Елена Яковлевна Ильина

Шум и Шумок

Светлой памяти моего мужа И. И. Прейса

Старый Букварь и новая Книжка

Стояла в школьной библиотеке на полке новая нарядная Книжка. Ей очень хотелось, чтобы дети поскорее прочли её сказки, рассказы и посмотрели картинки. Но никто её не трогал. Старшие уже читали другие книжки, а младшие ещё не умели читать.

Книжка думала: «Неужели я такая неинтересная, что мне придётся всю жизнь стоять на полке?»

Но вот что-то зашелестело, и Книжка увидела, как по лесенке, приставленной к полкам, взбирается какая-то другая книга. На стареньком жёлтом переплёте она увидела название: «Букварь». Ведь Книжка, как все книжки на свете, была грамотная.

А повыше названия были нарисованы мальчики и девочки. Все они шагали с портфелями и сумками в руках — должно быть, шли в школу.

— Здравствуй, новенькая! — сказал Букварь, взобравшись на самую верхнюю ступеньку. — Тебя приглашают на праздник.

— А какой сегодня праздник? — спросила Книжка.

— Разве не знаешь? Проводы Букваря.

— А ты куда-нибудь уезжаешь?

— Никуда не уезжаю. А просто сделал своё дело — научил ребят читать. Вот теперь и уступаю место тебе и другим книжкам. Не век же читать ребятам все эти «ма», «му», «ша», «шу», «ра», «ру»… Теперь очередь твоя.

— Спасибо, милый Букварь, — сказала Книжка. — Верно, теперь и меня прочтут.

— Не стоит благодарности, — сказал Букварь. — Я только тем и занят, что готовлю читателей для всех книжек на этих полках.

— А все другие книги, мои соседки, тоже пойдут?

— Нет, сегодня пригласили только «Родную речь» да ещё тебя, — ответил Букварь.

Букварь помог Книжке спуститься вниз по лесенке. Они вышли из библиотеки и зашагали по широкому, светлому коридору.

— Расскажи моим первоклассникам, — сказал Букварь, — про всё на свете. Я ведь не могу это сделать — я только букварь.

— Я тоже не могу, — ответила новенькая. — Ведь не может одна книжка знать про всё на свете! Вот все книжки вместе, пожалуй, могли бы обо всём рассказать.

Они вошли в зал, и Книжке показалось, что выпал снег — столько было в зале белых воротничков и белых передничков.

— При-вёл! При-вёл! — весело сказал Букварь.

А ребята хором ему ответили:

— Спа-си-бо! Мо-ло-дец!

Учительница показала на гостей, на Букварь и Книжку, и громко, чтобы всем было слышно, сказала:

— Попрощайтесь, ребята, с нашим старым другом Букварём и попросите новенькую Книжку нам что-нибудь рассказать.

— Прощай, Букварь! — закричали ребята. — Мы тебя никогда не забудем… А ты, Книжка, пожалуйста, рассказывай!

— Я знаю, — сказала Книжка, — семь сказок и семь рассказов. Что же вам рассказать?

— Расскажи всё! — попросили первоклассники.

Книжка зашелестела страницами и начала рассказывать.

Семь сказок

Лучи — Золотые Ключи

Жили-были на свете сто тысяч братьев — солнечных лучей. Они блестели как золото, а потому их так и звали: «Золотые Лучи». Всё лето они играли на воле — то скользили по речной глади, то прятались в зелёной листве, то красили в коричневый цвет лица ребят. А к осени они стали спокойнее и реже выглядывали из-за туч.

Но вот случилось так, что один тоненький лучик выглянул из-за облака и дотянулся до земли как раз в то утро, когда школьники собирались в школу после своих летних каникул. А для семилетних ребят это был самый первый школьный день в жизни.

Золотой Луч пробрался в комнату, где спала девочка. Ей неделю тому назад исполнилось ровно семь лет. Луч, как и остальные его братья, любил всё новое, чистое, блестящее. А на столе у этой девочки он нашёл новенькую сумку для книг, блестящую, как зеркало, новенький лакированный пенал, шесть блестящих цветных карандашей и десять новых пёрышек, светлых, как серебро.

Все эти вещи блестели и сверкали, каждая по-своему. Да и девочку звали Светланой.

Луч прыгнул на стол, пересчитал карандаши и перья и давай скользить по сумке. Надо же было ему посмотреть, что там внутри! Но забраться в сумку Луч не мог и только поиграл с блестящим стальным замочком. А потом посмотрел Светлане прямо в глаза, и она сразу проснулась.

— А я только что собиралась тебя будить! — сказала мама.

Она сидела у окна и пришивала тоненькой, как лучик, иголкой белый воротничок к новому коричневому платью.

— А в школу мы не опоздаем? — спросила Светлана и стала быстро одеваться.

В это время тучи на небе разошлись, и все лучисто тысяч без одного — вырвались на свободу и разбежались по городу.

Заглянули они и в школу. Они тоже любили всё блестящее, новое, чистое. А школу как раз только что отделали заново: стёкла окон так и сияли, новые нарты блестели лаком и отражались в натёртом до блеска полу. Лучи забегали по стенам, по партам, по картам, а воробьи за окном запрыгали по карнизу и зачирикали:

— Лучи, лучи! До чего горячи!

Лучи на самом деле не были горячи — ведь уже наступил сентябрь месяц. Но им некогда было спорить с воробьями — надо было поглядеть, не осталось ли где-нибудь темного местечка, неосвещённого уголка.

Ворвались лучи в один класс, в другой, в третий, да куда ни глянут — везде сразу же становится светло и весело. Темнота ведь от света прячется!..

Вдруг старое дерево на школьном дворе зашумело ветвями:

— Ш-ш-ш!.. Школьники спешат!..

— Чьи? Чьи? — спросили воробьи.

— Наши, наши! — прошуршали школьные деревья.

Воробьи обрадовались. Они запрыгали веселей прежнего и зачирикали наперебой:

— Новички, новички, новички, новички!

Потом они расселись по всему карнизу и стали смотреть, как осенние Золотые Лучи стелют по земле дорожки, а по дорожкам идут ребята — большие и маленькие.

Вот и Светлана с мамой. На школьном крыльце их встречает учительница.

— Это чья же такая загорелая девочка с белыми волосами? — спрашивает учительница.

— Моя, — говорит мама, — а теперь будет и ваша!

Взяла учительница Светлану за руку и повела к другим детям.

Они уже стояли, выстроившись линеечкой, и держали в руках по большому букету красных и жёлтых осенних цветов.

— Ну, первоклассники, за мной! — сказала учительница и повела новичков вверх по широкой лестнице.

На каждой площадке стояли пионеры в красных галстуках и говорили: «Привет первоклассникам!»

Новички вошли в большую комнату, где на дверях было написано:

1 А

Это значило: первый класс «А».

Учительница рассадила новеньких по новеньким партам, а воробьи засуетились на карнизе и зачирикали по-своему:

— Учи, учи, учительница! Учитесь, учитесь, ученики и ученицы!

Так и началось учение. Стали первоклассники учиться грамоте. Пошли дни за днями, недели за неделями. Ребята смотрели в свои книжки, но сначала видели в них только какие-то чёрные значки. А поучились немного — и увидели на странице знакомые и понятные слова. Ещё поучились — и слова, будто сами собой, стали складываться в коротенькие, но очень интересные сказки. Одна сказка — про дедку, бабку и репку, другая сказка — про деда, бабу и курочку-рябу, а третья — про деда, бабу и колобок.

Сказки становились всё длиннее, а читать их было всё легче и легче. Как будто кто-то осветил буквы и слова фонариком. Должно быть, в книжке прятался Золотой Луч, который не любит ни одного тёмного местечка, ни одного непонятного словечка. Со страницы на страницу, из книжки в книжку переходил этот Луч — Золотой Ключ и открывал перед Светланой класс за классом.

С каждым годом становилась она умнее и умнее. Выросла большая, кончила на круглые пятёрки, и дали ей в награду красную коробочку.

Приподняла Светлана крышку и видит: сверкает на красном шелку золотая медаль, а на ней вырезана раскрытая книга. На медали играет старый Светланин приятель — солнечный Золотой Луч. А другие Лучи — Золотые Ключи разбежались по всей школе — встречать новых первоклассников, открывать перед ними книжку за книжкой, класс за классом.

Палочка-погонялочка

Задали первокласснику Мише на урок палочки писать — прямые палочки и палочки с крючками внизу.

Вывел он одну, другую, и стало ему скучно.

Увидел Миша за окном воробья и зовёт:

— Воробышек, а воробышек!

А воробей ему в ответ:

Чи́вы-чи́вы-чивы-чо́к!

Чего надо, новичок?

— Не хочу палки писать! — говорит Миша. — Хочу сразу буквы и слова.

А воробей был старый школьный воробей. Он хорошо знал, что сперва палки пишут, а потом буквы. Он сердито постучал клювом:

Чивы-чивы-чивы-чок!

Так не пишут, новичок!

И улетел. А Миша принялся писать своё имя. Такие каракули нацарапал, что и сам не разберёт: не то «Миша», не то «Тиша», не то «Шиша» выходит.

Вдруг видит Миша — воробей назад летит, а в клюве у него палочка, загнутая внизу.

Положил воробей палочку на карниз и прочирикал:

Чивы-чивы-чивы-чок!

Нарисуй такой крючок!

Посмотрел Миша и вывел в тетрадке такую же палочку с крючком:

А воробей тем временем опять слетал куда-то и ещё одну палочку с крючком притащил:

Чивы-чивы-чивы-чок!

Нарисуй ещё крючок.

Миша и эту палочку с крючком нарисовал:

Потом к этому крючку ещё одну палочку с крючком прицепил, и у него получилась буква:

Посмотрел воробей и говорит:

Чивы-чивы-чивы-чок!

Молодчина, новичок!

А сам опять полетел куда-то и вот уже тащит в клюве не одну палочку с крючком, а две. Миша и эти палочки написал.

И получилась буква:

Потом воробей три палочки притащил.

Получилась буква:

И вдруг смотрит Миша — пригнал воробей узенькое колечко. Палочкой-погонялочкой колечко подгоняет, и оно бежит-катится: с карниза на подоконник, с подоконника на стол…

Нарисовал Миша колечко, приставил к нему палочку с крючком, и получилась буква:

Смотрит Миша, а из этих букв слово составилось:

«Вот, — думает, — рисовал палочки с крючками, а вышло слово целое! Да не простое слово, а моё имя!»

Отнёс он тетрадку учительнице. Она сама посмотрела и всем ребятам показала:

— Прочтите, что тут написано.

Ребята прочитали хором:

Чик-чик ножницами

Жила-была девочка. Как-то раз говорит она своей бабушке:

— Ты всё шьёшь-шьёшь, а мне не даёшь. Я хочу сама себе сшить платье.

— Ну и шей, — сказала бабушка. — Только сперва не себе, а кукле.

Достала она из ящика комода кусок ситцу, катушку, иголку, маленький напёрсток, ножницы и говорит:

— Ну, теперь у тебя всё есть — и материя, и ножницы, и напёрсток, и нитки, и иголка. Одного только нет — умения.

— Чего нет? — спрашивает внучка.

— Умения.

— А откуда же ты знаешь, бабушка, что нет? Я же ещё не пробовала.

— Раз не пробовала — значит, и нет.

— А что нужно, чтобы было умение?

— Терпение. Вот подожди, я тебя поучу.

— Ну, ещё ждать! — говорит внучка. — У меня же терпения не хватит!

— Значит, не будет и умения. Ну ладно, шей. Только запомни — семь раз отмерь, один раз отрежь.

Ушла бабушка, а девочка сделала всё наоборот — семь раз отрезала, один раз отмерила. Вышло два рукава, два карманчика, кушачок, воротничок и бантик. А платья не вышло.

«Ладно, — думает девочка, — платье не вышло, передник выйдет. Карманчики и на передник пригодятся, кушачок — тоже. Только воротничок ни к чему, да это не беда. А если не понравится кукле, так она ведь ничего не скажет».

Возилась-возилась девочка, да, видно, из двух рукавов и кушачка не сошьёшь передника.

«Может, трусики выйдут? — думает. — Сошью два рукава вместе — вот тебе и трусики. Большой кукле не подойдут — маленькой пригодятся».

Сшила два рукава вместе, а трусов не вышло.

«Ладно, — думает девочка, — надо шить чепчик. Из одного рукава — донышко, из другого — оборочку. А бантик — сверху».

Сшила девочка, семь раз на кукле примерила — не получается чепчик.

— Ладно, — говорит она своей кукле, — до сих пор была без чепчика, обойдёшься и сейчас. Лучше я тебе платочек сошью.

Молчит кукла — значит, согласна.

Разрезала девочка лоскуточки пополам, да не из всякого лоскуточка платочек выходит. Кривые вышли платочки.

В это время бабушка вернулась.

— Ну, как дела? — спрашивает.

Молчит внучка. Посмотрела бабушка и сама увидела.

— Что же ты, — говорит, — материю всю как лапшу изрезала?

— А что из такой материи сошьёшь? — говорит девочка. — На платье слишком узка, на передник широка, на трусики тонка, на платочки велика… Ничего у меня не вышло. Только чик-чик ножницами выходит, а больше ничего!

Засмеялась бабушка.

— Чик-чик? — спрашивает.

— Чик-чик.

— А я и раньше это знала. Где нет терпения, нет и умения.

Сказка про пять отметок

Жили-были Пятерка с Четвёркой и Тройка. И были Двойка с Единицей.

Вот как-то раз говорит Двойка Единице:

— Очень уж гордая эта Пятёрка! Воображает, что старше и больше всех. А ведь если нас с тобой сложить да ещё Тройку прибавить, целая Шестёрка получится. Ещё больше Пятёрки.

— На целую единицу больше, — говорит Единица. — К тому же и заработать нас легче. Приготовь урок кое-как — тройку заработаешь, плохо — двойку, а совсем не приготовь — единицу. И работать не надо — и заработаешь. Плохо только, что Тройка с нами знаться не хочет. «Не хочу, говорит, с неучами дружить». А сама больно учёная! Серединка на половинку!

Так судили-рядили Двойка с Единицей, а Пятёрка с Четвёркой тем временем в школу пошли. И Тройка — за ними. Спохватились Двойка с Единицей и тоже побежали в школу.

Пятёрку с Четвёркой сразу пропустили в класс — они всюду желанные гости, Тройка через щёлочку пробралась, а уж за ней следом и Двойка с Единицей пролезли.

Вот начался урок. Стала учительница ребятам диктовать. Старательно все пишут, буква к букве. А один ученик — хороший ученик, отличник — не расслышал, не подумал и не то слово написал. Учительница диктует: «Девочка ловила бабочку сачком». А он пишет: «Девочка ловила бабушку сачком». Пошла учительница по рядам, заглянула в его тетрадку и говорит:

— Внимательней пиши.

