшимся над своим крестьянским происхождением и ставшим адвокатом. Его отец, Гуго Кальтенбруннер, тоже был адвокатом в городе Рааб (Дьёр), а затем в Линце. Там юный Эрнст учился и получил в 1921 году аттестат зрелости. Затем по примеру отца он выбрал карьеру адвоката, изучал право в университете Граца, вступил в первую группу студентов-национал-социалистов, принимал участие в жестоких сражениях против студентов-католиков и членов христианско-социаль– ной партии. В 1926 году он получил диплом доктора права и в 1928 году поступил стажером в коллегию адвокатов Линца. Последние два года его учебы были ужасными. Родители не могли ему помогать; чтобы продолжить занятия в университете, он вынужден был работать шахтером в ночных сменах. Позднее – с 1926-го по 1928 год – он работал у одного адвоката из Зальцбурга, где хорошо ознакомился с судопроизводством.

В течение этого периода Кальтенбруннер не переставал заниматься политической деятельностью и стал активистом независимого движения «Свободная Австрия», приведшего его к нацизму. В 1932 году он вступил в Австрийскую национал-социалистическую партию и стал ее 179-м членом, а в начале следующего года вступил в организацию СС, через которую началось проникновение боевых организаций нацистов в Австрию. Здесь он получил билет № 13039 и был зачислен в роту, в которой когда-то служил Адольф Эйхман.

В СС он быстро стал ведущим деятелем и одним из главных пропагандистов партии в Верхней Австрии. Одновременно он организовал бесплатные юридические консультации для членов партии и симпатизирующим ей.

В 1933 году он был назначен руководителем эсэсовской группы «Штандарте-37». В это время его деятельность привлекла внимание австрийской полиции. В январе 1934 года он был арестован и отправлен в концентрационный лагерь Кайзерштейнбрух вместе с несколькими другими австрийскими нацистами. Правительство Дольфуса попыталось тогда бороться против нацистов, используя их методы, но не решаясь доходить до их крайностей. В лагере Кальтенбруннер быстро начал пользоваться большим влиянием среди своих сокамерников, причем способствовали этому скорее его высокий рост и недюжинная физическая сила, нежели его юридические познания. На Пасху он организовал голодовку, которая сначала была всеобщей, но затем по приказу Дольфуса лагерь посетил государственный секретарь Карвински, пообещавший кое-какие улучшения, и голодовка прекратилась во всех бараках, кроме того, где жил Кальтенбруннер. На одиннадцатый день забастовщики, перевезенные к тому времени в госпиталь в Вене, вынуждены были прекратить свою акцию, а через некоторое время их освободили.

В 1934 году Кальтенбруннер был назначен командиром 8-й дивизии СС, но он не принял участие в неудачном путче в июне 1934 года, когда Дольфус был убит. Из-за его невмешательства правительство Шушнига выделило Кальтенбруннера как нациста, способного добиться успеха в попытке политического умиротворения, предпринятой в сентябре 1934 года. Попытка не удалась, и в мае 1935 года Кальтенбруннер был снова арестован и обвинен в государственной измене за связи с немецкими организациями СС. После шести месяцев пребывания в тюрьме он предстал перед судом, который из-за отсутствия доказательств приговорил его за участие в заговоре к шести месяцам тюрьмы, покрытым сроком предварительного заключения. За свою политическую деятельность он был вычеркнут из списка адвокатов, зато незадолго до ареста его назначили шефом австрийских эсэсовцев.

Освободившись из тюрьмы, Кальтенбруннер направил свою деятельность на подготовку аншлюса. Нацистская идеология наталкивалась на сдержанность и даже решительное неприятие, пропаганда же союза с «великим братским народом» проходила легче. Она использовала привычные штампы братства по крови, расе, языку и отвечала давним желаниям большинства австрийского народа. Тот факт, что включение Австрии в состав Великого рейха поставит ее жителей под нацистское законодательство, старательно скрывался. А поскольку австрийцам была глубоко неприятна консервативная диктатура правительства Шушнига, они не были расположены придавать значение подобным деталям.

Во время этой акции, проводимой по указу Гитлера, Кальтенбруннер познакомился с Зейсс-Инквартом. Вместе с ним он готовил аншлюс и 11 марта 1938 года был назначен государственным секретарем по вопросам безопасности в кабинете Зейсс-Инкварта. Чуть позже, 12 марта в три часа утра, он встретил в венском аэропорту Асперн Гиммлера, представил ему краткий отчет, в котором доложил о полной победе нацистов, и поставил под его начало австрийскую организацию СС, руководителем которой он был. В день присоединения Австрии Гитлер назначил его бригадефюрером СС и шефом организации СС Дунайской области. Через полгода, 11 сентября, он был повышен в звании до группенфюрера СС. Тогда же он стал членом рейхстага.

Австрийская авантюра аншлюса была завершена, и Кальтенбруннер продолжил свою деятельность как образцовый эсэсовский чиновник. Назначенный Верховным командующим силами СС и полиции Верхней и Нижней Австрии и района Вены, а в апреле 1941 года – генерал– лейтенантом полиции, он стал почти «австрийским Гиммлером», однако без большой личной власти. Передавая и исполняя приказы Берлина, он был куда менее могущественным, чем Мюллер, Небе или Шелленберг. Тем не менее его положение предоставило ему возможности для осуществления идей, которые он мечтал реализовать в организации разведывательных служб. Он создал обширную сеть агентов, которая расходилась лучами к юго-востоку от Австрии, и мог готовить и направлять в Берлин обстоятельные доклады, обратившие на себя внимание Гиммлера и Гитлера.

Учитывая эти обстоятельства, Гиммлер пригласил Кальтенбруннера в Берхтесгаден в декабре 1942 года. Ему показалось, что этот человек, чья деятельность была полностью посвящена разведке, не сможет стать опасным для него соперником.

Предосторожность не бывает излишней, и Гиммлер уточнил в разговоре с Кальтенбруннером, что главной его задачей является создание широкой разведывательной службы. Кальтенбруннер возразил, что выполнение этой миссии будет нелегким из-за исполнительских функций. Гиммлер ждал этого ответа. Он разъяснил кандидату на высокий пост, что намерен по-прежнему осуществлять конкретное руководство РСХА, как делал это после смерти Гейдриха. С помощью таких «выдающихся специалистов», как Мюллер и Небе, это будет не таким трудным делом. «Вам не придется этим заниматься, – заключил он. – Вы сможете целиком посвятить себя разведывательной службе, то есть III и VI отделам».

Эта сделка удовлетворила амбиции обоих хитрецов: Гиммлер сохранял за собой эффективный и безраздельный контроль за всей работой полиции, а Кальтенбруннер мог наконец применить свои теории на практике, где подопытным кроликом выступала Европа. Одна из его излюбленных идей заключалась в том, что недостатки в работе германской разведывательной службы в значительной мере объясняются ее разделением на две ветви. Это безумие, говорил он, «отделить политическую разведку от военной». Этого нет ни в одной стране мира, за исключением Франции и Германии, которые совершили общую ошибку. Объединительная идея пробила себе дорогу и легла в основу решительной перестройки РСХА и окончательной победы партии над армией. Ограничение функций Кальтенбруннера было чисто формальным и предназначалось для того, чтобы оставить за Гиммлером право присматривать за внутренней деятельностью служб. От этого Кальтенбруннер не страдал, осуществляя и административное управление: подписывал общие приказы, придавая законную силу приказам об интернировании и казнях, а также общие директивы.

Человек, прибывший в Берлин в конце января 1943 года и взваливший на себя тяжелое наследство Гейдриха, был настоящим колоссом. При росте один метр девяносто сантиметров у него были широкие плечи и мощные руки со сравнительно небольшими кистями, способными, однако, раздавить камень. Массивный корпус венчался крупной головой с твердым, тяжелым лицом, словно высеченным из плохо обработанного куска дерева.

Массивный лоб не свидетельствовал о высокой интеллектуальности; маленькие темно-карие глаза с тяжелым блеском в глубоких орбитах наполовину прикрыты тяжелыми веками; широкий, прямой, словно вырезанный одним ударом рот с тонкими губами, огромный, квадратный, грубо вытесанный подбородок. Такие детали подчеркивали тяжеловесный и угрюмый характер этого человека. Таким был тогда Кальтенбруннер. Отталкивающее выражение его лица усиливалось глубокими шрамами, следами модных в дни его молодости дуэлей между студентами, считавшими шрамы признаком мужественности. Лицо его казалось недоступным для эмоций. Из мощной груди исходил глухой голос с сильным австрийским акцентом. Вскоре голос потускнел из-за злоупотребления алкоголем, ведь Кальтенбруннер, как и многие другие нацистские бонзы, был неисправимым алкоголиком, чем очень быстро снискал себе неприязнь Гиммлера. Он курил без остановки, «сжигая» по 80—100 сигарет в день. Его пальцы и ногти были коричневыми от никотина.

С десяти часов утра Кальтенбруннер начинал глотать шампанское и спиртные напитки, особенно коньяк, который ему присылали из Франции. Он вонзал в собеседника мутный, расфокусированный взгляд пьяницы, который смотрит, но не видит, потерявшись за пеленой смутных внутренних видений. Он пережевывал невнятные фразы, порой совершенно неразборчивые, – его дикция была ужасной, теряя звуки в желтых искрошившихся зубах. Несмотря на приказы Гиммлера, Кальтенбруннер так и не решился посетить дантиста – это действие, по всей видимости, было ему не «по зубам».

Гиммлер сознательно доверил Главное имперское управление безопасности человеку посредственному, ведь в его руках остались реальные рычаги управления. Можно было не бояться измены: Кальтенбруннер был фанатичным нацистом, слепо верующим в доктрину партии. Назначение на столь высокий пост было для него сладостным реваншем. Однако без помощи Шелленберга он никогда не увидел бы свои теории примененными на практике. На самом деле руководителем нацистской разведки был Шелленберг; он поддерживал с Гиммлером прямую связь, не считаясь с формальным иерархическим подчинением Кальтенбруннеру.

Но сам Кальтенбруннер воспринял свою роль всерьез. Он, как и его предшественник, был основным поставщиком человеческого материала в лагеря уничтожения. Но если Гейдрих иногда пытался хитрить, применять коварные обходные маневры, как это было во Франции и в Чехословакии, чтобы попытаться установить сотрудничество с частью населения на сложный период войны на Востоке, то Кальтенбруннер, неспособный разработать тонкую тактику, принялся за самые жестокие репрессии.

Он не чурался лично контролировать разработанные в лагерях средства уничтожения заключенных. Осенью 1942 года, еще будучи на прежней должности в Австрии, он проинспектировал лагерь Маутхаузен, где вместе с комендантом лагеря Зирайсом пожелал присутствовать при казни в газовой камере группы заключенных, наблюдая через специальное окошечко за тем, как они умирают.

В начале 1943 года он снова посетил Маутхаузен, чтобы присутствовать на «экспериментальной» казни, проводимой тремя методами: через повешение, выстрелом в затылок и в газовых камерах. Заключенные и служащие лагеря рассказывали потом, что Кальтенбруннер прибыл туда в отличном настроении, а перед газовой камерой шутил и смеялся, ожидая, когда приведут заключенных на место проведения «эксперимента».

К тому моменту, когда Кальтенбруннер принял на себя руководство Главным имперским управлением безопасности, оно уже превратилось в гигантскую репрессивную машину. Германская склонность к бюрократии полностью здесь развернулась в этом центре системы, объединяющем все информационные каналы из самых отдаленных уголков Европы и транслирующем в обратном направлении приказы. Кабинеты, картотеки, центры подслушивания, радиоцентры, лаборатории, архивы – все достигло такого размаха, что ограничиться Принц-Альбрехт-штрассе стало уже невозможно, и РСХА расползлось по Берлину, заняв не менее 38 больших зданий.

Когда бомбардировки повредили почти все эти здания, Гиммлер воспользовался предлогом и установил новый порядок. Каждый день главные руководители служб обедали в доме номер 116 по Курфюрстенштрассе, где находилось ведомство Эйхмана. Вокруг стола собирались люди, заставлявшие дрожать всю Европу. Кальтенбруннер относился к Эйхману с большой сердечностью: у земляков было много общих знакомых. Кальтенбруннер не упускал случая расспросить Эйхмана о здоровье его оставшейся в Линце семьи, которую хорошо знал, об учебе подросших детей и рождении новых, о здоровье стариков и процветании их многочисленной родни. Постороннему взгляду могут показаться парадоксальными подобные излияния чувств и проявления взаимного интереса людьми, которые в тот день до обеда могли росчерком пера решить судьбу нескольких тысяч несчастных, а выйдя из-за стола, другой подписью послать на смерть новые тысячи жертв на другом конце Европы.

Гиммлер по мере возможности присутствовал на этих обедах. Так он старался поддержать моральный дух своих сподвижников, которые порой стали проявлять неуверенность, получая известия о военных поражениях, участившихся на Востоке, и об итогах массовых налетов англоамериканской авиации на объекты в центре Германии. На этих встречах царили оптимизм и сердечность. Хотя в принципе там не было принято заниматься служебными делами, довольно часто случалось, что Мюллер или Эйхман, пользуясь случаем, спрашивали мнение Кальтенбруннера или Гиммлера по отдельным важным вопросам. Так, между фруктами и сыром или попивая тонкие вина, доставленные из Франции, эти люди решали, стоит ли ликвидировать ту или иную категорию заключенных, применить ту или иную форму казни. Эти чудовищные дела казались им банальными и повседневными: решая их, они спокойно пили кофе.

Именно на этих обедах были обсуждены детали внедрения первых газовых камер; там же обсудили результаты опытов по уничтожению евреев. Долго и тщательно сравнивались скорость, экономичность, легкость различных средств истребления, причем зловещие разговоры не мешали присутствующим работать вилками. Только Небе, переметнувшийся к тому времени на сторону противника и участвовавший вместе с представителями абвера в заговоре с целью убийства Гитлера, очень страдал, по словам Гизевиуса, от этих обменов мнениями и «уходил с них полностью измотанный».

Когда Гиммлера не было, возглавлял эти обеды Кальтенбруннер, нередко использовавший их для язвительных нападок на тех своих подчиненных, кого не любил или чьи прямые отношения с Гиммлером его раздражали. Шелленберг, как протеже Гиммлера, был наиболее частым объектом его атак, и он даже жаловался Гиммлеру, прося освободить его от присутствия на этих трапезах. Но рейхсфюрер СС слишком высоко ценил этот обычай, чтобы допускать малейшее отступление.

Несмотря на своеобразную опеку, под которую Гиммлер его поместил, Кальтенбруннер наложил на РСХА отпечаток узости своего мышления и юридического образования. Гизевиус следующим образом описал его воздействие: «Пришел Кальтенбруннер, и с каждым днем начало становиться все хуже и хуже. Мы начали отдавать себе отчет, что импульсивные действия такого убийцы, каким был Гейдрих, может быть, не столь ужасны, как холодная юридическая логика адвоката, у которого оказался в руках такой опасный инструмент, как гестапо».

Абсолютным хозяином гестаповского отдела IV В стал Эйхман. Он пребывал в постоянном контакте с Кальтенбруннером и часто получал прямые приказы от самого Гиммлера, хотя в административном плане продолжал оставаться в подчинении Мюллера. Ему доверили провести «Окончательное решение еврейского вопроса», то есть полное уничтожение евреев Европы. Политика абсолютного антисемитизма, которая началась в Германии погромами, организованными Гейдрихом 9 ноября 1938 года[27], завершилась этим решением. По примерным расчетам, сделанным в Нюрнберге, она стоила жизни 6 миллионам евреев в Германии и оккупированных странах. Власть Эйхмана над евреями стала абсолютной после постановления от 1 июля 1943 года, подписанного Борманом; оно лишало сынов Израиля права обращаться в обычные суды и помещало их под исключительную юрисдикцию гестапо.

В постановлении от 9 октября 1942 года, подписанном также Борманом, было указано, что «постоянное устранение евреев с территории Великой Германии не может далее осуществляться путем эмиграции, но только через использование безжалостной силы в специальных лагерях на Востоке».

Система организованных погромов была применена на Востоке, а затем приступили к научным и промышленным методам уничтожения людей. Эйхман создал четыре лагеря, из которых наиболее известным был Маутхаузен. Проект, по которому был построен данный лагерь, показывал, что политика истребления рассматривалась нацистами как продолжительная по времени задача, которая продолжится после порабощения всей Европы. Кроме евреев, останется еще много противников, надлежащих устранению.

«Построенный как огромная каменная крепость, расположенный на вершине холма и окруженный бараками, Маутхаузен являл собой не только долговременную конструкцию, но и мог укрыть большой военный гарнизон и располагал для этого всем необходимым. Сама крепость была фабрикой уничтожения, куда присылали заключенных, высосав из них все силы принудительным трудом в приданных ему лагерях Гузен или Эбензее. Когда побои и голод снижали трудоспособность заключенных до определенного уровня, их пересылали в центральный лагерь, где их судьба решалась за несколько часов. В принципе живым из центрального лагеря не выходил никто».

Эйхман организовал систему доставки в эти лагеря специальными эшелонами намеченных к уничтожению евреев из всей Европы. Отправление и загрузка эшелонов зависели от мощности лагерей и транспортных возможностей германских железных дорог.

Коменданты лагерей смерти включали газ только по указанию Эйхмана. Каждый эшелон курировал офицер СС, получавший необходимые указания, после которых он определял, отправлять ли эшелон в лагерь уничтожения или нет, и судьбу его «пассажиров». Например, буквы «А» или «М», проставленные в инструкции для сопровождающей эшелон команды, означали Аушвиц (Освенцим) или Майданек, что было равносильно приказу об уничтожении в газовых камерах.

В Освенциме было установлено следующее правило:

«Дети в возрасте до 12–14 лет, лица старше 50-летнего возраста, а также больные (или преступники, имеющие несколько судимостей), перевозимые в вагонах, снабженных специальными табличками, отправлялись немедленно по прибытии в газовые камеры. Другие заключенные подвергались осмотру, и врач-эсэсовец по внешнему виду отделял дееспособных от нетрудоспособных. Последние отправлялись в газовые камеры; те, кто остался, распределялись между трудовыми лагерями».

Вторая категория была, естественно, временной. Работая в бесчеловечных условиях, люди быстро истощались, и их также отправляли в газовые камеры.

На востоке Польши использовался дьявольский метод, изобретенный и отработанный Виртом, бывшим комиссаром криминальной полиции в Штутгарте, которого РСХА направило в Люблин.

Вирт выбирал среди евреев некоторое число уголовников, которым обещал крупное материальное вознаграждение при условии, что они найдут себе сообщников, готовых на любую работу. Таким образом, он отобрал около 5 тысяч мужчин и женщин, которые получили не только надежду спасти свою жизнь, но и право участвовать в ограблении заключенных. Им было поручено уничтожение своих несчастных единоверцев.

Среди лесов и равнин Восточной Польши создавались замаскированные лагеря уничтожения. «Они строились для отвода глаз, как потемкинские деревни, – рассказывал доктор Морген, – чтобы у вновь прибывших складывалось впечатление, что их доставили в какой-то город или крупный населенный пункт. Поезд прибывал на бутафорский вокзал; когда сопровождающая команда и персонал поезда уходили, двери вагонов открывались. Евреи выходили на платформу. Их тут же окружали члены еврейских отрядов, и комиссар Вирт или кто-то из его подручных произносил речь. Он говорил: «Евреи! Вас привезли сюда для того, чтобы здесь поселить, но прежде чем образовать новое еврейское государство, вы должны обучиться какой-нибудь новой профессии. Здесь вас будут обучать, и каждый из вас обязан выполнить свой долг. Прежде всего каждый должен раздеться, чтобы ваша одежда была продезинфицирована, а вы вымылись и не заносили в лагерь насекомых».

И тогда прибывшие строились в колонну. Затем мужчин отделяли от женщин, и в раздевалках они должны были оставить свои шапки, пиджаки, рубашки, обувь и даже носки. В обмен на каждую вещь они получали номерок. Все эти операции производились евреями, состоявшими на жалованье у Вирта и не вызывали у вновь прибывших недоверия. Они послушно двигались дальше, подбадриваемые своими единоверцами-предателями, чтобы у них не оставалось времени задуматься. Наконец они прибывали к последнему отделению, похожему на банное помещение. Туда входила одна группа, двери закрывались, в камеру впускался газ. Через определенное время особая команда выносила тела несчастных через другие двери и кремировала их, тогда как другая группа вступала в зал.

Вирт без особых затруднений организовал применение этой системы, поскольку раньше он занимался уничтожением неизлечимых душевнобольных в соответствии с декретом об эвтаназии. Полученные им «великолепные» результаты стали причиной того, что имперская канцелярия выбрала его для столь ответственного поручения.

Глава 3

«Эксперименты» ученых-нацистов

Когда Кальтенбруннер стал шефом РСХА, функции управления были значительно расширены.

В его новых областях действия появилась работа с военнопленными и иностранными рабочими, надзор за которыми был доверен гестапо.

Лагеря для военнопленных были помещены под контроль армии, и можно было надеяться, что Верховное командование настоит на соблюдении международных норм и обеспечит «защиту» иностранных офицеров и солдат, оказавшихся в его власти. Но эти нормы подверглись серьезным нарушениям, и гестапо сумело проникнуть в эту сферу деятельности. Верховное командование не только не восстало против этого вторжения, но даже активно сотрудничало с Гиммлером и его агентами. Это стало логическим завершением эволюции, начало которой было положено «пониманием», проявленным военными по отношению к погромам и злоупотреблениям в самой Германии, а затем по отношению к деятельности оперативных групп. Таким образом, Генеральный штаб постепенно начал допускать и признавать самые подлые убийства и даже ввел эти методы в собственную деятельность.

Первые такие меры использовали против советских военнопленных. В начале июля 1941 года на совещании собрались: начальник административной службы при Верховном командовании вермахта генерал Рейнеке; Бройер, представитель службы, занятой военнопленными; Лахузен, представитель Канариса и абвера; Мюллер, шеф гестапо, в качестве представителя РСХА. На этой встрече были приняты решения, проведение которых в жизнь было поручено Мюллеру. Они руководствовались директивами, принятыми для борьбы на Востоке.

В тексте, опубликованном 8 сентября 1941 года, говорилось: «Большевик утратил всякое право на обращение как с уважаемым противником согласно Женевской конвенции… Необходимо отдать приказ действовать безжалостно и энергично при малейшем признаке неподчинения, в частности, когда речь идет о большевистских фанатиках. Неподчинение и сопротивление, активное или пассивное, должны быть немедленно сломлены силой оружия (штыком, прикладом или огнестрельным оружием). Те, кто попытается выполнить этот приказ, не используя оружие или с недостаточным рвением, должны подвергнуться наказаниям… По военнопленным, которые пытаются бежать, следует стрелять без предупреждения. Не должно быть никаких предупредительных выстрелов… Использование оружия по отношению к военнопленному является законным».

Для исполнения новых распоряжений по военнопленным в гестапо была создана специальная группа IV А, возглавляемая гауптштурмфюрером СС Францем Кёнигсхаусом. В начале 1943 года эта группа была присоединена к подгруппе IV Б 2а, возглавляемой штурмбаннфюрером СС Хансом Хельмутом Вольфом.

Эта служба направляла инструкции представителям гестапо, уже имевшимся во всех лагерях. На самом деле агенты гестапо и СД были назначены во все лагеря для военнопленных, где в основном скрывались на фиктивных должностях. Мюллер в своей директиве от 17 июля 1941 года предписывал им выявлять «все политические, уголовные и другие по каким-либо причинам нежелательные элементы», а также «всех лиц, которые могли бы быть использованы для возрождения оккупированных территорий», с целью устранить их или подвергнуть «специальному лечению». Одновременно этот приказ рекомендовал агентам подбирать среди пленных тех, кто «заслуживает доверия», с целью использовать их для внутреннего шпионажа по лагерю, чтобы с их помощью обнаружить подлежащих немедленному уничтожению противников. Методы гестапо не отличались разнообразием.

Как писал Розенберг, судьба советских военнопленных в Германии была ужасно трагичной. Большинство участников последней войны, познавших, что такое германский лагерь для военнопленных, сохранили воспоминания о том, как осенью 1941 года прибывали колонны советских военнопленных, изможденных и исхудалых, шатающихся от усталости и голода. До места они двигались пешком, иногда сотни километров. Подвергаясь самому ужасному обращению, несчастные тысячами умирали от голода и физического истощения на обочинах дорог. Выживших после этих кошмарных походов размещали в раздельных загонах. Приказом Гиммлера от 22 ноября 1941 года предписывалось: «Любой советский военнопленный, которого возвратят в лагерь после попытки к бегству, в обязательном порядке должен быть передан ближайшей службе гестапо», что было равносильно немедленной казни.

В 1941 году 2 тысячи советских военнопленных интернировали в лагерь Флоссенбург. Из них выжили только 102 человека. Более 20 тысяч военнопленных были уничтожены в лагере Освенцим.

20 июля 1942 года Кейтель подписал приказ, предписывающий клеймить каленым железом тех, кто упорствовал в своем желании выжить: «Клеймо должно иметь форму угла в 45 градусов, его широкая сторона должна иметь длину не менее одного сантиметра и направляется вверх; его следует наносить раскаленным железом на левую ягодицу». Клеймо могло быть также сделано скальпелем с использованием туши, то есть представляло собой несмываемую татуировку. Этот пример показывает, до какой степени нацистская идеология развратила германский военный корпус, поскольку фельдмаршал, не колеблясь, подписывал приказы, приравнивающие к скотине людей, чье мужество было их единственной виной. Однако немецкое военное командование отдаст еще более возмутительные приказы об убийстве пленных французских генералов.

Начиная с 1940 года Верховное командование возвело убийство в разряд методов политической борьбы, следуя в этом примеру партии. 23 декабря 1940 года во время одного из совещаний в абвере, собравшем трех руководителей внутренних отделов абвера и шефа внешнего отдела адмирала Бюркнера, Канарис сообщил, что Кейтель поручил ему устранить генерала Вейгана, который в тот момент находился в Северной Африке. Кейтель опасался, что французский генерал организует там из остатков французской армии центр сопротивления, и дал официальный приказ уничтожить его при помощи наемных убийц. Однако внутри абвера уже начало складываться антинацистское ядро, и Канарис уклонился от выполнения поручения под предлогом невозможности его выполнения по техническим причинам[28].

Аналогичным образом, когда генерал Жиро совершил побег из крепости Кёнигштайн в апреле 1942 года, Верховное командование вначале планировало выкрасть генерала из Виши посредством специальной маленькой группы эсэсовцев, но потом поручило абверу уничтожить его. Кейтель приказал это сделать Канарису, который передал приказ одному из начальников отдела Лахузену. Тот не очень торопился переходить к активным действиям, и в августе Кейтелю пришлось нажать на него. Операция получила кодовое название «Густав». Лахузен «забыл» договориться с Мюллером, как было приказано Кейтелем. Дело принимало опасный для абвера оборот: нарочитое нежелание выполнять приказ стало очевидным. Канарису удалось уйти от ответственности, ссылаясь на то, что на совещании, проведенном в Праге, Гейдрих потребовал, чтобы дело полностью было передано ему, на что ему (Канарису) пришлось согласиться, поэтому он перестал этим заниматься. Поскольку Гейдрих умер 4 июня, Канарис не рисковал быть разоблаченным, дело закрыли. Но Верховное командование, как и гестапо, не могло согласиться со срывом своих планов мести. Когда Жиро в ноябре 1942 года перебрался в Северную Африку, репрессии обрушились на его семью. Дочь генерала мадам Гранже была арестована вместе с четырьмя детьми, младшему из которых было всего два года; вместе с ними схватили ее двоюродного брата и молодую бонну его детей. Мадам Гранже умерла в Германии в сентябре 1943 года из-за плохих условий содержания. Было решено репатриировать детей, но в последний момент гестапо воспротивилось этому, напротив, к ним через полгода присоединилась еще и бабушка. Всего из семьи Жиро было арестовано и выслано 17 человек.

