Васильев Борис Львович

Глухомань. Отрицание отрицания

Глухомань

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

ГЛАВА ПЕРВАЯ

1

Хуже всего переваривается пуля из винчестера времен англо-бурской войны. Особенно если она до сей поры сидит в вашей заднице, уж это я знаю по личному опыту. Не верите?..

Тогда абзац.

Можно ли на макаронной фабрике делать патроны? Отвечаю: можно, если калибр макарон 7,62. Фабрику именно такого калибра открыл товарищ Микоян Анастас Иванович еще до войны в поселке при станции Глухомань. В цехах торгово-витринного назначения расфасовывали макароны, а за ними, в глубине территории, за дополнительной колючей проволокой и еще более колючей охраной, тем временем преспокойно штамповали патроны самого привычного образца.

В сорок первом на нашу станцию начали прибывать эшелоны из Тулы со станками оружейных заводов. И быстро наладили производство знаменитых винтовок времен гражданской войны калибра 7,62, пятизарядных образца 1891/30 г. Потом война кончилась, а производство осталось. За это поселок Глухомань получил статус города и даже стал районным центром всесоюзного макаронного значения. О винтовках с патронами в те времена как-то не принято было говорить.

Вот туда-то меня и направили после окончания института. В направлении было указано, что назначаюсь я на должность мастера, но сначала обязан зайти в военкомат по ме-сту прописки. Я зашел, предъявил диплом и назначение (а может, наоборот, не помню) и вышел старшим техником военной приемки в звании лейтенанта с документами на получение соответствующего армейского снаряжения. И уже в полной военной форме прибыл в город Глухомань на макаронную фабрику имени товарища Микояна.

Конвейер, выбрасывающий цинковые патронные ящики, лязгал сочленениями в одном цехе, винтовочки выпу-скали в другом, комплектация и упаковка — в третьем и четвертом, а остальные, как говорится, сверлили дырки в макаронах. Я, как представитель заказчика, был обязан отстреливать по одной винтовке из каждого десятка готовой продукции. Если при этом винтовка не взрывалась, я подписывал акт приемки, винтовки и патронные цинки запаивали, а я шел пить спирт к начальнику ОТК. Жизнь шла под сплошной винтовочный грохот, столь же однообразная, как сами патроны. Я малость озверел от ежедневной пальбы, скоропалительно женился на смазливой макаронщице Тамарочке и обзавелся семьей, жильем и друзьями, как то и положено в нашей Глухомани ради статуса настоящего мужика. Уважающего выпивку на троих и баньку с паром, веничком и пивом. Вам бы мужские разговоры послушать в этой баньке с тем еще парком… Сразу бы абзац запросили.

Однако в Глухомани я никого не знал, а потому даже такая анекдотно-матюгальная сфера как-то сближала, что ли. Ну, а через нее, сферу эту, я и в иные глухоманские сферы попал. Вместе с Тамарочкой.

Сделаем абзац для перекура и обрисуем некие фигуры, занимающие в Глухомани некие кормящие кресла. Впрочем, я их наблюдал сидящими на стульях вполне советского производства, поскольку все встречи проходили за столом в непременнейшем порядке.

Напротив нас — а мужья сидели рядом с женами, поскольку «так полагалось» — всегда почему-то оказывался местный зубной техник Николай, имея по правую руку супругу Виолетту. Дальше по порядку шел мастер куаферного дела Константин с женой Анютой, завмаг «Канцелярских товаров» Тарасов со своей Лялей, а завершал все это директор совхоза «Полуденный» Игнатов Василий Федорович с женой Ларисой. Она славилась тем, что после третьей рюмки начинала петь весьма двусмысленные частушки, от которых наши дамы стыдливо опускали глазки и несмело хихикали. Все этого момента ждали, и я тоже ждал, но потом почему-то стал ощущать какой-то жарок внутри. Странный такой жарок, с кислинкой.

Василий Федорович, вероятно, тоже ощущал нечто похожее, почему уже после второго приема внутрь накрывал ее рюмку ладонью, ведя строгий счет. Однако это не всегда ему удавалось, так как он сам не дурак был выпить, счет своим личным рюмкам не вел, и наш общепризнанный затейник Константин порой успевал подсунуть его певунье лишний бокальчик. Она начинала орать свои припевки, а супруга куаферного мастера (это он сам себя так называл, поскольку почему-то не любил слова «парикмахер») непременно уточняла специально для меня:

— Женщины делятся на дам и не дам.

Директор обладал редкой уверенностью, будто все во-круг в полном ажуре, что в конце концов и привело к полному развалу некогда вполне дееспособный совхоз. Но Игнатов не унывал, чокался и опрокидывал рюмки, рассказывал легенды о немыслимых царских охотах и вообще дышал полной грудью.

— У него — рука в Москве, — сказал мне парикмахер. — Даром, что ли, всегда об охоте рассказывает. Он ведь егерем служил в охотничьем хозяйстве не для всех.

Чужие руки занимали куафера Константина целиком, будто он страдал неодолимой почесухой. Спорить с ним было абсолютно бессмысленно, я пробовал. В ответ на мои предположения, что у человека могут быть способности, усидчивость, талант, наконец, он только покровительственно ухмылялся:

— Смех думать. Никто никого вперед себя не пропустит, если его московская рука мимо не обнесет.

«Упрямничает» — говаривали наши дамы, и это тоже меня донимало, надо прямо сказать. Может, оттого донимало, что я рюмками грохот в ушах заливал весьма усердно.

Особенно когда натыкался на все и навсегда понявший взгляд Василия Федоровича (это у которого, стало быть, «рука»). Взгляд был полон неколебимого превосходства, а рожа лоснилась, как у моей Тамарочки после горсти удушливого крема. Этот же самый липкий аромат помады витал в воздухе в началах всех наших посиделок, но потом исчезал то ли от моих рюмок, то ли от дамских кокетливых пригублений.

— Ах, что вы, что вы! Ах, я не употребляю совершенно. Только разве что за компанию.

Дамы участия в застольных разговорах не принимали. Они оживленно шушукались, передавая какие-то известия по цепочке за мужскими спинами, и непременно хихикали, когда что-то доносилось. Особенно — откровения директора совхоза:

— Люблю банек, пивок, парок да девок!

Домой Тамара приносила рецепты блюд, которые никогда не пробовала готовить, и охапки дамских пересудов. Кто, с кем, когда и где. Все их интересы концентрировались только вокруг постельных подробностей. Особенно когда дозревал до кондиции хмурый, но очень даже горластый зубной техник Николай.

— За границей все зубы рвут. Рвут и вставляют вечную улыбку. Безжалостно.

— Зачем же, если свои хорошие?

— А затем, что их искусственные зубы так сделаны, что сразу говорят: «Хочу тебя».

Дамы опускали очи, робко хихикали и изо всех сил старались покраснеть.

Точно так же они поступали, когда подвыпивший завмаг начинал рассказывать какие-либо истории. Не от рассказа, а от часто употребляемого буквосочетания «ё-мое», которым он приправлял рассказы в самых неожиданных ме-стах.