Обрадовалась Двойка и шепчет Единице:

— Слышишь? Пятёрку ему уже не поставят. Четвёрку поставят, а от четвёрки недалеко и до тройки. А там, глядишь, и до нас с тобой докатится.

— Это уж ясно, — говорит Единица. — Где ученик за работой зевает, там всегда для нас лазейка найдётся.

И стали Двойка с Единицей такие лазейки искать.

Подкрались к одному мальчику, а к нему и не подступишься. Хотели в его тетрадку пробраться, да куда там! Буквы как на параде стоят — все в одну сторону смотрят, прямые, ровные. Испугались Двойка с Единицей, назад попятились. Подкрались к другому мальчику, а он всё перепутал. Надо было написать: «Алёша взял щётку, подмёл пол, а щепки бросил в печку».

А он написал: «Алёша взял щепку, подмёл пол, а щётку бросил в печку».

Единица и говорит Двойке:

— За этим смотри в оба. Этот троечник скоро будет двоечником.

Подкрались к третьему, а третий в окошко смотрит, ворон считает.

— Не зевай, Единичка! — говорит Двойка. — Этот и мне не нужен. Себе забирай.

И полезли Двойка с Единицей в тетрадки к ротозеям. А ротозеи и хорошим ученикам слушать мешают — шумят, болтают, в чужие тетрадки заглядывают.

Видят Четвёрка с Пятёркой — дело плохо. За целый урок только два мальчика и одна девочка по четвёрке получили, а пятёрки ни у кого нет.

— Что будем делать? — говорят Пятёрка с Четвёркой. — Нет нам житья от Двойки с Единицей!

А Двойка с Единицей радуются: Двойка на своих на двоих пляшет, а Единица на одной ножке подпрыгивает.

Да недолго они радовались. Ребята взялись за ум.

— Что нам с этими единицами и двойками делать? — говорят. — Зазеваешься на одну минуточку, а они уж тут как тут. Заберутся в тетрадку и уходить не хотят. Надо нам их поскорее выгнать!

Сговорились ребята слушать внимательно, писать старательно.

Вот прошло немного времени, а уж в этом классе не только Двойке с Единицей, а и Тройке места не осталось.

— Пропало наше дело! — говорит Двойка. — Пойдём-ка, сестрица Единица, счастья искать. И ты, серединка на половинку, с нами иди. Говорят, от тройки до двойки недалеко.

Пошли они по всей школе — из коридора в коридор, с лестницы на лестницу. А навстречу им двойки и единицы из других классов идут.

— Нет нам счастья в этой школе, — говорят. — Придётся в другую школу поступать.

Да кому они нужны — двойки с единицами? Никуда их не пустили.

Только Тройка нашла себе местечко — в углу за печкой. Да и ей живётся невесело. Помнят ребята, что от тройки до двойки недалеко, а от двойки — до единицы.

Шум и Шумок

Много на свете всякого шуму, да не каждый шум своё место знает. Вот, к примеру, морской шум у берегов прибоем гремит. Зелёный шум в лесной чаще живёт, листьями шумит.

Всем этот шум по душе. А есть ещё озорной шум, по имени Шумиголова. Этот всегда норовит туда пробраться, куда не надо, — в театр, в школу. Сначала он как будто и маленький — не Шум, а Шумок, а глядишь — вырос, до потолка поднялся, Большим Шумом стал.

Вот как-то раз пошла учительница на перемене в библиотеку за книгами, а дежурным велела следить за порядком. Только учительница ушла, ребята стали по всему коридору бегать — друг за другом гоняться. Тут Шумок под шумок и подобрался к ребятам. Стал он расти, расти, как снежный ком, и превратился в Большом Шум.

Дежурные кричат: «Стройся!» А ребята уже так расшумелись, что ничего и не слышно. Поднялся Большой Шум до потолка и стоит в коридоре.

С Большим Шумом вбежали ребята в класс, с Большим Шумом расселись по партам. Один читает, семеро болтают, двое баранки едят, трое в кулаки гудят.

Так расшумелся Шумиголова, что у всех в голове зашумело. А уж известно — где много шуму, там мало толку.

Из-за Большого Шума не услышали ребята, как в класс вошла учительница. В руках она несла пачку книг. Вскочили ребята, да поздно.

Посмотрела на них учительница и говорит:

— Что тут за шум? Тихо!

И как только она сказала «тихо», Большой Шум сгорбился, съёжился и опять превратился в маленький Шумок. Мал стал, а всё не угомонится.

То по одному ряду пробежит Шумок, то по другому. Учительница говорит: «Тише!»

А ребята друг другу передают:

— Тише!

— Тише!

— Тише!

Шумку только этого и надо. Он от каждого лишнего словца растёт.

Тут учительница покачала головой, посмотрела на класс и сказала:

— Я думала, вы хорошие ребята, и хорошие книги для вас подобрала, а вы вот как меня встретили — с шумом, с гамом.

— Да мы не шумим! — говорят ребята. — Мы только друг другу «тише» говорим.

— А вы не говорите. Вас тут сорок человек. Если все сорок сразу в один голос скажут «тише» — от этого тихо не будет, а будет шумно. Поняли?

Ребята только головой кивнули.

— Ну, так давайте сказку читать.

Все открыли книжки, а читать сказку стали по очереди. Один читает, остальные слушают. Интересная сказка!

Тихо, спокойно стало в классе… Совсем пропал Шумок, будто его и не было. Ушёл в раздевалку и спрятался между пальтишками, шубками и шапками. Там и живёт. Пока ребята в классах, он дремлет у кого-нибудь в рукаве. А сбегутся ребята в раздевалку — Шумок вылезет, вырастет, поднимет голову до самого потолка и давай шуметь.

Но говорят, что его и оттуда скоро выгонят.

Сказка о том, как Лентяй, Лодырь и Белоручка на Праздник Труда попали

Жили-были два родных брата — Лентяй и Лодырь. И была у них сестра Белоручка.

Вот как-то раз утром собралась мать на работу и говорит сыновьям и дочке:

— Завтрак — на столе. Обед — на плите. После завтрака и обеда посуду вымойте.

— Ладно, — говорит Лентяй. — Брат вымоет.

— Да, — говорит Лодырь. — Брат вымоет.

— Это я про тебя говорю, — сказал Лентяй.

— А я про тебя, — отвечает Лодырь.

— Эх вы, бездельники! — вздохнула мать. — Опять сегодня школу проспали. По два года в каждом классе сидите. Скоро у вас усы вырастут.

— Ну и что ж, — говорит Лентяй. — Полоть и поливать их небось не надо. Пускай себе растут!

— А вот у меня усы не вырастут, — говорит Белоручка. — Я могу хоть по три года в каждом классе сидеть.

Покачала головой мать.

— Ох, горе моё, горе! — говорит. — На старости — три радости: один сын — лентяй, другой — лодырь, а дочка — белоручка.

Прибрала она комнату и ушла на работу.

А Лентяй и Лодырь — сразу за стол. Съели завтрак, а заодно и обед. Ничего Белоручке не оставили. Заплакала Белоручка. Вдруг слышит — в дверь стучат.

— Пойди, — говорит Лентяй Лодырю, — открой.

— Сам открывай, — отвечает Лодырь.

— Я не могу — ногу отсидел.

— И я отсидел.

Прошло немного времени — опять в дверь стучат. Ещё сильнее прежнего.

— Эй ты, Белоручка! — кричит Лентяй. — Открой дверь! Мы ноги отсидели.

— Сами открывайте, — отвечает Белоручка. — Я ещё не завтракала и не обедала. Силы у меня нет.

— Ну, так спроси, кто там. На это у тебя хватит силы?

— Кто там? — спрашивает Белоручка.

— Это мы, — отвечают за дверью, — пионеры. Из школы.

— А что вам надо?

— За вами пришли.

— За нами? Мы все заболели, лежим в постели, дышим еле-еле…

— Жаль, жаль, — говорят пионеры. — А мы пришли вас на школьный праздник звать.

— А, на праздник? — обрадовались Лентяй и Лодырь. — Ну, так погодите, нам как будто маленько полегче стало. Авось дойдём.

Стали они обуваться, а Лентяй спрашивает:

— Да какой же у вас праздник, коли нынче будни?

— Праздник Труда.

— Ну вот ещё! — говорит Лентяй. — Какой же это праздник, коли трудиться надо?

— А вы приходите да посмотрите.

— Ну, ежели только посмотреть, тогда другое дело, — говорит Белоручка. — А уроков у вас сегодня не будет?

— Уроков не будет.

Обулись Лентяй с Лодырем и пошли. Лентяй на одну ногу хромает, Лодырь — на другую, а Белоручка позади плетётся.

Вошли они в школу, а навстречу им пионер и пионерка. Оба в белых блузах, в красных галстуках.

— Где тут у вас праздник? — спрашивает Лентяй.

— Во всех классах, на всех этажах, — отвечают пионеры. — Направо пойдёте — к столярам попадёте. Налево пойдёте — к слесарям попадёте. Выше — ботаники, ещё выше — киномеханики. Рядом с ними — кружок рукоделья…

— А безделья? — спрашивает Лентяй.

— Такого кружка у нас нет, — отвечают пионеры. — Во всех кружках сегодня работают.

— Ну вот ещё! — говорит Лентяй. — В праздник люди отдыхают, а вы тут работаете.

— А что в этой комнате? — спрашивает Белоручка.

— Буфет.

— Вот это я понимаю! — говорит Лентяй. — Без буфета какой же праздник?

Подошли они к двери, а там стоит маленький пионер и что-то у всех, кто входит, проверяет. Сунулись было вперёд Лентяй с Лодырем, а пионер их останавливает и спрашивает:

— Ваш билет?

— Какой ещё билет для входа в буфет? — говорит Лентяй.

— А вот посмотрите.

Взял пионер у своего товарища билет и показывает:

— Вот читайте, тут так и написано: «Билет для входа в буфет». На нём указано, кто где работает. А вы в каких кружках?

— Я ни в каком, — отвечает Лентяй, — и он ни в каком, и она — в том же самом.

Подумал пионер и говорит:

— Ну ладно, идите. Вас, наверно, ещё не успели записать?

— Не успели.

Вошли Лентяй, Лодырь и Белоручка в комнату, а там столики стоят и девочки в белых полотняных шапочках и в белых передниках разносят винегрет на тарелочках. Другие девочки за стойкой работают — овощи нарезают на мелкие кусочки, на блюда укладывают, зеленью украшают. А две пионерки и пионер с часами в руках смотрят, кто быстрее, кто лучше и красивее всех блюдо приготовит. Это — судьи.

Уселись за отдельный столик Лентяй, Лодырь и Белоручка и говорят:

— А можно нам тоже в соревновании участвовать?

— А как же вы будете участвовать? — спрашивают судьи.

— Я, — говорит Лентяй, — съем больше всех.

— А я, — говорит Лодырь, — быстрее всех.

— А я, — говорит Белоручка, — и больше и быстрее. И ещё добавки попрошу.

— Нет, — говорят судьи, — такого соревнования у нас нет. Вы, должно быть, не туда попали. В каком вы классе?

— Были два года в пятом, — стало быть, в десятом.

— Плохо ваше дело, — говорят судьи. — Значит, вы ничего не знаете и ничего не умеете?

— Как это — ничего не умеем? — отвечает Лентяй. — Я умею ничего не делать.

— И я, — говорит Лодырь.

— И я, — говорит Белоручка.

— Ну так у нас вам делать нечего, — говорят пионеры.

Пошли Лентяй и Лодырь домой, а Белоручка с полпути обратно в школу вернулась — всё-таки любопытно ей было посмотреть, как другие работают.

Пошла она по классам. Вот заходит в один класс, а там на скамейке большие куклы сидят, глаза таращат. А за столами школьницы, как настоящие портнихи, работают. Бельё куклам шьют: кто кроит, кто на швейной машинке строчит, кто вышивает или мережку продёргивает.

— Заходи, — говорят школьницы Белоручке. — Хочешь в белошвейки записаться?

— Хочу! На то я и Белоручка.

Дали ей иголку и белую катушку. Стала она продевать нитку в иголку, нитка ускользнула. Нашла нитку — иголку потеряла.

— Эх, ты, — говорят белошвейки. — Руки у тебя хоть и белые, да неумелые.

Дали ей белый лоскуток, стали показывать, какие швы бывают, а Белоручка сразу же все пальцы себе исколола.

— Нет, — говорит, — работа у вас грубая, не по моим рукам.

И пошла дальше по коридору. Заходит в другой класс, а там школьницы на пишущих машинках печатают. Так и постукивают!

— Заходи, — говорят они Белоручке. — Хочешь в машинистки записаться?

— Ладно, — говорит Белоручка. — Дайте мне немножко постучать. Это дело весёлое.

Стала Белоручка по клавишам барабанить.

— Постой, — говорят школьницы. — Сначала надо узнать, как машинка устроена, где у неё какая буква. А так ты её только сломаешь. Сначала поучиться надо.

— Ну, учиться мне и на уроках надоело.

И пошла она дальше. Идёт по коридору и слышит — сдобным тестом пахнет. Спустилась по ступенькам, а перед ней — школьная кухня. У стола и у плиты ребята-поварята хлопочут: кто тесто скалкой катает, кто пирожки лепит, кто в духовку сажает. И все в белых фартуках и в белых колпаках.

— Заходи, — говорят ребята-поварята. — Хочешь в кулинарный кружок записаться?

— Конечно, хочу! Мне эта работа подходит. Тесто — белое, а меня Белоручкой зовут.

Дали ей кусочек мягкого, пышного теста и скалку, а Белоручка не знает, как за дело взяться.

— Эх, ты, — говорят, — руки у тебя хоть и белые, да неумелые. Давай поучим тебя пирожки печь.

— Ну, — говорит Белоручка, — и тут учиться надо?

— А не хочешь учиться, без пирожков останешься.

— Ну ладно, — говорит, — учите.

Показали Белоручке ребята, как тесто раскатать, как разрезать на кусочки, как начинку положить, как пирожок слепить и в духовку посадить. Да не только показали, а ещё и помогли. А когда пирожки испеклись, вынули лист из духовки и высыпали перед Белоручкой на стол. И целый кулёк ей с собой дали. Смотрит она и глазам не верит: пирожки румяные, пышные, так в рот и просятся. Попробовала она один и говорит:

— Никогда ещё таких вкусных не ела! Неужто это я сама испекла? — И заторопилась домой: — Побегу — братьям покажу, какие пирожки я испекла. А завтра я опять к вам на Праздник Труда приду.

— Праздник не каждый день бывает, — отвечают пионеры. — А ты всё равно в школу приходи.