Эти два проекта убийства французских генералов не осуществились. Все же можно сказать, что нацисты жаждали совершить подобное преступление, поскольку в конце 1944 года они вновь вернулись к тем же планам. По неизвестным причинам, возможно, чтобы запугать пленных генералов и помешать им совершить побег, гестапо решило спровоцировать ложную попытку к бегству, чтобы убить одного или двух французских генералов. Для облегчения задачи был отдан приказ, чтобы несколько человек из 75 французских генералов, заключенных в крепости Кёнигштайн, перевели в штрафной лагерь Колдиц, находившийся в 100 километрах от крепости, – инсценировка побега должна была произойти во время переезда. Организация этой грязной провокации была поручена Кальтенбруннеру при содействии министра иностранных дел Риббентропа; ему же следовало приготовить ответы на возможные вопросы Международного Красного Креста и державы-покровительницы, то есть Франции. И все это, естественно, с согласия Верховного командования, чье содействие было необходимым.

Кальтенбруннер поручил техническую подготовку операции обергруппенфюреру Панцингеру, бывшему руководителю группы IV А, ответственному за содержание военнопленных, который после смерти Небе унаследовал пост руководителя криминальной полиции. Панцингер вместе с Шультце, одним из своих заместителей, предложил испытанное средство: «грузовик З»! Предполагалось использовать одну из его разновидностей, миниатюрный «грузовик З», специально подготовленный для этой операции. В качестве жертвы был сначала избран генерал Рене Мортемар де Буасс. В конце ноября 1944 года план, разработанный во время встречи Панцингера с представителем Риббентропа Вагнером, был изложен Кальтенбруннеру в специальной записке, которую нашли позже:

«1. Во время перевозки пяти человек в трех автомашинах с военными номерами происходит попытка к бегству в момент, когда последний автомобиль ломается.

2. Выхлопные газы будут поступать в плотно закрытый кузов машины. Оборудование устанавливается простейшим образом и может быть немедленно снято. С большим трудом удалось получить в наше распоряжение соответствующую автомашину.

3. Рассматривались и другие возможности, например отравление через пищу или напитки, но они были отклонены как слишком опасные.

Были продуманы меры по завершению всей работы, а именно: протоколирование, вскрытие, сбор доказательств и погребение. Руководитель конвоя и водитель автомашины будут выделены РСХА и одеты в военную форму. Им выдадут личные книжки военного образца».

Так как имя генерала де Буасс не раз упоминалось в телефонных разговорах, в самый последний момент решили избрать другую жертву из-за опасности утечки информации и возникновения подозрений за границей. Вот от каких деталей зависела человеческая жизнь при нацистском режиме!

Итак, все было решено, и шесть генералов назначили на 19 января 1945 года. Ехать они должны были на трех машинах: в первой находились генералы Дэн и де Буасс, во второй – генералы Флавини и Бюиссон, в третьей – Месни и Вотье. Машины должны были отправляться из Кёнигштайна с интервалом в пятнадцать минут, первая машина покидала город в шесть часов утра. Она отправилась в указанное время, а отправление двух других было в последний момент отложено, и генерал Месни отправился во второй машине один в семь часов утра, поскольку перевод генерала Вотье был неожиданно отменен.

Генерал Месни не доехал до Колдица. На следующее утро комендант Правилл, начальник офлага IV С, сообщил четырем прибывшим французским генералам, что генерал Месни убит в Дрездене при попытке к бегству. «Он был похоронен в Дрездене отрядом вермахта с воинскими почестями», – добавил Правилл. Последняя подробность была правдой: нацисты поставили мизансцену от начала до конца.

Попытка к бегству генерала Месни показалась очень подозрительной его товарищам по несчастью. Они знали, что Месни отказался от мысли о побеге после того, как его старший сын был выслан в Германию за активное участие в движении Сопротивления, и боялся, что младшего могут казнить в отместку за побег. Однако правду обнаружили лишь во время расследования, проведенного после войны, в захваченных архивах.

Сэр Дэвид Максвелл-Файф, заместитель британского генерального прокурора, сумел великолепно описать этот случай в Нюрнберге: «Во всем этом особенно отвратительном эпизоде мы видим сущность всего нацизма – лицемерие. Это убийство, совершенное в белых перчатках и по приказу, прикрываемое министерством иностранных дел, несет на себе жестокий отпечаток СД и гестапо Кальтенбруннера, это убийство совершено при поддержке и соучастии внешне респектабельного аппарата профессиональной армии».

Репрессивные меры, применяемые к военным, были закодированы в документе, изданном Верховным командованием под названием декрет «Кугель» (декрет «Пуля»). Согласно этому декрету, подписанному 27 июля 1944 года под грифом «Секретный правительственный вопрос» и направленному комендантам лагерей для военнопленных и местным отделениям гестапо, указывалось: «Каждый военнопленный, пойманный в результате попытки к бегству, будучи старшим или младшим офицером, за исключением английских и американских военнопленных, должен передаваться начальнику сыскной полиции или службе безопасности». Данные меры «никоим образом не должны разглашаться», о них не следует сообщать другим военнопленным, а военная служба информации должна обозначать таких военнопленных как бежавших и ненайденных; это же должно фигурировать в ответах на их корреспонденции и в ответах на запросы Международного Красного Креста и державы-покровительницы.

Собственно, эти меры уже давно применялись в соответствии с инструкцией, разосланной центральным управлением гестапо 4 марта 1944 года.

Одновременно Мюллер проинструктировал всех руководителей основных органов гестапо на предмет того, что им следует направлять в лагерь Маутхаузен всех тех беглецов, которые будут им переданы, оповещая коменданта лагеря о том, что перевод осуществляется в рамках операции «Кугель». Это упоминание равнялось смертному приговору: старшие и младшие офицеры, обозначенные в декрете «Кугель», уничтожались выстрелом в затылок сразу по прибытии в Маутхаузен.

Второй декрет «Кугель» применил аналогичные меры также для иностранных рабочих, предпринимавших повторные попытки к бегству из трудовых лагерей.

Заключенные, прибывшие в Маутхаузен по указанным декретам, обозначались как «заключенные К»; их даже не вносили в регистрационные книги лагеря и не выдавали личного номера, а немедленно направляли в лагерную тюрьму. Там их провожали в душевую, где заставляли раздеться и под предлогом снятия мерки ставили на ростомер, который, как только планка касалась головы, автоматически выпускал им пулю в затылок. Когда «заключенных К» прибывало слишком много, их казнили в душевой, где хитро устроенные водопроводные трубы могли выпускать и смертельные газы.

Комендант лагеря также мог проявлять личную инициативу. В начале сентября 1944 года в Маутхаузен прибыла группа из 47 английских, американских и голландских офицеров. Все они были летчиками; их самолеты были сбиты над Германией, а они выбросились с парашютом. После восемнадцати месяцев заключения они были приговорены к смертной казни за попытку к побегу. Вместо того чтобы казнить их без промедления, комендант лагеря отправил их в карьер Маутхаузена, где уже много пленных познали страшную смерть.

Это был гигантский котлован, куда спускались по грубо выдолбленной в скале лестнице, насчитывающей 186 ступеней. Тех 47 пленных пилотов привели в карьер босыми, в одном нижнем белье и заставили поднимать из котлована наверх камни весом в 25–30 килограммов, сопровождая это издевательство побоями. Лишь только эта ноша поднималась наверх, их бегом заставляли спускаться за новым, крупнее предыдущего, камнем. В первый день 21 человек из группы умер. На следующие сутки 26 остальных заключенных снова отвели в карьер. К концу второго дня в живых не осталось ни одного.

В том же сентябре 1944 года с инспекцией в лагерь прибыл Гиммлер. В качестве развлечения ему показали казнь 50 советских офицеров. Такова странная природа германской «военной чести», о которой так много и с воодушевлением говорили нацисты.

Другое дело военнопленных, сбежавших из Сагана, также произвело много шума.

В Сагане, маленьком силезском городке близ Бреслау, в «сталаге Люфт III» содержалось в заключении около 10 тысяч английских и американских летчиков. Люди эти были весьма беспокойные, мечтавшие лишь о том, как сбежать оттуда. В конце февраля 1944 года охранники лагеря обнаружили 99 незаконченных подземных ходов для побега. Усиленная охрана, порученная резервной армии, состоявшей из членов СА и возглавляемой Ютнером, не смогла помешать сотой попытке завершиться успехом. Это произошло в ночь с 24 на 25 марта 1944 года, когда группа из 80 английских офицеров бежала из концлагеря. Этот прекрасный пример британского упорства поверг Гитлера и Гиммлера в бешенство. Сразу по обнаружении побега ранним утром в субботу 25 марта была объявлена большая тревога, поднято на ноги все гестапо Бреслау, развернута широчайшая облава. Первые беглецы, схваченные в нескольких километрах от Сагана, были возвращены в лагерь, но уже в воскресенье 26 марта Мюллер передал местным отделениям гестапо приказ расстреливать обнаруженных беглецов на месте. В понедельник 27 марта в РСХА состоялось совещание, на котором собрались представитель министерства авиации полковник Вальде, представитель Верховного командования фон Ройрмонт, Мюллер, Небе. На совещании должны были обсудить необходимые меры, однако Мюллер объявил, что его службы по приказу Гитлера уже разослали директивы, вступившие в силу утром 26 марта и по которым 12–15 беглецов уже расстреляны. Такое решение вызвало широкий протест: все опасались, что германские летчики-военнопленные, находящиеся в британских лагерях, будут расстреляны в порядке ответных мер. А летчики люфтваффе, выполнявшие задания над Англией, будут обеспокоены будущими последствиями предпринятых мер. Гитлер согласился лишь на то, чтобы первой группе беглецов, возвращенных в лагерь, была сохранена жизнь. Для остальных распоряжения оставались в силе. Гестапо Бреслау, которым руководил оберштурмбаннфюрер СС Шарпвинкель, было поручено провести казни[29]. Пойманные беглецы, а некоторым из них удалось добраться до Киля и даже до Страсбурга, были доставлены в Бреслау и расстреляны. Так 50 молодых офицеров заплатили жизнью за свое неколебимое мужество. Исходя из принятых в гестапо предосторожностей Мюллер потребовал не оформлять документы, связанные с этим делом, а все приказы передавать только устно.

Известия о казни летчиков все-таки стали известны общественности, несмотря на все предосторожности. Кальтенбруннер приказал представить их как единичные случаи: одни беглецы погибли якобы под бомбежками, другие были убиты, оказав сопротивление при аресте, третьи – при попытке силой устранить своих охранников, вынужденных стрелять в состоянии необходимой обороны, не говоря о смертельно раненных при попытке убежать во время доставки в лагерь. Была даже составлена объяснительная записка, которой никто не поверил; напротив, она лишь подтвердила то, о чем все догадывались, а после войны сумели доказать.

У гестапо появились новые области для «разработки». Первая, необъятная и не особо зрелищная, задача состояла в том, чтобы помогать германской военной экономике удовлетворять свои огромные и постоянно растущие потребности в рабочей силе. Эту сторону полицейской деятельности нацистов в оккупированных странах можно проиллюстрировать числами. Вербовка работников для Германии на добровольной основе с треском провалилась. Тогда пришлось заняться насильственной мобилизацией, которая приняла самые различные формы. Они варьировались от «замены» заключенных (это моральное жульничество было принято у французского правительства, которое согласилось заменять одного военнопленного на пять привлеченных рабочих; такие соглашения не были известны общественности) до обязательной трудовой службы, позволявшей отправлять на работу в Германию целые возрастные группы молодежи. Главный организатор мобилизации рабочей силы гаулейтер Заукель признал, что из 5 миллионов иностранных рабочих, вывезенных в Германию, лишь 200 тысяч были добровольцами. Очень часто люди уходили в маки (партизаны движения Сопротивления) сразу по получении извещения об их призыве на обязательную трудовую службу. Всего в Германию было отправлено 875 952 французских рабочих. Если вспомнить, что на конец 1942 года там находилось 1 036 319 французских военнопленных, то, прибавив к ним политических ссыльных и участников движения Сопротивления, можно увидеть, что более 2 миллионов французов были в плену у нацистов под разными наименованиями и в разных условиях.

Второй областью деятельности гестапо стали так называемые «медицинские эксперименты».

Чтобы понять, почему медики, включая высококвалифицированных специалистов, оказались развращены принципами нацистской идеологии и согласились на проведение экспериментов, которые были отрицанием врачебной этики, надо вспомнить, как нацисты проникали в медицинские круги и вели там подрывную деятельность.

Поскольку ученые, медики, профессора были сплошь либералами и реакционерами, евреями или франкмасонами, нацисты провели в их рядах чистку, которая затронула 40 процентов общего состава.

Кроме того, страсть Гиммлера к научным, точнее, псевдонаучным опытам, особенно в области расовых исследований, побудила его создать в 1933 году общество «Аненэрбе» («Наследие предков»), которое с 1935 года занялось изучением всего, связанного с мыслью, деяниями, традициями, отличительными чертами и наследием «индогерманской нордической» расы. 1 января 1939 года общество получило новый статус, которым на него были возложены научные изыскания, завершившиеся опытами в концлагерях. 1 января 1942 года оно было включено в состав личного штаба Гиммлера и стало органом СС. Руководящий комитет общества состоял из президента Гиммлера, ректора Мюнхенского университета доктора Вуэшта и бывшего книготорговца, ставшего полковником СС, секретаря общества Зиверса, который сыграл впоследствии очень важную роль.

Именно «Наследие предков», проинструктированное Гиммлером, планировало, финансировало и проводило большинство экспериментов. Оно чудовищно разрослось и располагало к концу своей деятельности 50 специализированными научными институтами. Отправным пунктом опытов, вероятнее всего, была просьба доктора Зигмунда Рашера, обращенная к Гиммлеру.

Рашер был капитаном медицинской службы военно– воздушных сил в отставке. Женившись на Нини Дильс, которая была старше его на пятнадцать лет, он через жену познакомился с Гиммлером. Как член СС, он в начале 1941 года проводил курс медицинской подготовки при командовании 7-го воздушного округа в Мюнхене. Его лекции особое внимание обращали на реакции человеческого организма, психологические и физиологические изменения во время полетов на большой высоте[30]. 15 мая 1941 года Рашер написал Гиммлеру: «Я с сожалением вынужден констатировать, что у нас не были проведены опыты на человеческом материале из-за их опасности и отсутствия добровольцев. В связи с этим я ставлю вопрос, который мне представляется очень серьезным: есть ли возможность получить от вас в наше распоряжение двух или трех профессиональных преступников?.. Эти исследования, которые, разумеется, могут повлечь за собой смерть подопытных лиц, будут проводиться с моим участием. Но они нам совершенно необходимы для проведения испытаний при полетах на больших высотах и не могут производиться, как это было до сих пор, на обезьянах, у которых реакции значительно отличаются от человеческих».

Эта просьба была гораздо менее удивительной, чем это могло показаться. Действительно, существовали прецеденты эвтаназии в отношении неизлечимых больных, умалишенных и в случае некоторых других болезней, практиковавшиеся в начале войны. Подобное уничтожение людей скрывали под названием «научных исследований».

Что качается этих экспериментов, то в первых из них использовались немецкие заключенные. В октябре – ноябре 1938 года доктор Замештранг разрешил использовать узников лагеря Заксенхаузен для опытов по переохлаждению водой, позднее продолженных в Дахау.

Просьба Рашера была принята с энтузиазмом, поскольку льстила «научному» увлечению Гиммлера, и уже 22 мая 1941 года секретарь Гиммлера Карл Брандт ответил ему: «Мы будем, безусловно, рады предоставить в ваше распоряжение заключенных для исследований в области полетов на больших высотах».

Камеры низкого давления были установлены в Дахау, в самом центре этого ужасного источника подопытных людей. Результаты были ужасны.

Один из военнопленных Дахау, доктор Антон Пашолегг[31], которого Рашер использовал в качестве своего помощника, рассказал об этих опытах: «Я лично видел через имевшееся в камере окошечко для наблюдения, как внутри камеры один заключенный подвергался воздействию такого низкого давления, что его легкие взорвались. Некоторые опыты вызывали в головах у людей такое давление, что они сходили с ума и вырывали волосы, чтобы облегчить страдания. Они раздирали ногтями лица и головы, уродуя себя в припадке безумия. Они колотили по стене кулаками, бились головой и буквально выли, чтобы ослабить давление на барабанные перепонки.

Опыты, когда доводили давление до нуля, заканчивались смертью подопытных. Исход был неизбежен, и пребывание в камере представляло собой скорее мучительный метод казни, чем форму опыта».

Эти ужасные исследования продолжались до мая 1942 года. Через них прошли около 200 заключенных; 80 погибли прямо в камере низкого давления, другие получили тяжелые повреждения. После этого Рашер начал новую серию испытаний, на этот раз связанную с воздействием холода. Речь шла о совершенствовании летных комбинезонов для экипажей самолетов, осуществлявших рейды в Англию. Их самолеты часто сбивали над Северным морем. Многие из них, кто благополучно достигал поверхности воды, имея спасательный круг, все равно погибали от холода, проведя несколько часов в ледяной воде.

Рашер установил в Дахау специальные бассейны и охлаждающую аппаратуру. Военно-воздушные силы с интересом следили за его работами, и Рашер затребовал помощников. Прежде чем согласиться на предложенные кандидатуры, а это были профессора Яриш из Инсбрука, Гольцлёхнер из Киля и Зингер, он потребовал от гестапо провести тщательную проверку этих трех ученых-медиков, чтобы убедиться в том, что они «политически безупречны». Рашер хотел быть уверен в абсолютной секретности проводимых экспериментов, так как не питал иллюзий относительно их подлинной природы. Опыты по переохлаждению проводились с августа 1942-го по май 1943 года. При опытах по воздействию сухого холода полностью обнаженные подопытные находились на открытой площадке в течение целой ночи, подвергаясь воздействию морозной германской зимы. Их внутренняя температура опускалась до 25 градусов. В бесчувственном состоянии их возвращали в помещение и проводили эксперименты по реанимации и обогреву. Гиммлер настоял на том, чтобы опыты по отогреванию проводились с использованием «животного» тепла, и приказал привести для этой цели четырех женщин из Равенсбрюка. Они должны были прижиматься своими телами к заледенелым телам несчастных, чтобы вернуть их к жизни. Но все было бесполезно. Напомним, что проблема быстрого разогрева замерзших была решена еще в 1880 году русским медиком Лепешинским, но о его работах нацистские «ученые», конечно, не знали.

Чтобы изучить воздействие влажного холода, подопытных погружали в ледяную воду либо обнаженными, либо одетыми в летные комбинезоны. Спасательный круг не давал им утонуть. Доктор Пашолегг рассказывал об одном из таких опытов: «Два советских офицера были подвергнуты самому страшному из экспериментов, проводимых в Дахау. Их доставили из карцера. Нам было запрещено с ними говорить… Рашер заставил их раздеться и голыми спуститься в бассейн. Два часа спустя они были еще в сознании. Наши обращения к Рашеру с просьбой сделать им инъекцию были проигнорированы. Шел третий час, когда один из русских сказал другому: «Товарищ, скажи этому офицеру, чтобы он пристрелил нас». На что другой ответил: «Разве дождешься от этой собаки!»

После того как молодой поляк перевел Рашеру их слова на немецкий, несколько смягчив их форму, тот ушел в свой кабинет. Поляк попытался усыпить их хлороформом, однако вернувшийся Рашер начал угрожать нам револьвером со словами: «Не вмешивайтесь и не лезьте к ним». Опыт продолжался чуть меньше пяти часов и закончился смертью обоих. Их трупы были переправлены в Мюнхен для вскрытия».

Рашер утверждал, что открыл чудодейственное средство для остановки кровотечений, которое назвал «полигал». С этим средством он произвел многочисленные испытания. Его отец и дядя также были врачами. Как же мог этот человек, выросший в медицинской среде с ее высокими моральными принципами, поддаться разлагающему влиянию нацистских теорий? Его политические убеждения стали причиной огромных разногласий с отцом, доктором Гансом Августом Рашером. По совету своей жены он, не колеблясь, донес на отца гестапо, которое дважды арестовывало старого врача: первый раз на пять дней, второй – на девять.

Его дядя, гамбургский врач, упрекнул его однажды за эти опыты. Спор длился целую ночь: Рашер защищал нацистские принципы, ссылаясь на доктора Гуетта, который одним из первых обрушился на «неразумную любовь к низшим и асоциальным существам», а дядя пытался раскрыть перед племянником значение верности принципам Гиппократа. В конце концов Рашер признался своему дяде, что «отныне не смеет об этом задумываться» и знает, что вступил на неправедный путь, но не видит «ни одной возможности с него сойти».

Не все немецкие врачи имели такое отношение к опытам, как Рашер. Когда доктор Вельтц предложил доктору Лютцу работать с людьми, тот ответил: «Я не считаю себя достаточно черствым для такого рода опытов; мне уже с собакой тяжело работать: она смотрит так жалобно; кажется, что у нее тоже есть душа».

Врачи-нацисты не задавались подобными вопросами. Рашер презрительно относился к своим собратьям. Однажды он заявил физиологу Раину: «Вы считаете себя физиологом, но ваш опыт ограничивается морскими свинками и мышами. Я, без сомнений, единственный, кто по-настоящему знает физиологию человека, так как я провожу эксперименты над людьми, а не над мышами».

Гиммлер поощрял продолжение этих опытов и в своих многочисленных письмах утверждал, что только службы СС способны поставлять для них необходимый человеческий материал. Он часто сам присутствовал на таких опытах и решительно пресекал возникавшие иногда робкие возражения против них.

«Исследования доктора Рашера, – писал он генералу Мильху в ноябре 1942 года, – считаются опытами огромного значения; я лично беру на себя ответственность предоставлять для них преступников и социально опасных лиц; этих людей, которые не заслуживают ничего, кроме смерти, набирают в концлагерях.

Следовало бы устранить затруднения, основанные главным образом на религиозных соображениях, сдерживающие развитие опытов, ответственность за которые я беру на себя. Я лично присутствовал на опытах и могу без преувеличения сказать, что участвовал во всех этапах научной работы, оказывая ей помощь и стимулируя ее.

Потребуется по меньшей мере десять лет, чтобы искоренить узость мысли, свойственную нашим людям. Я напоминаю о том, что осуществление связи между военно– воздушными силами и организацией СС было поручено медику-нехристианину с хорошей научной репутацией и не склонному к интеллигентским умствованиям».

В письме к Рашеру Гиммлер идет значительно дальше и, как обычно, переходит к угрозам: «Я считаю настоящими изменниками родины тех людей, кто даже сегодня отказывается от опытов над человеческим материалом, предпочитая допустить гибель храбрых германских солдат, нежели пустить в ход результаты своих экспериментов. И я, не колеблясь, сообщу их имена соответствующим властям, а вам разрешаю сообщить этим властям о моей позиции».

Но даже высокое покровительство Гиммлера не смогло помешать Рашеру и его жене закончить жизнь трагически.

Шел 1943 год, когда разразился непонятный скандал. Госпожа Рашер, мать двоих детей (Рашер женился на ней, когда она ждала второго), сообщила о новой беременности, а затем представила новорожденного. Однако вскоре обнаружилось, что беременность была симулированной, а ребенок краденым. Для человека, который так дешево ценил человеческие страдания и жизни, в обществе, где самые отвратительные преступления совершались ежедневно, эта история представлялась лишь результатом любовных похождений на стороне. Но нацистская «мораль» смотрела на вещи иначе. Все, что касалось расы и наследственности, приобретало священный характер. Мошенническая попытка ввести в общество с «благородной кровью» ребенка, возможно, с «нечистой» кровью, да еще отягченная ложью рейхсфюреру СС, рассматривалась как тягчайшее преступление. Чета Рашер внезапно исчезла, а в конце 1943 года они были арестованы и брошены в тюрьму. По их делу началось следствие. Когда союзные войска начали приближаться к центру Германии, Гиммлер отдал категорическое указание не допустить, чтобы семья Рашер попала живыми в руки противника. Он знал, что Рашер и особенно его жена достаточно болтливы, и опасался их разоблачений. Госпожа Рашер была повешена в Равенсбрюке, а доктор Рашер отправлен в Дахау и брошен в карцер. В конце апреля 1945 года его застрелили, когда через полуоткрытую дверь подавали ему пищу.

В лагерях проводилось и много других опытов. Испытывались различные вакцины и методы защиты против бактериологического оружия. В основе этих исследований лежал малоизвестный инцидент. Однажды на Кавказе войска СС отказались перейти в наступление из-за ходивших слухов о том, что им придется войти в зону, где свирепствовала чума. Это был, возможно, единственный случай, когда эсэсовцы отказались повиноваться.

Для производства вакцин использовались люди; в Бухенвальде мужчинам прививали тиф, делая их «резервуарами» для вирусов. В Дахау изучалась малярия; посредством специально выращенных комаров было заражено более тысячи человек, выбранных из числа польских священников. В сентябре 1943 года на Восточном фронте разразилась эпидемия инфекционной желтухи (было зарегистрировано за один месяц 180 тысяч случаев). Опыты по ее лечению проводились в Освенциме и Заксенхаузене на евреях из польского движения Сопротивления.

Множество прочих исследований проводились на заключенных: испытание новых лекарств; опыты, связанные с питанием[32] и с концентрированной пищей в Ораниенбурге; применение искусственных гормонов в Бухенвальде; антигангренозная сыворотка, гематологические и серологические эксперименты, испытание мази для лечения фосфорных ожогов, искусственное вызывание флегмон, нарывов и заражения крови в Дахау; испытание сульфамидов, хирургические эксперименты на костях, нервах и мускульных тканях. Испытывались способы умерщвления посредством инъекций фенола, вызывавших мгновенную смерть; использование пуль, отравленных аконитином (существуют ужасающие клинические описания результатов использования отравленных пуль). Шел поиск методов очистки отравленных газами вод; изучение алкалоидов и неизвестных ядов; на заключенных проверялись таблетки, предназначенные для самоубийства руководящих деятелей; проводились опыты по использованию боевых отравляющих газов – иприта и фосгена.