— А муж, ё-мое, аккурат в командировке, ё-мое…

Однако Тамаре очень нравились эти посиделки, платья, прически, сплетни, женское хихиканье и густой мужской гогот. И я — терпел, поскольку имел еще некоторый запас терпения, да и деваться в Глухомани было больше некуда.

Кроме того, давайте честно признаемся, мне нравилась супруга завмага Тарасова Ляля. Нравилась так, как нравится, скажем, хорошо поджаренный кусок доброго мяса, не более того. И она это чувствовала, и Тамарочка моя тоже чувствовала, и остальные дамы — тоже, хотя ровно ничего меж нами — то бишь между мной и Лялей — даже сказано не было. И глаза я на нее особо не пялил, а поди ж ты, дамы хихикали и многозначительно переглядывались. А порою и шептались за нашими спинами. И меня это все почему-то перенапрягало. Может быть, как раз потому, что меж нами даже переглядов особых не случалось.

А тут разладился конвейер на винтовочной линии. Ни заводской, ни военпредовский контроль обнаружить какого-либо брака у целой партии не смогли, но при отстреле первая же винтовка выдала траекторию, которая не укладывалась ни в какие нормативы. Мне пришлось отстрелять пятьдесят две штуки подряд, прежде чем я смог точно установить, что из этого оружия удобно стрелять только из-за угла. Мушки оказались смещенными, я забраковал всю дневную выработку, конвейер встал, а я добрых сорок минут ругался с главным инженером. Пока он не возмутился:

— А почему ты орешь?

— Что?.. — гаркнул я.

— Орешь почему, спрашиваю?

— Потому что уши у меня заложило от вашей продукции!..

Орал я потому, что не терплю, когда орут на меня. Это — во-первых. А во-вторых, я плохо соображал после аврального отстрела, с трудом понимал, что мне толкуют, а барабанные мои перепонки чесались уже нестерпимо, и у меня было твердое убеждение, что они зарастут коростой, если я их не почешу.

Поорали и разошлись. Я пошел домой, а дома Тамарочки не оказалось, и тут я припомнил, что сегодня у кого-то какая-то встреча. И пошел неизвестно куда.

Словом, пока я, основательно поплутав, добрался до попойки, меня, похоже, уже никто и не ждал. Дверь почему-то оказалась открытой, из большой комнаты — «зала», как все здесь называли те квадратные метры, в которых спали сами родители, запихав детей в примыкающую к большой комнате маленькую, — доносилось знаменитое «ё-мое» завмага, и я, никого не тревожа, снял куртку и пошел в ванную вымыть руки. Путь в нее лежал почему-то через кухню, и, войдя в эту кухню…

Нет, тут перекурить надо, сами понимаете. Если бы я тогда вовремя перекурил где-нибудь на лестничной площадке…

Но я не перекурил. А потому, войдя в кухню, увидел свою Тамарочку, прильнувшую к зубоделу Николаю, и этот зубодел Николай откровенно ее оглаживал по довольно приятным возвышенностям, обтянутым крепдешиновым платьицем.

Это оказалось последней каплей. Точнее — самой послед-ней. Я схватил зубтехника за плечо, оторвал от возвышенностей лично мне принадлежавшей супруги и саданул ему между глаз от всей своей перестрелянной души.

Полный абзац продолжился дома.

2

Господи, ты же учил терпеть! И чего это меня после получения высокого глухоманского статуса вдруг понесло делиться своей профессиональной скукой и житейской тоской с вышестоящими инстанциями?..

Мой рапорт с доказательством абсолютной никчемно-сти собственной должности попал на стол самому главному винтовочному генералу, который тут же пожелал познакомиться с автором. Я прибыл и предстал. Он долго и с удовольствием втолковывал мне, что наша армия давным-давно перешагнула винтовочный уровень, а потому мы поставляем винтовки и патроны к ним народам, которые еще не доросли до автоматов, но уже осознали необходимость построения социализма в одной отдельно взятой африкан-ской стране. И что в одной из таких передовых стран случилась небольшая неувязочка с калибрами, в которой мне для утешения заскорбевшей души и предстоит разобраться.

— Вовремя ты подвернулся! — радостно сказал он мне на прощанье и даже пожал руку.

Это я потом понял, что означают напутственные слова и братское пожатие генеральской руки. Потом, когда валялся в госпитале. Все мы крепки задним умом, как легированная сталь.

Но — для, так сказать, запевки, что ли… Вы когда-нибудь обращали внимание, что континенты сходят с ума по очереди? К примеру, в двадцатом веке сначала сбрендила Европа, провалившись во вторую мировую, которая для нас обернулась Великой Отечественной. Затем наступил черед Азии с ее вечно мокрыми джунглями, почему брезгливым американцам и пришлось изобретать напалм. Затем всласть постреляли в Латинской Америке, начав с Острова Свободы. Ну, а на мою долю досталась Африка. Романтики, уцепитесь за стул двумя руками или суньте голову под кран с ледяной водой!..

Абзац.

Оформили меня быстро, даже гражданский костюм выдали за казенный счет. И отправили почему-то через остров Мадагаскар вместе с капитаном Заусенцевым (тоже, естественно, не в мундире). Заусенцев уже бывал в странах Левинсона, Стенли и похитителей бриллиантов, что навеки замерло в его тоскливых глазах. Но я тогда взбрыкивал, как молодой жеребец, и в мужские глаза не заглядывал. Разум приходит не столько с возрастом, сколько с опытом. Разумеется, печальным, поскольку веселый опыт ничему ровнехонько не учит. Проверено.

А тогда я в самолете приставал к капитану с вопросами. Какова она, эта самая Африка, и что мне надлежит там делать ради достойного исполнения приказа Родины. Заусенцев вздыхал и отмалчивался, а потом достал бутылку «Столичной» и предложил перейти к делу. Я отказался, а он начал припадать к горлышку.

— С кем мне там скорее всего предстоит общаться: с кафрами или с банту?

— Со вшами, — мрачно изрек он и отхлебнул. — С москитами, мухами, тараканами, клопами и другой зловредной пакостью. Старайся не расчесывать, морду наверняка разнесет.

— Там очень жарко?

— Как в сауне, — он снова отхлебнул. — Ни в какую воду не лезь…

— Крокодилы? — осведомился я как можно хладнокровнее.

— Чего?.. — презрительно переспросил он. — Кино насмотрелся? Пиявок там навалом! И прочих червивых тварей. Не чешись, как на родине. И старайся не пить никакой воды. Ни глотка по возможности.

— Ни глотка?

— Ни глотка, — отрезал он и, естественно, отхлебнул. — Виски с водой, и ничего больше.

— А где же я виски возьму?

— Ай вонт ту дринк виски вери-вери мач. Так и отвечай на все вопросы, пока не дадут бутылку.

— Целую бутылку?

Он больше не сказал мне ни слова. Ни единого. А когда мы наконец сели в Антананариву, у него заболел живот. В гостинице его освидетельствовали врачи, с которыми он объяснялся на неизвестном мне языке, и мой капитан окончательно выпал в осадок. Вот такой абзац в моей жизни.