— Не знаю, может, и приду.

Побежала она домой что есть духу. Очень ей хотелось по дороге съесть пирожок, да только тогда братья не увидят, сколько она испекла.

А как прибежала домой да показала братьям, Лентяй выхватил у неё кулёк из рук и давай пирожок за пирожком в рот запихивать. Увидел это Лодырь и бросился пирожки у брата отнимать. Ухватились оба за кулёк, пирожки так и посыпались.

Заплакала Белоручка.

— Я, — говорит, — трудилась-трудилась, тесто катала, пирожки лепила, в печку сажала, а вы их ногами затоптали! Эх вы, дармоеды!

— Сама ты белоручка! — говорят братья.

— А вот и не буду белоручкой! — отвечает сестра. — Назло вам не буду!

На другой день встала она пораньше и пошла в школу. И на третий день пошла, и на четвёртый.

Стали её братья поддразнивать:

— Эх ты, школьница-невольница, синица-ученица! Не надоело тебе ещё учиться?

— А вам бездельничать не надоело?

Так и пошло у них: мать — на работе, дочка — в школе, а Лентяй и Лодырь дома сидят.

Сидели они, сидели да и к сиденьям приросли. Так сиднем и сидят. А усы у них выросли длинные-предлинные — до самого пола.

Сказка про вчерашний день

Жил-был мальчик Серёжа. На столе у него стояли часы-будильник, а на стенке висел толстый отрывной календарь. Часы показывали часы и минуты, днём и ночью говорили своё «тик-так, тик-так», а календарь показывал не часы и минуты, а месяцы и дни и молчал.

Но вот как-то раз календарь заговорил:

— Нынче уже восемнадцатое декабря, воскресенье, а Серёжа наш за уроки ещё и не принимался.

— Так-так, — сказали часы. — Уже скоро вечер, а он всё ещё где-то бегает. Время-то летит…

Вот набегался Серёжа, пришёл весь в снегу. Снял пальто, валенки и сел уроки делать, а за окном уже темно. Глаза слипаются. Буквы по странице бегают, как муравьи. Положил Серёжа голову на стол, а часы ему говорят:

— Тик-так, тик-так. Сколько часов прогулял, сколько минут потерял! Посмотри на календарь. Время-то летит…

Посмотрел Серёжа на календарь, а на листке календаря уже не воскресенье, а понедельник, и уже не восемнадцатое декабря, а девятнадцатое.

— Целый день потерял, — говорит календарь, — целый день!

— Что потеряно, то найти можно, — отвечает Серёжа.

— А вот попробуй поищи вчерашний день.

— И попробую, — говорит Серёжа.

Только он это сказал, что-то подняло его, и очутился он на улице. А на улице ещё светло, как днём, только не поймёшь — сегодня это или вчера. По мостовой мчатся машины. Отбежал Серёжа в сторону и видит — подъёмный кран тащит кверху стену с дверью и окнами, новый дом растёт всё выше и выше, и строители тоже поднимаются всё выше и выше.

Закинул голову Серёжа и кричит:

— Дяденьки! Не видать ли вам сверху, куда вчерашний день ушёл?

— Вчерашний день? — спрашивают строители. — А зачем он тебе нужен?

— Уроки сделать не успей, — отвечает Серёжа.

— Плохо твоё дело, — говорят строители. — Мы вчерашний день ещё вчера обогнали, а завтрашний нынче обгоняем.

«Вот чудеса! — думает Серёжа. — Как же это можно завтрашний день обогнать?»

И вдруг видит — мама идёт.

— Мама, — говорит Серёжа, — где бы мир вчерашний день найти?

— А зачем он тебе? — спрашивает мама.

— Понимаешь, я его как-то нечаянно потерял… Только ты не беспокойся, мамочка, я его найду.

— Вряд ли найдёшь, — говорит мама. — Вчерашнего дня нет, а есть только его след.

И тут же на панели — прямо на снегу — развернулся серебристый ковёр с красными цветами.

— Вот наш вчерашний день, — говорит мама. — Этот ковёр мы вчера на фабрике соткали.

Хотел Серёжа разглядеть цветок получше, как вдруг ковёр зашевелился, концы его поднялись, и Серёжа увидел перед собой не ковёр, а настоящий самолёт с серебряными крыльями.

Смотрит Серёжа — и цветы уже не цветы, а красные пятиконечные звёзды. Так и горят на крыльях!

И вот Серёжа уже сидит в кабине самолёта.

— Товарищ лётчик, — говорит Серёжа, — как хорошо, что вы меня на самолёт взяли! Давайте вчерашний день догоним! Часы говорят, что время летит, а мы ещё быстрей полетим.

— Как бы ты быстро ни летел, а вчерашний день никак не догонишь, — говорит лётчик. — Его вчера ловить надо было.

Завёл он мотор, самолёт набрал высоту, и земля осталась далеко-далеко внизу…

Посмотрел Серёжа в окошко, видит — плывет, догоняет их облачко, а на облачке стоит будильник.

— Динь-дилинь! — смеётся будильник. — Куда летишь, мальчик?

— Вчерашний день ищу, — отвечает Серёжа.

— Кто вчерашний день ищет, сегодняшний теряет, — говорит будильник.

— Как так? — спрашивает Серёжа.

— Так-так, — отвечает будильник.

И вдруг Серёжа видит — облачко уже не облачко, а календарь, и на нём уже не девятнадцатое декабря, а двадцатое, и не понедельник, а вторник.

— Вторник! — так и ахнул Серёжа. — Я два дня потерял!

Тут в самолёте что-то стукнуло, самолёт завертелся, Серёжа вскрикнул и открыл глаза.

Над ним стояла мама.

— Что с тобой, сынок? Ты чего испугался?

— А какой сегодня день? — спрашивает Серёжа.

— Воскресенье.

— Вот хорошо! — говорит Серёжа. — Значит, я ещё не совсем потерял вчерашний день, то есть сегодняшний?

— Почти потерял, — говорит мама. — Ну да уж ладно. Догоняй его, пока он и вправду не стал вчерашним.

— Так-так, — сказали часы.

Календарь ничего не сказал, но думал то же самое. Это был очень умный отрывной календарь. Он много знал, да помалкивал.

Семь рассказов

Первое сентября

— Бабушка, мама уже дома? — спросила Катя Снегирёва, кладя в передней на стул школьную сумку.

— Нет ещё. Она сегодня работает с утра, — сказала бабушка.

— А Таня?

— Ну, Таня вернётся ещё не скоро.

— А Миша?

Бабушка пригладила маленькой морщинистой рукой растрепавшиеся Катины волосы.

— Только что привела его, — сказала она, любуясь своей загорелой светловолосой внучкой. — Сидит рисует. А ты пойди переоденься. Формочку повесь в шкаф. И Мише скажи — пусть переоденется.

Но Кате хотелось сейчас не переодеваться, а рассказывать про то, что было сегодня в школе.

— Знаешь, бабушка! — начала она. — К нам новенькая поступила, Наташа. Она на год старше меня. Ей одиннадцать лет. Мы с ней уже подружились.

— Это хорошо, — сказала бабушка. — Знаешь, что старая пословица говорит: «Нет друга — ищи, а найдёшь — береги».

Катя кивнула головой и продолжала:

— Людмила Фёдоровна говорит, что я стала коричневая, как жёлудь. А Настенька Егорова ещё больше загорела, чем я, — она в Артеке была! В Крыму! А Наташа Рябинина, новенькая, учится ещё и в музыкальной школе!

Кате хотелось обо многом рассказать бабушке, но в эту минуту в переднюю вбежал Миша.

Это был круглоголовый мальчик с тёмной чёлкой на лбу. В курточке с белым отложным воротником и в длинных отутюженных брюках он выглядел настоящим школьником.

— Мне бабушка книжку подарила! — закричал он. — Называется «Пушкин». А Наталья Петровна сказала, что я немножко грамотный. «Немножко» тоже считается! Она меня похвалила за стихотворение! А один мальчик — Шаповалов, такая у него фамилия, сказал, что он грамотный, а он только одну букву знает: «О». Но всё-таки его тоже похвалили. За стихотворение и за сидение.

— Как это за «сидение»? — спросила Катя.

— Он сидел хорошо.

— Эх ты, первачок-новичок!.. — сказала Катя.

— А ты у нас больно взрослая! — оборвала её бабушка.

Но Миша не обиделся на Катю.

— Когда урок кончился, — продолжал он, — Наталья Петровна нам сказала: «Идёмте на перемену». Мы пошли, а наперемена — длинная-предлинная, прямо как улица!

— Это ещё что за «наперемена»? — спросила Катя и переглянулась с бабушкой.

— Коридор, — объяснил Миша. — А хочешь, я покажу тебе, что я нарисовал?

И Миша потащил Катю за руку в комнату.

— Вот смотри! Нарисовал картину!

Рисунок изображал большой дом. Над домом висело огромное красное солнце, а по направлению к дому, держась за руки, похожие на палки, шли два человечка: один — повыше, другой — пониже.

— Это что за мурзилки? — спросила Катя.

— Какие мурзилки! — недовольно сказал Миша. — Это мы с бабушкой идём в школу. Вот бабушка, а вот я.

— А что это за большая жёлтая нога?

Миша возмутился:

— Это совсем не нога! Это дорога. Бульвар.

— А почему у этого человечка в руке чемодан?

— Это не чемодан! Это мой портфель.

Катя перевернула страницу альбома:

— Вот это получилось прямо замечательно! Это, наверно, твой класс? Особенно хорошо окна нарисованы.

В альбоме вдоль всей страницы были нарисованы треугольники парт, густо заштрихованные чёрным карандашом. За партами торчали какие-то не то человечки, не то зверьки с острыми мордочками. А перед ними стояло странное, тоже треугольное, существо с острым носом, в чёрной юбке и в синей кофте.

— Это ещё что за чучело? — спросила Катя. — И почему у него только одна рука?

— Сама ты чучело! — крикнул плачущим голосом Миша.

Тут в комнату вошла бабушка. Она тоже взглянула на Мишины рисунки.

— Это Наталья Петровна, — объяснил Миша. — Наша учительница. Другой руки тут не видно. — И, подумав, он грустно добавил: — У меня люди ещё не очень хорошо получаются.

— Ничего, голубчик, научишься рисовать и людей, — подбодрила его бабушка. — А пока скорей переодевайтесь, мойте руки и ставьте на стол тарелки. Я суп несу.

За обедом тоже только и было разговору что о школе.

— Наша новенькая, — говорила Катя, — болела очень долго, и мама решила оставить её на второй год. Раз болела, значит, не второгодница? Ведь каждый заболеть может. Правда, бабушка? Новенькая, и всё! А ребята спрашивают: «Почему же ты такая румяная, если болела?» А если она от природы такая? Правда, бабушка?

— Правда, правда, — соглашалась бабушка. — Кушай.

А Миша с жаром рассказывал:

— У нас парты стоят в три линейки. И краска на них блестящая-блестящая. А одна учительница вошла к нам и сказала: «Как хорошо все сидят! Я даже думала, что это — третий класс». И все-все нас хвалили. Даже совхоз.

— Что? — удивилась Катя. — Какой совхоз?

— Может быть, завхоз? — спросила бабушка.

— Да, да, завхоз! — вспомнил Миша.

Бабушка засмеялась:

— Ну и потеха с тобой! Хватит разговаривать.

И Катя тоже попросила:

— Помолчи хоть минутку, Мишенька. Дай раньше досказать мне.

Но Мише и самому хотелось говорить.

— Крышка от парты никогда не упадёт, потому что она прицеплена, — сказал он. — А знаете, что нам на завтра задали? Научиться застёгивать и расстёгивать портфель. И стихотворение выучить, которое в классе учили.

Катя только рукой махнула:

— Думаешь, мне ничего не задали? Побольше твоего!

После обеда Катя села за свой стол, раскрыла чистую тетрадку и принялась осторожно выводить, словно вышивать, букву за буквой, строку за строкой.

…Лебедей ручное стадо

Медленно плывёт… —

вывела она и сама залюбовалась написанными строчками. Тонкие, слегка наклонённые вправо буквы сами походили чем-то на стройных, медленно плывущих лебедей.

— Ой, Миша, только, пожалуйста, не толкай стол! — на всякий случай говорила Катя. — А то у меня волосяные толсто выходят. Совсем как нажимы!

Взобравшись коленками на стул, Миша по другую сторону стола трудился над замком своего портфеля. А потом принялся за чтение.

Он медленно водил пальцем по строчкам и, пыхтя, читал шёпотом:

— «Жил ста-рик… со сво-ею ста-ру-хой…»

— Ты мне мешаешь со своей старухой, — сказала Катя. — Читай про себя.

Миша с удивлением посмотрел на Катю:

— Про меня? Разве есть такая книжка?

— Не про тебя, а про себя! — объяснила Катя. — Я же всегда читаю про себя.

— Про тебя? — опять спросил Миша.

Катя сердито засмеялась:

— Вот бестолковый! Читать про себя — это значит читать без голоса, только глазами. Понял?

Миша кивнул головой:

— Понял. Но я так не умею.

И он опять принялся с великим трудом одолевать свою первую книжку.

На этажерке мерно постукивали часы-будильник. Из кухни доносился сладкий тёплый запах только что испечённого пирога — пахло ванилью и сдобным тестом.

Когда Катя кончила делать уроки, пришла старшая сестра Таня. Вытирая руки полотенцем, она весело рассказывала бабушке:

— Устала невероятно! И к тому же проголодалась как собака! Мы же пришли пораньше, чтобы встречать и разводить по классам малышей. Новичков…

— Ты и Мишу разводила… то есть встречала? — спросила Катя.

— Нет, мне достался не Мишин класс, а первый «Б», но я его видела, — сказала Таня. — Издали. А потом у нас были уроки. Знаешь, бабушка? Два раза в неделю мы будем работать на заводе. Ну конечно, и экзамены придется сдавать. На аттестат зрелости.

И всё это Таня говорила так бодро и весело, глаза у неё так блестели, что со стороны могло показаться, будто это очень приятно, когда «проголодаешься как собака» и устанешь «невероятно».

«Счастливая! — подумала Катя. — Будет работать как взрослая. Вот потому-то ей, наверно, так весело об этом говорить».

А Таня между тем уселась за стол и, уплетая за обе щеки суп, жаркое и яблочный пирог, продолжала рассказывать о том, что их класс решил устраивать какие-то «диспуты» и что хотят пригласить профессора, который прочтёт им лекцию на тему «Современность и искусство».

— Прочтёт? — удивилась Катя. — А я думала, что профессора и так всё знают, без книжки. Наша Людмила Фёдоровна никогда нам по книжке не объясняет.