Проводились эксперименты по разработке средств стерилизации, направленные на то, чтобы постепенно прекратить или хотя бы ограничить рождаемость порабощенных народов после окончательной победы нацистов, которая превратила бы их в безраздельных хозяев Европы. Адресованное Гиммлеру письмо доктора Покорного, информирующее о состоянии разработки медикаментозных средств стерилизации, является в этом плане весьма показательным: «Если бы нам удалось как можно быстрее организовать производство разработанных нами медикаментов, которые сравнительно быстро приводят к стерилизации человека, мы получили бы в свое распоряжение новое и очень эффективное оружие. В Германии находятся в настоящее время 3 миллиона пленных большевиков. Можно себе представить, какие широкие перспективы открыла бы возможность их стерилизации, которая прервала бы их размножение, не лишая трудоспособности. Доктор Мадаус установил, что сок растения каладиум сегуинум, введенный в виде раствора или путем инъекции, вызывает через определенный промежуток времени у некоторых животных, причем не только у самцов, но и у самок, стойкую стерильность».

Поскольку воздействие сока этого тропического растения замедленно, а его выращивание в европейском климате затруднено, доктор Брак разработал более простой способ[33]: стерилизацию при помощи рентгеновских лучей. Используя для опытов заключенных, Брак установил, что окончательная стерилизация достигается при помощи местного облучения силой 500–600 рентген в течение двух минут для мужчин и силой 300–350 рентген в течение трех минут для женщин.

Трудность заключалась в таком способе проведения этой «терапевтической операции», чтобы пациенты об этом не догадывались. У Брака тогда возникла гениальная идея, которой он спешил поделиться со своим «высокочтимым рейхсфюрером»: «Наиболее удобный способ проведения этой процедуры мог бы состоять в том, чтобы пациента направляли к определенному окошку, где просили бы ответить на несколько вопросов или заполнить какой-то формуляр в течение двух-трех минут. Лицо, сидящее с другой стороны окошка, управляло бы аппаратом так, чтобы одновременно были пущены в ход две лампы (излучение должно осуществляться с двух сторон). Установка, имеющая две лампы, могла бы стерилизовать за день 150–200 человек, следовательно, 20 установок могли бы стерилизовать от 3 до 4 тысяч человек в день».

Неудачи в войне и ее конец, не совпавший с предсказаниями Гитлера, не позволили нацистам осуществить эту программу научного геноцида. Однако на стадии подготовки все уже было решено, и можно с уверенностью сказать: не будь неудачного для нацистов исхода войны, они применили бы запланированные меры.

«Отбор» несчастных кандидатов в человеческий материал для опытов был поручен политическим отделам лагерей, то есть гестапо. Одного знака, слова, крестика, поставленного в списке заключенных сотрудником гестапо, было достаточно, чтобы отправить молодого, сильного парня в камеру низкого давления, где уже через несколько часов он будет выплевывать кусочки своих легких, или полную жизни юную женщину к медику, который стерилизует ее при помощи сильной дозы смертельно опасных лучей.

Иногда в приказах Гиммлера, обращенных к его агентам в лагерях, предписывалось выбирать, например, польских участников Сопротивления для опытов, связанных с инфекционной желтухой в Освенциме, или советских офицеров, известных своей сопротивляемостью к холоду, для работ Рашера в его морозильных бассейнах в Дахау.

Гестапо проводило также «отбор» анатомических экспонатов по заявкам нацистских институтов. Концлагеря превратились в источники экспериментальных материалов, и в этом виде деятельности нацисты достигли ужасающих вершин абсурда. Она напоминала о фильмах ужасов, где сумасшедший ученый убивает несчастную жертву, чтобы заняться безумными исследованиями. Официальная переписка, посвященная этим поставкам, кажется просто невероятной.

Первый пример относится к периоду разработки программы эвтаназии, когда объектами экспериментов были сами немцы.

В Берлине тогда существовал научно-исследовательский институт под названием Институт кайзера Вильгельма, имевший три филиала: в Мюнхене, Гёттингене и Дилленбурге. Последний из филиалов возглавлял доктор Халлерворден. Однажды доктор Халлерворден узнал, что некоторых больных будут умерщвлять при помощи окиси углерода, и тут же сообразил, как из этого извлечь выгоду. Он разыскал ответственных за эту грязную работу и обратился к ним со следующим предложением: «Послушайте, друзья мои, если вы собираетесь убить этих людей, то сохраните хотя бы их мозги, чтобы ими можно было воспользоваться». Меня спросили: «И сколько же мозгов вы сможете изучить?» – «Неограниченное количество, – ответил я, – чем больше, тем лучше».

Позднее он доставил им все необходимое, включая инструкции по сохранению и перевозке «продукта». Доктор Халлерворден рассказал также, каким образом все это проделывалось.

«В большинстве этих учреждений остро не хватало врачей; поэтому из-за перегрузки работой или равнодушия они не обращали внимания на подбор санитаров и медсестер. Если кто-то казался санитарам больным или «подходящим», его тут же включали в список и отправляли к месту уничтожения. Самым отвратительным было вошедшее в привычку бессердечие младшего персонала. Часто они включали в списки тех, кто им просто не нравился».

Институт кайзера Вильгельма располагал таким количеством мозгов, которое ему не под силу было изучить, и доктор Халлерворден считал, что будущее науки обеспечено благодаря нацизму.

Второе дело, которое является логическим завершением нацистского подхода к «научным» казням, относится к 1941 году. На этот раз нацисты не удовольствовались экспериментированием на трупах людей, приговоренных к смерти, как это делал Халлерворден. Они решили убивать людей только для того, чтобы использовать их тела как учебный материал.

После аннексии Эльзаса немцы захватили медицинский факультет Страсбургского университета и поставили во главе его одного из «своих», штурмбаннфюрера СС доктора Хирта, который организовал там преподавание медицины в соответствии с нацистскими канонами, и любимым коньком был, естественно, расовый вопрос. Хирт задумал создать в Страсбурге уникальную коллекцию еврейских скелетов и черепов. И он написал об этом Гиммлеру, к которому сходились все подобные просьбы.

«У нас имеется, – писал «доктор СС», – почти полная коллекция черепов всех рас и всех народов. Но по еврейской расе мы располагаем слишком малым числом черепов, чтобы сделать на основе их изучения окончательные выводы. Война на Востоке дает нам возможность восполнить этот пробел. Что же до большевистских комиссаров– евреев со столь характерными, предельно отвратительными чертами деградирующего человечества, то, располагая их черепами, нам представится возможность получить конкретный научный документ».

Было решено, что в будущем советские комиссары-евреи должны захватываться живыми и передаваться военной полиции, которая обеспечит их содержание до прибытия специального представителя. Тот сфотографирует их, проведет определенную серию антропологических измерений, получит необходимые данные об их социальном положении и происхождении, после чего пленный будет убит, а его голова отправлена в Страсбург.

«После казни этих евреев, – пишет Хирт, – их головы должны оставаться в целости. Наш представитель отделит голову от туловища и направит ее по адресу в специальном герметически закупоренном жестяном ящике. Он будет наполнен жидкостью, обеспечивающей сохранность головы в хорошем состоянии».

В порядке выполнения этих инструкций Страсбургский университет получил тогда много странных посылок.

Но в скором времени Хирт уже не довольствовался головами, он потребовал высылать ему целые скелеты, причем не только скелеты «еврейско-болышевистских комиссаров». Концлагерь в Освенциме получил приказ отправить ему 150 скелетов. Поскольку лагерь не располагал возможностями проводить надлежащую обработку скелетов, а Хирту нужны были также измерения, сделанные на живых людях, было решено отправлять живые «объекты» в лагерь Натцвейлер, расположенный недалеко от Страсбурга. В июне 1943 года 115 человек, «отобранных» гестапо в Освенциме, прибыли в Натцвейлер. В августе прибыли еще 80. Гауптштурмфюрер СС Крамер, работавший до этого во многих лагерях и закончивший свою карьеру комендантом лагеря в Берген-Бельзене, где заслужил прозвище «бельзенского зверя», взялся казнить несчастных, выбрав в качестве средства уничтожения цианид, поскольку при этом оставались в целости тела. Таким образом, на столы вскрытия Хирта трупы поступали еще теплыми, чем тот был весьма доволен. Его анатомическая коллекция заметно увеличилась. Когда американские и французские части приблизились к городу, нацисты заколебались, так как в холодильных шкафах университетского морга находилось еще 80 трупов, которые, попав в руки союзников, становились опасными свидетельствами. Хирт срочно запросил инструкции. Должен ли он сохранить коллекцию в целости? Уничтожить ее частично или полностью? Было решено очистить скелеты от плоти, чтобы сделать их неузнаваемыми, и заявить, что эти трупы были оставлены французами. В конце концов 26 октября генеральный секретарь «Аненэрбе» Зиверс, который внимательно следил за развитием событий, заявил, что коллекция рассредоточена. Но информация оказалась ложной. Помощники Хирта не успели расчленить трупы достаточно быстро, и, когда войска союзников вошли в Страсбург, они еще хранились в «резервных складах» Хирта. Страшный склад был обнаружен солдатами 2-й французской бронетанковой дивизии. Хирт бесследно исчез. Его судьба навсегда осталась загадкой. Он стал одним из немногих нацистских экспериментаторов, которым удалось ускользнуть от розысков и не присоединиться к своим коллегам, представшим перед судом в Нюрнберге на «процессе медиков».

Может быть, он ведет под чужим именем спокойную жизнь сельского медика в каком-нибудь удаленном районе или выполняет трудные обязанности участкового врача в каком-нибудь городке, выслушивая своих больных с тем же тщанием, с каким составлял свою коллекцию.

Возможно, ему даже приходится лечить евреев, мучаясь тревожными и смутными воспоминаниями…

Глава 4

Гестапо действует по всей Франции

В Париже, как и во всей оккупированной Европе, Гиммлер проводил собственную политику. По словам Кнохена, она «была не такой, как политика Риббентропа или Абеца». Политика Абеца в посольстве полностью ориентировалась на Лаваля. А когда всем показалось, что Абец начал отдавать большее предпочтение Деа, с его стороны это был лишь маневр с целью «удержать» Лаваля. Абец прекрасно понимал, что Деа не пользовался во Франции ни малейшей популярностью. Посла вдохновляли долгосрочные перспективы: он рассчитывал с помощью Лаваля на полное сотрудничество со стороны французов.

Цели Гиммлера были более конкретными. Он хотел быстро добиться активного, главным образом военного, сотрудничества. Если не произойдет вступления правительства Виши в антибольшевистский союз, то хотя бы сформировать несколько дивизий войск СС для участия в войне на Восточном фронте. Это намерение учитывало последние события на Востоке, где в зимней кампании вермахт потерял более миллиона солдат. Вербовка новых солдат была настоятельной необходимостью, поскольку положение на фронте вряд ли могло быть восстановлено в результате летней кампании. С другой стороны, получая новые подразделения и ставя их под знамя войск СС, Гиммлер увеличивал их мощь и продвигался к тому, что составляло тайную цель всей своей жизни – стать Верховным командующим действующей армии.

В этом направлении он отдал указание Обергу: максимально поддерживать пронацистские политические движения. Политика Гиммлера впервые достигла успеха, потому что 7 июля 1941 года с подачи Делонкля состоялось совещание руководителей пронацистских партий[34], на котором был создан Антибольшевистский легион, чуть позже названный Легионом французских волонтеров (ЛФВ). Это образование было сформировано без участия посольства, которое в лице советника Вештрика отнеслось по отношению к нему довольно прохладно, поскольку речь шла не об инициативе правительства Виши, которому и без того приходилось навязывать свою волю. Легион был официально признан лишь через девятнадцать месяцев декретом Лаваля от 11 февраля 1943 года.

Оберг следовал политической линии Гиммлера. «Для него, – как потом скажет Кнохен, – Дарнан и Дорио были важнее, чем Лаваль». Ему удастся достичь своей цели летом 1942 года, когда начнется набор в войска СС на территории Франции.

Несмотря на разницу направлений или даже благодаря ей, Оберг и Абец очень хорошо понимали друг друга; каждый из них работал в своей сфере, причем Абец единолично контролировал «высокую политику» на правительственном уровне.

Оберг также сотрудничал и с Штюльпнагелем, работая в 1918 году под его началом. В Париже он был подчинен ему в административном отношении по вопросам вооружения и личного состава. Но в вопросах деятельности полиции он получал директивы только от самого Гиммлера.

Прибыв в Париж, Оберг расположил свою резиденцию на бульваре Ланн, 57, где жил до последних дней. Его штаб состоял из двух адъютантов – Хагена и Бека (последний был заменен в феврале 1943 года Юнгстом), шести младших офицеров, двух секретарей-машинисток и трех телефонисток. Он немедленно начал реорганизацию полицейских служб, поставленных под его руководство.

Верховное руководство по мерам безопасности было сосредоточено в Париже. В случае конфликта с военными властями (Штюльпнагель) и ведомством иностранных дел (Абец) Оберг мог, согласуясь с Гиммлером, опротестовать их решения. В случае серьезных событий у него были все полномочия, чтобы «совладать» любыми средствами с «группами, партиями или отдельными лицами», представляющими опасность.

В качестве верховного руководителя сил СС на оккупированной французской территории он мог использовать для репрессивных операций подразделения СС, а также французов, завербованных эсэсовцами. Он имел также возможность обеспечить участие в операциях коллаборационистских формирований. Не забывая уроков захвата власти в Германии, Оберг старался помогать группам, которые образовывались по образцу СА или СС. Он не понимал, что эти «движения» позволяли бессовестным ловкачам получать огромные субсидии, в обмен на которые они ограничивались созданием полуфиктивных мелких групп.

Гейдрих представил Оберга представителям французского правительства Рене Буске и Жоржу Илэру, вызванным в Париж, чтобы согласовать меры, которые надлежало принять правительству Виши. Речь шла о передаче полномочий полицейских служб руководителям пронацистских партий. В начале мая Рене Буске уже обсудил с Гейдрихом эти меры и добился от него отсрочки. Буске заверил, что французская полиция обязуется поддерживать порядок и пресекать подрывную деятельность, которая, по его мнению, была скорее «антинациональной», нежели антигерманской. Его целью была отмена «Кодекса заложников», принятого 30 сентября 1941 года. Возобновилось обсуждение с Обергом положений совместной декларации, которая составила бы основу отношений между двумя полициями и очертила бы сферы их деятельности.

Переговоры прервались из-за гибели Гейдриха. Он должен был вернуться в Париж и, как надеялись участники переговоров, утвердить условия соглашения, но без него все оказалось под вопросом. В это время коллаборационистские партии, особенно партия Дорио, развязали жесткую кампанию против правительства Виши, обвиняя его в печати и на митингах в мягкости, трусости и даже в сговоре с врагами Европы (то есть нацистов), открыто обвиняя Буске в стремлении защитить евреев, франкмасонов и т. д.

Несмотря на эти атаки, организованные службами СС из Парижа, переговоры все же продолжались. Они завершились 29 июля так называемым «соглашением Оберга– Буске», как окрестил его Кнохен. Речь действительно шла о соглашении, окончательный текст которого был утвержден, по словам самого Буске, после того, как он добился некоторых изменений.

В окончательной редакции соглашение было опубликовано. «На банкете, состоявшемся у меня дома для районных префектов и полицейских чинов, – вспоминал Оберг, – мы, то есть Буске и я, зачитали подготовленный нами документ»[35].

Соглашение выглядело как победа Буске, поскольку в нем отмечалось строгое ограничение функций германской полиции и почти полная независимость французской. Оно включало очень важный пункт, благодаря которому можно было прекратить казни заложников. В нем говорилось, что задержанные фразцузской полицией лица не могут стать объектом репрессивных мер со стороны германских властей. Французские граждане, виновные в совершении политических преступлений, и уголовники будут подвергаться судебным преследованиям и наказаниям по французским законам и по приговору французских судов. Только организаторы покушений, направленных против германской армии и оккупационных властей, могут быть затребованы германской полицией. Но лица, арестованные немцами, также не должны быть объектом внесудебных репрессий или заложниками.

Вполне понятна законная гордость, которую испытал в этот момент генеральный секретарь французской полиции. Соглашение было направлено всем руководителям французских полицейских служб и всем начальникам постов сыскной полиции СД и службы порядка. После захвата южной зоны соглашение было подтверждено, чтобы его можно было применять на вновь оккупированных территориях. Это было второе соглашение Оберга – Буске от 18 апреля 1943 года. Это второй вариант воспроизводил наиболее важные пункты предыдущего и повторял положение, согласно которому французские граждане, арестованные французской полицией, передавались французским судам и судились по французским законам.

Увы, эти многообещающие пункты оказались лишь красивыми словами. Соглашение, торжественно обнародованное 29 июля 1942 года, не дало те результаты, которые от него ожидали, и не смогло помешать казням заложников. Что же происходило в действительности?

С 29 июля 1941 года[36] немцы в соответствии с документом, подписанным Обергом, могли арестовывать или требовать выдачи французского гражданина только в случае, если дело шло о прямых акциях, направленных против оккупационных войск или властей. К тому же требовалось доказать виновность этих граждан и передать их дело в суд. Практически это означало ликвидацию системы заложников.

Вскоре трагические события позволили проверить результат этого соглашения. 5 августа, через семь дней после публикации соглашения Оберга – Буске три человека, укрывшись за живой изгородью стадиона Жан-Буэн в Париже, бросили две гранаты в группу из 50 германских солдат, тренировавшихся на беговой дорожке. 8 человек были убиты, 13 получили ранения. Это было прямое покушение на солдат оккупационных войск, точно оговоренное в соглашении. Гестапо провело расследование и довольно быстро определило имена покушавшихся. Ими оказались венгр Мартунек и румыны Копла и Крациум. Они были арестованы 19 октября 1942 года и расстреляны 11 марта 1943 года после осуждения германским военным трибуналом. Однако уже 11 августа парижские газеты опубликовали обращение к жителям города, где сообщалось, что «93 террориста, сознавшиеся в совершении актов терроризма или в содействии им», были расстреляны сегодня утром. Сообщение было подписано именем Оберг.

Эта казнь заложников грубо нарушала соглашение, подписанное всего тринадцать дней назад.

11 августа, между семью и одиннадцатью часами утра, 88 человек (а не 93) были действительно расстреляны у горы Валерьен. 70 из них были французами, 18 – иностранными гражданами. Только трое были арестованы гестапо, 67 других были схвачены французской полицией, точнее, специальными бригадами полицейской префектуры. Лишь 9 участвовали в акциях против германских войск: трое пытались организовать крушение поезда, в котором ехали отпускники, четверо участвовали в повреждении германской телефонной линии, еще одни стрелял в немецких солдат и последний подложил взрывное устройство в увеселительном заведении, посещавшемся оккупантами. Только один из расстрелянных был осужден германским военным трибуналом. Это был Дирьё, приговоренный к смертной казни 27 июня 1942 года трибуналом города Эпиналь.

Если даже исключить 18 иностранцев, арестованных французской полицией за политическую деятельность и переданных немцам, 3 французов, схваченных гестапо, 9 участников покушений и единственного осужденного, все равно останется 57 французов, не являвшихся участниками никаких прямых акций против немцев. Их расстреляли в тот день в качестве заложников, полностью нарушив соглашение от 29 июля. Все они были арестованы французской полицией по политическим мотивам: за нарушение декрета от 26 сентября 1939 года, объявившего о роспуске коммунистической партии, за изготовление, распространение или просто чтение листовок, за укрывательство коммунистов, работавших в подполье, и т. д. Эти акты были нарушением действующего французского законодательства. К ним французский суд должен был применить французский закон, как и предусматривало соглашение. Некоторые из них совершили незначительные проступки: Этис был арестован как «симпатизирующий коммунистам», потому что покормил бежавших из компьенского лагеря; Филлатр – за то, что одолжил свой велосипед одному коммунисту; Скордиа – по «подозрению» в том, что поддерживал отношения с членом специальной организации компартии. Арестованные задолго до покушения, они никак не могли в нем участвовать. Двое из них были арестованы после заключения соглашения Оберга – Буске: Дешансьё, схваченный 1 августа, и Бретань – 3 августа. Тем не менее они были переданы гестапо. Наконец, пятеро из расстрелянных еще 10 августа находились в руках французской полиции: Боатти, содержавшийся в тюрьме Френ, Жан Компаньон, Анри Добёф и Франсуа Вутер, которые сидели в камере при полицейской префектуре и были выданы немцам 10 августа, чтобы их расстреляли следующим утром, и Рен, арестованный специальной французской бригадой 18 июня и привезенный в форт Роменвиль 10 августа.

Эти люди находились в руках французской администрации. Она могла их осудить в соответствии с французскими законами. Один из них был даже осужден: это был Луи Торез, арестованный в октябре 1940 года и осужденный к десяти годам тюрьмы за распространение листовок. Сначала заключенный в тюрьму, затем интернированный в лагерь Шатобриан, он был передан немцам и направлен в лагерь в Компьене, откуда умудрился сбежать 22 июня 1942 года. Пойманный 10 июля специальной бригадой, он был вновь передан в руки немцев в конце июля.

Таким образом, 57 французов, арестованных за свои убеждения, пали под немецкими пулями в тот момент, когда Рене Буске поверил, что добился отмены «Кодекса заложников».

Последовала ли какая-то реакция правительства Виши на это грубейшее нарушение нового соглашения? Поняло ли оно, что подпись и слово Оберга не имеют никакой цены и гестапо намерено действовать, как ему заблагорассудится, продолжая сеять террор?

Трагедия 11 августа, кажется, не повлияла на позицию правительства, поскольку в 1943 году оно пошло на возобновление соглашения. Этот документ, конечно, следует рассматривать с точки зрения вишистской линии на «французский суверенитет» – на карикатуру власти, которой было достаточно для счастья заседавших в правительстве Виши людей.

Оберг по-прежнему продолжал отдавать приказы о казнях заложников. Немало французов, арестованных специальными бригадами французской полиции, регулярно передавалось гестапо. А 19 сентября, менее чем через два месяца после опубликования соглашения, Оберг поместил в парижской прессе сообщение о том, что в порядке репрессий за покушение, совершенное 17 сентября в кинотеатре «Рекс» в Париже, будут расстреляны 116 заложников. Это была самая массовая казнь во Франции. 21 сентября действительно были расстреляны 116 заложников (46 в Париже и 70 в Бордо). В Париже из 46 расстрелянных заложников только один был осужден германским трибуналом, и ни один не участвовал в покушении.

Генеральный секретарь полиции сделал все, что смог, однако оказалось, что соглашение Оберга – Буске почти не имело желаемого эффекта.

В то время, когда проходили эти бесполезные переговоры, Оберг приступил к реорганизации своего управления. Все полицейские службы были разделены на две большие ветви: полицию порядка (орпо) и сыскную полицию (сипо– СД). Руководитель второй ветви Кнохен разделил ее на две службы, между которыми обязанности распределялись в соответствии с концепцией работы полиции, принятой в Берлине. Первая служба отвечала за обеспечение внутренней безопасности во Франции. Вторая была службой политической разведки и контрразведки и охватывала слежкой Францию, нейтральные страны и Ватикан. Только у первой службы имелось право производить аресты. Ее центральный исполнительный орган размещался на улице Соссэ, а его работники были из гестапо.

Главным органом второй службы для Франции оставался III отдел руководства сипо-СД в Париже. Разделенная на четыре группы, эта служба занималась сбором общей информации о внутреннем положении Франции. Ее четвертая группа, обозначаемая буквой Д, делилась на пять подгрупп, работавших по следующим направлениям:

I – продукты питания и сельское хозяйство;

II – торговля и товарообращение;

III – банки и биржа;

IV – промышленность;

V – трудовые резервы и социальные вопросы.

Руководителем III отдела был Маулац, очень искусный человек. Высокообразованный, элегантный, светский человек, он умело устанавливал полезные связи, посещал салоны и умел превращать в информаторов поразительное количество своих знакомых: крупных промышленников, дельцов, светских львов, банкиров и биржевиков, жен и любовниц политических деятелей и т. д. Например, директор банка осведомлял его о реальном состоянии руководства определенной компании, распределении ее акций и прочности позиции, о возможности установления над ней контроля. Эти услуги предоставляли ему реальное участие в больших делах, которые можно проворачивать, не проявляя щепетильность. А руководитель процветающей отрасли промышленности выкладывал ему подоплеку дел своих конкурентов, объемы их производств, возможности тех, кто пытался избежать реквизиций; при этом он надеялся, что сотрудничество в промышленности после германской победы станет ему полезным. Крупный коммерсант поставлял ему информацию о фирмах– конкурентах, контролируемых евреями, или указывал на спрятанное еврейское имущество, что позволяло ему занять важные посты в управлении конфискованными предприятиями. Любовница политика продавала Маулацу откровения своего любовника и тайные сведения о его политических связях.

Маулацу легко было в этой среде. Он обожал светские развлечения. Добываемые им сведения позволяли его хозяевам увеличивать требования к французской экономике. Когда кто-то утверждал, что поставка каких-то материалов достигла максимума возможного, он мог возразить с фактами в руках, что реальное производство сельскохозяйственной или промышленной продукции может быть больше, что позволяет увеличить размеры реквизиций. Из собственных интересов благовоспитанные друзья элегантного Маулаца стали его сообщниками в разграблении родной страны. В этот странный период часть «высших сфер» парижского общества представляла собой гнусную картину.

Оберг создал в своей резиденции на авеню Фош целый ряд новых служб. Каждая из них знаменовала новый успех полицейских служб в соперничестве с армией, поскольку вторгались они в области, составлявшие до того святая святых военной администрации. Так, у Оберга появилась новая служба политической разведки, созданная и вдохновляемая работниками СД (отдел VI); служба наблюдения за печатью, литературой и искусством; служба контроля католической и протестантской церквей; новая служба по борьбе с коммунистами; служба контрразведки во вражеских странах и служба разведки в нейтральных государствах. Все эти службы были переданы в подчинение второй группе служб Кнохена.

Пользуясь полной поддержкой Гейдриха, Кнохен вел дела без особых трудностей. Смерть Гейдриха изменила ситуацию. Поскольку Кальтенбруннер мало интересовался делами полиции, Мюллер стал практически полным хозяином внутри гестапо. Он рассылал директивы и требовал их неукоснительного исполнения. Кнохен пытался использовать во Франции гибкие методы, применяясь к обстоятельствам. Жесткие приказы Мюллера часто сковывали его; иногда ему приходилось их сознательно игнорировать. Его независимый темперамент, развитое чувство собственного достоинства, внутренняя уверенность в том, что организация германской полицейской службы во Франции была его заслугой (чего нельзя было отрицать), часто толкали его на позицию почти открытого неповиновения Мюллеру.

Мюллер прямо обвинил Кнохена в том, что он «западнофил» и полон опасного снисхождения. Эти нападки, горькую сладость которых могли вполне оценить французы, стали столь яростными, что Гиммлеру, сначала старавшемуся не замечать их, пришлось вмешаться. Кнохен яростно и энергично защищался и был действенно поддержан Обергом, которому предоставилась возможность высоко оценить его качества.

В Париже Кнохен проявлял такую же бесцеремонность и по отношению к военным властям. Формально все дела и заключенные, не выпущенные на свободу после допросов, должны были передаваться военным властям. В действительности же лица, оправданные военными трибуналами, сразу после суда вновь арестовывались гестапо. Были также случаи, когда гестапо казнило заключенных, не передавая их дела в суд. Эта «привычка» не была особенностью только служб Кнохена, она была весьма распространена по всей Германии, так что Кальтенбруннеру пришлось разослать своим службам 12 апреля 1942 года недвусмысленную и строгую инструкцию:

«Часто случается, что суды возбуждают дело против лица, уже казненного гестапо, причем сам факт казни им не сообщается.