3

На второй день я куда-то вылетел на ржавом, тарахтящем, трясущемся и грохочущем самолете один. Если не учитывать черного экипажа и некоторого набора английских слов в моем русском произношении.

Я трясся на холодном железном полу, стуча зубами, поскольку от большого ума вылетел в одной рубашке. Все мои знания об Африке ограничивались доктором Айболитом с небольшой долей Луи Буссенара. Вокруг меня радостно скалили зубы сплошные натуральные негры, говорящие на каком-то бесспорно человеческом, но отнюдь не английском языке. Я тоже сначала скалил все свои резцы, но потом окончательно продрог и заговорил по-английски:

— Гив ми плис ту дринк. Ту дринк плис.

Про виски я забыл, но, полагаю, к счастью, иначе бы они меня неправильно поняли. А так — правильно, сунув мне в руку стакан с какой-то жидкостью. Я сказал «сенк ю» и хлебнул от души. Отдавало чем-то хмельным, но, сдается мне, лишь налитым в стакан из-под виски. Тем не менее я малость согрелся, и тут мне жестами объяснили, что мы собираемся садиться. И — сели, подпрыгивая на буераках. Не успел я выбраться из этого летающего устройства, как меня…

Абзац. Дух надо перевести.

Ну, считайте, что перевел. Схватили меня в полном смысле слова в охапку, кинули на дно железного кузова какой-то автоколымаги и начали срочно заваливать мягкими и жесткими предметами вперемежку. Багажом, словом. Это было не тяжело, но несколько неудобно, особенно когда мы с ревом и грохотом тронулись куда-то по тем же буеракам и весь этот багаж стал исполнять чечетку на моем теле. Каждый загруженный предмет сначала одиноко подпрыгивал и столь же одиноко падал на меня, а поскольку с багажом они постарались, то в сумме я оказался избитым до синяков. А ойкать не решался, что в определенной мере создавало как бы синяки внутренние.

Спасло то, что ехать было недалеко. Доехали. Куда — не спрашивайте, я ничего разглядеть не успевал. Разгрузили от багажа машину, а меня сунули в какую-то хижину без окон, но — со щелью, изображающей дверь. Накормили. Чем — тоже не спрашивайте, все равно не знаю. Одно могу сказать точно — не мясо, но и не рыба. Может быть, тушенные в горьком масле бананы, может, что-то еще. Выжил, но даже перекурить не дали. Снова — на божий свет, снова — на пол машины, снова — загрузка. На сей раз какими-то циновками, зато — с головой и почти без воздуха.

Тронуться не успели, как я весь зоопарк так вовремя заболевшего капитана Заусенцева припомнил. Может быть, кроме вшей. Но мух, клопов, тараканов и еще чего-то ползающего, скачущего и кусающегося было навалом. Мало того, от тряски из циновок стала вылетать мелкая и зловредная пыль. Я чихал от ухаба до ухаба, и под мое чихание автоколымага наконец-то остановилась. И тут просто необходимо объявить очередной абзац.

Колымага остановилась, и я ясно расслышал веселый женский смех. Он прорывался сквозь все циновки, пыль и мою благоприобретенную дорожную почесуху.

Я надеялся, что меня наконец-то извлекут из-под, но это «из-под» лишь раздвинулось. В амбразуре показалось сияющее невероятным счастьем черное, как надраенное голенище, лицо, и сквозь ослепительную улыбку прозвучало что-то совершенно непонятное. И тут же циновки вновь наглухо задвинулись, а я почувствовал, как на меня начали грациозно опускаться отнюдь не грациозные тела. При этом раздался бешеный хохот, решительно заглушая все иные звуки. По-моему, я даже не расслышал, как заработал двигатель.

Мы — катили, невидимые дамы поверх меня хохотали, как безумные, а меня жрали неизвестные твари. Я уже забыл обо всех предостережениях капитана Заусенцева, я уже мечтал о том, чтобы почесаться, как мечтают о глотке воды утром с серьезного перепоя, но ничего не мог поделать. Я был зажат циновками со всех сторон и припечатан к днищу увесистыми дамами сверху. Спору нет, женский смех чарует, но не в таком же положении? Но я — терпел. Терпел, потел, страдал и всем телом считал ухабы, смутно надеясь, что после какого-то очередного подброса этот африканский самокат наконец-то остановится, а я — почешусь всласть. Но он, проклятый, что-то никак не останавливался.

А когда неожиданно остановился, я понял, что происходит нечто не совсем то. Мои тяжеленькие негритянские веселушки больше не смеялись. Не смеялись, и только поэтому я ясно расслышал грубые солдатские голоса. И внутренне весь съежился, потому что внешне съеживаться мне было уже некуда.

Неизвестный разговор на неизвестном языке продолжался и креп. Я понимал, что дело обернулось скверно чи-сто физиологически, поскольку, прямо скажем, сдрейфил. И покрылся противным потом, идущим, так сказать, изнутри. От дрейфа не в ту сторону.

Что, абзац? Дудки вам, а не абзац: засмеялись мои милые! Засмеялись, и мне как-то сразу полегчало. Но опять же — внутренне, потому что внешняя тяжесть вдруг стала ощутимо увеличиваться. На три пункта, если пунктами считать троекратный весомый, но как бы поочередный вклад в мою внешнюю поклажу. Трижды — и будь я проклят, если не с разбега! — грохнулся дополнительный багаж поверх всего остального. И что-то там, наверху, где свет, воздух и воистину легкая жизнь, изменилось качественно. Мои увесистые незнакомки стали еще смешливее, озорнее и — подвижнее, что ли. И мы — поехали, но тут, уж извините, абзац. Полный абзац, потому что подобного я не испытывал за всю свою двадцатисемилетнюю жизнь.

Хохот и грохот, пыль и пот продолжались, как и до, но прибавились солдатские голоса. Нет, не голоса — солдат-ское ржание, весьма сходное с жеребячьим. И я очень скоро начал испытывать ритмические нагрузки, сопровождаемые женскими взвизгиваниями и мужским сопеньем. Это было похоже на работу некоего мягкого, но непрерывного пресса, запущенного наверху для неясной пока цели. Однако звуки, которые издавали как дамы, так и кавалеры, недол-го держали меня в неведении: наверху, в кузове трясущейся машины, шла самая что ни на есть вульгарная солдатская случка. Со звериным рычанием мужчин и радостной визготней женщин.

Наверху кипели страсти, это стало очевидным. Очевидным стало и то, что на мои чувства они не действовали просто потому, что мне было не до эмоций. Меня тайно везли через чужие границы чужих государств, чужих племен и даже чужого континента, и любая погранзастава, любой патруль или просто недоверчивый боевик с каким-нибудь там ассегаем могли закончить мою жизнь, так и не спросив, как меня зовут и откуда я родом. Тут уж, простите, не до страстей и страстишек, тут действует закон сохранения твоей личной энергии, а не похотливое желание избавиться от нее. А это, поверьте, могучий тормоз всех иных ощущений. Тут, как говорится, абы выжить, иначе — полный абзац.