Таня, прищурясь, посмотрела на младшую сестру.

— Читать лекцию, к вашему сведению, — сказала она, отчеканивай каждое слово, — вовсе не значит читать по книжке.

— Ну уж ладно, — вмешалась бабушка. — Только, пожалуйста, не спорьте. Шутка ли, какой день у нас сегодня! Танюша в последний класс пошла, Мишенька — в первый…

— А наша Катя перешла в четвёртый «А», — вмешался Миша. — У них там читают только про себя!

Справедливо или несправедливо

Катя шла из школы одна.

Обычно она возвращалась домой с подругами. Но сегодня нарочно задержалась в пустом классе — перекладывала книжки и тетради в сумке, зашнуровывала ботинки.

— Вы не ждите меня, — сказала она девочкам. — Я ещё не скоро…

Ей хотелось побыть одной и на ходу разобраться в том, что случилось.

А что же всё-таки случилось?

Что-то ужасное! Она обидела старую учительницу. Анну Сергеевну.

Конечно, Анна Сергеевна только по возрасту старая, а вообще-то она новая учительница. А старая — это Людмила Федоровна. Она-то как раз молодая. Молодая и красивая.

И вот эта новая старая учительница пришла сегодня в 4-й «А» вместо заболевшей Людмилы Фёдоровны.

Конечно, Анна Сергеевна не виновата, что Людмила Фёдоровна заболела, но всё-таки ребята ужасно огорчились и стали спрашивать, когда же она выздоровеет. Новая учительница сказала, что это никому не известно, и приступила к уроку, как будто ничего не произошло.

И такая оказалась строгая — прямо ужас! Всё время делала замечания: тот не так сидит, тот шумит, тот невнимательно слушает. А потом вызвала Лену Ипполитову и поставила ей четвёрку. А Лена — круглая отличница и всегда всё знает на пять… А Серёже Максимову даже поставила тройку!

Тут Катя не вытерпела и прямо подскочила на месте. Анна Сергеевна сразу заметила:

«Ты хочешь что-то сказать?»

И, не успев опомниться, Катя нечаянно выпалила: «Несправедливо!»

Анна Сергеевна даже удивилась: «Что — несправедливо?» А Катя уже не могла остановиться и сказала: «Всё». А сама почувствовала, как кровь заливает ей щёки.

Нет, ей не стало легче оттого, что она сказала. Ей стало гораздо тяжелее.

Новая учительница произнесла спокойным, глуховатым голосом: «Садись. И в другой раз, прежде чем говорить, подумай».

Катя села на место. «Что это я? — с ужасом подумала она. — Сделала замечание учительнице!»

А Наташа Рябинина покачала головой и шепнула ей с укором:

— Ой, Катя, зачем ты так!

Катя и сама не могла бы сейчас ответить, зачем. Как она расскажет об этом дома? Мама просто не поверит, что её Катя могла так обидеть учительницу! А бабушке и Тане рассказывать и совсем нельзя.

Чтобы немного успокоиться, Катя стала думать:

«А может быть, это ничего, что я так сказала? Ведь это — честно! Наверно, все в классе думали то же самое. Только никто не посмел сказать, а я посмела».

Да, но почему же ей теперь так неприятно, если она поступила честно и смело?

Катя даже остановилась на секунду, ковыряя носком ботинка песок на дорожке бульвара. Когда человек поступает правильно, ему не бывает тяжело и стыдно. А ей тяжело и стыдно. Значит, она поступила неправильно. И на самом деле: разве ученики имеют право делать замечания учителю, младшие — старшим? Вдруг бы она, Катя, сделала замечание папе? Нет, даже и представить себе это нельзя.

Ну, а всё-таки, если кто-нибудь поступает несправедливо, надо об этом сказать или не надо? Конечно, надо! Иначе было бы нечестно. Человек обидел другого зря, несправедливо, и пусть знает, что все кругом это видят… Так-то так, но что же было несправедливого? Лене Ипполитовой поставили четвёрку. Она всегда всё знает — и вдруг четвёрка!

А сегодня? Сегодня она и вправду отвечала неважно. Писала на доске ужасно криво и что-то мямлила насчёт безударных гласных. Так что Анна Сергеевна никак не могла догадаться, что Лена круглая отличница. Что ж тут несправедливого?

Катя тяжело вздохнула и медленно побрела дальше, размахивая сумкой. Сумка вдруг показалась ей почему-то очень тяжёлой.

А потом на уроке истории… Серёжа Максимов тоже отвечал не так уж хорошо. Забыл, в каком году было Ледовое побоище… Анна Сергеевна раза три задавала ему наводящие вопросы. Что бы сказала Людмила Фёдоровна, если бы Серёжа ей так ответил? Значит, и тут не было ничего несправедливого?

Катя даже зажмурилась от стыда.

«Ну конечно, не Анна Сергеевна была неправа, а я! Конечно, я! Выскочила тоже! «Несправедливо». Нашлась умница! Одна из всего класса! Обидела новую учительницу ни за что ни про что. Большим тоже, наверно, бывает обидно, когда с ними обращаются несправедливо. Только они виду не показывают».

И Катя представила себе, как Анна Сергеевна, обиженная, грустная, входит после уроков в учительскую. Её спрашивают: «Как вам понравились ваши новые ученики?» — «Ужасный класс, — отвечает Анна Сергеевна. — Особенно одна девочка — худенькая, со светлыми косами. Снегирёва, кажется? Такая дерзкая, невоспитанная». — «Не понимаю, что с ней стало, — говорит старшая вожатая, Надежда Ивановна. — Прежде она вела себя хорошо».

И вот завтра Катю вызывают к директору. И начинается… Вызовут, конечно, и маму… А что мама тут может сказать? Ох, как всё это неприятно!..

Катя позвонила так робко и тихо, как будто пришла не к себе домой, а в гости. Бабушка даже не сразу услышала.

— Я думала, кто-то чужой, — сказала она и поспешила на кухню.

Катя положила сумку в передней на стул, сбросила пальтишко и медленно, как-то нехотя, пошла в кухню.

Бабушка стояла у плиты и осторожно поворачивала на сковороде котлеты. Масло шипело и фыркало, словно сердясь на Катю.

— Сейчас будем обедать, — сказала бабушка. — Что, очень проголодалась?

— Нет, не очень… Даже совсем не хочется есть.

Бабушка внимательно посмотрела на внучку:

— Что с тобой, Катенька? Уж не случилось ли чего-нибудь в школе?

— Да нет. Ничего особенного, — сказала Катя.

А сама подумала: «Ничего особенного… Очень даже особенное!»

Ей сильно хотелось рассказать обо всём, что произошло. И как-нибудь так рассказать, чтобы бабушка была за неё, пожалела и утешила её.

Не зная, как и с чего начать, она молча стояла, облокотившись о край кухонного стола, перебирая в мыслях все те слова, которые могли бы растрогать и разжалобить бабушку.

«Понимаешь, бабушка, сама не знаю, как это вышло. Я не хотела…»

Нет, это не годится. Бабушка, конечно, скажет: «Не хотела бы, так не сказала бы. Никто за язык не тянул».

А если так начать: «Бабушка, у нас новая учительница. Ужасно строгая. Я ей прямо сказала…»

Нет, и так не годится. Бабушка скажет: «Ай, моська! Знать она сильна, что лает на слона!» А потом и начнёт, и начнёт: «Ты что ж это, Катерина, умней всех быть хочешь? Учительницу учить вздумала! Завтра же повинись!»

Бабушка опять оглянулась на внучку:

— Ты что там шепчешь? Уроки, что ли, повторяешь?

Катя покраснела и отвернулась:

— Да, повторяю. Нам наизусть задано…

Бабушка с сомнением покачала головой:

— Вот я тебе сейчас температуру измерю.

И, подойдя, прикоснулась губами к Катиному лбу. Катя почувствовала вдруг такую нежность к её маленьким рукам со вздувшимися жилками, к полосатому переднику, к её старческим губам.

— Нет, ничего, бабушка, — сказала Катя. — У меня нет жара. А только у нас в классе беда: учительница новая.

И она, уже не выбирая слов, рассказала бабушке и о том, что Людмила Фёдоровна заболела и сегодня пришла к ним новая учительница, и о том, какая она строгая, требовательная, даже придирчивая, и о том, как недоволен весь класс. Не рассказала Катя только о самом главном — о том, что она сказала Анне Сергеевне «несправедливо». И потому, что самое главное она утаила, ей нисколько не стало легче от этого рассказа.

Бабушка слушала Катю серьёзно, не перебивая, потом отставила сковородку на край плиты и спросила:

— Не пойму я, Катенька, чего вы хотите? Чтобы больная учительница вернулась на работу? Или чтобы сама начальница пришла вас учить?

— Какая начальница? — сказала Катя с досадой. — У нас директор Вера Александровна, а не начальница.

— Ну, пусть — директор. Что же, ей бросить все дела и заниматься с одним вашим классом?

— Да нет! — сказала Катя. — Вовсе мы этого не хотим. У нас директор не ведёт уроки.

— Ну, вот видишь. — Бабушка с удовлетворением кивнула головой. — И не ведёт даже. Так скажи на милость: чего ж вы добиваетесь? Чем недовольны? Ну, пришёл к вам новый человек — может, лишнюю нагрузку на себя берёт, работает без отдыха, а вы — своё: «Подавай нам Людмилу Фёдоровну, не желаем Анны Петровны!»

— Какой ещё Анны Петровны! — сказала Катя. — У нас же Анна Сергеевна!

— Ну, пусть — Анна Сергеевна. Так вот, что же получается? Пришла она к вам, хочет вас уму-разуму научить, а вы как её встретили? Шумом-гамом? Красиво, нечего сказать! Теперь, может, Анна Ивановна и сама учить вас не захочет.

— Да какая там Анна Ивановна! — ужаснулась Катя. — Анна Сергеевна!

— Ну, хотя бы и Сергеевна. Пусть хоть Терентьевна, Дементьевна — не в этом дело. Хотите учиться — учитесь, а нет — оставайтесь неучами.

Бабушка сурово взглянула на Катю и опять подошла к плите, а Катя задумалась. Конечно, бабушка правильно сказала: «Чего вы добиваетесь?» И остаться неучем никто в классе не хочет. Даже Клавка Киселёва. Но у бабушки всегда всё получается как-то уж слишком просто. А в жизни оно не так.

Катя отошла от стола и грустно присела в уголке на табуретке. Ей и самой трудно было теперь понять, как же всё это случилось. Ведь не думали же они, в самом деле, так обидеть Анну Сергеевну и заставить вернуться больную Людмилу Фёдоровну! Всё вышло как-то само собой… Ах, если бы этого не было! Если бы сегодняшний день ещё не наступил, а было бы вчера! Катя бы как-нибудь сдержалась, и всё обошлось бы хорошо… Да нет! Недаром бабушка так любит пословицу: «Сболтнётся — не воротится».

В этот день Катя так и не решилась рассказать дома о том, что произошло в школе. Даже маме она не сказала ни слова.

На другое утро ей, против обыкновения, не хотелось идти в школу. Она даже пощупала голову и посмотрела в зеркало на свой язык. Но язык был красный, а лоб холодный. Вообще, как назло, ничего не болело. Так всегда бывает. Вот если бы Таня принесла билеты в кино или в детский театр, тогда бы, уж конечно, язык был белый, а лоб горячий.

Катя оделась и медленно пошла в школу.

Сегодня Анна Сергеевна ещё крепче взяла в руки весь класс. Опять было по рядам пробежал шумок, но Анна Сергеевна сказала ещё строже, чем вчера:

— Имейте в виду: сколько времени у нас будет пропадать зря, ровно столько же нам придётся отрабатывать после уроков. Иначе мы не успеем пройти всё, что нам нужно.

Как только ребята вышли в этот день из школы, все заговорили наперебой:

— Вот злющая! Катя права была: она несправедливая.

— Нет, — вдруг решительно сказала Катя. — Вовсе я не была права.

— Как так? — удивились ребята.

— А очень просто: Анна Сергеевна, может быть, и очень строгая, но справедливая.

Своими словами

Тоня Зайцева сидела за столом и, глядя в книжку, тихонько плакала.

Катя не знала, что делать. Опять у Тони двойка по истории! Конечно, это очень плохо, но разве выучишь урок, когда слёзы капают на страницу?

— Ну чего ты? Чего? — спрашивала Катя. — Перестань плакать. Я же пришла тебе помочь. Покажи, что тебе трудно.

— Всё! — сказала Тоня, низко наклонив голову.

— Неужели всё, всё непонятно? — спросила Катя.

— Нет, понятно.

— А раз понятно, так не должно быть трудно. Покажи-ка мне, как ты учишь.

— Как учу? Обыкновенно. Наизусть. Как же ещё учить? Раньше по три раза каждую строчку учила, а мама говорит: «Мало. Если не запоминается — значит, надо по пять раз». Вот я теперь и учу по пять.

— Так это же и правда очень трудно! — ужаснулась Катя.

— А ты что думала — легко? У меня даже голова трещит.

— Ещё бы! А ты попробуй так: раза два прочти и после этого расскажи себе своими словами. И учить так легче, и запомнишь твёрже. Понимаешь?

— Я так не умею, — сказала Тоня. — Анна Сергеевна тоже всегда говорит: «Рассказывай своими словами». А если у меня своих слов нет?

— Да что ты, Тоня! Не может этого быть! У каждого человека есть хоть какие-нибудь свои слова. Ну, о чём ты сейчас читала?

— Про этого… про Наполеона. И про пожар Москвы.

— Ну рассказывай!

— Да ведь я тебе говорю, что не умею рассказывать, — решительно проговорила Тоня. — Я лучше наизусть скажу. Только мне надо ещё подучить.

И Тоня ткнула измазанным в чернилах пальцем в самый конец страницы, где говорилось: «На Красной площади, горели торговые ряды… Охваченное огнём, пылало Замоскворечье…»

Катя потянула к себе книжку.

— Ой, что ты делаешь? — испуганно крикнула Тоня. — Я же потеряю это место!

— Ничего, найдём. — И, перевернув страницу, Катя посмотрела на картинку, изображающую деревянные постройки в дыму и пламени. — Ну что ж тут думать? Хочешь, я тебе расскажу про пожар Москвы своими словами?

Катя чуть откинула голову:

— Слушай. В Москве начались пожары…

— Тут не сказано, что начались пожары, — остановила Катю Тоня, внимательно глядя в книжку. — Тут сказано просто: «На Красной площади горели торговые ряды…»

— Так не всегда же они горели! — рассердилась Катя. — Когда-нибудь пожар и начался. Ну погоди, не перебивай!