По этой причине рейхсфюрер приказывает, чтобы в будущем гестапо предупреждало местные суды о проводимых им казнях. Информация может быть ограничена именем лица и указанием поступка, за который он был казнен. Причины казни не разглашаются».

С прибытием Оберга жестокость оккупантов усилилась. Во-первых, он получал такого рода предписания от самого Гиммлера, а также потому, что весной 1942 года жестокость стала в гестапо правилом. В записке от 10 июня 1942 года, разосланной руководством РСХА всем службам сипо-СД, уточнены правила, которые следовало соблюдать при «усиленных допросах». Нельзя не оценить приданную им внешне ограничительную форму, которая на деле означала, что такие допросы могут быть применены практически к любому заключенному:

«1. Усиленные допросы должны применяться лишь к тем заключенным, которые в ходе предыдущих допросов, обладая важными сведениями о противнике, его связях и планах, отказывались их сообщить.

2. Эти усиленные допросы могут применяться только по отношению к коммунистам, марксистам, свидетелям Иеговы, саботажникам, террористам, участникам Сопротивления, агентам связи, социально опасным людям, беженцам из числа польских или русских рабочих и бродягам.

Во всех остальных случаях для применения усиленных допросов требуется мое предварительное разрешение».

Июль 1942 года ознаменовался переговорами. Одновременно с трудной разработкой соглашения Оберга – Буске в Париже проходили и другие переговоры. Дарлан, главнокомандующий сухопутными, военно-морскими и военно-воздушными силами Франции, который был назначен на этот пост 17 апреля, и государственный секретарь по военным делам Бриду предприняли в июне 1942 года действия с целью получить от немцев разрешение увеличить на 50 тысяч численность армии перемирия. Наивное требование, продиктованное, скорее всего, личной гордыней и стремлением поднять свой «престиж» на уровень требований времени. Не отклоняя этой просьбы, которую не собирались удовлетворить, немцы вступили в переговоры. В начале сентября на совещание в отеле «Лютеция», штаб– квартире служб абвера в Париже, были приглашены два французских офицера, представлявшие Дарлана и Бриду на переговорах с немцами.

Тогда в Париже пребывал хозяин абвера адмирал Канарис. Советник посольства Ран, специалист по вопросам разведки, организовал обед, на котором встретились адмирал Канарис и двое французских военных. Затем состоялись два совещания в «Лютеции». На первом Канариса представлял полковник Райли, один из руководителей служб абвера, но на следующий день Канарис пришел сам, чтобы «завершить дело».

В первую очередь представители абвера предложили эффективное сотрудничество их агентов и агентов 2-го французского бюро в Северной Африке. Довольно быстро стороны пришли к соглашению в принципе, и французы уже намеревались передать агентам Канариса свои доклады о движении судов между Дакаром и английским портом Батерст. Однако у Канариса имелись и другие планы, причем легко исполнимые. Речь шла о том, чтобы правительство Виши предоставило немцам разрешение направить в южную, не оккупированную зону страны крупную полицейскую группу, которой будет дано право свободно там действовать, оперируя фальшивыми французскими документами.

Дело в том, что станции радиопеленгации обнаружили значительное число подпольных передатчиков, которые ежедневно общались по радиосвязи с Англией, располагаясь в южной зоне, главным образом в районе Лиона. Германским властям несложно было заставить правительство Виши покончить с деятельностью этих радиостанций, которые имели, очевидно, немаловажное военное значение. Но амбиции абвера и гестапо были гораздо масштабнее. Гестапо хотело само действовать в свободной зоне с максимальной секретностью. Поэтому на данный момент операция представлялась как пример франко-германского сотрудничества в деле ликвидации подпольных передатчиков. Это дружеское сотрудничество могло бы способствовать решению вопроса об увеличении численности французской армии перемирия.

Французские представители, предварительно посовещавшись с правительством Виши, вынуждены были принять это предложение; они добились обещания, что французы, арестованные в ходе этих операций, будут передаваться французскому правосудию. Это единственное, что им удалось сделать для жителей свободной зоны. Договор был подписан, немцы потребовали фальшивые французские документы: удостоверения личности, продуктовые карточки, пропуска и т. п. Догадавшись, что эти документы придется готовить его службам, Рене Буске попробовал торговаться, но, призванный к порядку Лавалем, вынужден был смириться.

28 сентября специальная смешанная команда немцев вступила в южную зону. Она состояла из 280 человек, принадлежавших абверу, гестапо и орпо. Все они собирались действовать под фальшивыми французскими документами. Это было просто невероятное вторжение германских служб в сферу действий Виши, явившееся беспрецедентным нарушением знаменитого «суверенитета», о котором так много шумело правительство Виши. Последствия этой акции вскоре станут исключительно серьезными.

280 членов команды разместились по квартирам, подготовленным для них в Лионе, Марселе и Монпелье. Руководство акцией было поручено Бемельбургу, его заместителю Дернбаху из абвера и Шустеру из орпо. Сама операция получила кодовое название «акция Донар»[37]. Все люди, участвовавшие в ней, хорошо знали французский язык.

После внедрения были уточнены координаты передатчиков, которые выявили из северной зоны. Человеком, которого абвер выделил для этой операции, был Фридрих Дернбах, опытный специалист по подпольным радиосетям, к тому же ветеран политической полиции. Он, как и многие другие старые агенты германских служб, являлся бывшим членом известного корпуса добровольцев «Балтика», из которого вышло немало друзей Рема. Затем он принадлежал к членам подпольного Черного рейхсвера, в 1925 году поступил на службу в политическую полицию Бремена, а в 1929 году вступил в абвер. Он начал заниматься вопросами радиосвязи и в конце концов стал командиром батальона III Ф в Саарбрюккене. Ему не составило труда определить расположение всей подпольной сети радиостанций. В день облавы 15–20 радиостанций, расположенных в Лионском районе, были «накрыты» сразу. Одновременно с этим в Марселе, Тулузе, в районе По были обнаружены еще несколько других радиопередатчиков. Почти везде были арестованы радисты и их помощники.

Именно тогда люди Бемельбурга вышли на сцену. Одной из первых команд, пришедших на помощь маленькой группе Кнохена в Париже в июле 1940 года, была команда Кифера, названная по имени ее руководителя. Он был человеком скромным, спокойным, без больших личных амбиций, живущим лишь ради своей работы. Он был редким специалистом по виртуозным операциям, которые немцы называли радиоигрой. Таким образом, настоящая работа началась лишь после ареста радистов. Радиоигра – это деликатная операция по дезинформации, которая позволяет после захвата подпольного передатчика не прерывать его работу, а вступить в прямую связь с противником. Она связана с огромными трудностями. Существуют прежде всего технические трудности, хотя не самые тяжелые: коды, точное время передач, различные позывные и т. д. Однако длительное предварительное прослушивание сетей позволяет почти полностью преодолеть их еще до прямого вмешательства. Но нужно еще уметь «принимать» и «передавать», как это делал прежний радист. И действительно, между двумя радистами по разные стороны «линии» устанавливался ряд трудноопределимых особенностей, которые позволяют сразу «почувствовать» то, что вдруг изменилось. Каждый радист имеет свою манеру передачи, причем настолько отличную от всех других, что при работе на одном передатчике нескольких операторов опытный специалист сразу отличит того, кто в данный момент работает. Радиоигра состоит в том, чтобы заставить арестованного оператора продолжить работу, не извещая противника о том, что он арестован. И нужен большой опыт, чтобы проследить, не предупреждает ли арестованный радист об опасности чуть заметным изменением почерка. Ведь если противник поймет, что происходит, то радиоигра не только не даст ожидаемых результатов, но может обернуться против ее организаторов, которых в этом случае легко «надуть». Другое решение, более рискованное, состоит в замене оператора и имитации его почерка.

Бемельбург, Кифер и крупный немецкий специалист Копков сумели провести эту радиоигру. Несколько захваченных радиостанций продолжали работать, поддерживая связь с Лондоном, который не догадывался об аресте операторов. Ее результаты стали настоящей катастрофой для французского движения Сопротивления. Немцы приняли множество сброшенных на парашютах посылок с оружием, боеприпасами и деньгами (около 20 тысяч); им удалось перехватить документы, засечь агентов и сети организации, особенно в Нормандии, в районах Орлеана, Анжера и Парижа. Были проведены многочисленные аресты.

Члены команды «Донар» не вернулись в северную зону. 11 ноября, когда германские войска заняли южную зону, они продолжили работать, уже не нуждаясь в прикрытии. В конце 1942-го – начале 1943 года новые радиоигры позволили немцам успешно провернуть дело «Френч секшн». Благодаря терпеливой мозаичной работе из обрывков сведений, полученных на допросах и из радиопередач, гестапо удалось собрать определенные данные, необходимые для вступления в радиосвязь с французской сетью Интеллидженс сервис, известной под именем «Френч секшн». Связь с Лондоном была успешно установлена, сброшенные на парашютах агенты захвачены, произведены массовые аресты, и разгромлены почти все английские организации, действовавшие во Франции. Использование этой аферы продолжалось до мая 1944 года.

Радиоигра закончилась своеобразной шуткой, которой гестапо решило ознаменовать ее конец. В Лондон было передано последнее сообщение с намеком на парашютные посылки: «Спасибо за сотрудничество и оружие, которое вы нам переслали». Однако английский радист ответил им в тон: «Не за что. Это оружие мало что значит для нас. Мы можем позволить себе такую роскошь. И скоро возьмем его обратно». Немцы не поняли, что Лондон уже несколько недель назад установил, что радиостанции в Бретани находятся в руках противника. И нарочно продолжали их «подкармливать». Под этим прикрытием англичанам удалось послать новых агентов и восстановить свою сеть.

Результаты этих радиоигр были очень тяжелыми для французского движения Сопротивления и союзных разведывательных служб. Потребовались месяцы труда и большие жертвы, чтобы ликвидировать причиненный ущерб. Во время этих событий, которые представляют собой одну из самых мрачных страниц в истории движения Сопротивления, многие его участники и союзные агенты попали в руки гестапо и были казнены или высланы.

11 ноября 1942 года, когда госсекретари по вопросам национальной обороны Бриду, Офан и Жаннекейн отдали приказ армии перемирия не оказывать сопротивления оккупантам, а Рене Буске передал тот же приказ полиции, германские войска без единого инцидента вошли в южную зону.

Когда 8 ноября американцы высадились в Алжире, немцы со своей стороны вступили в Тунис. Они опасались высадки союзников на Средиземноморском побережье Франции и не питали никаких иллюзий относительно приема, какой окажет американцам французское население. В ночь с 10 на 11 ноября резкая нота известила правительство Виши о необходимости оккупации Средиземноморского побережья Франции германскими войсками; 11 ноября в семь часов утра части вермахта перешли демаркационную линию и устремились к югу, следуя давно разработанному плану, получившему название операция «Антон». В то же утро Рундштедт прибыл в Виши, чтобы официально поставить в известность Петена об оккупации зоны, до этого называвшейся «свободной». Полки армии перемирия[38], которым 9 ноября был отдан приказ покинуть свои гарнизоны, остались в казармах по контрприказу, пришедшему в последний момент от Бриду, что было для них риском оказаться в плену.

Вместе с войсками, катившими на юг, следовали шесть эйнзацкоманд (оперативных команд), направлявшихся к шести французским городам, где им предстояло разместиться. Это были люди Оберга и Кнохена, которые должны были создать в южной зоне новые «дочерние отделения» своего ведомства.

Гестапо и СД уже давно разместили своих наблюдателей в южной зоне. Под прикрытием комиссии по перемирию, германских консульств, немецкого Красного Креста агенты секретных служб уже многие месяцы вели тайную работу по сбору информации. В феврале 1942 года гауптштурмфюрер Гейслер официально учредил в Виши германское полицейское представительство, которое уже утром 11 ноября приступило к арестам.

С 11 по 13 ноября гестапо официально открыло свои службы в южной зоне. В каждом административном центре военного региона южной зоны была размещена эйнзацкоманда. В начале декабря они преобразуются в команды сипо-СД, то есть в окружные службы, идентичные службам северной зоны, с центрами в Лиможе, Лионе, Марселе, Монпелье, Тулузе и Виши. Эти службы установили вспомогательные посты в основных городах своих округов. Когда эта работа была завершена, немецкая полицейская система сипо-СД покрыла частой сетью всю территорию Франции. К 1 апреля 1943 года центральное управление в Париже контролировало всю Францию, за исключением департаментов Нор и Па-де-Кале, приданных Брюсселю; департаментов Верхний и Нижний Рейн, а также Мозеля, входивших в состав германских округов. Этому управлению подчинялись 17 окружных служб, расположенных в Париже, Анжере, Бордо, Шалон-сюр-Марне, Дижоне, Нанси, Орлеане, Пуатье, Ренне, Руане, Сен– Кантене, Лиможе, Лионе, Марселе, Монпелье, Тулузе и Виши. Эти 17 служб располагали 45 внешними секциями (в 1944 году их стало 55), 18 внешними постами меньшей важности (сократившимися до 15 в июне 1944 года), тремя специальными фронтовыми комиссариатами (в июне 1944 года их станет 6) и 18 пограничными постами. Таким образом, во всей этой системе было 111 единиц, подчиненных парижскому управлению и обеспечивающих к моменту высадки союзников полное господство гестапо во Франции. Если прибавить сюда три региональные службы в Лилле, Меце и Страсбурге и их внешние органы, то общее число элементов системы возрастало до 131 единицы[39].

Существовали бесчисленные вспомогательные службы: группы наемных убийц, всякого рода специализированные службы, различные зондеркоманды, которые повсеместно и постоянно создавались, распространялись, множились. Кроме того, увеличивалась помощь, которую оказывали немцам в 1943 году и в первой половине 1944 года активные коллаборационисты, члены Французской народной партии (ППФ), франкисты, милицейские формирования и т. д.

Каждая служба гестапо постоянно расширяла число своих агентов, внедряя их во все службы, где они могли быть полезными (в комендатуры, бюро и конторы труда, службу пропаганды и т. д.). Также можно напомнить, что эти агенты, в свою очередь, набирали и использовали массу информаторов, сыщиков, добровольных или оплачиваемых доносчиков. Можно невольно испытать чувство страха и представить, какая судьба ждала бы французов, если бы исход войны был иным.

Шел апрель, когда Гиммлер приехал в Париж, чтобы лично проинспектировать центральные службы. Он не мог быть недоволен: его политика начинала приносить плоды. 30 января новым законом была создана служба полицаев, возглавлять которую было поручено Дарлану, на которого Оберг возлагал особые надежды. Необходимо было немного терпения, чтобы дублировать, а затем заменить не внушавшую доверия французскую полицию политически надежными добровольцами, которые будут играть ту же роль, какую в Германии сыграли СА.

Декретом от 11 февраля был официально признан ЛФВ (Легион французских волонтеров), который после девятнадцати месяцев существования объявили «общественно полезным». Добровольцы, набранные во Франции благодаря шумной пропагандистской кампании, подкрепленной приманкой в виде довольно крупных выплат[40], сразу по прибытии на сборный пункт в Версале переходили под контроль германских властей, а потом отправлялись в учебные лагеря в местечке Крузина, расположенном в польских лесах, в 22 километрах от Радома.

И наконец, любимое дитя Гиммлера – войска СС начали набор по всей Франции. Собрание «друзей войск СС» осенью 1942 года утвердило организацию пополнения рядов СС. Оно проходило под председательством секретаря по проблемам информации Поля Мариона с участием Дорио, Деа, Лусто, Дарнана, Книппинга и командира первой французской бригады войск СС Кансе. Собрание обратилось к общественному мнению с просьбой поддержать морально и материально воинов, которые будут «защищать Францию» в форме германской армии.

В самой Германии год 1943-й оказался особенно благоприятным для Гиммлера. В конце года он стал министром внутренних дел, шефом всех германских полицейских сил, главным авторитетом в вопросах расы и германизации, получивших особое значение при нацистском режиме, комиссаром рейха по утверждению германской расы, что давало ему власть над «новыми немцами», проживавшими на завоеванных территориях, ответственным за переселение немцев в рейх и даже министром здравоохранения, поскольку эти обязанности временно возлагались на министра внутренних дел. Как великий магистр ордена СС, он председательствовал во множестве примыкающих к СС организациях и псевдонаучных институтах, влиял на организацию немецкой науки, деятельность университетов и медицинских учреждений. Он стал абсолютным хозяином концентрационных лагерей и обеспечивал получение формированиями СС астрономических доходов, которые пополняли огромные счета СС в рейхсбанке, стыдливо называвшиеся счетом «Макс Хейлигер». Его личная армия – войска СС – выросла только в 1943 году на семь новых дивизий (4 германские и 3 иностранные), так что в целом у него имелось уже 15 боевых дивизий.

Таким образом, карьера Гиммлера шла по кривой, направление которой было противоположно той, которая отражала реальное положение дел в его стране. Этот 1943 год вознес его на вершину могущества, а Германия в этот год потерпела тяжелые военные и политические поражения, от которых уже не смогла оправиться. Это был год Сталинграда, распада Африканского фронта, начала Итальянской кампании союзников и крушения итальянского фашизма. Когда Муссолини пал, Гиммлер был назначен министром внутренних дел и получил все возможные полномочия по управлению рейхом. Когда авиация союзников разрушила Гамбург, а начальник Генерального штаба люфтваффе генерал Йешонек в приступе отчаяния покончил жизнь самоубийством, когда Манштейн, яростно отбиваясь, отошел на Днепр под колоссальным давлением Красной армии, Гиммлер с гордостью представил своему фюреру новые дивизии войск СС, которые будут биться «за спасение Европы». Руины его страны и страдания его народа стали ступеньками в его движении к трону.

Во Франции 1943 год был отмечен полным всевластием гестапо. Ни один город, ни один район не были избавлены от пристальной слежки агентов Кнохена. Вечерами люди тщательно закрывали двери и окна, чтобы послушать голос Би-би-си, который нес им слова ободрения и надежды, слова французов, сражавшихся в Африке, а затем на Сицилии и в Италии. Люди умирали все чаще, но, умирая, они знали, что их палачи доживают последние дни.

Тюрьмы были переполнены (за год было арестовано более 40 тысяч человек), но группы Сопротивления и отряды партизан-маки совершенствовали свою организацию, получали от союзников все больше оружия и быстро пополнялись, поскольку обязательная трудовая повинность вынуждала идти в подполье всех, кто отказывался отправиться в Германию. Гестапо пришлось приспосабливать методы своей работы к новой ситуации.

Чтобы противостоять этому, Оберг ищет сотрудничества с французами, особенно с полицейскими службами, которых он до сих пор находил «слишком мягкими» в репрессиях. Весной он приезжает в Виши в сопровождении Кнохена и его адъютанта Хагена. Петен дал согласие принять его. Почти секретная встреча была тщательно подготовлена. За несколько дней до нее в Париж приезжал доктор Менетрель. Он посетил Оберга, чтобы обсудить с ним все детали церемонии, которой должна была сопровождаться встреча с главой французского государства.

Петен вместе с генералом Буске и доктором Менетрелем приняли Оберга и двух сопровождавших его лиц в отеле «Дю Парк». Беседа длилась восемь минут и была почти целиком посвящена второму варианту соглашения Оберга – Буске, действующему с 18 апреля. Оберг и его сопровождающие вкратце пересказали его содержание. Им показалось, что Петен узнал об этом соглашении лишь в ходе встречи и с горечью попенял генеральному секретарю полиции, что глава государства узнает о важном документе после окружных префектов и интендантов полиции[41]. После чего он обернулся к Обергу и добавил: «Все, что происходит во Франции, меня очень интересует». Потом, провожая своих посетителей до лифта, он заключил: «Я считаю, что главными врагами Франции являются франкмасоны и коммунисты!»

«Я был удивлен его бодростью и живостью ума», – скажет позднее Оберг.

После этой аудиенции Оберга принял Лаваль. В его честь был дан обед в отеле «Мажестик». Там присутствовали с французской стороны Лаваль, Абель Боннар, Менетрель, Жардель, Габоль, Буске, Роша и Жерар; с германской стороны – Оберг, Кнохен, Хаген, генерал Нойброн и консул Кругг фон Нидда.

Эти официальные заверения в верности сотрудничеству ничего не меняли в реальной ситуации. Каждый день окружные службы сообщали Обергу о появлении новых партизанских отрядов маки, о росте подпольного движения Сопротивления и улучшении его организации в городах, о том, что патриоты начали преследовать коллаборационистов. Те в свою очередь потребовали у немцев защиты, обвиняя французскую полицию в сговоре с преступниками. Были, конечно, наемники и изменники, поступившие на службу к оккупантам из-за политических пристрастий, из-за желания выдвинуться или просто поживиться. Однако подавляющее большинство французов, возмущенных варварскими методами гестапо, саботировали меры, проводимые совместно с немцами, предупреждали патриотов, которым грозил арест, с риском для жизни создавали внутри административных органов и даже в самой полиции (включая генеральную дирекцию национальной полиции Виши) группы активного сопротивления. Ни одно государственное формирование не понесло в тот период столько жертв, как полиция. В управлении гестапо был создан даже специальный отдел для наблюдения за французской полицией. Этот отдел, возглавляемый штурмбаннфюрером СС Хорстом Лаубе, стал причиной многочисленных арестов и высылок полицейских, но ему не удалось обезглавить сеть сопротивления, созданную внутри французских служб.

С весны 1943 года гестапо потребовало, чтобы назначения и перемещения всех сотрудников полиции, вплоть до поста главного комиссара, сообщались его II отделу. Однако основная антинацистская деятельность шла на менее высоком иерархическом уровне.

С каждым днем все более интенсивная активность маки очень тревожила гестапо.

В середине ноября 1943 года произошло то, что немцы назвали «разводом Петена с Лавалем». Абец считал, что Лаваль единственный, кто реально управляет страной, но гестапо сообщало, что движение Сопротивления может попытаться похитить Петена, а такая операция произведет серьезное дестабилизирующее воздействие на французскую общественность. По сообщениям других информаторов из окружения главы государства, Петен имел якобы намерение покинуть правительство и Виши, как ему советовали некоторые деятели. Такой поворот событий был нежелателен для немцев, и Оберг приказал принять строжайшие меры «охраны» Петена, получившие кодовое название операция «Лисья нора». Было проведено тщательное «прочесывание» окрестностей Виши, и все сомнительные лица были высланы или арестованы. Вокруг города возник защитный пояс; специальные посты, установленные на всех дорогах, позволяли контролировать въезды и выезды. Наконец, по всей округе были разбросаны посты орпо. Затем из Германии прибыл Скорцени со своей специальной командой. Путешествуя под именем доктора Вольфа с неограниченными полномочиями, он получил задание обеспечить прикрытие Виши и мог принимать любые меры с единственным условием – информировать о них командующего вооруженными силами на Западе фон Рундштедта. Скорцени оценил операцию «Лисья нора» и одобрил ее. Он только добавил мероприятия по прикрытию аэродрома Виши «на случай, если англичане вздумают послать за Петеном самолет»(!). Затем он вернулся в Берлин.

В конце 1943 года Оберг настойчиво проталкивал во французские структуры власти нужного ему человека. Он уже давно остановил свой выбор на Дарнане, тесно связанном с войсками СС. Оберг считал, что служба полицаев «была движением, во многом схожим с движением СС, и могла дать толчок развитию новых сил внутри французской полиции». Поэтому он всегда покровительствовал Дарнану и помогал его организации. В конце лета 1941 года генерал СС Бергер пригласил Дарнана и его секретаря Галле совершить учебную поездку в Германию. После этого Дарнан стал частым гостем Оберга, а осенью был назначен «почетным» оберштурмфюрером французских войск СС. Обергу было поручено сообщить ему об этом назначении.

К тому времени Оберг, Кнохен и военные начали сомневаться в лояльности генерального секретаря Буске. Они уже не раз намекали Лавалю на необходимость заменить его кем-нибудь более лояльным. Разрыв Петена с Лавалем, завершившийся в конце ноября, потребовал определенных перемен в распределении министерских портфелей. Оберг настаивал, чтобы Лаваль воспользовался случаем и отделался от Буске, заменив его Дарнаном, поскольку возглавляемые им силы милиции были уже официально признаны в качестве «вспомогательной полиции».

Лавалю не очень хотелось назначать Дарнана, который не раз нападал на него как на «друга франкмасонов» и бывшего «столпа» Третьей республики. Он предпочел бы выдвинуть на место Буске бывшего окружного префекта Марселя Лемуана, но вынужден был уступить и назначил Лемуана государственным секретарем внутренних дел вместо уволенного Жоржа Илэра.

29 декабря Рене Буске оставил свой кабинет в генеральной дирекции национальной полиции. Перед своим уходом он приказал уничтожить некоторые досье, не желая, чтобы они попали в руки его преемника. Через день, 31 декабря, Дарнан обосновался в дирекции чуть ли не один среди опустевших кабинетов. Таким образом, в последний день года был совершен, возможно, самый тяжкий по своим последствиям акт за все время существования режима Виши. Поручив дело поддержания порядка человеку, принадлежавшему к определенной партии и руководителю ее экстремистского крыла, злодеяния которого были широко известны, правительство открыто остановило свой выбор на нацистской модели. Как и рассчитывал Оберг, служба полицаев стала вести себя как французская организация СС, а через несколько месяцев была полностью включена в ряды армии Гиммлера.

Рене Буске, который после этого переехал в Париж, подвергся строгой слежке. 6 июня 1944 года, в день высадки союзников, он был арестован в Париже, а его отец заключен в тюрьму в Монтобане. Через две недели старшего Буске выпустили, но бывший генеральный секретарь полиции остался в заключении.

Бемельбург поселился на вилле в Нёйи, где жил вместе с шофером Брауном и одним из своих сотрудников до своего назначения в Виши взамен Гейслера, убитого бойцами Сопротивления.

На этой большой и комфортабельной вилле находили приют некоторые гости, а иногда и высокопоставленные заключенные. Буске, например, находился там в течение десяти дней. Затем он был переброшен в Германию, где его поселили под надзором полиции на вилле, расположенной на берегу Тегернзее. Позднее к нему присоединились жена и пятилетний сын. Не успев вступить в должность, Дарнан получил самые широкие полномочия. 10 января специальным декретом он был назначен единовластным начальником всех сил французской полиции. Если его предшественник имел должность генерального секретаря полиции, он получил чин генерального секретаря по поддержанию порядка.

С этого момента служба полицаев стала действовать фактически как официальный орган. Ее службы превращались в придатки гестапо, с которым они открыто сотрудничали. В обеих организациях применялись одни и те же методы допросов, заключенные без лишних формальностей передавались из милиции в гестапо, официальная полиция постепенно оттеснялась на второй план.

От недели к неделе росло число арестов. Только в течение марта французские власти арестовали более 10 тысяч человек – столько же, сколько за три месяца 1943 года. К этому следует прибавить людей, схваченных гестапо, число которых держалось в секрете, и тех несчастных, которых служба полицаев содержала в своих застенках, иногда в течение нескольких недель не извещая судебные органы.