4

Сколько прошло времени — не помню, не до того мне было. Но оно прошло, потому что машина вдруг остановилась, еще переполненная звуками негритянских страстей. Дополнительное давление сверху прекратилось, опять я услышал мужские голоса и смех веселых негритянок, кто-то спрыгнул, кто-то впрыгнул, и машина наконец-то тронулась дальше. И сразу же замер женский смех, вместо него до меня донеслись вполне нормальные, даже слегка озабоченные женские голоса, и я сообразил, что мужчин в кузове больше нет.

Соображал я, правда, уже с трудом, кусками и урывками, потому что все во мне онемело до такой степени, что я не чувствовал ни укусов, ни почесухи, ни зуда, ни даже жажды. Ничего я не чувствовал, кроме разве что ощущения близкой кончины. Прямо под циновками и негритянками неизвестного мне племени и политической ориентации. Так мы тряслись в рычащем и дымящем грузовике еще около часа, показавшегося мне декадой великих трудовых подвигов.

Наконец остановились, дамы спрыгнули и начали быстро сбрасывать с меня циновки, одеяла и прочий багаж. Я впервые глубоко вздохнул, закашлялся и в образовавшемся просвете увидел милые, озабоченные женские мордашки. Они о чем-то спрашивали хором и в розницу, но я не понимал ни слова, а на ответную улыбку уже не было сил. Впрочем, эта односторонне немая сцена длилась недолго. Кто-то извне раздвинул кучерявые головки, и я увидел загорелую дочерна, но вполне индоевропейскую физиономию. И эта физиономия спросила на чистейшем русском языке:

— Живы?

— Воды… — прохрипел я. — Ай бин виски энд муттер…

Почему я попросил виски с матушкой да еще на полунемецком, полуанглийском — и не спрашивайте. Вам бы хоть сотую долю такого путешествия через добрую половину Черного континента…

Но неизвестный земляк все понял, что-то кому-то сказал, и мне подали холодный — холодный!.. — стакан, в котором плавал настоящий лед. Я выпил неизвестную жидкость на одном дыхании, съел лед и спросил:

— Ты наш?

— Наш, наш, — ворчливо ответил он. — Зови просто Колей. А девочек наших поблагодари особо и непременно каждую — в отдельности. Они тебя не только через две границы и три фронта перевезли — они тебе жизнь заново подарили.

Я расцеловал каждую в отдельности черную мордашку и поплелся вслед за Колей, ощущая каждое сочленение собственного тела тоже как бы в отдельности. Мы брели через какое-то бесконечное кочковатое поле к какому-то деревянному бараку, и я заплетающимся от виски языком все же пытался расспрашивать моего проводника и, как я надеялся, переводчика, хотя расспрашивал и не очень толково.

— Мы где?

— В Африке.

— В самой-самой?

— Вас надо было через Анголу везти. Дальше, зато безопаснее. Всегда деньги экономят. Где капитан Заусенцев? Опять заболел?

— Что значит «опять» в данном случае?

— Значит, долго проживет.

— А ты — переводчик?

— И как ты догадался?

— Затрясло меня и зажрало, извини. Я вообще-то насчет винтовок и патронов калибра 7,62. Какие проблемы?

Насчет проблем он ответить не успел. Раздался какой-то рев, Коля толкнул меня на землю, упал рядом, а неподалеку раздался самый натуральный взрыв. Как в кино, только комья земли летели в мою спину. Весьма чувствительно. И не успели все комья оставить на мне свои отпечатки, как загремела еще парочка взрывов.

— Засекли!.. — прокричал Коля. — Беги за мной!..

Я послушно побежал за ним, хотя мы бежали не к бараку, а совсем даже в другую сторону. По нашему полю били беспрерывно, мы падали, получали в спины очередные комья, вскакивали, снова бежали, снова падали и снова получали. Наткнулись на какую-то изгородь, Коля полез через нее, я тоже полез, расцарапал руки, грудь и живот, окончательно дорвал рубашку до лохмотьев, но каким-то чудом перебрался.

— Это чужая собственность, — зачем-то пояснил Коля.

Зачем — мне ясно стало позднее. Но тогда я ничего не уточнил, потому что увидел впереди какой-то вполне цивилизованный дом и, вскочив, бросился к нему, как к бомбо-убежищу.

— Стой!.. — заорал Коля. — Назад!.. Тут бур живет! Нейтралитет! Нельзя нарушать!..

Кажется, я остановился и зачем-то повернулся к нему лицом, но вообще-то не помню. Грохнул выстрел, и я ощутил удар в зад. Так сказать, в филейную часть. И — полный абзац. Вырубился. Не ходите, дети, в Африку гулять.

5

К чему рассказал все это? А бог его ведает, надо же с чего-то начинать. Тем более что все последующее оказалось связано с предыдущим. Как ни странно это может показаться стороннему человеку.

С этой простреленной нейтралом буром ягодицей я оказался на Кубе, где меня и чинили. Почему на Кубе, спросите? Не знаю, я не спрашивал, почему на Кубе, а не в Африке. На Кубе, представьте себе, как-то спокойнее. А еще спокойнее, когда ты никому не задаешь никаких вопросов. Вопросы очень раздражают, замечали? На них что-то отвечать приходится, а в тех конкретных условиях — попросту врать. И тебе противно, и отвечающему — тоже противно.

Теперь-то, в эпоху, как говорится, всеобщей обязательной гласности, могу предположить, что кое-как заметали следы. Одно дело — кусок бурского свинца из твоего седалища извлечь, другое дело — объяснить, как ты в Африке-то оказался, рязанец чертов? Без визы, денег, кредитных карточек и знания какого бы то ни было языка, кроме рязан-ского? Уж лучше тебя через другую половину Африки еще раз перетащить и на кубинский корабль сунуть. Там ребята сообразительные, вопросов задавать не станут. А с Острова Свободы — пожалуйста, к родным пенатам. С какими угодно документами. Хоть туристическими, хоть дипломатическими.

В госпитале первым меня навестил представитель нашего посольства. В штатском. Принес корзинку фруктов, бутылку рома и настоятельную просьбу не писать домой ни строчки.

— Мы сами все объясним вашим родным и близким. По собственным каналам. А вы пока отдыхайте, будем вас навещать.

Кубинские врачи залечивали дырку, я отдыхал между лечениями, и меня навещали. Правда, не из посольства, а из общества дружбы с нами. Веселые девчонки с цветами и фруктами и смешливые ребята с бутылками рома. И так продолжалось довольно долго, потому что бурское госте-приимство заживало весьма неохотно.

Эти ребята и подвигли меня взяться за перо. Подарили толстую тетрадь и попросили описать свой героический подвиг во имя торжества всеобщей справедивости и гармонии. В конце концов я начал писать, потому что делать было абсолютно нечего.

Если парни подарили мне хоть и весьма интересную, но все же обязанность, то кубинские девушки сделали прямо-таки королевский подарок. Они преподнесли мне женский паричок ручной работы с необыкновенно красивой укладкой натуральных волос густого золотого цвета. Чья-то негритянско-кубинская бабушка сотворила этот куаферский шедевр для своей внучки, а внучка преподнесла его мне от всей своей негритянской души. И сказала:

— Это вашей жене.