И она продолжала:

— Огонь так и пылал. Даже небо было красное от пламени. Валили чёрные клубы дыма…

— Ой, не так! — опять перебила Катю Тоня, всё ещё не отрываясь от книжки. — Где ты всё это вычитала? Здесь нигде нет таких слов — ни про небо, ни про дым.

— Да, — сказала Катя. — Здесь этих слов нет. Но всё-таки они есть.

— Да где? Где?

— Ну как это где? — сказала Катя. — Просто я так себе всё это представляю. И, конечно, так оно и было.

Тоня недоверчиво пожала плечами:

— И откуда ты это знаешь? Тут нигде не сказано, что валили клубы дыма. Тут сказано только: «На Красной площади горели торговые ряды… Охваченное огнём, пылало Замоскворечье…» Ой, нет! Ещё сказано: «Пожар усиливался…» А ещё немножко дальше: «Пожар бушевал несколько дней».

— Ну вот-вот! — подхватила Катя, вскакивая со стула. — Значит, я нрава! Ведь это только говорится так коротко: «Пожар усиливался» и «пожар бушевал»… А мы же можем себе представить, ну, вообразить, какой это был страшный пожар, если он бушевал несколько дней подряд! Ну, вот и представь себе. Ведь в старину в Москве было очень много деревянных домов. Подумай: если уж сказано «бушевал» — значит, валили даже не клубы дыма, а, наверно, целые тучи! Да что тучи — наверно, целые столбы из огня и дыма! И какой треск стоял, искры так и летели!..

Оторвавшись от книги, Тоня смотрела на Катю удивлённо и даже с каким-то любопытством.

— А я думала, — проговорила Тоня, когда Катя опять села, — где ты всё это взяла? Только я так не умею: читать одно, а рассказывать совсем другое.

— Да ты пойми, Тоня! — Катя даже руку приложила к груди. — Я рассказываю не другое, а то же самое, но только по-своему, своими словами.

И, помолчав, Катя спросила:

— Скажи, Тоня, а ты разве не помнишь, что Анна Сергеевна рассказывала на уроке?

Тоня вздохнула:

— У меня память плохая.

— Ну нет! — сказала Катя. — Не такая уж плохая. А скажи, Тоня, ты больше никаких книжек не читаешь?

— Как это «никаких»? — удивилась Тоня. — Бои их сколько, учебников разных… — И Тоня показала на этажерку.

— Нет, постой, я не про учебники спрашиваю, а про другие книжки. Ты же записана в библиотеке?

— Записана, — сказала Тоня. — Только мне некогда читать то, что не задано. И так времени не хватает. Я каждый день до одиннадцати часов всё учу, учу… Даже погулять не успеваю.

— А ты что, Тоня, совсем-совсем нигде не бываешь?

— Только в кино, и то очень редко. Папа говорит: «Пока четвёрку не принесёшь, никуда не пущу». Я и по воскресеньям уроки учу.

Катя сочувственно покачала головой:

— Но всё-таки ты же ходишь иногда в детский театр?

— Так это когда всем классом…

— Ну, мы всем классом как-нибудь и в кино пойдём, — сказала Катя.

— Вот было бы хорошо! — сразу оживилась Тоня. — Знаешь, я в прошлом году «Чапаева» смотрела. В кино, где старые картины показывают. Вот картина!.. Я до сих пор всё помню.

— С прошлого года? — удивилась Катя. — А ты говоришь, у тебя память плохая.

— Ну, это было так интересно! Как же можно забыть? А ты, Катя, «Чапаева» видела?

— Нет, не видела, — нарочно сказала Катя. — А там про что?

— Про всё! — с жаром сказала Тоня. — Про войну, про наших, как они с фашистами воевали… Или нет! С белыми. Понимаешь? Вот один раз чапаевцы вернулись с боя и спать легли. Ну конечно, устали все очень, уснули крепко… И Чапаев, и Петька, это у него ординарец был такой, Петькой звали, — и все… Вдруг со всех сторон белые как ударят!.. Напали на чапаевцев. Чапаев стал из пулемёта стрелять, Петька — тоже! Но белых было много-много, гораздо больше, чем наших. Пришлось Чапаеву отступать к реке. А Урал — река большая-пребольшая, широкая-преширокая! Плывёт Чапаев, изо всех сил руками гребёт. Ещё бы немножко — и доплыл бы до другого берега, да, понимаешь, тут пуля настигла его. Чапаев утонул… Я даже глаза закрыла: так мне его жалко стало. Ну, прямо, знаешь, заревела!

— Ещё бы!.. — сказала Катя и, помолчав, добавила: — А знаешь, Тоня, ты же здорово умеешь рассказывать! Вот так и на уроках рассказывай… своими словами. Смогла же ты рассказать, что в кино видела! И другое всё сможешь.

Тоня вздохнула:

— Нет, другое — это другое дело. Чапаева я люблю, и Петьку люблю. А белых и всяких фашистов ненавижу!

— И я тоже! — подхватила Катя. — А всё-таки это очень странно: почему про Чапаева ты можешь рассказать, а про то, что в истории, не можешь?

— Очень просто, — сказала Тоня. — В кино-то я знаю, за кого болеть. И мне интересно, что дальше будет.

— Вот-вот! — быстро заговорила Катя. — А ты и тут за кого-нибудь болей. Тебе что — всё равно, когда враги в лесу убивают Сусанина? Или когда Наполеон со своими войсками на русских нападает?

— Нет, не всё равно! — подумав сказала Тоня и добавила твёрдо: — Конечно, не всё равно.

— А раз не всё равно, значит, ты и болей! Когда читаешь, думай: «А что дальше будет?»

Тоня горько усмехнулась:

— Я и так думаю, что дальше будет, — неужели двойка?

— Да я не про отметки! — Катя замотала головой. — Об отметках ты старайся совсем не думать, когда урок учишь или в классе отвечаешь.

Тоня уже не спорила. Она слушала Катю всё внимательнее, и Катя видела, что Тоня понемножку начинает с ней соглашаться.

Кому выступать?

Расчищенная дорожка вела между двумя снежными сугробами к самому крыльцу двухэтажного бревенчатого дома, стоявшего в густом лесу.

В обоих этажах ярко светились окна. Новогодний праздник был в разгаре.

Дед-Мороз и Снегурочка раздавали подарки в целлофановых мешочках — мандарины, конфеты, орехи.

Катя Снегирёва приехала в этот подмосковный детский дом вместе со своими одноклассниками, учительницей Анной Сергеевной и отрядной вожатой Олей.

Катя понимала, что Дед-Мороз — это один из воспитателей, а Снегурочка — воспитанница детского дома, но ей хотелось думать, что и Дед-Мороз и Снегурочка настоящие и что они и вправду пришли из тихого, опушённого снегом леса, который словно сторожит и охраняет этот бревенчатый дом…

Давно уже мечтала Катя и весь её класс приехать сюда и познакомиться с ребятами, с которыми с самой осени у них велась переписка. Катя и её одноклассники собрали для детдомовцев книги, послали им целую библиотеку и перед Новым годом получили приглашение на ёлку.

Ехать было очень интересно — сначала в поезде, а потом в автобусе! И, когда приехали, их встретила в передней целая толпа ребят — и мальчиков и девочек.

С мороза здесь показалось особенно тепло и уютно.

Едва только гости разделись, как их повели в большую комнату, похожую на зал, освещённую цветными огоньками ёлки. В чёрном лаке рояля, как в тёмной воде, отражались серебристые шары и красные, зелёные, синие лампочки…

Не успели ребята развязать мешочки с гостинцами, как Дед-Мороз сказал:

— А ну-ка, где наш баянист? Тащи сюда свой баян.

С места поднялся Саша Тарасов, воспитанник детского дома.

Он сел на стул возле самой ёлки и принялся не спеша перебирать пальцами лады. Сначала он как будто только прилаживался, тихонько спрашивал о чём-то свой баян и, склонив голову набок, прислушивался, что тот ответит ему. Потом вдруг решился, откинулся назад, тряхнул светлым хохолком и громко заиграл что-то такое весёлое, задорное, что всех так и подняло с мест.

Ребята взялись за руки и закружились в хороводе. А в середине стояла, расставив мохнатые лапы, широкая и очень густая ёлка. Она так и поблёскивала фольгой и серебристыми клочьями ватного снега.

Но вот музыка утихла. Едва успела Катя передохнуть и пригладить растрепавшиеся волосы, как перед ней очутилась её подруга Наташа, круглолицая и румяная.

— Оля зовёт, — сказала она.

Отрядная вожатая Оля, широкоплечая девочка с толстой русой косой, ждала Катю и Наташу в коридоре.

— Знаешь, — сказала она Кате, — Дед-Мороз и Снегурочка просят нас выступить на их концерте. А где остальные наши ребята?

— Мальчики не хотят выступать, — сказала Наташа. — Стесняются. А девочки сейчас придут.

Но тут в коридор влетела Снегурочка.

— Ну что? — спросила она. — Будете выступать? Мы хотим вам целое отделение отвести. Первое будет ваше, а второе — наше.

— Ой, целое отделение! Это слишком много, — сказала Оля. — И почему первое? Лучше мы — потом.

— Да нет, ведь вы — гости. И к тому же мы своих столько раз видали и слыхали, что нам уже надоело… Вы не стесняйтесь.

— Хорошо, мы подумаем, — согласилась Оля. — Боюсь только, что у нас номеров не хватит…

— Ладно, думайте! Только скорей! — сказала Снегурочка и ушла к своим ребятам.

И сразу же в коридор прибежали пять девочек из Катиного класса: Рина Малова, Лена Ипполитова, Ира Ладыгина, Настя Егорова и Валя Ёлкина.

— Олечка! — с жаром сказала Катя. — Конечно, у нас хватит номеров на целое отделение. Ну вот давайте считать: Рина будет танцевать, Наташа сыграет, Лена прочтёт стихи. А мы с Настей можем спеть, если уж очень понадобится. Как ты думаешь, Настя?

— Ой, я, кажется, охрипла! — откашливаясь, сказала Настя, спокойная, неторопливая девочка с двумя торчащими косичками.

И она сдавленным голосом с трудом пропела:

В саду ягода-малинка,

Калинка моя…

— В самом деле — никуда! — сказала Оля. — И где это ты простудилась? А ты, Катя, можешь спеть одна?

— Нет, одна я никогда не пела. Ну да это ничего. И без нас с Настей обойдётся… Наташа сыграет…

— А я с собой нот не взяла! — испуганно прошептала Наташа.

— Но ты же иногда играешь и без нот.

— А сейчас я, кажется, всё забыла.

— И я не могу танцевать! — решительно заявила Рина, по прозвищу «Рина-балерина», очень стройная девочка с волнистыми волосами, связанными на затылке широкой лентой.

— И ты не можешь? Почему не можешь? — растерянно сказала Оля. — Девочки, да что же это будет? Тогда надо прямо сказать, что от выступления мы отказываемся. Только это ужасно неловко. Думали-думали и придумали, что ничего не умеем… — Она сердито посмотрела на Рину: — И что это с тобой приключилось? Ты же в танцевальном кружке учишься во Дворце пионеров? Даже в Большом театре выступала.

— Да-да, ты там танцевала школьную польку! На праздничном концерте. Я помню! — закричала Катя. — Вот её и станцуй!

Рина даже руками всплеснула:

— Что ты, Катюша! Знаешь, сколько там народу участвует — и девочек и мальчиков?

Все помолчали.

— Ну, а кроме этой самой польки, ты ничего-ничего не умеешь? — спросила маленькая кудрявая девочка Валя Ёлкина, по прозвищу «Ёлочка».

— Как это — ничего! — обиделась Рина. — Ещё довольно много танцев умею… Например, испанский танец и неаполитанский — тарантеллу. Только для тарантеллы нужен костюм, а у меня его нет.

Девочки огорчились.

— Что же ты не вняла его с собой! — укоризненно сказала Лена Ипполитова, худенькая, серьёзная девочка в больших очках. — Постой, а может, что-нибудь и здесь найдётся? Я сейчас у Снегурочки спрошу.

— Ничего не найдётся! — так же упрямо ответила Рина. — Это же итальянский народный танец. И костюм нужен итальянский — коротенькая широкая юбка и корсаж со шнуровкой.

— Ну, юбка-то, наверно, здесь нашлась бы, — сказала Настя. — А вот корсаж со шнуровкой навряд ли…

— А если без корсажа и без шнуровки? — осторожно спросила Валя. — Без них никак нельзя станцевать эту самую… тарантулу?

Рина сердито засмеялась:

— Какая ещё там тарантула! Конечно, станцевать всё можно, но получится совсем не то… И ещё у меня для этого танца нет тамбурина, бубна. Понимаете?

— Можно, в крайнем случае, в поднос стучать — тоже очень звонко получится, — предложила рыженькая Ира Ладыгина, самая весёлая девочка в классе.

— Сама стучи!

— Ну, а испанский танец? — неуверенно спросила Оля.

— Для испанского танца нужно фигаро… И кастаньеты, чтобы щёлкать.

— А ты щёлкай пальцами, — не унималась Ира.

— Да не умею я!

— Ну, так мы будем щёлкать, а ты только танцуй.

Но Рина упрямо замотала головой и отошла в угол.

— Привереда! — крикнул ей вслед кто-то.

— Если ничего не понимаете в танцах, так и не говорите! — чуть не в слезах ответила Рина.

Все с укором посмотрели на строптивую балерину.

— Такая была всегда тихоня, — сказала Настя, — а вот какая оказалась! И корсаж ей нужен, и фигаро какое-то, и кастаньеты, и тамбурины, и мандарины…

— Мандаринов мне совсем не надо! — крикнула Рина. — Вы просто хотите, чтобы все надо мной смеялись. Чтоб я провалилась!..

И, отвернувшись к стене, она всхлипнула. А из комнаты уже доносились нетерпеливые аплодисменты и топанье ног.

— Скорей, скорей, нас торопят! — сказала Катя и, заглянув в приоткрытую дверь, с ужасом увидела, что в зале уже всё переменилось. Под потолком опять горит большая яркая лампа, публика расселась по местам, крышка рояля поднята.

— Ну, что же вы, девчата? — сказала Снегурочка, вбегая в коридор. — Я уже объявила, что в первом отделении выступают наши гости.

— Наташенька, родненькая, миленькая! — бросилась Катя к своей краснощёкой молчаливой подруге. — Пойди сыграй! Будь настоящим товарищем! А мы пока постараемся что-нибудь выдумать…

Наташа заколебалась.

— Что же мне сыграть? — спросила она.

— Что хочешь! — сказала Оля. — Только не подведи нас. Играй, да подольше! Ну, ступай!

И Наташа пошла. Она так нерешительно, так осторожно подходила к роялю, словно опасалась, что сейчас из-под него выскочит тигр. Катя с волнением следила за ней. Неужели Наташа так боится? Или она нарочно идёт медленно, чтобы протянуть время?