20 января в соответствии с новым законом были созданы военные суды. Эти карикатурные трибуналы составлялись из трех судей, не входивших в судебное ведомство, имена которых держались в секрете и которые заседали тайно в помещении тюрем. Их приговоры не подлежали обжалованию и исполнялись практически немедленно. В этих судах не было ни прокурора, ни адвокатов. Немцы давно уже требовали создания специальной юрисдикции для наказания активных участников Сопротивления. Оберг позднее признался, что не надеялся на столь скорые меры.

Военные трибуналы начали работать с конца января в Марселе, потом в Париже, где один из судов, заседавший в тюрьме Санте, приговорил к смерти 16 участников Сопротивления, которые тут же были расстреляны. «Судьи», которые убивали французов под прикрытием анонимности, были в основном из состава милиции.

Надеюсь, читатель простит автора за изложение на этих страницах личных воспоминаний о том, как заключенные французских тюрем следили за звуковым «оформлением» заседаний этих военных судов. Простая последовательность звуков, достигавших их ушей, достаточна, чтобы получить точное представление о странной концепции правосудия, которой руководствовались эти суды!

Военные трибуналы заседали чаще всего в начале второй половине дня. По крайней мере, именно в эти часы я слышал отзвуки их работы. Мне легко представить, что три таинственных судьи отправлялись в тюрьму, выйдя из-за обеденного стола.

Внутри тюрьмы их приходу предшествовал неизменный церемониал. Все заключенные-уголовники, работавшие на «общем обслуживании» – уборщики, кухонные работники, разносчики пищи, прислуга судебных заседаний, – разводились по своим камерам. Затем охранники закрывали двойные двери и глазки во всех камерах, как для ночного режима. Чуть позднее слышалось, как открываются ворота тюрьмы и въезжает грузовик. Он останавливается, и с него снимают и с глухим стуком ставят на мостовую гробы. Грузовик разворачивается и останавливается поодаль: в скором времени он отправится в обратный путь, увозя заполненные гробы.

Ворота вновь со скрипом открываются, и между стен тюрьмы звенят шаги марширующих строем солдат. Следует команда, звук ударов прикладов о мостовую: взвод, которому поручена казнь, готов.

Потом все стихает, но население камер продолжает настороженно вслушиваться. Статисты драмы налицо, ждем прибытия главных действующих лиц. Легкий стук в наружную дверь, она тотчас открывается, шум шагов по гравию двора, скрип внутренних решетчатых дверей, и суд располагается в приемной для адвокатов за маленьким столом. Заключенным нетрудно представить это, так как совсем недавно они сидели за тем же столом рядом со своими защитниками.

Дальше драма разворачивается очень быстро. Глухой шум на первом этаже тюрьмы, звуки открывшейся и закрывшейся двери камеры, шаги, направляющиеся к приемной.

Вся тюрьма слушает, затаив дыхание. Нет больше различий между политическими и уголовниками, каждый заключенный тянется душой к своему собрату, подталкиваемому к этой западне, из которой ему не выйти живым.

Проходят минуты – пять, может быть, десять. Когда «обвиняемых» несколько, что бывает чаще всего, сеанс может длиться четверть часа. И эти четверть часа кажутся страшно долгими. Наконец шум открываемой двери и шаги, оповещающие о конце заседания. Иногда взволнованный голос как крик отчаяния или протеста, моментально заглушаемый. Снова последовательно скрипят решетчатые двери, хрустит гравий под тяжелыми шагами, маленькая дверь на улицу закрывается за тремя «господами», которые спокойно вернулись к большому солнцу за пределами тюрьмы, тогда как осужденный торопливо пишет свое последнее письмо.

Шаги приближающегося конвоя; крик и песня, полные гнева и сдерживаемых рыданий, раздаются на круговой дороге – чаще всего это «Марсельеза», но иногда и «Интернационал», затем крик, еще более отдаленный: «Прощайте, друзья! Да здравствует Франция!» Залп отзывается ужасным громом, перекатываясь между высокими стенами и цепляясь за них, отражается от углов тюрьмы и отдается в наших головах. Сухой щелчок звучит после залпа почти издевательски: это последний добивающий выстрел.

Взвод удаляется и выходит за ворота, в это время слышны удары молотка, заколачивающего гробы из некрашеного дерева. Затем грузовик уезжает. Вот и все. Правосудие Дарнана свершилось.

Вечером в каждую камеру войдет священник – лицо расстроено, близорукие глаза за толстыми стеклами очков наполнены всей горечью мира. «Друзья мои, вы знаете, что ваши товарищи… – Его голос дрожит при этих словах. – Они умерли мужественно; если вы верите в Бога, помолитесь за них. Будьте и вы мужественными, надейтесь, верьте». Затем он выходит и несет из камеры в камеру слова любви и надежды тем 12 или 15 узникам, что за каждой дверью ждут следующего заседания суда.

Как же мне жаль признать, что большинство из «судей» этих военных трибуналов так и не были опознаны после освобождения.

Часть шестая

Падение гестапо

1944 год

Глава 1

Армия против гестапо

6 июня 1944 года. Ночь на востоке лишь начала окрашиваться первыми лучами зари, когда самая большая в истории армада приблизилась к французским берегам. Через час первые подразделения 21-й группы армий генерала Монтгомери вступят на пляжи Кальвадоса, и начнется битва за Францию, желанная, пугающая и несущая столько надежд.

В том столкновении, которое поставит друг против друга наступающих и «осажденных», гестапо могло играть лишь второстепенную роль. Немецкая армия вернула себе первенство и яростно сражалась, удерживая каждый метр заблаговременно укрепленных ею позиций, так как фюрер запретил любое отступление. Эсэсовцы же непосредственно участвовали в боях, а дивизия «Рейх», действовавшая на юго-западе Франции, выполняла задачу по «прочесыванию» региона с привычной для нее свирепостью. Пересекая Францию от Монтобана до Сен-Ло, чтобы принять участие в боях, она усеяла свой путь сотнями трупов. 99 повешенных в Тюле и жители деревни Орадур-сюр-Глан, расстрелянные или сожженные заживо эсэсовцами в начале июня, прибавились к погибшим в странах Восточной Европы, пополняя нескончаемый список жертв нацизма.

Но господство бесчеловечности подходило к концу. Дивизия «Рейх» потеряла 60 процентов состава в битве при Сен-Ло. А прорыв в районе Авранш и бросок союзных сил в Бретань вынудили германские войска к отступлению.

В Париже службы Оберга и Кнохена начали серьезно беспокоиться. Уже нельзя было отрицать, что союзные армии в ближайшее время достигнут столицы. Необходимы были меры для обеспечения беспрепятственного отступления из города. Население и группы Сопротивления, действовавшие уже почти в открытую, без сомнения, будут стараться помешать отходу последних отступающих подразделений. Оберг приказал провести превентивные аресты всех тех, кто мог возглавить противодействие.

Уже в апреле и мае было организовано первое мероприятие: арестовали 13 префектов, которых сочли враждебными Германии, и некоторых других лиц.

10 августа были арестованы и отправлены в концлагерь 43 человека, в том числе префекты, финансовые инспектора (среди которых присутствовал господин Вильфрид Баумгартнер); высшие чиновники из министерства финансов; ряд генералов, полковников, майоров; банкиров, адвокатов, преподавателей учебных заведений. Так была проведена «антиподрывная» операция.

Парижане эти меры не заметили. Они жили как будто под гипнозом, завороженные перипетиями освободительных боев, разворачивающихся в каких-то 200 километрах от столицы. 14 июля в различных кварталах Парижа состоялись праздничные шествия под трехцветными знаменами. Повсюду готовились к последним боям.

Парижане не подозревали о внутренней драме, которая потрясла 20 июля немецкую администрацию Парижа, в особенности гестапо.

Уже давно антинацистски настроенные деятели пытались в Германии объединиться, чему сильно противодействовали СД и гестапо. Оппозиционные группы сложились и в военных кругах. Действуя самостоятельно, военные имели шансы на успех, но они предпочли, как показали события, без лишних колебаний принять предлагавшиеся режимом льготы и преимущества: быстрое продвижение по служебной лестнице, высокие оклады, не говоря о периодических подарках Гитлера представителям генералитета.

Однако не военные совершили первые храбрые шаги против режима. Во время войны в университетских кругах возникли первые движения оппозиции к режиму: там были люди, совесть которых восставала против попрания нацистами элементарных норм человеческой этики и морали.

Проникновение нацистских шпионских сетей в университеты не могло разрушить в них долгую традицию независимости, свободу и знание своих прав, что особо ценят студенты всех стран мира.

В Мюнхене под сенью университета существовала организация «Белая роза». На протяжении долгих лет деятельность группы, проходившая в университетских кругах, была глубоко секретной. Эта группа печатала и распространяла тексты мужественных проповедей епископа города Мюнстера фон Галена, а начиная с лета 1942 года размножала и распространяла выдержки из законов Ликурга и Солона.

В начале 1943 года члены организации «Белая роза» стали выступать более открыто. Молодые люди не боялись писать большими буквами на городских стенах: «Долой Гитлера!» В наши дни это может показаться безобидным занятием, но тогда это требовало определенного мужества. После Сталинградской битвы 18 февраля листовки с призывом к восстанию были разбросаны в университетских аудиториях. В листовках также содержался призыв к чести и разуму офицерства вермахта. Кальтенбруннер, который лично руководил расследованием этого дела, вызвал в Мюнхен Канариса и одного из начальников отдела контрразведки абвера Лахузена. Они ознакомились с текстами листовок. Это было 22 февраля, в тот день, когда приводили в исполнение смертный приговор авторам листовок. Очевидно, этот тревожный призыв молодых людей, которые еще верили в воинскую честь, нашел отклик в сердцах офицеров армии. Может быть, он подтолкнул заговорщиков из абвера к действию.

Ибо молодые члены «Белой розы» не ограничились распространением своих листовок. 19 февраля они возглавили в Мюнхене студенческую манифестацию, что было неслыханным делом в мире нацизма. Один из блоклейтеров узнал двух студентов – брата и сестру, бросавших листовки через окно университета, и тут же побежал с доносом в гестапо.

Результат не заставил себя долго ждать. В тот же день гестапо арестовало трех студентов: Кристофа Пробста двадцати четырех лет, Ганса Шолля двадцати пяти лет, обучавшихся на медицинском факультете, и Софию Шолль двадцати двух лет, студентку философского факультета. 22 февраля после трех дней допросов и пыток все трое были приговорены к смертной казни и вечером того же дня казнены. Расследование продолжалось. 13 июля настал черед профессора философии Курта Хубера и студента-медика Александра Шморелля. Наконец, 12 октября был взят студент-медик Вилли Граф. После приговора «народного суда» их обезглавили. Имена этих мучеников свободы большинству французов неизвестны. Однако они заплатили высокую цену, поэтому, вспоминая о них на этих страницах, почтим их память.

Разгром под Сталинградом сыграл роль катализатора оппозиционных настроений среди военных. Наиболее прозорливые из них догадались, что война уже проиграна и необратимый процесс, начавшись на морозных просторах СССР, завершится полным крушением. Вместе с нацией чудовищное поражение, соответствующее масштабу конфликта, потерпела армия. Военные стали серьезно рассматривать возможность прямого вмешательства в события, скорее чтобы спасти то, что еще можно было спасти, чем возмущаясь преступлениями нацизма. Преступления нацизма совершались у них на глазах на протяжении многих лет, не вызывая стремления попытаться покончить с ними. Страх перед грозящим поражением, стремление сохранить свои привилегии – вот что выводило военных из привычного равновесия.

С самого начала нацистского режима Гиммлер внимательно следил за настроениями в армии. Службы безопасности догадывались, что военные что-то замышляют в своих штабах в обстановке секретности, иногда с помощью дипломатов. РСХА бросило на это направление своих лучших агентов. Но заговорщики действовали в стенах практически неприступной крепости – абвера. Для Гиммлера абвер издавна являлся предметом вожделенных устремлений: ему не терпелось прибрать к рукам все без исключения службы разведки. Но с февраля 1943 года ту же цель поставил себе Кальтенбруннер. С этого момента началось соревнование на скорость между абвером и гестапо, поскольку заговорщики приняли наконец решение устранить Гитлера. Офицерство могло уже давно покончить с Гитлером законными средствами, но оно не осмелилось действовать в то время, когда это было еще возможно. За принятым решением последовали несколько неудачных попыток. 13 марта была предпринята попытка, у которой было больше всего шансов на успех. Генерал фон Тресков, начальник штаба армейской группы «Центр», действовавшей на Восточном фронте, и генерал Ольбрихт, начальник главной армейской канцелярии, разработали операцию «Вспышка». По ней следовало взорвать в полете личный самолет Гитлера.

13 марта 1943 года, когда Гитлер собирался покинуть свою штаб-квартиру в Смоленске, чтобы вернуться в Берлин, Фабиан фон Шлябрендорф, офицер из штаба Трескова, попросил одного из пассажиров самолета передать две бутылки коньяку своему другу в Берлине. В пакете было взрывное устройство, привезенное полковником абвера Лахузеном. Однако детонатор устройства не сработал, и Гитлер благополучно добрался до Берлина. Заговорщики сумели перехватить пакет в Берлине, и попытка покушения не была раскрыта.

Разрабатывались и другие планы; некоторые из них начинали осуществляться, но все провалились.

Люди Мюллера и Шелленберга без отдыха продолжали свое расследование. 5 апреля 1943 года они пробили первую брешь в защите абвера, арестовав ближайших сотрудников генерал-майора Ганса Остера, начальника отдела «Аусланд-абвер» и одного из руководителей заговорщиков. В сейфе одного из арестованных сотрудников абвера, доктора Догнани, были обнаружены документы, приоткрывшие общую картину заговора. Однако содержавшиеся в них сведения оказались недостаточными для организации широкомасштабной профилактической акции. Еще один момент тормозил действия гестапо: Гиммлер страдал от настоящего комплекса неполноценности перед Канарисом. Он никак не мог решиться атаковать его, и это позволило руководителю абвера «выдержать» еще несколько месяцев.

Собранные в апреле сведения были дополнены в сентябре результатами типичной для гестапо операции под кодовым названием «Чай у фрау Солф». Фрау Солф была обаятельной пожилой дамой из высшего общества, у которой некоторые заговорщики периодически собирались под предлогом чаепития. Они поддерживали, хоть и не без трудностей, регулярные связи с антифашистами-эмигрантами, осевшими в Швейцарии, а через них – с английской и американской агентурой. 10 сентября 1943 года к этому кружку примкнул швейцарский медик доктор Рексе, который своими оценками осудил нацизм. Заговорщики имели большую неосторожность доверить ему ряд письменных сообщений для доставки в Швейцарию: доктор Рексе был агентом гестапо. И снова Гиммлер выжидал, прежде чем начать действовать. Собранных материалов было пока недостаточно, чтобы поразить Канариса наверняка.

Но в декабре в его распоряжении оказалось достаточно улик, чтобы добиться выхода Остера в отставку и арестовать его. В январе было арестовано 75 человек, замешанных в деле «Чай у фрау Солф». Наиболее скомпрометированных за несколько дней осудили и казнили[42].

В начале 1944 года еще раз была выявлена роль абвера, который чаще всего выступал в качестве «прикрытия» для участников заговора. Тогда Гиммлер добился от Гитлера разрешения на то, что уже некоторое время настойчиво просил, подталкиваемый Шелленбергом, у которого не было комплекса неполноценности по отношению к Канарису.

14 февраля появился декрет о расформировании абвера. Центральные службы абвера носили общее название управление разведки и контрразведки и составляли одно из пяти управлений главного командования – Верховного командования германских вооруженных сил. Абвер состоял из двух служб разведки и контрразведки.

Декретом от 14 февраля абвер разделялся на части. Разведка, работавшая с информацией общего характера и тесно контактирующая с министерством иностранных дел, оказалась в ведении оперативного отдела ОКВ. Что касается контрразведки, которая была основной секретной службой армии, то все ее четыре подотдела были поглощены РСХА, слившим их в управление военной контрразведки.

Одновременно указ Гитлера предоставлял «неограниченную свободу действий за рубежом» отделу VI РСХА, то есть службам Шелленберга, который становился полным хозяином всех служб внешней разведки. Канарис сделал единственное, что ему оставалось, – подал в отставку.

Военный отдел РСХА попал под руководство полковника Гансена, ранее бывшего начальником I отдела абвера, наиболее крупного из всех и ведавшего службами разведок сухопутных, военно-морских сил и авиации. Гансен сменил Пикенброка – старого друга Канариса, который основательно себя скомпрометировал. Но Гансен и сам (вместе с Фрейтаг-Лорингофеном) был одним из двух старейших членов подпольного движения в абвере. Удивительно удачное стечение обстоятельств спасло его, и гестапо не имело никаких подозрений на его счет. Став начальником отдела, он продолжал участвовать в заговоре и, как все его друзья, был казнен после покушения 20 июля.

Итак, абвер, выступавший как конкурент РСХА в области внешней разведки, прекратил свое существование. Гиммлер торжествовал победу над Канарисом, завершая укрепление своего могущественного положения. Заговорщики оказались лишенными алиби и убежища. Источник, предоставлявший им поддельные документы, командировочные удостоверения, взрывчатку и прочее, окончательно иссяк. У них не было более возможности переправлять тех, кто слишком «засветился», в Швейцарию. Их контакты с американскими и английскими разведслужбами также становились почти невозможными. Разногласия, которые уже давно начали проявляться среди заговорщиков, из-за возникших сложностей обострились.

Этот удар для заговора мог быть смертельным, если бы незадолго до расформирования абвера среди заговорщиков не появился новый человек – подполковник граф фон Штауффенберг. Штабной офицер, получивший тяжелое ранение в Тунисе[43], затем ставший начальником штаба резервной армии, он был потомком семьи, принадлежавшей – из поколения в поколение – к военной аристократии. Правнук Гнейзенау по матери, он на первых порах уверовал в достоинства нацистского режима, сулившего возрождение величия Германии. Но он понял, что война проиграна и Гитлер в своем падении увлечет за собой Германию и армию в бездну, если его своевременно не обезвредить. И Штауффенберг примкнул к группе заговорщиков, идейными вдохновителями которых были бывший мэр Лейпцига доктор Герделер и бывший начальник Генерального штаба армии генерал Бек.

Причины, побудившие Штауффенберга, были четко обрисованы Гизевиусом: «Штауффенберг не желал, чтобы Гитлер увлек с собой в могилу всю армию. Солдат до кончиков ногтей, он считал, что спасти армию означало спасти родину… Он не был одинок в этом убеждении, будучи типичным представителем группы военных, осуществлявших руководство событиями 20 июля. Начиная с 1942 года с каждым новым поражением на фронте группа все росла, движимая сильным желанием оказывать влияние на события».

Штауффенберг быстро понял, что все разговоры в кулуарах штабов, туманные проекты, памятные записки, направляемые генералам, были абсолютно бесполезны. Он предпочел действовать: впервые один из руководителей заговора взял на себя и роль исполнителя. 26 декабря 1943 года приглашенный в Ставку Гитлера в Растенбург для доклада, он принес туда в портфеле взрывное устройство замедленного действия. Однако по решению Гитлера[44] совещание в последнюю минуту было отменено, и Штауффенбергу пришлось увезти свою бомбу обратно в Берлин.

Энергия и активность Штауффенберга вдохнула новую жизнь в круг заговорщиков. Абвер уничтожен, но он сумел найти новое убежище в самом Верховном командовании и привлечь к участию в заговоре еще несколько генералов, заручившись по меньшей мере их дружественным нейтралитетом.

Сообщников среди сотрудников гестапо и СД было невозможно найти, однако двое высокопоставленных руководителей полиции, нацисты с возникновения движения, перешли в лагерь заговорщиков и оказали им свою помощь. Это были Небе, начальник крипо (уголовная полиция), который ранее командовал эйнзацгруппой в СССР, граф Гелльдорф, префект берлинской полиции, а также его заместитель граф Шуленбург – еще один раскаявшийся нацист. Во время путча они могли бы сыграть очень важную роль в сотрудничестве с генералом фон Газе, военным комендантом Берлина, участником заговора.

Несколько командиров оккупационных войск, расквартированных на западе Европы, также оказывали поддержку движению. Это были фон Штюльпнагель, военный губернатор Франции, фон Фалькенхаузен, военный губернатор Бельгии, Роммель, главнокомандующий группой армий «В», и его начальник штаба генерал Ганс Шпейдель. Возрастающее техническое превосходство армий союзников убедило их в том, что наличные германские силы не смогут долго удерживать фронт в Нормандии. Гитлер же, как обычно, отказался считаться с аргументами, выдвинутыми военными.

Ликвидация абвера создала для заговорщиков значительные трудности. Если в 1943 году было подготовлено по меньшей мере шесть покушений на Гитлера, то за первые шесть месяцев 1944 года ни один такой план не удалось разработать. Штауффенберг понимал, что свержение режима не произойдет, пока не исчезнет сам Гитлер. Его присутствие парализовывало генералов, которые к тому же считали себя связанными присягой верности фюреру, которую они дали после смерти Гинденбурга.

Но высадка войск союзников и их первые успехи во Франции, их продвижение в Италии, где был взят Рим, поражение немецких войск на Восточном фронте и вступление советских войск в Польшу укрепили Штауффенберга в мысли, что далее медлить нельзя, поскольку иначе спасать будет уже нечего.

Стоит отметить, что заговор основывался на уверенности в том, что смерть Гитлера позволит им договориться с западными державами. Они желали скорейшего перемирия, но отметали возможность безусловной капитуляции. Несколько последовательных разработок «мирного урегулирования» Карла Герделера свидетельствуют об удивительном отсутствии понимания реального положения дел. Сепаратный мир с Западом не предполагал прекращения войны на Востоке. Наоборот, после установления новой власти в Германии, полагали заговорщики, американцы и англичане объединят с немцами свои усилия в войне против СССР. Это было полное неприятие Ялтинских соглашений. Можно предположить, что в случае успеха заговора дальнейший ход событий не претерпел бы существенных изменений. Заговорщики встали бы у руководства Германией и столкнулись бы с отказом западных держав согласиться с их предложениями. Трудно представить человека такого склада, каким был Черчилль, отказывающегося от перспективы полной и безусловной капитуляции противника в момент, когда его военное превосходство оказалось полным. В этой ситуации новое германское правительство, действуя под эгидой военных, вероятно, решило бы продолжать войну.

В отличие от Герделера и Бека Штауффенберг со своими ближайшими друзьями, кажется, смотрел на вещи более трезво. Развал всех фронтов показал им, что призыв к отчаянному сопротивлению, брошенный Гитлером, означал бы самоубийство для немецкой нации. Продолжение боев в центре страны привело бы к разрушению всего экономического потенциала Германии, повлекло бы за собой смерть тысяч и тысяч, а может быть, и миллионов немецких граждан, сделав возрождение Германии почти невозможным.

Исходя из этих соображений, Штауффенберг, продолжая поддерживать контакт с руководящей группой Герделера и Бека, разработал план под кодовым названием «Валькирия». Им предусматривалось убийство Гитлера и немедленная организация военного правительства в Берлине, которое должно было с помощью войск вермахта нейтрализовать самые опасные органы нацистского режима: СС, гестапо и СД. Штауффенберг, в конце июня получивший чин полковника и назначенный начальником штаба внутренней армии, получил частый доступ на совещания, проводившиеся в Ставке фюрера. Подготовительные работы были начаты, и 20 июля их результатом стало покушение на Гитлера.

На 20 июля было назначено важное совещание в Ставке для подведения итогов советского наступления в Галиции. Кейтель пригласил Штауффенберга в Растенбург на это совещание, где он должен был сделать доклад о создании первых частей внутренней армии, предназначавшейся для организации обороны каждого населенного пункта в Германии и получившей впоследствии название «фолькс– штурм». Ожидалось прибытие укрывшегося в Германии Муссолини, который должен был в 14.30 осматривать Ставку своего друга. На этот раз расписание выдерживалось с точностью до минуты.

Штауффенберг прибыл в Вольфшанце[45], второй раз неся в портфеле бомбу замедленного действия из экзогена – английской взрывчатки, хранившейся на секретных складах абвера, полный решимости пустить ее в ход.

В 12.30 Кейтель и Штауффенберг вошли в барак, служивший залом заседаний. Штауффенберг несколькими минутами раньше уже привел в действие взрыватель с часовым механизмом; взрыв должен был последовать в 12.40. Совещание уже началось. В 12.36 Штауффенберг поставил свой портфель на пол и подвинул его к массивной ножке стола. Портфель оказался менее чем в двух метрах от Гитлера. После этого он незаметно покинул помещение под предлогом необходимости срочно связаться с Берлином. Тем временем полковник Брандт продолжал свой доклад о положении в Галиции. Наклонившись над картой, он наткнулся на портфель Штауффенберга. Брандт взял и передвинул его, поставив с другой стороны ножки стола, и между портфелем и Гитлером оказалась массивная ножка стола.

В 12.45 мощный взрыв разнес толстые каменные стены барака. Штауффенберг, находившийся в 200 метрах от строения, увидел, как взлетела в воздух крыша, как пламя и дым повалили из выбитых окон и посыпались во все стороны обломки здания. У него не было ни малейшего сомнения, что Гитлер погиб вместе со всеми, кто находился в зале заседаний. Однако, хотя полковник Брандт был действительно убит, два генерала смертельно ранены и все другие участники совещания получили ранения, Гитлер остался практически невредимым благодаря массивной ножке стола, прикрывшей его от взрывной волны.

У Штауффенберга не было времени, чтобы узнать об этом. Уверенный в успехе, он помчался к ближайшему аэродрому и вылетел в Берлин. Там его ждал неприятный сюрприз: вопреки намеченному плану берлинские заговорщики не приступили к действиям. Они хотели удостовериться в смерти Гитлера и не стали, как было условлено, выступать по радио с заявлением о смерти фюрера и создании нового правительства, в котором Беку был уготован пост главы государства, а генералу фон Витцлебену пост главнокомандующего вермахтом.

Штауффенберг заверил всех в том, что Гитлер погиб, и убедил в необходимости действовать. Однако время было потеряно, и эта задержка в гораздо большей степени, чем неудача покушения, помешала успешному осуществлению путча.

Уже шли в гарнизоны первые распоряжения путчистов, когда некоторым из них, в том числе самым высокопоставленным, стало известно, что Гитлер лишь легко ранен. Связь с Растенбургом, отключенная одним из сообщников Штауффенберга, была восстановлена к 15.30. С этого момента паника овладела не слишком мужественными заговорщиками; в надежде спасти свою жизнь, они отреклись от своих друзей и отказались выполнять то, что обещали сделать несколькими днями ранее[46].

Те, кто охотно оказал бы помощь заговорщикам в случае успеха, теперь отвернулись от них, а некоторые, в частности генерал Фромм, бросились их арестовывать. За несколькими редкими исключениями, эти генералы вновь стали такими же, какими были всегда (не считая того времени, когда энергия Штауффенберга на время выбила их из привычного состояния) – трусливыми оппортунистами. Только в 19.30 генерал Витцлебен передал по радио телеграмму, предписывавшую военным брать в свои руки всю полноту власти на местах. Если бы этот приказ пошел в эфир в час пополудни, ситуация могла быть спасена, поскольку Геббельс, информированный о покушении, только в 16 часов получил указание объявить по радио, что фюрер жив и здоров.