Вот это-то меня больше всего и обрадовало. Когда начинаешь поправляться на больничной койке, под утро приходят совсем другие сны. С другими градусами содержания, и это — признак номер один. И я этого не избежал. Исчезли боль и всяческие неудобства, а вместе с ними отошли в небытие и африканские страсти-мордасти, и мне все чаще и чаще стала сниться вполне мирная и, главное, желанная картинка. Наша квартирка, ужин вдвоем и — конечно же — она. Моя Тамарочка, которую я по-прежнему любил, а следовательно, и давно простил. И сны были теплыми и уютными, и паричок при возвращении мог очень даже пригодиться.

В общей сложности месяца полтора я провалялся, потом стал кое-как ходить, а потом меня выписали, и за мной приехал тот же представитель посольства. Думаю, не вследствие беспокойства о моем здоровье, а по той причине, что я остался без штанов, поскольку штаны остались в Африке.

— Поздравляю с выздоровлением, — сказал представитель, явившийся со штанами, но без фруктов и рома, — ваши родные и близкие — в курсе. Одевайтесь: поедем в посольство, с вами компетентные товарищи хотят познакомиться. Будете жить на территории посольства, пока не придет пароход. За пределы территории выходить не рекомендуется ни под каким видом.

Так что Кубу я видел сквозь посольские окна, но все-таки видел. В отличие от Африки, которую не видел, но зато прочувствовал.

Еще через месяц пришел пароход. Он отваливал в кромешной тьме, которой я и сделал ручкой с его борта. Абзац, поскольку командировка относительно путаницы с калибрами закончилась, и где-то вдали замаячили родные берега.

Но родные берега — еще не родная Глухомань. До нее я добирался через Москву, где потратил три дня на объяснение, как, где, почему, зачем и кто именно меня ранил. Устно и письменно, в трех экземплярах. Потом всучили новенькую форму и сразу два приказа. Первый — о присвоении мне внеочередного воинского звания капитана, второй — об увольнении меня из рядов Советской Армии вследствие бытовой травмы. Так и было написано: «бытовой». Я, естественно, ринулся опровергать, требуя записи «боевой», а меня резонно спросили, с кем мы сейчас воюем.

— С Афганистаном!

— С Афганистаном мы не воюем. Там — ограниченный контингент по просьбе трудящихся.

И я заткнулся.

— То-то же, — сказали мне. — Помалкивай, пока мы выводов не сделали.

И поехал я помалкивать в родную Глухомань. Навстречу абсолютно нежданному абзацу в своей жизни.

ГЛАВА ВТОРАЯ

1

Пока я выполнял важное и сугубо секретное государственное задание, моя миленькая супруга-макаронщица Тамарочка ежедень писала во все мыслимые инстанции. И то ли перебрала с требованиями ответить, куда отправили ее мужа, то ли просто количество переросло в качество согласно законам диалектики, а только откуда-то (из центра!) пришло письмо с гербовой печатью, скорбно сообщавшее, что я пропал без вести. Пропал, и все тут. Как трешка из кошелька.

Такой вот абзац. Женушка порыдала и пошла в загс, где ее и развели с без вести пропавшим на основании казенной бумаги с гербовой печатью. И она тут же вполне законно вышла замуж, пока ее профессия не сказалась на ее фигурке. Такие вот дела. Слава богу, детей у нас не было, а стало быть, и новых сирот не появилось.

И с точки зрения центра никто и не пострадал, поскольку разведенный мужчина это не то же самое, что разведенная женщина.

Хорошо еще, что новый муж моей прежней жены имел аж трехкомнатную квартиру в центре города, так как оказался каким-то комсомольским вожаком с весомым окладом и казенной жилплощадью, за что-то там сосланным в нашу Глухомань. Супруга моя от повышенной комсомольской совестливости вздумала было возвратить мою квартиру домоуправлению, но, по счастью, процесс не пошел вглубь. И она честно призналась, почему не пошел:

— Мой… То есть муж… не посоветовал, когда узнал о моем заявлении. Он о тебе очень беспокоился.

Вот так благодаря заботе комсомольского вожачка я и оказался весьма завидным женихом в городе Глухомани. И спасибо ему, потому что остальные друзья-приятели куда-то успели слинять и я остался практически в одиночестве. Без друзей, без работы, но зато — с отдельной однокомнатной квартирой и бытовой дыркой на том месте, о котором не следует знать даже самым близким людям. Правда, мне предстояло таковыми еще обзавестись, поскольку, как я уже говорил, прежние друзья стали как-то странно помалкивать в мою сторону.

С бурской бытовой травмой никакой пенсии мне не полагалось («Пить надо меньше, Вася!..»), но диплом у меня все же был. Честно говоря, мне не хотелось идти на макаронную фабрику имени товарища Микояна, но на иных производствах нашей Глухомани специалисты по отстрелу не требовались, и я вынужден был топать именно туда, куда не хотел.

— В спеццех начальником ОТК, — сказали мне в отделе кадров. — У вас имеются как опыт работы с нашей продукцией, так и допуск к нашему секретному производству.

— А…

— Не рекомендуется.

— Но…

— Не рекомендуется.

— Ага.

И — пошел.

2

Не хочу прикидывать, как сложилась бы моя судьба, если бы… Вообще мне кажется, что наше «если бы да кабы» — явление сугубо национального характера: лютый частник-бур, к примеру, ни секунды не размышлял о подобном. «Мой дом — моя крепость» — вот исходная точка всех его душевных терзаний. Но у нас нет никаких «моих» домов, а есть крепость. Одна на всех. Та самая, которую вроде бы должны, но все никак не соберутся взять большевики. А что касается собственности, то мы куда чаще теряем ее в Африке или на ином каком континенте, как, вспомним, потерял я. Конечно, можно вальяжно порассуждать на банной полке, что было бы, если бы у бура, допустим, заела прадедов-ская пищаль… Но — бесперспективно.

Кстати, мечтаем мы тоже вполне бесперспективно, замечали? Хорошо бы, дескать, изобрести такой самогонный аппарат, чтобы он сам собой перестраивался на выдачу кефира, как только в двери постучит участковый. Или, скажем, неплохо было бы найти у проходной червонец ровнехонько в понедельник, поскольку именно в этот день недели мы особенно тягостно воспринимаем среду обитания. Ну, и так далее. Читай сказку о Емеле, который поймал в проруби говорящую щуку.

Вот так в общих чертах и я размышлял, пока не познакомился с Кимом, новым директором совхоза «Полуденный». Натуральным корейцем с натурально нашенским именем Альберт. Должность эта оказалась вакантной аккурат в то время, когда я пересекал Черный континент то под матрасами, то под циновками. Однако место директора пустовало довольно долго, поскольку Василий Федорович с певуньей-женой умудрился довести хозяйство до ручки в считанные месяцы. Вот почему все и отказывались, пока не нашли инородца.