Но вот Наташа всё-таки подошла к роялю, села на круглую табуреточку, оглянулась на дверь, за которой стояли её подруги, и одёрнула на коленках платье.

Катя затаила дыхание. «Играй же, играй!» — повторяла она про себя, изо всех сил стискивая кулаки.

А Наташа сидела у рояля, чуть нагнувшись над клавишами и сложив на коленях руки. От волнения Катя даже зажмурилась и отвернулась к стене. И вдруг она услышала громкие, уверенные звуки рояля. Наташа играла — да так быстро и бойко, что не только зал, но даже коридор наполнился певучим гулом.

— Играет, да ещё как! — с облегчением сказала Оля и тут же прибавила с тревогой: — Ну, а дальше-то что же будет? После Наташи? Кто следующий?

Тут опять на пороге появилась Снегурочка. Придерживая за собой дверь, она спросила шёпотом:

— Вы не можете сказать мне все номера вашего отделения? Подряд? Я сейчас запишу.

Девочки растерялись и молча смотрели друг на друга.

— Сейчас, — сказала Оля и прислушалась. — Ой, кажется, Наташа уже кончила. Да, так и есть!

Из зала донеслись аплодисменты. Катя бросилась к двери и отчаянно замахала Наташе руками:

— Играй ещё! Всё равно что! Только играй!

Но Наташа была уже в коридоре.

— Ничего сыграла? — спросила она, слегка задыхаясь. — Мне под конец было совсем не страшно. Идите, девочки, тоже. Это очень приятно — выступать, особенно под конец. Ну, что же вы?

Но девочки только молча переглядывались.

А за дверью уже опять нетерпеливо хлопали — всё громче, настойчивее, требовательнее.

— Ну, что же объявить? — спросила Снегурочка. — Кто теперь?

И вдруг вперёд выбежала Ира Ладыгина.

— А можно мне сплясать что-нибудь? — спросила она и задорно тряхнула рыжими косичками. — Русскую!

Все удивлённо посмотрели на неё.

— А ты разве умеешь?

— Вот увидите!

Девочки не успели оглянуться, как в зале уже зазвучал звонкий Снегурочкин голос:

— Русскую пляску исполнит ученица четвёртого класса сто двадцать пятой московской школы Ирина Ладыгина!

И через раскрытую дверь Катя увидела, как за рояль уселся сам Дед-Мороз. Он засунул за воротник свою ватную бороду, тряхнул головой, и его большие крепкие пальцы побежали по клавишам.

— Что ж, Ирина, иди! — негромко сказала Оля.

— Ой, да я же пошутила! — вскрикнула Ира и замахала обеими руками. — Я вовсе и не думала…

Все так и ахнули.

— Пошутила?! Нашла время шутить! — прошипела Настя хриплым шёпотом и с досады толкнула Иру обеими руками в спину.

Не удержавшись, Ира так и вылетела в открытую дверь и остановилась только у рояля. Её встретили шумными хлопками.

— Что ты сделала, Настя! — в ужасе выдохнула Оля. — Что же теперь будет?!

Но ничего страшного не произошло.

Ира обвела смеющимися глазами всех сидящих вокруг, взмахнула платочком и понеслась по натёртому полу, как по льду. Никто в зале и не поверил бы, что эту смелую, весёлую плясунью только что силой вытолкнули из коридора в зал. Она то останавливалась, поводя плечами, то переступала с носка на каблук и с каблука на носок, то, подбоченившись, шла прямо на публику, то отступала, помахивая ладошками.

— Ай да Ира! — вырвалось у девочек, стоявших в коридоре. — Ринка, смотри!

Рина прищурила глаза и одобрительно кивнула головой.

— Ничего, — снисходительно сказала она. — Это — лубок. Комический номер.

— По-твоему, ничего? — с упрёком сказала Катя. — А по-моему, отлично! Смотри, все смеются, хлопают, а ты стоишь тут в углу и только глаза таращишь. Тарантула!

Рина обиженно и виновато отвернулась.

А в комнате уже плясала не одна Ира. Глядя на неё, пустились в пляс ещё две девочки, а потом и какой-то мальчик из детского дома. Но Ира и сама уже плясала за мальчика. Она то выкидывала коленца, то, загребая ногами, шла вприсядку.

Девочки с платочками в руках плавно скользили вокруг неё.

В комнате хлопали, смеялись, кричали «бис».

— Молодец, Ира! Всех нас выручила! — говорила Оля.

— Би-ис! — кричали зрители.

Наконец Ира, вся красная, запыхавшаяся, показалась в коридоре. Её и здесь встретили дружными хлопками.

— Здо́рово! Молодчина! — говорили ей со всех сторон.

В коридор заглянула Снегурочка:

— Иди, Ирочка! Не успокаиваются, зовут!

— Иди хоть поклонись, — сказала Оля. — Или ты что-нибудь ещё умеешь?

Ира секунду подумала.

— Дайте мне штаны и блузу, — сказала она.

Снегурочка даже не сразу поняла:

— Штаны и блузу? Зачем?

— А я матросскую плясать буду.

Снегурочка кивнула головой:

— Ладно. Сейчас.

Через несколько минут Ира уже натягивала на себя, поверх платья, синие длинные штаны и белую блузу с откидным воротником.

Поднялась целая буря аплодисментов, когда Ира вразвалку вышла к роялю в полной матросской форме. Под бескозыркой, надетой набекрень, прятались её рыжие косички. Она бойко посмотрела по сторонам и сказала на весь зал:

— «Яблочко»!

— Я сыграю! — крикнул Саша Тарасов, услышав, как Дед-Мороз подбирает на рояле мотив «Яблочка».

— Иди, иди, баянист, — сказал Дед-Мороз и, положив на рояль ватную бороду и мохнатую шапку, отошёл к публике.

И вот задорная песня зазвенела в зале. Началась как будто исподтишка, вкрадчиво и лукаво, потом зазвучала громче, быстрей, отчаянней. И вместе с нею всё веселей, подбористей и стремительней плясала Ира. Сначала, засунув руки в карманы, она деловито, с серьёзным лицом, отбивала то ступнёй, то каблуком частую дробь чечётки, потом разошлась, разыгралась и принялась тянуть канаты, лазить по мачтам, поглядывать в подзорную трубу, грести вёслами и просто плясать, как взбредёт на ум и куда поведут ноги.

Всё это выходило у неё так смешно и весело, что публика хваталась за бока. Ребята стучали ногами, хлопали, кто-то от восторга вместо «браво» даже закричал «ура».

Анна Сергеевна смеялась до слёз. Вытирала глаза платочком и опять смеялась.

— Этот танец я тоже знаю, — печально сказала Рина. — Только я не догадалась, что здесь можно достать матросский костюм.

— Да, конечно! — сказала Настя. — Только ты бы потребовала к этому костюму якорь, пушку и настоящую мачту. А то бы у тебя ничего не вышло.

Все засмеялись, и даже сама Рина-балерина.

Ира, наверно, плясала бы до самого утра, но Саша не выдержал. Он поставил баян на пол и стал выти рать платком лоб и шею.

— Первое отделение окончено! — звонко объявила Снегурочка. — Антракт!

— Как? Всего два номера? — испуганно сказала Лена Ипполитова.

— Ничего, зато очень хорошие. Можно сказать, отличные! — успокоила её Катя.

— В самом деле, очень хорошо, — сказала Анна Сергеевна, входя в коридор. — И Наташа очень мило играла, а уж Ира!.. Ну кто бы мог подумать, что она у нас такая артистка!

— Смотреть на неё — и то весело, — добавила Снегурочка.

Катина минутка

Было воскресенье. Катя ушла со своим классом в театр на дневной спектакль.

Катина мама, Ирина Павловна, ждала её к трём часам дня.

И ровно к трём часам бабушка и мама приготовили обед, старшая сестра Таня накрыла на стол, а младший брат Миша, взобравшись на подоконник, стал смотреть в окно, хотя морозные узоры мешали ему.

Часы пробили три, половину четвёртого, четыре… День уже клонился к вечеру, а Катя всё не возвращалась.

Мама сидела за швейной машинкой и, время от времени поднимая голову, смотрела то на часы, то на окно. Миша устал стоять на коленках. Он слез с подоконника и подошёл к маме.

— Можно я покручу ручку? — спросил он.

— Можно.

И Миша принялся помогать маме шить.

За окном уже было темно. Горел, покачиваясь, фонарь. На синеве оконного стекла серебристо поблёскивали ледяные узоры. С утра они были похожи на листья и травы, а сейчас превратились в сплошное, очень мелкое кружево.

«Где ж это она? Что там с ними случилось?» — думала Ирина Павловна. Миша, стоя рядом, всё ещё крутил ручку швейной манишки.

Катушка наверху быстро вертелась, а иголка внизу старательно делала своё дело: прыгала и стучала, оставляя за собой на белой ткани прямую, ровную строчку.

— Ничего, мамочка, не волнуйся, — говорила Таня, перехватывая её тревожный взгляд.

Но сама она нет-нет да и поднимала голову от толстой книги, лежавшей у неё на коленях, поглядывала на часы и сердито пожимала плечами: «Ничего не понимаю!»

Устроившись в уголке дивана, Таня старалась вдуматься в то, о чём говорилось в книге. Но это было трудно. Строчки мелькали перед глазами, путаясь с мыслями о Кате.

«Неужели они так долго идут из театра? — думала Таня. — Нет, вряд ли! Что же могло случиться?»

Таня опять взглянула на мать. Мама, видимо, была уже не в силах продолжать работу. Она встала и пошла к окну, хотя за окном ничего нельзя было разглядеть.

— Ну что ты, мамочка? — ворчливо сказала Таня. — Я же тебе говорю, что ничего, ну ровно ничего с ними не случилось. Ты совершенно напрасно волнуешься.

Мама с сомнением покачала головой.

«А вдруг и в самом деле не напрасно?» — тревожно подумала Таня.

Постояв у окна, Ирина Павловна вернулась к своему столу и опять взялась за работу.

Несколько минут в комнате было совсем тихо. Только слышней был равномерный стук швейной машинки.

— Всё-таки это очень странно, — сказала Ирина Павловна. — Просто не знаю, что и думать…

Дверь тихонько приоткрылась. Мягко ступая своими тёплыми войлочными туфлями, в комнату вошла бабушка.

— Взгляни, Танюша, — сказала она, — который час. Не вижу без очков… пятый или шестой?

— Седьмой, — упавшим голосом ответила за Таню мать.

Бабушка так и села на стул:

— Седьмой?! Да что же это такое?..

Бабушка помолчала и опять спросила, шёпотом:

— Обедать будем сейчас или подождём ещё немножко? Третий раз всё разогреваю. Суп выкипел, второе перестоялось.

— Ну, давайте уж обедать, — сказала Ирина Павловна. — До какого же часа ждать? Все голодны.

— А папу разве не будем ждать? — спросил Миша.

— Папа же сегодня в командировку уехал, сынок. В Ленинград.

Все уселись за стол. В комнатах давно горел свет и казалось, что это уже не обед, а ужин.

— Почему это так? — говорил Миша. — Обещали по радио тридцать градусов, а дали только двадцать?

— Сколько было, столько и дали, — усмехнулась Таня. — Больше, наверно, не хватило.

Ирина Павловна ничего не сказала. Она прислушивалась к звукам шагов на лестнице за стеной.

— Ох, неспроста ребёнка так долго нет, — проговорила она словно про себя.

Миша с тревогой посмотрел на маму. Он знал, что когда мама или папа говорят про него или про Катю «ребёнок», то, значит, дело серьёзное.

— А почему Катя ещё не пришла? — спросил Миша.

Но мама была занята своими мыслями.

— Вот что, я пойду в театр, — сказала она, решительно вставая с места.

— В театре давно всё кончилось, — остановила её Таня.

— Ну тогда — в школу…

— Мамочка, да ты ведь простужена! — напомнила ей Таня. — И ты пойми: ребята могли разойтись по домам, даже не заходя в школу. Лучше позвонить по телефону.

— У Анны Сергеевны нет телефона, — сказала Ирина Павловна.

— Ну, тогда кому-нибудь из родителей.

— Хорошо. Позвони.

Таня стала перелистывать длинный зелёный блокнот, где были записаны по алфавиту номера телефонов всех родственников и знакомых.

Среди записей, сделанных папой, мамой и Таней, были написаны Катиной рукой телефоны некоторых её одноклассников. Таня сразу увидела фамилию, выведенную такими большими буквами, что она заняла целых две строчки: «Кузьминская Стелла». В скобках было написано крошечными, чуть заметными буквами «воображала», а рядом приписано — «бывшая».

Таня набрала номер.

— Это квартира Кузьминских? — спросила она. — Можно попросить к телефону маму… — И Таня чуть было не брякнула «бывшей воображалы», но тут же спохватилась: — маму Стеллы?

Ирина Павловна внимательно следила за выражением Таниного лица.

— Это вы? — спросила Таня. — Здравствуйте! — И она вежливо поклонилась, словно в трубке её видели. — С вами говорит сестра вашей дочери… то есть что я? Сестра вашей подруги… Ой, нет, простите! Сестра подруги вашей дочери. Вашей бывшей… Ой, нет, нет! Я совсем запуталась! Вашей Стеллы! Я, знаете, немножко волнуюсь! Мы все очень волнуемся. Скажите, пожалуйста, ваша девочка уже вернулась из театра? Да? Ах, вот как!..

Ирина Павловна увидела, что у Тани удивлённо-испуганное выражение лица.

— Спроси когда! Когда вернулась? — шепнула ей Ирина Павловна.

— Скажите, пожалуйста, когда Стелла вернулась? — повторила Таня, и лицо у неё ещё больше вытянулось. — Давно? Как давно? В половине четвёртого уже была дома? А вы не знаете, Катя Снегирёва пошла домой? Спросите, пожалуйста, у Стеллы.

Таня помолчала в ожидании ответа.

— Да-да, я слушаю, — сказала она опять в трубку. — Ах, так? Ну, спасибо. До свиданья.

Она положила трубку и посмотрела на мать.

— Стелла говорит… что Анна Сергеевна из театра привела ребят в школу…

— Школа же сегодня закрыта, — прервала её мама.

— Ну, к зданию школы, а оттуда они разошлись по домам.

Ирина Павловна побледнела.

— Что же теперь делать? — спросила она тихо.

— Может быть, Катюша зашла к кому-нибудь? — проговорила бабушка не совсем уверенно.

— Ну нет! — сказала Ирина Павловна. — Она же не маленькая, понимает, что её ждут дома. — Она минуту помолчала. Глаза её, не мигая, глядели куда-то в стену. — Нет, с ней что-то случилось!