В это время Гиммлер, срочно назначенный командующим внутренней армией (его давняя мечта наконец-то осуществилась!), летел в Берлин, чтобы возглавить репрессии. Шелленберг с помощью Скорцени к этому времени уже успел взять под контроль часть армейских формирований, которые должны были выполнять приказы заговорщиков.

В час ночи Гитлер выступил по радио. Путч был провален, и поднялась кровавая волна репрессий.

В Париже, как в Праге и Вене, участники заговора, действовавшие в оккупационных войсках, в 16 часов узнали, что покушение состоялось, как было намечено. Около 19.30 Бек позвонил Штюльпнагелю и подтвердил приказ о выполнении намеченных мероприятий. Штюльпнагель принял приказ к исполнению, хотя с первых же шагов успех операции был поставлен под вопрос изменой, имевшей катастрофические последствия. Фельдмаршал фон Клюге, недавно сменивший фон Рундштедта на посту командующего вооруженными силами на Западе, пообещал ранее свою помощь заговорщикам «в том случае, если покушение будет успешным». Но в 19 часов он узнал из сообщений берлинского правительственного радио, что Гитлер отделался небольшими ранениями, и тут же отступился от своих обещаний. В 19.30 он получил сообщение от Витцлебена, утверждавшего, что Гитлер скончался, и снова проявил желание примкнуть к заговорщикам. В 20.15 прямое сообщение с ОКВ подтвердило ему безрезультатность покушения, и он снова переметнулся на сторону гитлеровцев. Этот отказ сотрудничать с заговорщиками – на сей раз окончательный – грозил им тяжелыми последствиями. Но их парижская группа уже отдала свои приказы и была полна решимости довести дело до конца. Даже в случае провала заговора в Берлине ничто не могло помешать им продолжать начатое во Франции, объявив открыто о своем неповиновении берлинским властям. Конечно, такой шаг мог бы вызвать в Германии чрезвычайно важные последствия. Отданные приказы, таким образом, не отменили.

Около 9 часов вечера подразделения второго батальона первого гвардейского полка, действуя по приказу генерала фон Бойнебурга – военного коменданта Большого Парижа, – вышли из казарм военной школы. Они окружили здания на авеню Фош, резиденцию Оберга, помещения на улице Соссэ, здание на бульваре Ланн, ворвавшись туда с оружием в руках. Эсэсовцы не оказали ни малейшего сопротивления, и уже к 23 часам оказались под арестом почти 1200 эсэсовцев, собранных со всего Парижа: все гестаповцы и сотрудники СД. Сам Оберг был арестован генералом Брехмером в тот момент, когда пытался связаться с абвером по телефону, и сдал оружие без сопротивления. Не хватало одного человека – Кнохена. Он ужинал в посольстве у своего друга Зейтшеля, когда ему позвонил один из подчиненных, попросивший срочно приехать на авеню Фош. Предусмотрительный и недоверчивый Кнохен предпочел заехать предварительно к генералу Обергу. Там он узнал об аресте Оберга и был немедленно арестован. Будучи препровожден на авеню Фош, он застал в своем кабинете генерала Брехмера.

Около полуночи все руководители СС, Оберг, Кнохен и начальники служб гестапо и СД были арестованы и доставлены по приказу генерала Бойнебурга в гостиницу «Континенталь» на улице Кастильоне, где должны были ждать решения своей судьбы.

В военной школе начались приготовления к предстоящему на следующий день расстрелу руководителей гестапо и СД; им военный трибунал заговорщиков ни за что не преминет вынести смертный приговор. А тем временем фон Клюге в очередной раз переметнулся[47] на сторону противников переворота и сообщил о событиях в Берлин, особенно отметив «недопустимое» поведение Штюльпнагеля.

В тот же час Штауффенберг из Берлина связался со Штюльпнагелем, чтобы ввести парижскую группу заговорщиков в курс дела, и рассказал о неудаче покушения и путча. «Мои убийцы, – сказал в заключение он, – уже стучат в дверь».

Однако это не могло поколебать решимость заговорщиков, пока новое, непредвиденное препятствие не встало на их пути. Адмирал Кранке – командующий западной группой военно-морских сил – получил из Берлина соответствующие указания, как только Клюге донес о «недопустимом поведении» Штюльпнагеля. Заговорщики, привыкшие иметь дело исключительно с сухопутными силами, совершенно не учли наличие в Париже военных моряков. Получив из Берлина приказ действовать, Кранке поставил под ружье военных моряков, разбросанных по всему Парижу, и из своей штаб-квартиры, расположенной в квартале Мюэтт, направил армейскому штабу ультиматум, требуя немедленно освободить Оберга и его эсэсовцев. Он угрожал в противном случае применить оружие. Этот удар оказался для заговорщиков последним. Около часа ночи, когда в Берлине уже шли репрессии, в Париже военные власти выпустили всех арестованных и вернули им оружие. На следующее утро все было в порядке, и парижане ничего не узнали о том, какие необычайные события произошли этой ночью в засекреченных немецких штабах Парижа.

В Берлине главные руководители заговора были убиты в ночь с 20 на 21 июля. Непосредственный начальник Штауффенберга генерал Фромм, будучи очень тесно связан с участниками заговора, решил, что сможет спасти свою жизнь ценой подлости. Когда ему стало ясно, что путч безнадежно провалился, он собрал группу младших офицеров, которые, как и он сам, отреклись от заговорщиков. Около 23 часов они арестовали Штауффенберга, Бека, генерала Ольбрихта, полковника Мерца, Хефтена и Гопнера – всех руководителей заговора, находившихся в своих кабинетах в военном министерстве на Бендлерштрассе.

Чтобы избавиться от опасных свидетелей, Фромм объявил им, что некий «военный трибунал» уже осудил на смерть четверых: Штауффенберга, Ольбрихта, Мерца и Хефтена. Беку же дали револьвер, приказав покончить с собой, что он попытался сделать, однако лишь ранил себя. Пока Штауффенберга и троих его товарищей расстреливали во дворе в свете фар военного автомобиля, Бек совершил еще одну неудачную попытку самоубийства. Тогда по приказу Фромма один из сержантов вытащил его в коридор и прикончил выстрелом в затылок.

Несколькими минутами позже Скорцени ввел в помещение министерства взвод эсэсовцев. В час ночи, когда Гитлер смог, наконец, выступить по радио, все уцелевшие заговорщики уже находились в камерах гестаповской тюрьмы на Принц-Альбрехт-штрассе.

За считаные часы армию раздавили Гиммлер и его эсэсовцы. Впервые военные осмелились пойти на прямое противоборство со своими «черными» соперниками, но трусость и подлость товарищей обрекла их на неудачу. Гиммлер торжествовал, гестапо приобретало абсолютный, столь вожделенный контроль и приступало к расследованию обстоятельств путча. Это обещало возможность сведения всех старых счетов.

В Париже Кнохен поручил это дело Штиндту, занявшему место Бемельбурга во главе гестапо. Подполковник Гофакер, обеспечивавший связь между Штюльпнагелем и берлинской группой, был арестован. Та же судьба постигла полковника фон Линстона, подполковника Финка и Фалькенхаузена.

Сам Штюльпнагель на следующий день после путча был срочно вызван в Берлин. Доклад фон Клюге возымел свое действие, и Штюльпнагель сразу понял, что погиб. 21 июля поздним утром он выехал на машине из Парижа в Берлин. В Mo его машина встала из-за какой-то поломки, и лишь в три часа пополудни прибыла вторая машина, чтобы он смог ехать дальше. Перед Верденом Штюльпнагель приказал шоферу изменить маршрут и поехал к Седану через места, где в 1916 году он, молодой капитан, был участником боев Первой мировой войны. У Вашерошвиля он свернул на берег Мааса и вышел из машины, отдав приказание шоферу дожидаться его в ближайшей деревушке, куда он обещал дойти пешком, «чтобы немного размять ноги». Едва машина скрылась из вида, он выстрелил себе в висок и упал в реку.

Шофер вытащил его из воды и отвез в верденский военный госпиталь, где врачи спасли ему жизнь. Но пуля, пробившая черепную коробку, лишила его зрения.

К 29 августа он уже достаточно поправился, чтобы предстать вместе с другими обвиняемыми перед зловещим Фрейслером и его кровавым «народным судом». Все они были осуждены на смерть и повешены во дворе берлинской тюрьмы Плётцензее. С изощренной жестокостью осужденных душили постепенно, подвесив на острые крючья. Гитлер заявил: «Я хочу, чтобы их повесили, как мясные туши в скотобойне». Слепого Штюльпнагеля пришлось вести за руку к месту казни. Репрессии длились несколько месяцев, распространившись на друзей и семьи заговорщиков. Под прикрытием псевдоюридических формулировок эта акция была еще более жестокой, чем известная чистка сторонников Рема в 1934 году.

Гиммлер и Кальтенбруннер предались настоящему разгулу жестокости. Из 7 тысяч арестованных на смерть были отправлены почти 5 тысяч. Канариса арестовали тоже, хотя он не имел ничего общего с организацией заговора. После многомесячного тюремного заключения его повесили 9 апреля 1945 года. Подлый Фромм, убийца Бека, Штауффенберга и их сподвижников, был расстрелян в марте 1945 года. Фалькенхаузена спасло от расстрела наступление американских войск в мае 1945 года. Впоследствии он был осужден как военный преступник. Многие сопричастные офицеры предпочли самоубийство аресту и суду. 14 октября Роммель оказался вынужден покончить жизнь самоубийством.

В Париже Оберг и Кнохен вернулись к руководству своими службами, но развитие событий на фронтах сдерживало расследование. Генерал Бойнебург, который лишь исполнял приказы Штюльпнагеля, отделался переводом в резерв, и комендантом Большого Парижа стал генерал фон Хольтиц.

Союзники, основательно укрепив свои плацдармы и постоянно получая пополнение в живой силе и технике, в конце июля начали свое освободительное наступление во Франции. 28 июля были взяты города Кутанс и Гранвиль, 30 июля – Авранш, 3 августа – Ренн, а 10 августа – Нант и Анже. Все это время Оберг и Кнохен во главе своих служб невозмутимо продолжали свое дело, занимаясь отправкой в Германию последних составов с заключенными и переправляя узников Компьенского лагеря, Роменвильского форта и других тюрем, где еще оставались несколько тысяч заключенных. Перевозка осуществлялась во время боев, под бомбежкой самолетов, в ужаснейших условиях. Людей погибло гораздо больше, чем в предыдущих эшелонах. В эшелоне, отправленном 2 июля из Компьена, произошли ужасающие сцены, когда обезумевшие заключенные начали драться между собой. Невыносимая жара, жажда, отчаяние, овладевавшее людьми, вынужденными ехать в момент, когда освобождение было так близко, заставили этих последних депортированных претерпевать невероятные мучения.

Уже в нескольких километрах от Компьена в каждом вагоне было немало погибших. До прибытия в Дахау в этом поезде скончались около 900 человек.

15 августа, уже после того как Клюге принял 13 августа решение об отступлении, а канадцы готовились штурмовать Фалез, еще один эшелон с 2453 заключенными был отправлен в Германию.

Начиная со второй половины июля представители движения Сопротивления пытались вступить в переговоры с немцами о прекращении депортаций. Шведский консул Рауль Нордлинг согласился взять на себя деликатную миссию посредничества в этом вопросе. Он вступил в контакт с фон Хольтицем, новым комендантом Большого Парижа, и с германским посольством. Нордлинг передал им памятную записку и предложения, подготовленные господином Пароди, представлявшим в Париже генерала Кенига – руководителя французских сил Сопротивления, и графом Александром де Сент-Фалем. Если фон Хольтиц и некоторые другие склонялись к тому, чтобы согласиться, никто из немецкого командования не осмелился взять на себя ответственность подписать такой документ. 17 августа Оберг завершил свою подготовку к эвакуации. Архивы и картотеки гестапо были отправлены из Парижа уже в начале месяца. В ночь с 16 на 17 августа штаб немецких полицейских служб перебрался в Шалон-сюр-Марн. 17 августа все остальные службы выехали из Парижа в Нанси и Прованс. В столице остались лишь Оберг, Кнохен и их приближенные. Они уже укладывали чемоданы.

Этот неминуемый отъезд придал смелости военным и дипломатам. Утром 17 августа фон Хольтиц внезапно решил действовать, но при условии, что договоренность будет визирована военным командованием в отеле «Мажестик». Но в «Мажестике» все офисы оказались пустыми, поскольку еще утром службы военной администрации Парижа уложили свои последние архивы и укатили на Восток. В конце концов отыскали некоего майора Хума[48], согласившегося дать свою подпись в качестве представителя германской военной администрации во Франции.

Посредники поспешили к Александру де Сент-Фалю, где очень быстро составили нужный документ.

Три параграфа протокола, подписанного Раулем Нордлингом и майором Хумом, предусматривали, что «с момента подписания соглашения» господин Нордлинг «возьмет на себя руководство, ответственность и надзор за всеми политическими заключенными», содержащимися в пяти тюрьмах, трех госпиталях и трех концентрационных лагерях, равно как «во всех прочих местах заключения и эвакуационных поездах без исключения, куда бы эти поезда в настоящее время ни направлялись». Германские власти должны были передать все свои полномочия господину Нордлингу.

«Со своей стороны господин Нордлинг обязуется добиться освобождения пяти немецких военнопленных в обмен на освобождение каждого из вышеупомянутых политзаключенных».

Этот последний пункт не был выполнен. Продвижение союзных войск и отступление оккупантов помешали немецким властям потребовать его выполнения.

Очень важно было добиться немедленного освобождения тех арестованных французов, в отношении которых возникали опасения, что немцы попытаются уничтожить их в камерах, как это случилось в тюрьме города Кана. 17 августа открылись двери парижских тюрем, но в Роменвиле и в Компьенском концлагере сложилось иное положение. Здесь эсэсовское начальство, сотрудники гестапо и СД отказались выполнять указания фон Хольтица, сообщив, что подчиняются лишь указаниям Оберга.

В Компьене гауптштурмфюрер Петер Илерс, сотрудник СД, также отказался освободить заключенных вопреки всем просьбам господина Граммонта и господина Лагиша, уполномоченных представителей Международного Красного Креста, и даже потребовал ареста посредников, которые были вынуждены спешно ретироваться.

На следующее утро, 18 августа, исполняя указания Оберга, он отправил в Германию эшелон, увозивший 1600 заключенных. Почти все они в Германии умерли.

Это был последний приказ, отданный Обергом в столице Франции. В тот же день утром Оберг, Кнохен, Шеер, начальник орпо, и последние сотрудники гестапо покинули Париж, устроив в городке Виттеле наподобие своего управления, так как Верховное командование объявило, что на востоке Франции фронт будет стабилизирован.

20 августа Кнохен решил отправить одну из зондеркоманд в Париж с поручением остаться там как можно дольше и регулярно сообщать ему по радиосвязи о развитии событий. Возглавил эту экспедицию Нозек, который в июне 1940 года входил в группу, прибывшую для усиления зондеркоманды Кнохена. 21 августа 11 человек, из которых 5 были французы, взяли курс на Париж, передвигаясь на четырех машинах, одна из которых была передвижной радиостанцией. 23 августа, когда дивизия Леклерка подходила к Рамбуйе, эта зондеркоманда уже двигалась по пригородам Парижа. Однако атмосфера накалилась – парижане были слишком возбуждены ожиданием предстоящего освобождения, и маленькая немецкая группа сильно рисковала оказаться в плену. Нозек решил ограничиться разведкой обстановки в окрестностях города, после чего зондеркоманда развернулась и обосновалась в городке Mo. Нозек оставался там до 28 августа, когда ему пришлось спешно покинуть город, чтобы избежать встречи с американскими танками, готовыми отрезать ему дорогу к отступлению.

Последние гестаповские группы покидали Париж почти в таких же условиях, в которых они в июне 1940 года прибыли в этот город. Кнохен, будучи душою своих служб, единственный устоял у штурвала своего зловещего корабля в течение всего периода с 14 июня 1940-го до 18 августа 1944 года вопреки самым злостным противникам. Но война во Франции для него еще не кончилась.

Глава 2

Волки пожирают друг друга

В самой Германии ликвидация заговора 20 июля и устранение Канариса повлекли за собой последнюю модификацию служб РСХА. Военный отдел, созданный в РСХА в феврале для того, чтобы заменить службы абвера, был упразднен. Его начальник, полковник Хансен, был повешен; весь личный состав, перешедший из абвера, подвергся чистке, а сам отдел был распределен между гестапо и СД. В гестапо были переданы службы, занимавшиеся шпионажем, контршпионажем, забросом агентов-парашютистов и диверсионных групп. СД были подчинены группы сбора военной информации. Каждое подразделение гестапо и СД отныне дублировалось подчиненной ему службой того же названия, но с пометкой «Воен.».

Заговор 20 июля окончательно убедил Гитлера в том, что он не может доверять армии, «этой реакционной клике», которую необходимо поставить на место.

По предложению Мартина Бормана молодые члены партии, фанатично преданные режиму, были выдвинуты на офицерские посты и направлены в каждую воинскую часть, чтобы следить за политическими настроениями коллег. Докладывали они лично Борману – хранителю нацистской идеологии, сообщая о том, что казалось им недостаточно национал-социалистическим. Тут же Борману было доложено о «недопустимо пораженческих настроениях в группе армий, действующей в Силезии», ибо она сдавала свои позиции под натиском советских войск.

Гиммлер, в зените своей славы, наконец получил командование группой армий. Завершавшийся 1944 год пополнил его эсэсовские войска семью новыми дивизиями. К концу года должны были сформировать две дополнительные бригады из голландских и французских «добровольцев». Эти своеобразные добровольцы, будучи раньше полицаями, покинули свои страны в обозе отступавших оккупантов, чтобы избежать казни. Их оперативно завербовали в добровольческую штурмбригаду СС.

На востоке Франции немецкие войска, следуя категоричному приказу Гитлера, вступили в ожесточенные бои. Союзные войска вышли к Рейну и к франко-германской границе на всем ее протяжении только к началу 1945 года.

20 августа Оберг и Кнохен устроили в Виттеле свою штаб-квартиру. Тут же их настигли две плохие новости. Первой было составленное в чрезвычайно оскорбительных выражениях письмо Гиммлера. Рейхсфюрер упрекал их, используя весьма резкие обороты речи, в том, что они позволили себя арестовать 20 июля, не оказав ни малейшего сопротивления, и ставил под вопрос их честность и мужество. Несколькими днями позже, в конце августа, Кальтенбруннер грубо потребовал Кнохена в Берлин. Получив такой вызов, Кнохен не стал заблуждаться на свой счет. Во время пребывания в Париже его не трогали, опасаясь нарушить ход работы служб гестапо. Конец немецкой оккупации Франции поставил конец этим соображениям, и его враги смогут теперь добиться его опалы. Действительно, сразу после приезда в Берлин Кальтенбруннер поставил Кнохена в известность о том, что он лишен всех чинов и переводится в качестве простого гренадера в войска СС.

Кнохена немедленно определили в «Лейбштандарте Адольф Гитлер» и отправили в учебный лагерь Бенешау в Чехословакии для обучения противотанковой борьбе. Его собирались отправить во фронтовой отряд, когда ему пришел вызов в Берлин. На этот раз его официально уведомляли о том, что Гиммлер вернул ему свое расположение и назначал на высокий пост в РСХА. 15 января Кнохена включили в специальную службу, которой поручалась организация деятельности новых групп в СД, взявших на себя обязанности прежнего абвера. Падение Германии не оставило ему времени для завершения этого дела.

В Виттеле Кнохена сменил оберштурмбаннфюрер Зухр, бывший руководитель тулузской службы. Гиммлер приказал воссоздать организацию на еще оккупированном клочке французской территории и создать базу для переправки агентуры в освобожденные районы Франции. Агентов следовало набрать из числа французских коллаборационистов, нашедших убежище в Германии.

В сентябре Гиммлер приехал в Жерардмер, чтобы встретиться с генералом Бласковицем, который принял командование группой армий Н, оставив пост командующего группой армий G. Одновременно он решил провести инспекцию своей агентуры. Это был последний приезд Гиммлера во Францию. Вскоре после его приезда Оберг обосновался в Пленфене, близ города Сен-Дье. Там ему нанесли визит Дарнан и его заместитель Книппинг, обратившись с просьбой о помощи в деле улучшения материального положения коллаборационистской милиции, расквартированной в лагере Ширмек в ожидании отправки в Германию.

Из Пленфена 7 ноября Оберг направил свой приказ населению города Сен-Дье покинуть город 8 ноября[49]. С 9 по 14 ноября город подвергся разграблению: с заводов вывозилось оборудование, запасы сырья, инструменты для последующей отправки в Германию. Затем все, что нельзя было разобрать и увезти, было взорвано. После чего все дома подожгли; пожар продолжался трое суток. Десять жителей, пытавшихся спасти свое имущество, были расстреляны на месте. И наконец, все мужчины в возрасте от шестнадцати до сорока пяти лет были «мобилизованы на строительство оборонительных сооружений». Однако в действительности всех 943 человека просто вывезли в Германию.

18 ноября Оберг вместе со своим штабом переехал из Пленфена в Ружмон близ Бельфора. Затем они продолжили отступление. 1 декабря Оберг и Зухр со своими службами перебрались через Рейн и к вечеру прибыли во Фрибург. Наконец, 3 декабря они добрались до Цвиккау около чехословацкой границы, где по приказу Гиммлера расположились их службы.

Некоторое время спустя Оберг получил назначение на командный пост в группе армий «Вейхзель» под началом самого Гиммлера, который взял на себя руководство этой группой. Таким образом, Оберг завершил полицейский этап своей карьеры, перейдя в ряды фронтовых эсэсовцев.

Гестаповские службы продолжали заниматься Францией еще в течение нескольких месяцев. Диверсионно-разведывательные школы были созданы доктором Кайзером во Фрайбурге и в Штеттине близ Зигмарингена. При них открылись многочисленные специализированные филиалы.

Скорцени организовал во Фридентале центр для диверсантов и разведчиков. В эти шпионско-диверсионные центры набирали бывших членов ППФ, РНП и в особенности французов-полицаев, перебежавших в Германию. Дарнан первым предложил своих людей гауптштурмфюреру Детерингу, который вместе со своим заместителем обершарфюрером Гинрихсом занимался вербовкой. Детеринг, начальник группы «Фукс» («Лиса»), внедрял свою агентуру во Францию.

В конце концов Дарнан все-таки добился разрешения создать спецшколу для своих полицаев, руководимую французскими агентами «при содействии» инструкторов из СД и гестапо. Эта «автономная» служба действовала под руководством полицая Деганса и его заместителя Фийоля, ставшего одним из палачей «2-й службы» милиции[50]. Впоследствии Дарнан затеял разработку плана по формированию «отряда белых партизан» во Франции.

Этим «мастерским» по производству шпионов удалось с большим трудом переправить во Францию лишь некоторое число агентов-диверсантов. Несколько человек нелегально пробрались во Францию через Швейцарию, используя пограничный пункт Леррах, рядом с Балем. Одних задержала швейцарская полиция, некоторым удалось проникнуть во Францию и даже вернуться обратно в Германию после выполнения задания. Но большинство из них быстро арестовали.

Другую группу агентов во Францию сбросили с парашютом в специальных контейнерах с мягкой обивкой; прыжки должны были производиться ночью, что небезопасно для неопытного парашютиста. Такие выброски имели место, в частности, в департаменте Коррез. Этих агентов арестовывали в ближайшие же часы после приземления. Некоторые покончили жизнь самоубийством в момент ареста, раздавив капсулу с цианистым калием, которой их снабжали при вылете.

Попытки подрывной деятельности в тылу наступающих союзных армий почти полностью потерпели неудачу. В начале 1945 года складывалось катастрофическое для Германии положение на всех фронтах военных действий.

Рожденный в насилии, переполненный за прошедшие двенадцать лет преступлениями и ужасами, нацизм медленно издыхал в крови среди развалин, увлекая за собой в пучину национального краха население собственной страны.

В наступившем хаосе, подобном вагнеровскому, нацисты – вчерашние идолы, «рыцари без страха и упрека», вожди и хозяева страны – безуспешно искали точку опоры.

Все как один эти могущественные люди шпионили за своими соратниками и знали, что они также следят за ними. Малейшая ошибка могла стоить жизни. Укрывшись в своем бункере в рейхсканцелярии, Гитлер слышал, как рушится вокруг бесчеловечная громада его власти[51]. Он знал, что все те, кто вчера еще заискивал перед ним и готов был пойти на любую низость, чтобы заслужить от него слово похвалы, теперь думали лишь о том, как от него сбежать. Но подобно фараонам Древнего Египта, он не хотел уходить в небытие в одиночку. Те, кого он поднял за собой на вершины власти, должны умереть вместе с ним; в поисках предательства его безумный взгляд впивался в лица приближенных, на которых страх прятался под маской твердости и решимости. Ни один, верил он, не избежит своей судьбы.

Фюрер, который некогда был кумиром толпы, вождем, «великим военачальником», теперь стал больным стариком, согнувшимся под тяжестью поражения; его горящий и невыносимый взгляд затравленного волка освещал изнуренное лицо, уже отмеченное печатью смерти.

Никто не имел доступ в рейхсканцелярию без контроля эсэсовцев, стороживших все входы и выходы. Им была доверена охрана фюрера с момента создания «Лейбштандарте», с первых шагов его правления. Отвечая за жизнь фюрера, они были почти единственными людьми, кто сохранил его доверие. Кроме них, рядом с фюрером оставались лишь члены его семьи и несколько приближенных, на которых не распространялись подозрительность и презрение, питаемое Гитлером ко всему миру. Борман был тенью фюрера. Он наконец одержал верх над своими соперниками, подорвав их репутацию. Гиммлер оказался дискредитированным в момент, когда чуть не добился высшей власти и долгожданного устранения самого Гитлера.

Гиммлер был наиболее могущественным человеком рейха с августа 1944-го по март 1945 года. После ликвидации его последних соперников, вследствие неудавшегося покушения на Гитлера в июле 1944 года, он стал командующим группой армий, о чем всегда мечтал. С этого момента у него оказалось больше титулов и должностей, чем у любого другого человека в рейхе. Он был министром внутренних дел, министром здравоохранения, высшим руководителем всех полицейских служб, служб разведки, спецслужб гражданских и военных. В качестве командующего войсками СС он располагал настоящей армией, включавшей в начале 1945 года 38 дивизий, 4 бригады, 10 легионов, 10 специальных групп штабных сил и 35 отдельных корпусов. Подчиненные ему войска отличались особой фанатичностью. Гиммлер, наконец, контролировал множество партийных организаций и органов государства в центре и на местах. Став командующим группой армий, он предпринял ряд маневров с тем, чтобы сосредоточить в своих руках недостающие рычаги военной власти.

Геринг, его старый политический соперник, практически самоустранился, лишившись былого авторитета и уважения, погрязнув в торговых сделках низкого пошиба и кичась мещанской роскошью. В таком же положении оказался и Риббентроп. Его «высокая дипломатия» повсюду терпела фиаско. Геринг публично обозвал Риббентропа «грязным мелким спекулянтом шампанским», и фюрер тоже посмеялся над ним, забыв, что совсем недавно называл его «новым Бисмарком».