Альберт Ким прибыл в Глухомань после окончания сельхозакадемии сразу на должность директора совхоза «Полуденный», припадающего на обе ноги со дня назначения предшественника. Выпускника Кима сунули на этот пост с категорической установкой — «Поднять!» — совсем не потому, что он закончил сельхозакадемию с золотой медалью, а исключительно потому, что — кореец: своего бы пощадили. Но он не унывал — он никогда не унывал! — не мечтал о говорящей щуке в проруби, а…

Нет, надо сделать абзац, перекурить с толком и неторопливостью, а уж потом — продолжить рассказ, где и как я познакомился с Кимом.

Грешен: люблю попариться в нормальной русской баньке. С веничком, с парком по желанию, с ледяной водичкой из полной шайки на распаренное тело. В моем жилье есть ванна, но ванна — индивидуальное омовение, а русская банька — мужской клуб. Единственный, который почему-то до сей поры так и не прикрыли. Там — откровение под стаканчик с пивком, там — выяснение проблем, там — полигон мужских мечтаний, когда душа твоя — нараспашку и вроде как ты уже ничего почти что не боишься. Что-то взамен личной свободы, заботливо выданная нам предками отдушина, чтобы окончательно не испарилась наша душа и вместе с ней хоть какая ни есть, а — перспектива личной свободы. Скажем, половить завтра рыбку или сходить за грибками, даже если их нет и не может быть в принципе. Недаром просвещенные жены называют эти наши мужские развлечения «пьянкой в резиновых сапогах». Поэтому мы в своей Глухомани и собираемся в парной клуб по пятницам, поскольку всегда имеется шанс договориться о субботе. А прежние мои приятели, с которыми меня познакомила Тамарочка то ли через зубного техника, то ли через своего куафера, в пятницу и не совались, поскольку здесь собирались люди серьезные и даже ответственные не только перед женами.

Стоп, абзац. Что-то я здесь напутал.

Короче, еще до появления Кима в нашей глухоманской округе меня по возвращении из внезапно посетила супруга глухоманских «Канцтоваров» Лялечка. Всегда аппетитно розовенькая, как ветчина со слезинкой, почему я и испытывал чисто физиологическую тоску. Съесть мне ее хотелось, иначе моих чувств просто не объяснишь. Да и не было их у меня, этих самых чувств, о которых так любили курлыкать наши дамы в первой глухоманской компании.

— Как ты себя чувствуешь? Я слышала, что ты участвовал в боях, что опасно ранен. Ты скрылся от всех нас из-за секретов, да?

— Точно, — буркнул я, ощущая внутри нечто вроде голодного спазма. — Кстати, ранение у меня — тоже секретное. Учти.

— Я понимаю, понимаю, — заколготилась она, разбирая принесенную с собою сумку. — Вот. Это — для поправки.

Я ожидал увидеть связку скрепок или, скажем, пачку папок — что еще может прихватить супруга хозяина глухоманских «Канцтоваров». А она поставила на стол натуральный армянский коньяк. Пять звезд снаружи и ноль-семь внутри.

Ну, выпили за мое здоровье, за ее здоровье, за интернациональные долги наши тяжкие. Лялечка пила не так, как в компаниях: заглатывала, как отощавшая щука. И тараторила без умолку:

— Знаешь, меня возмутило поведение Тамары. Конечно, официальная бумага и все такое… Но надо же ждать и верить. Женщина всегда должна верить и ждать!

Женщина — возможно, но я ждать уже не мог. И сграба-стал ее прямо за столом. И поволок на ближайшее ложе, как паук муху-цокотуху.

— Что ты!.. Что ты… Милый…

Н-да. Неприятный абзац, но абзацев из рукописи, именуемой жизнью, уже не исключишь. Как бы ни тужился.

Но все это — как бы между прочим, хотя потом отозвалось. Всякое взрывное действие порождает отдачу. Это я утверждаю как знаток стреляющей продукции.

Дело в том, что Лялечка при всей своей ветчинности со слезой была наивна до опасной грани идиотизма, доверчива и чудовищно общительна. И этот довольно хмельной для мужиков коктейль сыграл со мной в подкидного, оставив, естественно, в дураках.

Впрочем, будем честными, не перегружая Лялечкин интеллект заранее разработанными интригами. Во всем была виновата ее почти гениальная простота.

Впервые она, эта самая простота, обернулась для меня весомой, но не губительной историей одного Лялиного знакомства.

Знакомство завязалось в Москве, куда на экскурсию Лялечку отправил супруг, кажется, уже что-то почувствовавший. Ляля вернулась из столицы в радостном перевозбуждении и при первой же нашей обеденной встрече вывалила на меня… Нет, не репертуар театров, не красоты Москвы и даже не богатство ее магазинов. А — восторг по поводу внезапного московского знакомства.

— Она — чудо, чудо! А матери-одиночки — ужас, ужас! Она показывала их письма с мольбой о помощи и фотографии. Впрочем, ты сам с нею вскоре познакомишься, я пригласила ее в нашу Глухомань. У нас ведь нисколько не меньше матерей-одиночек, чем в столице, ведь правда?

Таинственная «ОНА» и вправду вскоре пожаловала.

— Ольга. Очень приятно.

Крепкое рукопожатие, умный взгляд с чуть заметной искринкой иронии, хороша собой настолько… насколько все это, вместе взятое, не соответствовало ее дружбе с глупышкой Лялей. Здравая мысль об этом вспыхнула у меня вдруг, при первом знакомстве. Но, вспыхнув, столь же внезапно и погасла, и я не успел обратить внимания на красный сигнал: «Стоп».

Выяснилось, что она, то бишь Ольга, и впрямь невероятно озабочена судьбой всеми позабытых матерей-одиночек и их полунадзорных — в лучшем случае — скороспелых детей. Она писала статьи в газеты, привлекая общественное внимание, трижды обращалась с письмами в правительство и в конце концов получила согласие на создание некоего общественного фонда в помощь этим самым легкомысленным матерям. Ей даже предоставили помещение — знаю о статьях, письмах, разрешении власть предержащих из копий всех этих письменных следов борьбы за справедливость. Она притащила толстую папку и показывала ее всем, кому надо показывать в нашей Глухомани. А показывать надо было тем, кто имеет доступ к внутренним социальным фондам предприятий, каковых в нашей Глухомани оказалось достаточно. Вызвав острое желание помочь несчастным — а это она умела делать, уж поверьте! — Ольга просила наличными, ссылаясь на долги, которые успела наделать, затеяв ремонт в полученном помещении.

— Представляете, мне дали полную развалюху. А где и как принимать людей с просьбами и жалобами? А юридическая служба? А зарплата аппарату, который уже четыре месяца работает в долг?

Не знаю, сколько выделяли директора глухоманских предприятий, а я отвалил пять тысяч. В то время это были серьезные деньги, поверьте. Весь мой годовой фонд социальной помощи. Отдал, естественно, под расписку, Ольга трогательно благодарила, обещала через недельку-другую приехать и отчитаться и — исчезла. И запросы, которые затеял мой главный бухгалтер, ни к чему не привели. Москва из всех инстанций отвечала под копирку, что такого фонда нет, разрешения на его создание никто не давал и никаких строений за ним не числится.