— Ну вот, уже и «случилось»! — чуть ворчливо сказала бабушка. — Да ежели бы со всеми детьми каждый день что-нибудь случалось, так и взрослых бы на свете не было. Нет, мать моя, покуда нет пожара, в набат не бей. Думаешь, я детей не растила? Растить растила, а с ума не сходила. Да не тройку, как ты, а целых полдюжины. Все — сыновья, все — озорники… Один твой Сергей чего стоил!

Миша сразу обернулся:

— Ой, бабушка! Значит, наш папа озорник был? Расскажи, пожалуйста.

Бабушка сразу переменила фронт:

— Очень даже тихий был мальчик, серьёзный, послушный… Вам бы с него пример брать.

Миша с сомнением покачал головой. Ирина Павловна только усмехнулась.

Наступило долгое молчание. Каждый думал, где искать пропавшую Катю.

— Мамочка, не волнуйся так, — сказала наконец Таня. — Я уверена, что всё обойдётся. Но на всякий случай… можно позвонить в районное отделение милиции… или в детскую больницу.

Услышав слова «милиция» и «больница», мама забеспокоилась ещё больше.

— Подождём ещё немножко, — сказала она.

И все молча стали ждать, то и дело поглядывая на стрелки часов.

Мама нетерпеливо постукивала по столу концами пальцев. Картины, одна страшнее другой, вставали у неё перед глазами. Вот на улице толпа. Кто-то крикнул: «Под машину попала!.. Девочка…» У ворот больницы останавливается «скорая помощь». Выносят носилки… Белокурая, растрепавшаяся косичка свисает с носилок. Ручка в пёстрой варежке… Побледневшая щека…

А как всё хорошо, легко и светло было ещё сегодня утром!

— Ну сколько же ещё можно ждать! — почти с отчаянием сказала Ирина Павловна и вскочила, как будто не она сама предложила подождать ещё немножко. — Надо прежде всего обойти всех Катиных подруг.

Она решительно пошла в переднюю, Таня бросилась за ней, и в эту минуту раздался звонок. Ирина Павловна толчком распахнула дверь и отступила, приложив руки к груди:

— Наконец-то!..

Перед нем стояла её пропавшая дочка, закутанная, как эскимос.

— Где ты была? Что случилось?

Мама дрожащими руками принялась развязывать Катин платок, расстёгивать меховые пуговицы её шубки. Таня хмуро смотрела на неё издали.

— Ничего не случилось, — ответила Катя, не замечая, что Таня на неё сердится. Глаза у Кати так и сияли. — Мамочка, Танечка, бабушка, как интересно было! Если бы вы только знали! Герда нашла Кая! Он был в чертогах Снежной королевы! Ему хотелось сложить из льдин слово «вечность», но у него никак не получалось…

— Зато у тебя получилось! — сердито сказала Таня. — Целую вечность пропадала.

— Как это — пропадала? — удивилась Катя. — Где?

— А вот это тебя надо спросить! — всё так же сердито сказала Таня. — Не видишь, что на маме лица нет? Когда спектакль кончился? В два часа? А сейчас сколько времени? Иди смотри! Скоро восемь!

Руки у Кати опустились.

— Что ты? Неужели восемь? У нас, наверно, часы спешат.

— Нет, отстают на три минуты! — ещё резче сказала Таня. — Мы тут с ума сходили. Уж не знали, куда и бежать — в больницу или в милицию…

Катя испуганно посмотрела на Таню, потом на маму, на бабушку. Тут только она увидела, что все какие-то не такие, как всегда.

Бабушка смотрит на неё, укоризненно покачивая головой, а мама даже похудела и побледнела, как будто она была сильно больна.

— Ой, мамочка! — сказала Катя, поднеся обе руки к щекам. — Как же это так случилось?

— Тебе лучше знать, — ответила за маму Таня.

— Ой, мамочка! — повторила Катя, виновато глядя на Ирину Павловну. — Ну зачем ты так беспокоилась? Да ты подумай сама: ну что со мной могло случиться? Ведь я только на минутку зашла к Наташе — рассказать про Снежную королеву, про Кая и Герду… Наташа кашляет, и её в театр не пустили. Ну, я и зашла…

— «На минутку»! — грустно усмехнулась мама. — Знаю я твои «минутки». Уж чего я только не передумала…

Катя покраснела:

— То есть я хотела на минутку… А потом как-то забыла.

— Ну ладно, — сказала мама, — иди руки мыть и обедать.

— Я уже обедала, у Наташи…

— Ну, по крайней мере, хорошо, что ужинать не осталась, — сказала бабушка.

Катя ничего не ответила, только низко опустила голову. А потом пошла к себе в комнату и села на кровать. Ей было тяжело и горько. Как это она не подумала, что мама будет беспокоиться!

Катя уткнула голову в подушку. Никто к ней не подходил, ни о чём не спрашивал. А ведь так хотелось рассказать про всё, что было в театре, про Герду и Кая!

Вдруг кто-то положил руку Кате на плечо. Это был Миша.

— Расскажи про театр. Весело там было? — спросил он.

— Весело, — грустно сказала Катя. — И печальное тоже было. И страшное.

— Что ж ты не рассказываешь?

— Завтра.

Она быстро разделась и легла в постель. Больше ей ничего не оставалось делать. Но уснуть было невозможно.

Может быть, встать и пойти попросить у мамы прощения? Ох, как это трудно! Конечно, самое простое было бы написать маме записочку, как это делала Катя раньше, когда была маленькая, — ну, написать: «Мамочка, прости меня» или «Пожалуйста, не сердись, я больше не буду», потом подбросить записку маме, а самой спрятаться где-нибудь. Но теперь Катя уже большая, ученица четвёртого класса, председатель совета отряда. И это не по-пионерски — подсовывать записки и прятаться, вместо того чтобы просто и смело признать свою вину. Как это ни трудно, она подойдёт и скажет, глядя маме прямо в глаза: «Прости меня, я виновата».

Она встала, оделась опять и пошла к маме.

Мама и Миша пили за столом чай. Бабушка и Таня убирали на кухне посуду.

Катя остановилась на пороге. Если бы тут не было Миши, она сразу бы попросила у мамы прощения. А при нём было как-то неловко.

Но мама уже увидела её и всё поняла.

— Мишук, — сказала она, — отнеси Тане чашку, а потом иди спать.

Миша взял обеими руками чашку и ушёл. И тут Катя так и бросилась к маме и горячо, быстро заговорила:

— Мамочка, дорогая, честное пионерское, я никогда в жизни не буду тебя огорчать! Я сейчас думала-думала и решила: ничего себе не прощать. А ты прости меня! Пожалуйста, не сердись!

Вместо ответа мама взяла обеими руками Катину голову и поцеловала дочку в её неровный, неумело проведённый пробор.

— Верю, — сказала мама, — и не сержусь.

Мишины гости

Как на крыльях, летела Катя домой из школы.

Погода была чудесная. Сквозь незапылённую, свежую зелень листвы пробивался блеск солнца, синело небо. Листья трепетали все вместе, и каждый листок отдельно, сам по себе, как будто стараясь что-то рассказать своим шелестом, своим трепетным весенним шумом.

Завтра последний день занятий. Начнутся летние каникулы. А сегодня Мише исполнилось восемь лет.

Нет, всё-таки молодец Мишка, что родился в такой хороший день!..

Когда Катя подошла к дверям своей квартиры, там уже стоял какой-то мальчик, круглолицый, с белыми бровями и с веснушками на носу — наверно, один из Мишиных гостей.

— К вам уже можно? — спросил он у Кати, но решаясь, видимо, позвонить.

— Приходи в шесть, — сказала Катя. — А то, пожалуй, ещё ничего не готово.

Но Мишины гости, которых он пригласил за целую неделю до дня рождения, оказались крайне нетерпеливым народом. Хотя им всем было сказано русским языком, чтобы они пришли ровно в шесть часов вечера, стук в дверь раздался, когда ещё не было четырёх часов.

— Уже можно? — спросили за дверью.

— Ещё нельзя! — ответил Миша.

— А когда будет можно?

— Я же сказал — в шесть!.. Ой, ребята, что мне подарили! Целый набор столярных инструментов. Там всё есть — и пила, и молоток, и топорик, и рубанок, и эта… как её… стамеска.

— И всё настоящее?

— Ну да, как же! — сказал кто-то из гостей. — Игрушечное, конечно.

Миша обиделся.

— Нет, не игрушечное! Нет, не игрушечное! — закричал он. — Всё, хоть и маленькое, а самое настоящее. Пилу я уже попробовал: вот такую доску распилил!

— Взаправду пилит?

— Ого! Ещё как… Видишь, у меня уже палец завязанный?

После этого разговора мальчикам ещё сильнее захотелось поскорей попасть к Мише в гости. Один даже стал барабанить каблуками в дверь. И только когда Ирина Павловна, Мишина мама, выйдя на площадку, попросила мальчиков подождать хотя бы до пяти часов, если уж им так не терпится, — они послушались и ушли.

Без двадцати минут пять снова послышались за дверью нетерпеливые голоса:

— Уже можно?

— Ещё нельзя! — отозвался Миша через цепочку. — Ещё нет пяти часов. Подождите на лестнице.

Но тут в переднюю вошла мама.

— Какой же ты негостеприимный хозяин! — сказала она, стараясь говорить серьёзно и едва сдерживая улыбку. — Разве так встречают гостей?

И она открыла дверь. В переднюю ввалилась целая толпа Мишиных одноклассников. Бабушка, выглянувшая из комнаты, даже руками всплеснула:

— Гостей — со всех волостей!

А мама сказала нарочно громко:

— Добро пожаловать, дорогие гости!

Миша растерялся. Приглашая гостей, он не рассчитал, что для них потребуется так много места. В широком и длинном классе их было как будто не так уж много. А тут гости заняли сразу всю переднюю. Хорошо ещё, что на улице было тепло и они пришли без пальтишек, а то на вешалке не хватило бы места.

— Вы что же, — спросила мама, — сговорились прийти все вместе или случайно встретились возле нашего дома?

— Сговорились, — серьёзно, баском сказал маленький рыженький мальчик в вельветовых штанах и в рубашке с галстуком. И он сунул Мише в руки какой-то пакет.

Миша развернул и закричал:

— Ой, с карманчиками! Я как раз такой и хотел!

— Какие там карманчики? — спросила бабушка.

— Для марок, — объяснил Миша. — Альбом с карманчиками.

— А марки мы всем классом собирали, — сказал рыженький мальчик. — Одна наша девочка даже вьетнамскую марку принесла.

Миша бросился в комнату показывать подарок сёстрам — Тане и Кате, которые хлопотали у стола, расстилая длинную белую скатерть.

— Ну что же ты за хозяин такой! — сказала опять мама, ведя за собой Мишиных товарищей. — Гостей бросил, а сам убежал.

Миша растерянно смотрел на мальчиков, не зная, что ему с ними делать.

— Идите к нам в комнату, — предложила Катя. — Только ничего не трогайте из моих вещей. А то я вас!..

Мама укоризненно покачала головой:

— И ты тоже любезная хозяйка, нечего сказать.

Миша увёл своих приятелей, и они так дружно затопали, что на столе зазвенели чашки.

Через минуту из-за двери донёсся деловой стук молотка и повизгиванье пилы.

— Как бы они нам весь дом не распилили, — с некоторой тревогой в голосе сказала мама.

Катя осторожно приоткрыла дверь и заглянула в соседнюю комнату.

— Нет, ничего, — сказала она. — Распиливают крышку от старого лото. Такие смешные!

Она тихонько засмеялась. Сегодня её всё почему-то веселило и радовало.

Вместе с Таней она принялась раскладывать по тарелочкам угощенье, а бабушка и мама начали разливать чай.

— Ну что, как будто всё готово? — спросила бабушка. Она по-хозяйски осмотрела стол, посередине которого красовался большой, посыпанный сахарной пудрой пирог. — Пожалуй, можно уже и ребят позвать?

— Да, конечно, — ответила мама. — А то чай остынет. Танюша, позови их и посади.

Гости шумно расселись вокруг стола и вдруг почему-то притихли. Все опасливо посматривали на свои чашки чая и тарелочки со сладостями, но никто не начинал есть и пить.

— Ну, что же вы? — спросила Таня у мальчиков, видя, что они так ни к чему и не притрагиваются.

— Им горячо, — объяснил за товарищей Миша.

— Ну подуйте.

И Мишины товарищи, надув щёки, принялись так усердно дуть, что у всех покраснели уши. Это было ужасно смешно, и Катя невольно засмеялась. Мама издали, улыбаясь, погрозила ей пальцем. Но Миша немножко обиделся за товарищей. Свернув шариком серебряную конфетную бумажку, он бросил шарик в Катю, и сразу же ещё несколько бумажек полетело через весь стол.

— Это ещё что такое? — строго сказала Таня. — Прекратить сию минуту. Или мы попросим нашего уважаемого Михаила Сергеевича выйти из-за стола.

— Почему же меня одного? — спросил Миша и сразу замолчал. Он понял, что невежливо требовать, чтобы гостей выставляли из-за стола.

Звяканье чайных ложечек и звон чашек заглушили звонок в передней, — в комнату неожиданно вошёл папа. Он был в светло-сером летнем костюме, который особенно любила Катя. Пана всегда казался ей в нём молодым и весёлым.

Катя и Миша, словно сговорившись, разом вскочили и бросились к отцу.

— Поздравляю тебя, сынок, ещё раз, — сказал он. — Ну что, ещё не все пальцы отпилил? Вот и хорошо! И тебя, дочка, надеюсь, можно поздравить?

— Можно, — тихонько сказала Катя. — У меня все пятёрки.

Сергей Михайлович обнял Катю за плечи и вместе с ней подошёл к столу и громко сказал:

— Привет второклассникам!

Мишины товарищи молча обернулись. Должно быть, они смутились или не сразу поняли, что второклассники это уже они сами.

— Ну, кто из вас перешёл во второй класс? — спросил Сергей Михайлович. — Поднимите руки. А кто остался на второй год, пусть ничего не говорит и только отвернётся к окну.

И сразу много, много рук поднялось над большим праздничным столом.

К окошку не отвернулся никто.

Последний звонок

Класс, залитый весенним солнцем, блестел лаком парт. На столике Анны Сергеевны благоухали в кувшине свежие гроздья сирени.

Анна Сергеевна, торжественная, праздничная, в новом тёмно-синем костюме, слегка улыбаясь, обвела глазами своих учеников.

— Сейчас, дорогие ребята, — сказала она и взглянула на свои ручные часики, — прозвонит последний звонок… Последний в этом школьном году. А для выпускников это будет самый последний звонок в их школьной жизни. Скоро у них начнутся выпускные экзамены, но уроков уже не будет…

«Это про Таню и её одноклассников», — подумала Катя.