Геббельс сохранял свое могущество, но Борман обошел его на политическом поприще. Этот фанатик умел устранять своих конкурентов, действуя с неумолимой решимостью. Сначала он занимал пост рейхслейтора, начальника кабинета Гесса; затем, после бегства Гесса, он сам стал представителем фюрера и руководителем секретариата партии. С этого времени он становится практически безраздельным хозяином партийного аппарата и всей партии. 12 апреля 1943 года к своим титулам он добавил звание секретаря фюрера.

Борман не игнорировал тот факт, что Гиммлер был для него самым опасным конкурентом; он быстро понял его цели и намерения. Он знал, что как военачальник Гиммлер полнейшее ничтожество, и на этом его недостатке Борман построил всю игру. В качестве «пешки» Борман использовал Фегелейна.

Гиммлер имел своего постоянного представителя в Ставке фюрера – обергруппенфюрера Германа Фегелейна, адъютанта Гитлера. В прошлом конюх, ставший генералом, он обеспечивал связь между штаб-квартирой Гиммлера и фюрером. Фегелейн был женат на Гретель Браун, сестре Евы Браун. Приходясь Гитлеру шурином, он был вхож в его семейный круг в двойном качестве: как адъютант и родственник Евы Браун. Борман, который был вынужден ежедневно с ним общаться, сделал из него своего союзника.

Все промахи командующего группой армий Гиммлера отныне всячески выпячивались, ошибки раздувались и недостатки подчеркивались. В марте, после отступления из Померании, Гиммлер был снят со своего командного поста за потерю боеспособности. В Венгрии, где положение на фронте складывалось чрезвычайно неблагоприятным образом, в контратаку были брошены отборные эсэсовские дивизии под командованием Зеппа Дитриха, одного из ветеранов нацизма. Там Борман и усмотрел возможность нанести Гиммлеру решающий удар.

Личному составу дивизий СС, действовавших в Венгрии, внезапно было запрещено ношение отличительных нарукавных повязок элитных войск СС. Зепп Дитрих был возмущен этой санкцией, как и все офицеры и солдаты дивизий, являвшихся гордостью режима и самого Гиммлера: это были дивизии «Лейбштандарте Адольф Гитлер» и «Рейх» (две старейшие дивизии СС) и дивизия «Гитлерюгенд», также известная своей боевой славой.

Массовое разжалование ознаменовало собой падение Гиммлера. Теперь его можно было вычеркнуть из списка конкурентов. Командование войсками отвлекло его на многие месяцы от руководства полицией, что в такой напряженный период было весьма опасно. Борман, да и сам Гитлер привыкли давать свои распоряжения непосредственно Кальтенбруннеру, так что Гиммлер оказался отстраненным от руководства.

«Тысячелетний рейх», провозглашенный пророком нацизма, доживал свои последние часы. Империя «расы господ» стала узкой полоской территории Германии, уменьшавшейся с каждым часом в последние дни апреля 1945 года. Оказались бесполезными победы партии над ее противниками, победы гестапо над соперниками и конкурентами. Среди развалин того, что недавно было столицей, в нескольких метрах от элегантной улицы Унтер-ден-Линден, на которую вскоре упадут первые советские снаряды, Гитлер из своего бункера продолжал рассылать приказы, не доходившие более до войск, которым они адресовались. Потому что эти войска в большинстве своем уже не существовали.

10 апреля, уступая настояниям своего окружения, Гитлер решил перенести штаб-квартиру в «Бергхоф» («Орлиное гнездо»), а штабная военная канцелярия выехала в Берхтесгаден, куда позднее должен был перебраться и он сам. 12 апреля рейхсканцелярия подверглась бомбардировке с воздуха, и в ней начался пожар. 16 апреля советские войска прорвали немецкий фронт на Одере и в Лозице и устремились на Берлин. Но Гитлер так и не выехал из Берлина. Выезд, намеченный на 20 апреля (день его рождения – 56 лет), в последнюю минуту пришлось отменить. Красная армия уже достигла Луббена в 70 километрах к югу от Берлина и двигалась к городу через область Шпревальд. На севере советские войска взяли Ораниенбург и оказались в 30 километрах от Берлина.

С согласия Гитлера в ночь с 20 на 21 апреля три человека – Риббентроп, Геринг и Гиммлер – покинули разрушенную рейхсканцелярию. Гитлер же отказался выехать в Берхтесгаден. Теперь он понимал, что его замысел закрепиться на «баварском выступе» был неосуществимым. В своем последнем выступлении по радио 20 апреля, в день его рождения, он объявил о своем решении оставаться в Берлине до конца. Передача осуществлялась одним из запасных передатчиков, еще работавшим, несмотря на почти непрерывную бомбардировку Геринг, услышав эти слова, задрожал. День рождения фюрера он провел вместе с ним, в окружении старых соратников нацизма, которые в тот момент еще находились в Берлине: Гиммлера, Геббельса, Риббентропа и вездесущего Бормана. Но Герман отнюдь не собирался умирать. Считая, что не заслуживает неприглядного конца в глубине бункера под советскими бомбами и снарядами, он уже принял все необходимые меры для выезда из города. Время поджимало. Геринг выскользнул из бункера и в темноте наступавшей ночи добрался до своей резиденции, где его ждали машины, готовые двинуться в путь.

Еще в начале апреля Геринг приказал разместить в надежном месте его коллекцию, состоящую из произведений искусства, украденных во всей Европе. Ему потребовались два железнодорожных состава, чтобы перевезти краденое в Берхтесгаден, где укрылись его вторая жена, актриса Эмми Зоннеман со своей дочерью. Геринг отправлялся на юг в сопровождении нескольких грузовиков, груженных последними ящиками имущества, и легковой машины с сотрудниками его штаба. Вечером 21 апреля караван «верного сподвижника фюрера», двигаясь по узкому коридору, еще отделявшему советские войска от американских, смог без помех прибыть в Берхтесгаден. Геринг не знал еще, что в тот же самый час Гиммлер также пустился в бегство, а несколько позже за ним двинулся Риббентроп. Оба они, как и сам Геринг, рассчитывали пустить в ход свои козыри, надеясь сесть в освобождаемое Гитлером кресло.

Геринг мог считаться законным наследником. После создания гестапо он стал безупречным нацистом, оказывая неизменную поддержку своему фюреру. В соответствии с законом от 29 июня 1941 года Геринг становился фюрером в случае смерти Гитлера, или если он по какой– то причине оказывался не в состоянии выполнять свои обязанности «даже короткий срок».

Исходя из текста этого закона 23 апреля Геринг решил, что есть все условия для наследования власти, так как Гитлер не мог более осуществлять управление армией, и заявил Кейтелю и Йодлю, что, когда настанет время мирных переговоров, наиболее подходящей фигурой для этого будет Геринг. Генерал ВВС Коллер, прибывший в Берхтесгаден 23 апреля, передал Герингу эти высказывания фюрера. Геринг рассудил, что такой момент наступил: американцы и Красная армия соединились на Эльбе, и советские войска завершили окружение Берлина. Наконец пробил для него час взять на себя всю полноту власти в стране. Несмотря на обстоятельства, Геринг испытывал невероятную гордость.

Он собрал всех нацистов, которые находились в тот момент в Берхтесгадене: начальника рейхсканцелярии доктора Ламмерса, рейхслейтера и заведующего личным секретариатом Гитлера Филиппа Боухлера, генерала Коллера и полковника ВВС, адъютанта Геринга Бернда фон Браухича, сына маршала Браухича. Все сочли, что решение фюрера остаться в Берлине лишало его возможности руководить и командовать. Заручившись одобрением присутствовавших, Геринг по радио обратился к Гитлеру, прося его согласия на выполнение им функций руководителя правительства рейха «с полной свободой действий по делам внутренней и внешней политики». Геринг объявил, что в случае отсутствия ответа к 22 часам он «будет действовать» ради общего блага.

Геринг отправлял свое послание, движимый оставшимся страхом перед представителем абсолютной власти. В складывавшейся обстановке казалось маловероятным, что адресат получит послание, а тем более что на него придет ответ. Таким образом, к 22 часам 23 апреля 1945 года Геринг мог бы считать себя единственным уполномоченным на проведение мирных переговоров, тактику которых уже разработал. Однако, вопреки ожиданиям, послание, доверенное радиоволнам, дошло по назначению. Борман получил его и преподнес Гитлеру как яркое доказательство нелояльности и стремления захватить власть. Установленный в тексте предельный срок получения ответа следовало понимать, по словам Бормана, как настоящий ультиматум. Как того и желал Борман, Гитлер впал в ужасную ярость, изрыгая в адрес Геринга ругательства: «этот наркоман, проворовавшийся торгаш» и в этом же духе.

Незадолго до 22 часов Геринг получил короткое послание от Гитлера, запрещавшее ему предпринимать какие– либо действия. В тот же момент к нему явился целый отряд эсэсовцев под командованием оберштурмбаннфюрера Франка и арестовал его. Это было последнее, что предпринял Борман, чтобы свести счеты со своим старым врагом. На свой страх и риск он направил Франку, командовавшему эсэсовской охраной Берхтесгадена, радиограмму, в которой предписывалось немедленно схватить «маршала Великого рейха», обвиняемого в государственной измене. Так, в момент, когда он почти достиг вершины своей карьеры, Геринг вдруг очутился в ненадежном положении кандидата на виселицу.

На следующий день 24 апреля он уже считал, что пришел его смертный час, когда Кальтенбруннер пришел взглянуть на арестованных (вместе с Герингом были взяты под стражу его адъютанты) и ушел, не сказав ни слова. В тот же день Эйгрубер – рейхсштатгальтер Обердонау – объявил, что все, кто на руководимой им территории станет противиться воле фюрера, будут расстреляны на месте.

Не задержанный генерал Коллер предпринимал все возможное и невозможное, пытаясь освободить Геринга. Но его 29 апреля под усиленной охраной препроводили в находившийся поблизости средневековый замок.

1 мая Борман, решив воспользоваться тем, что накануне Гитлер покончил с собой, направил начальнику эсэсовской охраны указание строго следить за тем, чтобы «апрельские изменники не смогли сбежать». Такой приказ был равносилен смертному приговору; именно это Борман имел в виду, отдавая его. Однако ситуация час от часа менялась, скоро должны были подойти американцы, и начальник охраны замка не осмелился взять на себя ответственность и расстрелять рейхсмаршала. И 5 мая охрана с радостью избавилась от Геринга, сдав своего обременительного пленника проходившему мимо замка отряду люфтваффе, который вскоре скрылся в лесу. Геринг был свободен и тут же воспользовался этим, предложив принявшему власть адмиралу Дёницу свои услуги для переговоров с Эйзенхауэром. Судя по тексту письма, адресованного Дёницу, Геринг не сомневался в благотворности «прямой беседы между двумя маршалами». Даже подписание перемирия в мае не лишило его надежды еще сыграть свою роль. Когда 8 мая он стал пленником американских войск, занявших Берхтесгаден, он потребовал встречи с генералом Эйзенхауэром, для чего подготовил письмо. Он был просто поражен, узнав, что вместе с другими нацистскими руководителями предстанет перед Международным трибуналом как военный преступник.

Сменивший Геринга во главе гестапо Гиммлер, этот «честный Генрих», также выбрался из Берлина вечером 21 апреля. Но если Геринг держал путь на юг со своими грузовиками, нагруженными картинами, то Гиммлер направился к датской границе. Там он надеялся разыграть свою личную козырную карту, вступив без одобрения фюрера в переговоры с западными союзниками.

Это не было случайным решением. Шелленберг уже давно понял, что участь кампании необратимо решена и судьба Германии (в особенности нацистских правителей) может быть смягчена лишь при условии безотлагательных переговоров с победителями. Начиная с августа 1944 года Шелленберг властвовал безраздельно над всеми разведслужбами Германии, получая обширную информацию из всех концов Европы. Его агенты, действовавшие в нейтральных странах, держали его в курсе всех намерений союзников, информировали о предпринимаемых ими шагах. Естественно, собственное будущее и будущее его коллег не виделось ему в радужных красках. Однако эта агентура могла облегчить установление нужных контактов и проведение обмена мнениями, а затем и секретных переговоров. Шелленберг решился «спасать свою шкуру»; чтобы обеспечить себе прикрытие на крайний случай, он посвятил в свои планы Гиммлера, оставив неумного Кальтенбруннера в полном неведении.

Летом 1944 года Шелленбергу удалось встретиться в одном из стокгольмских отелей с американским дипломатом Хьюитом, с которым он обсудил вопрос о возможности переговоров. Первая попытка оказалась безрезультатной, но Шелленберг все-таки рассказал о ней Гиммлеру, который пришел в ярость, но потом согласился с тем, что такие засекреченные контакты могут оказаться полезными. Вслед за тем Шелленберг начал исподволь обрабатывать Гиммлера и добился от него разрешения на заключение определенных соглашений, рассматривая их как операцию по страхованию своей жизни.

В начале 1945 года агент Шелленберга доктор Хеттль, представлявший VI управление в Вене, установил по его указанию контакты в Берне с американским генералом Донованом. Цель состояла в получении согласия американцев на заключение сепаратного мира и образовании германо-американского союза, направленного против СССР. Главным результатом заключения такого союза должно было стать продолжение войны на Восточном фронте совместно с американцами. Ради этого представитель Шелленберга просил ослабить натиск союзников на рейнскую группу армий, чтобы в дальнейшем американцы смогли использовать ее против Советского Союза. Все провалы не могли заставить нацистов трезво взглянуть на положение: они постоянно возвращались к идеям, которые уже безусловно и неоднократно отвергались. Их предложения остались без ответа, несмотря на то что Хеттль снова и снова возвращался в Берн.

Неизвестно, ввел ли Шелленберг Гиммлера в курс своих демаршей или бросал пробные шары на свой страх и риск.

В конце 1944 года в главной штаб-квартире поднимался вопрос о возможности «предварительной» оккупации Швейцарии. Шелленберг и по его настоянию Гиммлер выступили против этих планов и к их рассмотрению больше не возвращались. Шелленберг же продолжал свои переговоры в Швейцарии. Один из его агентов Лангбен установил контакт с представителями союзников, но Мюллер и Кальтенбруннер узнали об этом и начали расследование, поэтому Шелленбергу пришлось пойти на попятную.

Но переговоры, начатые с Жан-Мари Мюзи, бывшим президентом Швейцарской конфедерации, дали положительные результаты. Будучи приверженцем традиций швейцарского посредничества, господин Мюзи прилагал большие усилия, чтобы добиться передачи Швейцарии возможно большего числа евреев-узников немецких концентрационных лагерей, чья судьба казалась неминуемой. Всех их, скорее всего, должны были уничтожить при приближении к лагерям союзных армий. Впервые Гиммлер согласился встретиться с Мюзи в конце 1944 года, а затем еще раз 12 января 1945 года в Висбадене. Он согласился передать некоторое число евреев Швейцарии, которая должна была служить транзитным пунктом для лиц, получивших «разрешение на эмиграцию». Со своей стороны международные еврейские организации, в частности американские, должны были выплатить значительный выкуп. В конце концов пришли к соглашению о том, что два раза в месяц немцы будут передавать 1200 евреев Швейцарии. Это было очень мало в сравнении с десятками тысяч несчастных, которых ждала смерть в гитлеровских лагерях, однако все-таки несколько сотен избегут газовых камер. Первый эшелон с такими узниками прибыл в Швейцарию уже в начале февраля 1945 года, и еврейские организации выплатили 5 миллионов швейцарских франков под поручительство Мюзи. Об этом узнала пресса, и зарубежные газеты предположили, что Швейцария обязалась в порядке компенсации предоставить после войны убежище нацистским правителям на своей территории. Гитлер пришел в ярость и запретил дальнейшую выдачу заключенных.

Мюзи продолжал свои усилия, не падая духом; несмотря на свой возраст[52], он предпринял немало визитов в Германию, не считаясь с риском попасть под бомбежку во время этих поездок. В начале апреля он добился от Гиммлера обязательства не эвакуировать заключенных из лагерей при приближении союзных армий. До этого момента заключенных строили в колонны или грузили в запломбированные вагоны и отправляли колесить по Германии в поисках нового места для лагерей. В некоторых концлагерях предпочитали заключенных расстреливать, чем отдавать их в руки союзников. Заслышав грохот приближающегося боя, несчастные узники замирали между страхом и надеждой.

Предпринимались и другие попытки спасти заключенных гитлеровских концлагерей: Гилелем Шторхом, представителем Всемирного сионистского конгресса, доктором Буркхардтом, президентом Международного Красного Креста, и шведским графом Бернадоттом. Все эти более или менее тайные переговоры убедили Гиммлера в том, что он может сыграть главную роль в спасении Германии (и своей жизни), если заключит международное соглашение.

Два раза он встречался с графом Бернадоттом, сначала в феврале, а затем в начале апреля 1945 года. Он дал ему обещание, аналогичное тому, что уже дал Мюзи: концентрационные лагеря не будут эвакуированы. Он долго колебался перед тем, как пойти на большее: привычка к полному и безоговорочному повиновению фюреру, страх перед ужасным наказанием, которое ожидало его, если раскроют его двойную игру, мешали ему перейти Рубикон. Однако в решающем апреле Гиммлер уже был в немилости, его эсэсовские телохранители были лишены привилегий, а Гитлер принимал его все реже. Эти обстоятельства позволили ему уменьшить зависимость от своего хозяина, в которой он до сих пор пребывал.

19 апреля Гиммлер имел продолжительную беседу с министром финансов Шверином фон Крозигком, а Шелленберг в это время уговаривал министра труда Зельдта. Они пришли к такому мнению: Гитлер должен уступить свое место Гиммлеру или исчезнуть, а Гиммлер, унаследовав место фюрера, обязан был как можно скорее заключить «почетный мир»! Новые заговорщики были такими же наивными, как их предшественники. Гиммлер все же надеялся на успех, так как граф Бернадотт в ходе последней встречи порекомендовал Гиммлеру отстранить от власти Гитлера и взять ее в свои руки, публично объявив, что фюрер не может более исполнять свои обязанности по причине тяжелой болезни. После этого должен последовать роспуск национал-социалистической партии. Гиммлер уже был готов к этому запоздалому перевороту, но хотел удостовериться, что союзники согласятся на проведение с ним переговоров, так как страх все еще удерживал его.

21 апреля, покинув рейхсканцелярию, Гиммлер встретился с Шелленбергом, который должен был проводить его в госпиталь Хохенлихен в одном из пригородов Берлина, где была запланирована встреча Гиммлера с Бернадоттом. Там Гиммлер обещал помешать эвакуации концентрационного лагеря Нейнгамме, находившегося около Гамбурга, а затем попросил графа Бернадотта передать предложение генералу Эйзенхауэру о встрече. Бернадотт постарался развеять его иллюзии относительно политической роли, которую он мог бы играть в будущей Германии, и эта встреча окончилась безрезультатно.

Но Гиммлер все же решил поймать последнюю соломинку, которая ускользала у него из рук всякий раз, когда ему казалось, что он ухватил ее. Сразу после встречи Бернадотт отправился обратно в Швецию через Любек, и Гиммлер решил догнать его там, чтобы предложить прекращение военных действий вместе с устранением Гитлера, с чем он теперь безоговорочно соглашался. Шелленберг первым выехал в Любек и там узнал, что Бернадотт уже пересек границу и находится в Апенроде к северу от Фленсбурга. Ему удалось связаться с Бернадоттом по телефону и уговорить его встретиться с ним во Фленсбурге на германо-датской границе. Здесь Шелленберг пустил в ход все свои дипломатические таланты, чтобы убедить Бернадотта вернуться вместе с ним в Любек, куда к тому времени уже приехал Гиммлер. Хотя Бернадотт был убежден в бесполезности этой затеи, он дал свое согласие на встречу. 23 апреля в 11 часов вечера эта последняя встреча состоялась в подвале шведского консульства при свете свечей, поскольку в Любеке, подвергавшемся постоянной бомбардировке, было отключено электричество. После переговоров, длившихся пять часов, Бернадотт согласился передать предложения Гиммлера своему правительству: только оно могло решить, следует ли доводить эти предложения до сведения союзников.

Гиммлер тут же написал письмо министру иностранных дел Швеции господину Кристиану Гюнтеру с просьбой посодействовать ему в переговорах с американцами.

На следующий день публичное заявление президента Трумэна категорически исключило любую возможность односторонней капитуляции Германии, развеяв в прах все надежды Гиммлера.

22 апреля ему стало известно, что Гитлер отдал приказ о расстреле его бывшего личного врача доктора Брандта за то, что тот отправил свою жену к американцам. Брандта арестовали уже в Тюрингии, и это было доказательством того, что из глубины своего бункера Гитлер все еще заставлял себе повиноваться.

Но сам безумный фараон, заживо погребенный в своем подземелье, понимал, что все его надежды тщетны. 22 апреля он сказал своим приближенным: «Война проиграна… Я убью себя…» На следующий день сообщение о «предательстве» Геринга вернуло ему немного энергии. Подталкиваемый Борманом, он метал громы и молнии по адресу предателей и трусов, отдавал приказы об их наказании. 24 апреля было завершено окружение Берлина, но Гитлер стал надеяться на армию Венка, которая должна была подойти и снять осаду. Армия Венка была почти призраком; к 27 апреля стало ясно, что она никогда не сможет дойти до Берлина.

Накануне произошел инцидент, усугубивший состояние фюрера. Фегелейн, шурин Гитлера, тоже сбежал из бункера. 27-го, узнав о его исчезновении, Гитлер бросил на розыски несколько эсэсовцев. Они быстро нашли Фегелейна и привели в бункер уже в качестве арестованного. На следующий день, 28 апреля, радиоприемник, который еще работал и был настроен на волну Би-би-си, передал сообщение агентства Рейтер о встрече Гиммлера с Бернадоттом и его предложениях относительно капитуляции Германии. Это новое предательство вызвало у Гитлера новую вспышку ярости, уже привычную для его окружения, и толкнуло на последние решения. Советские войска уже вошли в Берлин, приближались к Потсдамерплац, и в ближайшее время можно было ожидать их решающей атаки. Чтобы немного успокоиться, Гитлер приказал расстрелять беднягу Фегелейна во дворе канцелярии, а затем срочно вызвал к себе служащего отдела актов гражданского состояния. Ночью он оформил свой брак с Евой Браун – его давней любовницей и потом продиктовал одной из секретарш свое завещание.

Геринг и Гиммлер смещались со всех своих постов, а их имена предавались презрению: «Геринг и Гиммлер, несмотря на их нечестность по отношению лично ко мне, нанесли колоссальный вред народу и германской нации, вступив без моего разрешения в тайные переговоры с врагом и пытаясь противозаконно захватить власть в государстве». Оба они исключались из партии, лишались всех наград, должностей и чинов. Адмирал Дёниц назначался преемником Гитлера, рейхспрезидентом и Верховным главнокомандующим вооруженными силами.

Во втором, личном завещании Гитлер объявлял Бормана своим душеприказчиком, которому поручалось следить за исполнением распоряжений, отданных в своем первом завещании от 2 мая 1938 года, по которому все свое имущество Гитлер оставлял партии с условием перечислить некоторые денежные суммы родственникам, друзьям и домочадцам.

Последняя фраза этого личного завещания отмечала решимость Гитлера покончить жизнь самоубийством: «Сам я и моя жена выбираем для себя смерть, предпочтя ее позору моего свержения или капитуляции. Наша воля заключается в немедленном предании наших тел огню в том месте, где на протяжении двенадцати лет служения моему народу я выполнял большую часть моих повседневных обязанностей».

30 апреля в 15.30 Гитлер и Ева покончили с собой: он – выстрелив себе в рот из револьвера, она – приняв капсулу с цианистым калием. Согласно их воле, их тела были перенесены во двор рейхсканцелярии, облиты бензином и сожжены.

После самоубийства Гитлера Геббельс и его жена решили последовать его примеру. По просьбе обоих супругов врач, оказавшийся среди обитателей бункера, сделал смертельную инъекцию шестерым детям четы Геббельс. Затем они попросили одного из эсэсовцев пустить им пулю в затылок. Эсэсовец охотно оказал им такую услугу, после чего восемь трупов были перенесены в садик рейхсканцелярии, облиты бензином и подожжены. Было около девяти часов вечера 30 апреля.

Они еще горели, когда последние живые обитатели бункера выбрались наружу, чтобы попытаться пройти через боевые порядки Красной армии, пользуясь темнотой. Среди них был и Борман. Он отправил последнюю телеграмму Дёницу, в которой сообщал о своем предстоящем прибытии, надеясь получить место среди членов нового правительства.

По свидетельству двух очевидцев, Борман погиб при попытке пересечь боевые линии советских войск. Но их свидетельства отличаются друг от друга. По словам Эрика Кемпки, шофера Гитлера, Борман был убит разорвавшимся в центре группы беглецов советским снарядом. По утверждению же Артура Аксмана, руководителя гитлерюгенда, Борман покончил с собой, проглотив капсулу с цианистым калием после неудачной попытки пройти через боевые порядки наступавших частей Красной армии.

Судя по этим двум свидетельствам, нельзя считать гибель Бормана доказанной. Международный Нюрнбергский трибунал отказался считать его умершим, предложил обеспечить его явку в суд и судил его заочно[53]. С тех пор периодически всплывали свидетельства о местонахождении Бормана в разных местах земного шара. В 1947 году было объявлено, что он находится в Северной Италии, где скрывается в одном из монастырей. Один эсэсовец, который сам выжил, прячась более двух лет в Ломбардии, утверждал, что Борман умер в этом монастыре, и указал примерное место его захоронения. Проведенное расследование не дало результата, но представляется возможным, что Борман действительно смог добраться до Италии, где укрылся. Потом он достиг Южной Америки и умер от рака в Чили после долгих лет, проведенных в Аргентине.

Когда соратники Гиммлера бежали, он начал свою последнюю одиссею.

Уехав из Любека от графа Бернадотта, Гиммлер начал метаться по кругу, подобно зверю, попавшему в западню. Участок еще свободной территории становился все более тесным; это походило на то, как сжимается кольцо охотников вокруг опасного хищника. Сначала он направился в Берлин, не подозревая, что его измена уже стала известной, но попасть туда уже было невозможно. Повернув на север, он достиг Фюрстенберга, где расположилась штаб– квартира военного командования.

26 апреля, находясь в Фюрстенберге, он узнал о «предательстве» Геринга, провале его планов и приказе фюрера арестовать своего бывшего преемника.

Гиммлер бросился к датской границе на встречу с Шелленбергом. Ранее он поручил ему сопровождать Бернадотта во Фленсбург и продолжить там начатые «переговоры». Шелленберг к тому времени уже съездил в Данию, вернулся во Фленсбург 30 апреля и здесь узнал, что его освободили от всех своих обязанностей. Гитлер, догадавшись, что Шелленберг не остался в стороне от инициатив, проявленных Гиммлером, обрушил на него свой гнев. Шелленберга заменили оберштурмбаннфюрер Банк, начальник политического отдела СД, и оберштурмбаннфюрер Скорцени, начальник военного отдела.

Шелленберг не был человеком, который стал бы удивляться этому. Он отправился к своему начальнику в Травемюнде к северу от Любека. Именно там 1 мая им стало известно о самоубийстве Гитлера и назначении Дёница.