— Дураки вы все, — сказал Ким.

Я еще не был с ним в приятелях, до первого дружеского рукопожатия и тумака в спину было далеко, но он привлек мое внимание еще на этой стадии. Привлек потому, что оказался единственным, кто не дал на святое дело помощи матерям-одиночкам ни копейки, и на него уже начали косо поглядывать в нашей Глухомани.

Ну, о второй истории, в которую я попал благодаря все той же аппетитной наивнице, я поведаю в своем месте. А теперь самое время вернуться к Альберту Киму, внезапно возникшему на моем к тому времени уже порядком суженном горизонте.

3

Я впервые увидел Альберта Кима на районном партийно-хозяйственном активе, так как к тому времени дозрел до высокой должности. Не по макаронам, разумеется, а по приложению к ним в цинковых и деревянных ящиках. Это уже было зимой, и в пятницу сразу после партхозактива и случилась эта свиданная банька.

Альберт Ким был уже не молод: старший сын служил в армии, дочь училась в школе, младший по утрам самостоятельно топал в детский сад. Супруга его Лидия Филипповна трудилась на школьном поприще, преподавая литературу и английский язык подрастающим глухоманцам, и я был с нею знаком по встречам на каких-то там общественных начинаниях. А сам Альберт отличался тем, что говорил всем «ты» при первом же свидании, невзирая на должности и звания.

— Грубишь? — помнится, спросил я его, когда мы друг к другу уже достаточно притерлись.

— Позицию определяю, — сказал он. — После того как начальник в ответ на мою вежливость меня же преспокойно тыкнет, позиция моя заведомо окажется проигрышной. А при таком варианте — извините, мы как бы на равных.

— Брови не хмурят?

— Хмурят. Но я им нежно объясняю, что в корейском языке нет обращения на «вы».

— Как в английском?

— А кто их знает, — улыбнулся он. — Я только двумя языками владею: русским и мужским.

— А почему ты так поздно пошел в академию?

— Я не пошел. Я прорвался.

— Что значит, прорвался?

— Да кто же корейца в сельхозакадемию пустит? Корейцам положен сельхозтехникум по месту жительства, и это — максимум. Пришлось прорываться самостоятельно.

— Каким же образом?

— С помощью тарана. А тараном у нас служит трудовой орден. Я сначала его на целине выпахал, а уж с ним — право на академию.

Ким постоянно носил на своей корейской физиономии хитровато-русский взгляд, подсвеченный ироническим прищуром. Прищур он порой прятал, широко распахивая узкие глаза, но хитроватость при этом оставалась, что всегда нравилось начальству. Вы, наверно, и сами знаете, что начальники наши терпеть не могут иронии, нутром чуя ее интеллигентские корни, и прямо-таки обожают хитрованство, полагая его зеркалом русской простоты, которая, как известно, хуже воровства. «С лукавинкой мужик, не гляди, что кореец. Такой все, что обещал, сделает!» Так это начальство рассуждало, и Ким — делал. Но всегда по-своему. За это его дружески корили, однако главным все же оказывалось то, что он — делал. Для нас результат всегда важнее способов его достижения, что в конце концов частенько срабатывает назад, как затворная пружина. Но начальство искренне рассчитывает, что подобный сбой произойдет в то ра-счетное время, когда это начальство уже успеет перебраться в иное руководящее кресло. Помягче и повыше. И, представьте себе, очень редко при этом ошибается в своих расчетах.

А в тот банный вечер, который случился существенно позже описываемых выше событий, Ким явился с иным выражением глаз. Вздыхал, пыхтел, вяло шутил и вяло отвечал — даже парился, кажется, без всякого удовольствия. Это было совсем уж на него непохоже, почему я и спросил за кружкой пива, не стряслось ли чего.

— Письмо от сына получил, — нехотя сказал он. — По всему судить, так бьют в армии смертным боем.

— Его бьют? — туповато переспросил я.

— Ну, вряд ли. Во-первых, он сдачи даст, а во-вторых, про себя он из гордости писать бы не стал.

Отхлебнул пивка и добавил неожиданно:

— Лучше бы его.

— Это почему же?

— Потому что тогда я бы право получил поинтересоваться. А так — непонятно, что делать. С ним еще один парнишка из нашего совхоза служит. Один сын у матери.

— Его бьют?

— Похоже, — Альберт вздохнул. — Тихий он, в очках. Безотцовщина. Мать его в совхозной поликлинике медсестрой работает.

4

На том тогда этот разговор и увял, потому что из парной вывалились распаренные и горластые. Появилась пара бутылок иного градусного содержания, речи начали спотыкаться, но крепчать, ну, и все дельное свернулось, как улитка.

А возникло вдруг уже поздней весной, в мае, что ли. Я с работы пришел, только поставил воду для пельменей, как появился Ким. Еще серьезнее, чем в зимней бане.

— К пельменям угадал!

— Значит, под пельмешки и выпьем, — он поставил бутылку на стол. — Выпьем, и ты со мной пойдешь.

— Куда?

— Мне специалист по цинку нужен.

Нужен так нужен: я лишних вопросов в мужском разговоре не задаю. Выпили, закусили.

— Куда прикажешь?

— Довезу.

Привез в старый заброшенный гараж на окраине совхоза. Ворота в него были закрыты, Ким погудел — открыли. Солдат открыл. Ким въехал, и солдат старательно закрыл ворота на засов.

— Сын, — представил Ким. — Андрей. А это — тот парнишка, о котором я тебе говорил. Безотцовщина в очках.

Посреди пустого гаража стоял гроб. Грубо сваренный из цинковых патронных ящиков.

— Умер?

— Официально объявлено, что он случайно выстрелил в себя при перезарядке автомата. Так и в сопроводительном объяснении указано за подписью командира части и полкового врача.

— И свидетелей, — негромко подсказал сын.

— Да, и двух свидетелей. Начальника караула и разводящего. Андрея сопровождать откомандировали, как земляка.

— А почему гроб — тут, а не у матери? Или — в клубе?

— А потому, что гроб — с музыкой, и сплошные странно-сти. Почему гроб — самодельный? Почему специалистам не заказали, если парнишка погиб из-за собственной неосторожности?

Я присел перед гробом, вгляделся. Он был аляповато слеплен из кусков цинка явно малоопытной рукой. Варили без флюса, металл кое-где был прожжен и прикрыт заплатками.

— Да, самодел.

— Пункт первый, — вздохнул Ким. — Андрей, покажи нашему другу пункт второй.

Андрей достал из кармана солдатского мундира сложенный вчетверо тетрадный лист в клеточку.

— Слава просил приятеля своего мне передать из рук в руки, чтобы никто не заметил.

Я развернул. Там были стихи:

В армии только бьют,

В армии только пьют,

В армии только врут,

В армии — труд не в труд.

И в какую сторону ни глянь,

В армии дрянь и пьянь.