— И вот, — продолжала Анна Сергеевна, — мы с вами пойдём сейчас в актовый зал и простимся с теми, кто кончает нашу школу…

У Кати чуть ёкнуло сердце, словно ей нужно было прощаться также и с Таней…

Она с самого раннего детства не любила расставаний.

И сейчас ей было трудно расставаться с Анной Сергеевной.

Должно быть, и Анна Сергеевна успела полюбить свой класс, и ей было немножко грустно.

Она подумала, посмотрела в окно и в тишине опять зазвучал её голос:

— Мы с вами, дорогие ребята, прожили вместе почти целый год. И знаете, что меня особенно радовало? То, что между вами растёт, крепнет дружба. Я радовалась всякий раз, когда замечала, что вы готовы помочь друг другу и радуетесь успехам друг друга.

Анна Сергеевна опять помолчала.

— Дорогие мои девочки и мальчики, — продолжала она. — Вы уже пятиклассники, и я горячо поздравляю вас. Перешли вы все, и перешли хорошо. Многие из вас получат похвальные грамоты. Вы сами знаете, кто наши отличники.

Мы с вами расстаёмся, но не надо грустить. Я передаю вас в верные, надёжные руки учителей средней школы. И я надеюсь, что новые учителя будут вами тоже очень довольны.

«Учителя! — подумала Катя. — Как жалко, что Анны Сергеевны уже не будет у нас! И никогда уже не вернётся к нам Людмила Фёдоровна».

Катя невольно нагнулась над партой. Её соседка Наташа тоже опустила голову. Даже бойкая Ира Ладыгина и самые непоседливые мальчишки совсем притихли. У Анны Сергеевны тоже как-то особенно заблестели глаза.

— А теперь, — сказала она, — тихонько положите сумки и портфели в парты и постройтесь. Скоро пойдём…

Она снова посмотрела на свои часики и позвала:

— Катя Снегирёва!

Катя вскочила с места.

— Подойди ко мне.

Катя подошла.

Анна Сергеевна расправила уголок Катиного воротничка и сказала:

— Вера Александровна, директор, просит тебя выступить.

Катя даже немножко испугалась:

— Как это — выступить?..

— Сказать несколько слов своей сестре. Пожелать ей успехов… Но ты не волнуйся. Чем проще скажешь, тем будет лучше.

И не успела Катя подробней расспросить Анну Сергеевну, что́ именно ей сказать, как в эту самую минуту зазвенел звонок.

Кажется, никогда ещё не звенел он так долго и заливисто. Можно было подумать, что звонок знает, как значительно сейчас он звучит, и поэтому никак не может затихнуть…

Катя заволновалась ещё больше…

Ведь это не так-то просто выступить перед всей школой, да ещё так, сразу, без всякой подготовки!

Пока все в классе укладывали в парты свои сумки и портфели и строились, она думала: «Может быть, сбегать к Тане? Посоветоваться с ней?» Но спрашивать у своих всегда как-то неловко. Не спросишь ведь: «Таня, что мне тебе пожелать?» Она скажет: «Не надо ничего» или «Ни пуха ни пера». У Анны Сергеевны второй раз спрашивать тоже неловко, к тому же она уже занята — следит, как все строятся. Да она ведь уже сказала: «Чем проще, тем лучше»… Вот если бы можно было спросить у Людмилы Фёдоровны!..»

Кате всегда в трудные минуты вспоминалась её первая учительница, которая так неожиданно заболела в самом начале года!

И вот четвёртый «А» двинулся и зашагал по коридору, вверх по лестнице, всё выше и выше.

В зале перед сценой уже сидели самые маленькие — первоклассники. В руках у некоторых из них были большие букеты цветов.

За ними расположились ребята постарше — второй класс, третий. За третьеклассниками — ученики четвёртых классов «А» и «Б», а дальше и другие классы — постарше…

А на сцене за длинным столом, накрытым красной скатертью и уставленным цветами, уже усаживались учителя.

Внезапно наступила тишина. Пронёсся шёпот: «Идут!» — и в зале, а также на сцене, все поднялись и, стоя, захлопали.

В зал вошли девушки и юноши. Девушки были уже не в школьной форме — кто в летнем платье, кто в юбке и кофточке.

Катя на секунду привстала, чтобы разглядеть Таню. Вон идёт и она, вместе со своей подругой Лидой Новиковой. Таня ещё с косами, а у Лиды совсем взрослая причёска — высокая и пышная.

Услышав аплодисменты, ученики выпускного класса поглядывали друг на друга, не зная, что им теперь делать. Наконец зал утих, и они прошли на приготовленные для них места.

И странное дело, в эту минуту Кате почему-то стало жалко Таню. Может быть, потому, что скоро у Тани экзамены и она очень волнуется. Всё говорит, что провалится. Но Катя хорошо знает: Таня не провалится! Она будет целыми днями сидеть за книгами и тетрадями, будет всех дома уверять, что «ровно ничего не знает», а потом придёт с экзамена и скажет виноватым голосом: «Пятёрка…» Ей будет неловко перед всеми, что она так волновалась.

А тем временем с места встала Вера Александровна, директор, высокая, седая, гладко причёсанная.

— Дорогие друзья мои, — начала она торжественно. — Дорогие наши выпускники! Только что прозвучал для вас последний школьный звонок. Звонок этот возвестил не о конце сегодняшних уроков и не о школьной перемене. Он возвестил о большой перемене в вашей жизни…

Катя старалась сочинить в уме своё выступление, но сочинять было трудно — хотелось послушать, что говорит Вера Александровна.

Она сказала ещё о том, сколько замечательных людей вышло из стен этой школы, и закончила так:

— И я верю, что вам тоже предстоит большая, интересная, полезная жизнь…

«Дорогая сестра!» — начала Катя сочинять своё приветствие, но как раз в эту минуту с места встала завуч, Марья Семёновна.

Катя уже знала от Тани, что Марью Семёновну обычно боялись. Суховатая и резкая, она была грозой всей школы. И всё-таки ученики уважали её. А самые старшие, дойдя до последнего класса, начинали её крепко любить.

— Друзья мои, — начала Марья Семёновна. — Мне сейчас трудно говорить. Вы и без слов понимаете…

Она махнула сердито рукой и, вынув платок, протёрла стёкла очков.

И все её поняли и дружно захлопали.

Из-за стола поднялся старый учитель. Он подошёл к краю сцены и, опираясь на палочку, тихим голосом начал:

— Ну что же сказать вам? Я не умею красно говорить. Ведь я — математик.

И он должен был остановиться, потому что раздались аплодисменты, хотя он ничего ещё не успел сказать.

— Сейчас уже весна, — продолжал он. — И здесь тоже весна.

Старый учитель кивнул на школьный зал.

И ещё он сказал, что некоторые из его учеников хотят стать математиками и что он этому искренне рад.

«Он-то рад, — подумала Катя, — а вот им каково? Всю жизнь задачи решай! Нет, я бы ни за что не согласилась».

А между тем учителя один за другим вставали перед своими учениками.

И вдруг почему-то поднялась Вера Александровна.

— А сейчас, — сказала она, — мы приготовили для вас всех сюрприз. К нам в гости пришла наша бывшая ученица.

Дверь опять открылась…

— Ой, Катя, смотри! — дёрнула Катю за рукав стоящая рядом Ира Ладыгина. — Людмила Фёдоровна!

— Где?

— Да вон! Поднимается на сцену.

Катя взглянула и сразу узнала светлые тугие косы, уложенные на голове большим узлом. Ну конечно, это она, Людмила Фёдоровна!

От неожиданности Катя на секунду даже замерла. И вдруг весь четвёртый «А» сразу закричал и запрыгал от радости так, что Вера Александровна сердито постучала по столу:

— Тише! Четвёртый «А»!

И Анна Сергеевна, сидевшая у дверей, крикнула:

— Тише!

Но успокоиться было трудно. Катя тоже кричала, прыгала, хлопала в ладоши:

— Людмила Фёдоровна! Ой, Людмила Фёдоровна!

Катя сейчас не столько видела, сколько угадывала, чувствовала знакомую улыбку блестящих серых глаз. Стоя на сцене, Людмила Фёдоровна смотрела на сидящих перед ней школьников, чуть прищурив светлые, с чёрным ободком глаза. Во всей школе нет учительницы красивее и веселее Людмилы Фёдоровны! Правда, и Анна Сергеевна очень хорошая, но ведь Людмила Фёдоровна — первая учительница. А значит, и самая лучшая, самая любимая.

— Дорогие ребята! — начала она, когда четвёртый «А» наконец успокоился и притих. — И дорогие мои ученики! Я счастлива, что снова вернулась в нашу школу. В школу, где я и сама училась, и где учила свой класс, и где буду скоро опять работать. Учить грамоте новых первоклассников.

Четвёртый «А» опять бурно захлопал своей первой учительнице, но она подняла руку:

— Мне хочется сказать вот что: когда я кончала школу, одна первоклассница на выпускном вечере поднесла мне эту открытку… — И, вынув из сумочки открытку с нарисованными на ней яркими цветами, Людмила Фёдоровна громко прочла то, что было написано на другой стороне: — «Дорогая девочка, поздравляю тебя!»

В зале рассмеялись. Всем показалось смешно: учительница — и вдруг её называют «девочкой»!

— «Желаю тебе здоровья и счастья, — прочла Людмила Фёдоровна. — Ученица первого класса «Б» Лида Новикова».

«Лида? — удивилась Катя. — Вот странно! Танина подруга!»

— Мне бы хотелось, — сказала Людмила Фёдоровна, — посмотреть на маленькую первоклассницу, которая меня тогда поздравила.

И тут, смеясь и краснея, на сцену поднялась не маленькая первоклассница, а очень высокая девушка. Ростом она была выше Людмилы Фёдоровны на целую голову.

Все опять засмеялись, а Людмила Фёдоровна пожала Лиде Новиковой руку и отдала ей открытку — на память о том времени, когда Лида была ещё маленькая.

Лида хотела уже спуститься по лесенке со сцены и пойти опять к своим одноклассникам, как вдруг для неё тоже нашлась первоклассница, которая захотела её поздравить.

Девочка была похожа на большую куклу в школьной форме. В руках она держала букет:

— Я хочу сказать поздравление, — сказала она.

И все затаив дыхание прислушались.

— Дорогая девочка, — продолжала первоклассница. — Желаю тебе… в вашей будущей жизни…

Весёлый смех заглушил последние слова её «речи». Она спокойно посмотрела по сторонам и пошла на место, унося с собой букет.

— Цветы, цветы отдай! — закричали ей со всех сторон.

Девочка вернулась, сунула Лиде в руки цветы и убежала.

Катя тихонечко слезла со скамейки и прошла вперёд. Она чувствовала, что теперь уже совсем скоро придётся ей тоже выступать. И хотелось поближе пробраться к Людмиле Фёдоровне.

«Ну если первоклассница не побоялась, то мне и подавно нечего», — решила Катя.

И то, что рядом, совсем близко от неё сидела на сцене Людмила Фёдоровна, как-то успокаивало её и подбадривало.

А между тем на сцене уже стояла Таня.

«Ой, наверно, сейчас и мне придётся!» — поняла Катя.

Но вдруг, к своему удивлению, она увидела, что по лесенке поднимается с цветами в руках их маленький брат Миша!

Он подошёл к Тане и посмотрел на неё снизу вверх.

— Дорогая девочка! — сказал он баском и вдруг замолчал.

— Ну что, Мишук? — спросила Таня, не зная, как ему помочь.

— Я… — начал опять Миша, — я… я… я букет!

И он протянул Тане цветы, но не ушёл, а продолжал стоять, закинув голову, словно увидел свою сестру сейчас первый раз в жизни.

— Иди, иди на место! — донёсся шёпот со сцены.

Миша оглянулся, сказал спокойно:

— Отдал!

И, сообразив наконец, что больше от него ничего не требуется, пустился бежать.

А Таня, обхватив одной рукой цветы, другой поправила волосы, оглядела весь зал и прерывающимся от волнения голосом начала:

— Я не готовилась к своему выступлению…

— Вот и хорошо! — сказал старый учитель.

Таня засмеялась и вздохнула.

Катя хорошо знала эту привычку старшей сестры — волнуясь, вздыхать и смеяться попеременно.

— Не падай духом, Танюша! — подбодрила её Вера Александровна. — Говори смелее!

— Я и не падаю, — сказала Таня и перевела дыхание. — Мне хочется сказать вам, Вера Александровна, и вам, Мария Семёновна, и вам, Виктор Петрович, и всем, всем учителям нашим — спасибо за всё! — Таня хотела ещё что-то сказать, но вдруг встряхнула головой и неожиданно закончила: — Ну, в общем…

И все поняли, что это «ну, в общем» значит, и дружно захлопали. Таня уже собралась уйти, но тут Вера Александровна позвала:

— Младшая Снегирёва! Пожалуйста, на сцену!

И Таня неожиданно увидела перед собой Катю. Таня даже немного испуганно на неё посмотрела.

— Дорогая сестра! — начала Катя и оглянулась на Людмилу Фёдоровну, сидящую за столом. Людмила Фёдоровна с улыбкой кивнула ей, и Катя начала снова, но совсем не теми словами, которые придумывала раньше. — Танечка! — сказала Катя весело и просто. Поздравляю тебя!..

— Ещё рано поздравлять! — прервала её не то шутливо, не то сердито Таня.

— Ну ничего! — сказала Катя. — Я знаю, как ты умеешь учиться. Ты на «отлично» сдашь экзамены. Я знаю. Только, пожалуйста, не волнуйся. Ты умеешь всего добиваться. А вот я ещё так не умею. Но я постараюсь.

Таня чуть-чуть улыбнулась.

— Нет, правда постараюсь! — сказала Катя. — Вот увидишь!

Вокруг зашумели аплодисменты. И Катя, забыв, что́ она ещё хотела сказать, не оглядываясь, побежала на место…

Ей сразу стало легко и весело.

За окнами ярко и празднично светило солнце, обещая впереди долгое лето. Лето, со всеми его радостями: прогулками, купаньем, играми, интересными книжками…

Прощай, школа! Но только не навсегда. А до осени. До первого сентября!

Content

Елена Яковлевна Ильина
Шум и Шумок

Старый Букварь и новая Книжка

Семь сказок

Лучи — Золотые Ключи

Палочка-погонялочка

Чик-чик ножницами

Сказка про пять отметок

Шум и Шумок

Сказка о том, как Лентяй, Лодырь и Белоручка на Праздник Труда попали

Сказка про вчерашний день

Семь рассказов

Первое сентября

Справедливо или несправедливо

Своими словами

Кому выступать?

Катина минутка

Мишины гости

Последний звонок