Гиммлер виделся с Дёницем накануне, посетив межармейский штаб вермахта, расположенный в Плене, в нескольких километрах от Любека. Он тут же решил отправиться к нему, чтобы «посовещаться» о необходимых мерах.

Шелленберг, сопровождавший Гиммлера в Плен, связался там со Шверином фон Крозигком, членом правительства, а в следующую ночь выехал в Данию для продолжения своих переговоров. Вернувшись на некоторое время в Плен, он уехал в Стокгольм, где его застала капитуляция.

А что же Гиммлер? Он последовал за новым правительством, которое 4 мая уехало из Плена, чтобы обосноваться в морской школе в Мюрвике близ Фленсбурга. За новым президентом тянулся настоящий шлейф из взбудораженных людей. Кейтель, Йодль и многие другие военные вели разговоры о продолжении борьбы в Норвегии. Дёниц позвал к себе рейхскомиссара Тербовена, генералов Бема и Линдермана, чтобы обсудить с ними возможность организации сопротивления в Скандинавских странах. Огромная толпа руководителей нацистской партии искала возможность пробраться в новое правительство. Неисправимые стратеги высоких приемных были совершенно неспособны понять, что проиграли, не помышляли о том, чтобы смягчить страдания народа, раздавленного невыносимой войной. А в это время бомбардировки продолжали ежеминутно множить число напрасных жертв.

В этой толпе, жившей ложными слухами и новостями, прятался Гиммлер, когда 6 мая было принято решение о безоговорочной капитуляции Германии. В тот же день ставший обременительным рейхсфюрер СС был исключен из нового правительства[54]. Гиммлер ощутил над собой прямую угрозу и скрылся. 8 мая, в полночь, военные действия были прекращены на всех европейских фронтах. Впервые после 1 сентября 1939 года пушки в Европе замолчали.

Никто не знал, куда скрылся Гиммлер. Вероятнее всего, он затаился во временном убежище в окрестностях Фленсбурга вместе с несколькими верными эсэсовцами, также желавших избежать наказания. Две недели спецслужбы союзников никак не могли его найти, обшаривая окрестности Фленсбурга. Во все части и подразделения оккупационных войск этого региона были разосланы его фотографии. Несомненно, что многие немцы сами бы с удовольствием выдали его союзникам, если бы знали, где он находится.

Это положение не могло продолжаться бесконечно, и 20 мая Гиммлер вместе с десятком офицеров-эсэсовцев решил попытаться найти надежное убежище в Баварии.

21 мая небольшая группа мужчин следовала дорогой из Гамбурга в Бремен, затерявшись в толпе беженцев, изгнанных войной с родных мест и пытавшихся пешком или на попутном транспорте добраться до родных мест.

Они шли болотистой и низменной местностью по пустынной равнине, перемежавшейся раскисшей, пропитанной солончаковой водой землей и чахлым сосновым редколесьем. Близ Тойфель-Мор (Чертова болота) толпа замедлила свое движение, а потом остановилась перед английским контрольно-пропускным пунктом. К проходу подошел человек, протянувший постовому пропуск на имя Генриха Хитцингера. Его левый глаз был закрыт черной повязкой. Как у большинства беженцев, его костюм не отличался однородностью: брюки гражданского покроя и гимнастерка простого солдата вермахта. Однако его неуверенное поведение и новенький пропуск в этой толпе людей, где почти у всех отсутствовали какие-либо документы, привлекли к нему внимание. Постовой сделал знак двум английским солдатам, они вывели его из толпы и завели в караулку, а затем сообщили о подозрительном человеке службе безопасности 2-й армии, штаб которой находился в Люнебурге. Временно его поместили в тюремную камеру находившегося неподалеку лагеря. Никто не думал, что человек с черной повязкой на глазу был кошмарным Гиммлером, который снял очки и сбрил усики, делавшие его слегка похожим на своего бывшего хозяина.

Гиммлер понимал, что его скоро опознают. Тогда он решил «сыграть тузом» и попросил о встрече с комендантом лагеря. Войдя к нему в кабинет, он снял черную повязку и представился:

– Я Генрих Гиммлер. Мне необходимо срочно увидеться с фельдмаршалом Монтгомери.

Надеялся ли он сыграть какую-то роль или рассчитывал на побег по дороге? Трудно понять логику нацистского бонзы, но Гиммлера немедленно направили в Люнебург, штаб-квартиру 2-й армии, где передали в руки служб безопасности.

В Люнебурге были приняты все возможные меры предосторожности для столь важного пленника: его осмотрел врач, а одежду обыскали. В кармане обнаружили большую ампулу цианистого калия. Его переодели в поношенную английскую форму и посадили под замок до прибытия полковника Мерфи, отправленного Монтгомери, чтобы он занялся задержанным. Но Мерфи не было суждено допросить Гиммлера. Сразу по прибытии полковник начал расспрашивать о принятых мерах предосторожности.

– У него проверяли рот? – спросил он. – Чаще всего нацисты прячут капсулу с цианистым калием под языком или в искусственном зубе. Та, что вы нашли, может быть предназначена для отвода глаз.

И врач снова отправился осматривать Гиммлера. Когда он приказал ему открыть рот, Гиммлер воспротивился, его челюсти, сомкнувшись, раздавили что-то, и он тут же упал, убитый проглоченным им цианистым калием[55].

Все попытки вернуть Гиммлера к жизни оказались напрасными. За две минуты рейхсфюрер СС прекратил свое существование, распростертый на паркете среди английских военных, тщетно пытавшихся вызвать у него рвоту. Его труп сфотографировали союзные военные корреспонденты, после чего захоронили в месте, расположение которого держится в секрете.

Кажется, только Генрих Мюллер, аккуратный чиновник и верный подручный Гиммлера, избежал подстерегавшей его смерти. Он исчез в первых числах мая 1945 года. Некоторые немецкие офицеры, побывавшие в советском плену, после возвращения на родину утверждали, что Мюллер находился в Москве. Если верить утверждениям Шелленберга, Мюллеру удалось воспользоваться делом «Красной капеллы» и установить контакт с советской агентурой, на службу к которой он перешел в момент краха рейха. Многие члены немецких спецслужб пытались спасти свою жизнь, перейдя на службу к американцам, англичанам и даже французам. Многим эта операция удалась. Возможно, Мюллер выбрал работу на советскую разведку. Правда, крайнее ожесточение, с которым он вел расследование дела о «Красной капелле», делает это объяснение трудноприемлемым. Но все-таки такую версию полностью исключить нельзя. Те же источники утверждали, что Мюллер умер в Москве в 1948 году. Согласно более свежим данным, Мюллер находился в Чили вместе с Борманом.

Кальтенбруннер, как и Геринг, предстал перед Нюрнбергским трибуналом. 1 октября 1946 года оба они были приговорены к повешению судебным процессом, начатым 20 ноября 1945 года и продолжавшимся в ходе 403 открытых судебных заседаний.

Кальтенбруннер был повешен 16 октября одновременно с Риббентропом, Кейтелем, Розенбергом, Йодлем, Франком, Фриком, Зейсс-Инквартом, Заукелем и Штрейхером. Герингу удалось достать себе капсулу с цианистым калием при содействии Баха-Зелевского, хотя тот был свидетелем обвинения во время процесса. За два часа до приведения в исполнение смертного приговора Геринг раздавил свою капсулу, как это сделал Гиммлер за полтора года до этого.

Оберг и Кнохен попытались избежать дачи показаний.

Оберг после 8 мая 1945 года обосновался в тирольской деревушке Киртшберг, неподалеку от Китцбюля, под именем Альбрехта Гейнце. Но отдых его от мирских дел продолжался очень недолго. Уже в конце июля американская военная полиция арестовала его и 7 августа передала в Вильдбаде представителям французских властей по требованию правительства Франции.

Кнохен оказался более ловким. Скрывшись в Гёттингене, расположенном к югу от Ганновера, более семи месяцев ему удавалось не выдать своего присутствия. Но 14 января 1946 года он покинул свою норку, чтобы пробраться в американскую зону оккупации. С его стороны это было очень неосторожно, так как лишь пребывание на одном месте спасало его до сих пор. По прибытии в город Кронах, в 50 километрах к северу от Байрейта, он был арестован американской военной полицией. Просидев некоторое время в лагерях, в частности в Дахау, он был передан в руки французских властей после того, как выступил свидетелем на процессе в Нюрнберге по делам Кальтенбруннера и Риббентропа. В Париж он попал 9 ноября 1946 года.

22 февраля 1954 года Оберг и Кнохен предстали перед парижским военным трибуналом, размещавшимся в здании тюрьмы Шерш-Миди. Долгое следствие, в ходе которого Обергу пришлось выдержать 386 допросов, набрало более 90 килограммов документов и материалов, а заключительный приговор занял более 250 страниц текста. Начавшееся слушание дела пришлось отложить, и только после его возобновления 20 сентября трибунал вынес смертный приговор Обергу и Кнохену.

Бывший немецкий посол в Париже Абец в 1949 году был осужден к двадцати годам каторжных работ, но в 1954 году оказался среди помилованных и вышел тогда на свободу[56].

Зная об этом прецеденте, оба осужденных выслушали приговор с улыбкой на устах. Газета «Паризьен либере» на следующий день после оглашения приговора писала: «Этот приговор, скорее всего, станет лишь мерой морально-этического характера, а не расплатой за смерть расстрелянных, мучения увезенных в Германию и высланных в те мрачные годы, когда немецкая полиция властвовала во Франции».

Помилование, на которое надеялись осужденные со дня вынесения приговора, было объявлено только 10 апреля 1958 года. Президентским декретом смертная казнь заменялась пожизненной каторгой, а 31 декабря 1959 года новый декрет снижал ее срок до двадцати лет, считая со дня вынесения приговора.

По этому декрету Оберг и Кнохен должны были получить свободу только 8 октября 1974 года, но по неизвестным причинам французское правительство решило выпустить их значительно раньше. Оба они были тайно переведены в тюрьму Мюлуз и 28 ноября 1962 года переданы западногерманским властям в соответствии с новым президентским декретом о помиловании.

Кнохен вернулся к семье в Шлезвиг-Гольштейн. Оберг также смог воссоединиться с семьей, жившей неподалеку от Гамбурга, однако снова попал под судебное преследование за участие в чистке Рема.

Действительно, в июне 1934 года Оберг в качестве штурмбаннфюрера СС (майора) являлся одним из заместителей Гейдриха по центральным берлинским службам СД, сыгравшим значительную роль в подготовке этого кровавого дела.

Эти судебные преследования не слишком беспокоили Оберга: ведь еще в мае 1957 года мюнхенский суд присяжных разбирал дело двух непосредственных участников убийства, бывших эсэсовцев – генерала Зеппа Дитриха и майора из Дахау Михеля Липперта. Последний обвинялся в том, что вместе с Эйке участвовал в убийстве Рема в его камере. Их обоих приговорили всего лишь к восемнадцати месяцам тюрьмы.

Адольф Эйхман был непосредственно виновен в смерти миллионов людей, однако ему удалось продержаться несколько дольше. В 1952 году ему удалось перебраться в Южную Америку. В течение трех лет он колесил по континенту, побывав в Аргентине, Бразилии, Парагвае, Боливии, после чего в 1955 году обосновался в Буэнос-Айресе. К нему приехали жена и двое детей, и он устроился на работу на машиностроительный завод «Мерседес– Бенц» в пригороде Буэнос-Айреса. Ему удалось сфабриковать себе поддельный паспорт на имя Клемента Рикардо. Обличье скромного клерка не смогло его спасти: 13 мая 1960 года группа израильских тайных агентов схватила его прямо на улице по дороге с работы домой. Тайно перевезенный в Израиль, Эйхман в Иерусалиме был судим на публичном процессе, который начался 11 апреля 1961 года и завершился 15 декабря вынесением смертного приговора.

Эйхмана повесили 1 июня 1962 года в тюрьме Рамлех. Тело было сожжено, а прах развеян в ночи над морем вдали от берега.

Так исчез один из немногих руководителей гестапо, которые тогда были живы.

Итак, главные действующие лица этой драмы, которой стала вся история гестапо, вполне заслужили подобный конец. Это, пожалуй, единственное, что соответствует нашим представлениям о морали в их мрачных биографиях.

Сложная конструкция всей системы гестапо, бывшая центральной осью нацистского режима, исчезла лишь вместе с самим режимом. Шедевры нацистской техники, гигантские картотеки с данными, «охватывавшими» всю Европу, его архивы, скрывавшие интимные подробности жизни миллионов людей, почернели в пламени пожаров, зажженных «коврами из взрывов бомб» в немецких городах; они по листочкам разлетелись по грязным дорогам из кузовов грузовиков, исчезая в грязи под колесами автоколонн или под ногами беженцев, что кружили по стране в поисках укрытия. То, что сохранилось, попало в руки победителей и стало тяжкой уликой в обвинениях, выдвинутых против вдохновителей и исполнителей, приложивших столько стараний для создания этих досье и картотек.

Кошмар развеялся; осталась лишь невероятно тяжелая усталость, а привкус пепла и слез смешивался с радостью вновь обретенной свободы. Эта огромная и загадочная система сохранилась в памяти людей как инструмент государственного террора, вобравшего в себя невероятное количество страданий, слез и скорби. И стыда. Ведь гестапо показало нам отражение человека, искаженного, как в кривом зеркале, заставило нас признать, что этот ужасающий человек может существовать в реальной жизни.

Преступления нацизма не были преступлениями лишь одного народа. Жестокость, кровожадность, сила, возведенная в религию, самый отъявленный расизм не являются достоянием лишь одной нации или одной эпохи. Они присущи всем временам и всем странам. Они живут внутри биологической и психологической основ человека, и тот факт, что они еще мало изучены, не делает их менее реальными. Человеческое существо – очень опасный хищник. Обычно его опасные инстинкты дремлют, сдерживаемые условностями, законами, правилами поведения, принятыми в цивилизованном обществе. Но стоит только установиться такому общественному порядку, который не только выпускает на свободу его дремлющие хищные инстинкты, но и делает из них достоинства, тогда из глубины веков, из-под хрупкой маски цивилизованности человечество являет миру звериный лик, разрывает тонкую оболочку культуры и испускает древний и забытый боевой вопль, что несет в себе смерть.

То, что нацизм, чьим воплощением явилось гестапо, попытался сделать и чуть не сделал – это, по сути дела, уничтожение человека, которого мы знаем, который формировался в течение тысячелетий. Мир нацизма – это империя грубой силы, без рамок и ограничений; это мир, состоящий только из господ и рабов, где доброта, нежность, жалость, уважение к праву, жажда свободы не являются более достоинствами, а становятся ужасными преступлениями. Это мир, где можно только повиноваться и пресмыкаться, убивать по команде и умирать молча, если не умеешь выть с волками по-волчьи. Это такой мир, где убивают из удовольствия и где убийц чествуют как героев. Это кажется уже таким далеким, как дурной сон, который хочется забыть. И все-таки забродившее тесто готово в любой момент подняться вновь. Люди не имеют права так быстро забывать, они не должны забывать. Никогда.

События, которые потрясли Германию и привели к ее разгрому и расчленению, наложили на нее пятно позора, могли бы произойти с любым другим народом. Если какой– то народ вновь подвергнуть совокупному воздействию навязчивой пропаганды, террора, тотальной милитаризации; погрузить в атмосферу доносительства и всеобщей слежки; если молодежи прививать националистические взгляды; если до небес превозносить преступников, отказавшись от соблюдения элементарных морально-этических норм; если народу внушать, что он является народом избранным, призванным господствовать, результат не может не быть аналогичным. Какой другой народ смог бы устоять? Какой народ сможет завтра воспротивиться такому режиму?

Проблема не решена, она остается актуальной и в будущем.

Немецкий пример уже уходит в прошлое. И уже во всех странах мира выжившие нацисты, дельцы и преступники, которых обогатил нацизм, снова сеют свои смертоносные семена. Если люди перестанут помнить, если благоприятные условия, смутные времена или отсутствие сдерживающих факторов дадут им прорасти, кровавая гроза может разразиться снова.

Кто же будет тогда ее следующими жертвами?

2 тысячи человек.

Примечания

1

Эта группа включала в себя Берлин и весьма обширную пригородную зону – Бранденбург.

2

Эта надпись была начертана на белом полотне, свисавшем с крыши главного здания концлагеря Дахау.

3

Сокращение от слова Gelesen – прочтено.

4

Орадур-сюр-Глан, поселок во Франции, уничтоженный вместе с жителями в 1944 году немецкими оккупантами.

5

До сентября 1939 года эти части насчитывали всего четыре «стандартных» казармы.

6

В Верховный совет экономики, основанный 15 июля и состоящий из 17 членов, входили самые крупные германские промышленники: Крупп, Сименс, Бош, Тиссен, Веглер, а также крупные банкиры: Шредер, Рейнхардт, фон Финк. Национальный «социализм» был воплощен в жизнь странным способом. Что касается 17-го пункта нацистской программы, рассматривающей аграрную реформу в виде раскулачивания без возмещения убытков, то после 1928 года о ней не вспоминали.

7

Эйнзацкоманды были созданы еще при захвате Чехословакии. Но их роль там была ограниченной по времени: они были распущены, как только службы сыскной полиции обосновались в Праге.

8

Это число не включает в себя осведомителей, добровольных или платных, и вспомогательные команды из оккупированных стран.

9

Половину из 54 тысяч работников таможенной приграничной полиции продолжало оплачивать министерство финансов, и за несколько дней до конца войны их снова вернули под управление министерства, так как они не играли почти никакой роли.

10

Четыре западные провинции Польши были включены в состав рейха, из остальных было образовано «генерал-губернаторство Польши».

11

Науйокс сохранил «бьюик» как военный трофей и использовал его во время парадов в Берлине, восседая за рулем этой громоздкой, столь неуместной в период дефицита бензина, машины.

12

К концу войны войска СС насчитывали 40 дивизий и 594 тысячи человек. К 1 октября 1944 года их потери составили 320 тысяч.

13

В Швейцарии центральное управление железных дорог рейха развернуло аналогичную деятельность. Одного из его директоров, Штрейбеля, арестовали и обменяли на швейцарца, пребывавшего в заключении в Германии с осени 1943 года. Его заместитель, Лембергер, 28 мая 1943 года был осужден на два года тюрьмы и ссылку.

14

Это прозвище дали Фердонне, когда его в начале войны 1939 года приняли на «Радио Штутгарт», где он редактировал тексты немецкой пропаганды. По странному «наитию» его газета выступила в апреле 1939 года с передовицей, озаглавленной «Петен у власти».

15

Ранее Рудольф принадлежал к первой группе абвера под началом генерал-лейтенанта Шмидта (он же доктор Петерсен). Группа специализировалась на сухопутных войсках.

16

Делонкль, ставший неугодным и подозреваемый немцами в предательстве (внешнее военное положение стремительно изменялось), в январе 1944 года был убит агентами гестапо.

17

К концу войны военные расходы в целом достигли 670 миллиардов марок.

18

У женщин, содержавшихся в тюрьме Монлюк в Лионе, суточной дозой была чашка питья, выдаваемая в семь утра, и ковш супа с куском хлеба – в семь часов вечера.

19

После нескольких дней беспрерывных пыток Пьер Броссолетт выбросился с пятого этажа на улицу Соссэ, боясь не выдержать новых страданий и заговорить.

20

В Западной Европе у голландцев самый низкий процент вернувшихся заключенных: на 126 тысяч депортированных приходится 11 тысяч репатриированных.

21

Первые концлагеря, управляемые лагерными комендантами, в административном плане были независимы друг от друга. Но к концу 1939 года была создана специальная служба под руководством формирований «Мертвая голова» – центральная служба, называемая КЗ (концентрационный лагерь). Служба занималась администрированием всех концлагерей. В начале 1942 года эта служба была присоединена к экономическому руководству СС под названием «Амстгрупп Д».

22

В Освенциме Хосс возвел газовую камеру, способную вместить

23

СС заняли место вермахта после бегства двух заключенных, Пьера Жоржа (полковника Фабьена) и Альберта Пуарье, которое произошло 1 июня 1943 года.

24

Группа А: балтийские страны; группа В: Смоленск, Москва; группа С: Киев и его область; группа D: юг Украины.

25

Кодовое название нападения на СССР.

26

Хохльбаум был приговорен к принудительным работам в Чехословакии за свою пронацистскую деятельность. В 1945 году он был тяжело ранен, занимаясь разминированием одного пражского квартала. Ни один из врачей не взялся за его лечение; ему пришлось отправиться в Лейпциг, где он умер.

27

Эти погромы, которые Гейдрих называл «стихийными мятежами», стали причиной таких масштабных убытков, что страховые компании выступили с протестом. Тогда 12 ноября Геринг обнародовал декрет, налагающий на еврейские общины один миллиард марок штрафа, конфискующий их страховки для возмещения убытков и исключающий евреев из экономической жизни страны. Согласно нацистской морали жертвы должны были платить за все.

28

Во время вторжения в южную зону Вейган все-таки был арестован эсэсовцами 12 ноября 1942 года недалеко от Виши и переправлен в Германию.

29

Гестапо Бреслау было известно своей жестокостью. Оно установило в городскую тюрьму гильотину и с 1938-го по 1945 год казнило таким способом тысячу политзаключенных, среди которых было 11 французов. Во время допроса, происходившего в тюремном здании гестапо, умер от побоев Людовик Шмидт, бывший бургомистр Брюсселя.

30

В то время немцы пытались поднять планку высоты полета своих самолетов, которая была ниже, чем у новых британских самолетов.

31

Доктора Пашолегга должны были казнить, дабы обеспечить его молчание, однако в начале 1944 года ему удалось бежать. Это позволило ему дать ценные показания после войны.

32

Проведенные в Дахау эксперименты по лишению подопытных заключенных пищи и воды были исключительно болезненными. В частности, они ставились на двух подростках шестнадцати и семнадцати лет.

33

Многочисленные испытания были также проведены с помощью хирургических методов, прямых впрыскиваний, ядовитых веществ, инъекций и т. д.

34

В этом совещании, проходившем в отеле «Мажестик», полностью занятом германскими службами, участвовали Делонкль, Дорио, Деа, Константини, Клементи, Буассель и Поль Шак. Первые добровольцы были собраны в Версале 27 августа 1941 года. Там, приехав на подъем флага, Лаваль чуть не стал жертвой покушения, которое совершил Поль Колет.

35

Господин Буске специально для меня уточнил, что споры продолжались до последнего момента. Несмотря на то что уже прибыли приглашенные Обергом французы и немцы, генеральный секретарь полиции старался вырвать у него последние уступки. В конце концов за стол сели спустя час. (Примеч. авт.)

36

Соглашение было разослано внешним службам только 8 августа, но это никак не отразилось на последующих событиях.

37

Операцию окрестил Бемельбург. Донар – это бог молнии, поэтому он был выбран «покровителем» радио в Германии.

38

Армия перемирия была расформирована 27 ноября.

39

К этой системе полицейских служб необходимо прибавить 69 формирований абвера, подразделения тайной сельской полиции и полевой жандармерии.

40

От 2400 франков в месяц для холостого солдата второго класса до 10 760 франков для неженатого майора, причем предусматривались всякого рода дополнительные выплаты, семейные пособия, за участие в боях и т. д.

41

Рене Буске рассказывал мне, что ход переговоров и общая направленность соглашения своевременно докладывались главе государства, однако он, естественно, не знал детали соглашения перед его утверждением. Именно в этом факте заключается объяснение язвительного замечания, о котором рассказывал Оберг, а не в провалах памяти, связанных с возрастом маршала. (Примеч. авт.)

42

Их судил «народный суд» под председательством известного своей кровожадностью Фрейслера. Фрау Солф и ее дочь избежали смерти, но были отправлены в концлагерь Равенсбрюк. Фрау Солф – вдова бывшего министра иностранных дел правительства Веймарской республики.

43

В Тунисе Штауффенберг лишился глаза и правой руки.

44

Чтобы избежать покушений, Гитлер старался изменять распорядок дня, постоянно меняя планы.

45

Название Вольфшанце («Волчье логово») было дано Гитлером своей Ставке, расположенной в Растенбурге в глубине леса.

46

Генерал Герфурт, например, начал выполнять свою часть общей задачи, но перепугался так, что принял участие в подавлении заговора. Но в дальнейшем он оказался среди повешенных.

47

Его трусость не спасла его. Смещенный со своего поста за «промедление в раскрытии заговора», он отравился цианистым калием 19 августа во Франции, чтобы не возвращаться в Германию, где боялся быть осужденным и повешенным.

48

Майор Фриц Хум умер в Вюрцбурге в 1945 году.

49

Объявление, вывешенное на стене мэрии, на ломаном французском языке объясняло причины данной эвакуации: «Это есть намерение вермахта удалить население по представившейся возможности от зоны боев, чтобы избежать жертв и страданий».

50

Фийоль оставил о себе кошмарные воспоминания в районе Лиможа, где оперировал под кличкой Дени.

51

Гитлер покинул Растенбург и в конце ноября 1944 года оборудовал свою штаб-квартиру в Берлине.

52

Господину Мюзи тогда было больше семидесяти лет.

53

Борман был единственным обвиняемым, отсутствовавшим на суде. Его приговорили к смерти.

54

«Правительство» Дёница кое-как просуществовало до 23 мая, когда всех его членов арестовали. Дёниц предстал перед Международным трибуналом в Нюрнберге и был приговорен к десяти годам тюремного заключения.

55

Нацистские руководители имели спрятанную во рту капсулу с цианистым калием. Чтобы яд подействовал, надо было капсулу раздавить. Если ее случайно проглотить целиком, то яд действовать не мог, поскольку капсулы изготовляли из материала, не подверженного воздействию кислот желудочно-кишечного тракта.

56

5 мая 1958 года Отто Абец и его жена погибли в результате автокатастрофы на шоссе Кёльн – Рур. В это время Абец работал журналистом в еженедельнике «Фортшритт».

Content

Жак Деларю
История гестапо

Введение

Часть первая Рождение гестапо 1933–1934 годы

Глава 1 Нацисты становятся хозяевами Германии

Глава 2 Геринг обращается к полиции

Глава 3 Гестапо создано и участвует в поджоге рейхстага

Часть вторая Гестапо совершенствует свои методы 1934–1936 годы

Глава 1 Гиммлер получает руководство гестапо

Глава 2 Черный орден Гиммлера

Глава 3 Гестапо присутствует везде

Глава 4 Гейдрих: странная личность

Глава 5 Гестапо против Рема

Глава 6 Гестапо избавляется от Рема

Глава 7 Новая организация полицейских служб

Часть третья Гестапо готовит вторжение 1936–1939 годы

Глава 1 Гестапо атакует армию

Глава 2 Гестапо внедряется в Европу

Глава 3 Гиммлер создает свою ужасную организацию

Часть четвертая Гестапо в войне 1940 год

Глава 1 Польша

Глава 2 Гестапо внедряется во Францию

Глава 3 Гестапо захватывает армию

Часть пятая Гестаповский ад 1940–1944 годы

Глава 1 Гестапо за работой во Франции

Глава 2 Муки восточных территорий

Глава 3 «Эксперименты» ученых-нацистов

Глава 4 Гестапо действует по всей Франции

Часть шестая Падение гестапо 1944 год

Глава 1 Армия против гестапо

Глава 2 Волки пожирают друг друга

Примечания