Год прошел — та же осень,

В армии — год за восемь…

Это был крик. После таких криков вешаются, стреляются или бегут куда глаза глядят. Парнишка вполне мог сломаться и пустить себе пулю в голову, но зачем тогда — самодельный гроб? Почему не заказали, если сами не имеют ни материала, ни хороших сварщиков?

Я вернул Андрею стихи и признался:

— Ничего толком не понимаю, хотя самоубийство вроде бы подтверждается.

— Для тебя, — подчеркнул Альберт. — Если бы он оставил эти стихи командиру роты как посмертную записку, они, возможно, и гроб не испугались бы заказать. Хотя… — Ким вздохнул. — Перескажи, Андрей, что тебе на словах приказано.

— Мне приказано убедить Славкину мать Веру Иосифовну не разрешать вскрывать гроб. Ни под каким видом.

— Почему? — я искренне удивился.

— Пункт третий, — сказал Ким, показав три пальца. — Может, его насмерть забили. Может такое быть? Не исключаю, потому что уж очень они темнят. Машину до Глухомани дали собственную, отрядили офицера и солдата в сопровождающие — целая самодеятельность. Зачем вся эта суета, если все было так, как они говорят? Если бы так, то хоронили бы этого несчастного Славика за казенный счет вполне официально, а не за деньги собственного полка. Это тебе — пункт четвертый.

— Значит, офицер сопровождал гроб?

— Положено так, — пояснил Андрей. — Машина с особым грузом.

— А куда он подевался, этот офицер?

— Это уж — пункт пятый, — сказал Ким. — Разувайся, друг, на руке пальцев не хватит.

— Командир нашей роты старший лейтенант Потемушкин доставил меня до совхоза, сгрузил гроб и на машине уехал в Нижний Новгород, мать с отцом навестить. А мне приказал после похорон самому до части добираться и оставил деньги на проезд.

— Командир роты сбежал от объяснений, это и черепахе ясно, — вздохнул Альберт. — Как по-твоему, самовольно он это сделал?

— Вряд ли, — сказал я. — Андрей в часть вернется, а где же сопровождающий офицер? Да и шофер проболтаться может, и тогда этому старшему лейтенанту не вывернуться. Думаю, он эту поездку к родителям заранее с командиром полка оговорил. В порядке поощрения за неприятную командировочку.

— Похоже, что так, — вздохнул Ким. — А это наше открытие на сколько пунктов тянет?

Помолчали мы довольно согласованно. Помолчали, покурили, повздыхали. Потом Ким сказал:

— Иди домой, Андрей. Но постарайся, чтобы тебя никто не заметил. Огородами, как говорится.

— Понял, отец. А маме что сказать?

— Сказать, чтоб молчала, как налим. Я приду и все ей объясню.

— Понял. До свидания.

Парень ушел, и мы остались втроем — Ким, я и неизвестный Славик в цинковом самодельном гробу.

— Пойдем ко мне в контору, — сказал директор совхоза. — Надо поговорить. Серьезно поговорить.

Мы пошли в его контору, и вот здесь самое время сделать абзац. Перекурить надо. Вам не хочется?..

В конторе никого не было, если не считать сладко спавшего старика с повязкой дежурного на рукаве. Ким провел меня в свой кабинет, достал из стола две вяленые таранки, молча почистил их, порезал и положил на газетку. Добавил к ним два стакана, вздохнул почему-то. Потом столь же сноровисто притащил откуда-то полдюжины пива, зажав по три бутылки меж пальцами обеих рук, и сказал:

— Теперь давай думать. Хорошо думать. По пунктам.

Он разлил пиво по стаканам. Я отхлебнул свисавшую пену, подумал и сказал:

— Пункт первый: паренька надо похоронить по-людски.

— Что значит, по-людски?

— Как пожелает мать. Если пожелает вскрыть гроб — вскроем. Ее законное материнское право.

Ким задумчиво пил пиво и молчал. Я жевал таранку. Кстати, очень вкусную: Ким понимал толк в еде.

— Знаешь, что это будет означать, кроме права матери? Это будет означать, что моему Андрею в свою часть возвращаться нельзя. Иначе я его в таком же гробу получу.

— Конечно, нельзя, — согласился я. — Поговорю с райвоенкомом, у меня с ним были когда-то неплохие отношения.

— А что может райвоенком в данном случае?

— Наметить пунктир. Не первый год замужем за родной армией.

— Мой сын должен служить, — твердо сказал Ким. — Я кореец, нам всякое лыко в строку вплетают.

— И это обсудим. У райвоенкома — старые знакомства.

— Тогда пункт второй. — Ким наполнил стаканы. — Андрею приказано не допустить, чтобы гроб вскрывали. Почему?

— Может быть, этот несчастный парень изуродован до…

— Выстрелом в голову?

— Выстрел мог разнести лицо так, что матери лучше не смотреть. Почему ты усмехаешься, Ким?

— Представил себе, как трогательно командование полка озабочено нервами матери. Нет, друг, о матери они и не подумали. Они себя выгораживают, а это значит, что мы…

Ким внезапно замолчал, уткнувшись в стакан. Я подождал, может, добавит ясности. Но пришлось спросить, потому что он продолжал молчать принципиально.

— Что — «мы»?

— Мы с тобой должны сейчас пойти и вскрыть гроб. Я об этом еще в гараже подумал, поэтому и Андрея отправил домой.

Молча допили пиво. Молча вернулись в гараж, где я и срубил один из цинковых листов с крышки зубилом. Ким светил фонарем.

В гробу не было никакого трупа. Гроб был пуст и гулок, как цинковый барабан.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

1

— Стало быть, могилки у парнишки не будет, — вздохнул Ким. — Стало быть, зарыли его где-то, как собаку.

— Но зачем? Почему?

— Почему? Чтобы спокойно до пенсии дослужить. Когда труп поперек дороги, о него всегда споткнуться можно. А так — не за что спотыкаться. Нет трупа — и путь свободен.

— Не понимаю, — я вздохнул. — Не понимаю я, и все тут. Не вижу никакой логики. Решительно.

— Логику ищешь? — усмехнулся Ким. — Мы университетов не кончали, вот и вся наша логика.

— Но логичнее было бы отослать гроб с телом. Ну, вскроют, допустим, ну, мать порыдает, ну, мы повозмущаемся…

— И кто-то, особо возмущенный, пригласит прокурора, который, что вполне возможно, и откроет «дело». А так — никто никакого дела не откроет. Нет трупа — нет дела. И концы — в воду. Начальство займет круговую оборону с массой свидетелей, которые подтвердят, что тело в гроб клали на их глазах при ружейном салюте и склоненном знамени. А что с ним случилось по дороге — спрос с сопровождающего офицера. А он уехал к родителям, что и случилось в действительности. Тогда с кого спрос? Да с нас и спрос. Мол, сами вытащили, тайком захоронили, а потом устроили бучу. Чтобы пятно положить на нашу любимую и непобедимую. Вот какая у них логика, друг. Бронетанковая, ничем не прошибешь.

Помолчали. Невесело.

— Что будем делать? — спросил я.

— Хоронить. Только по-людски, как ты хотел, уже не получится. Значит, по-советски хоронить будем.

Отмороженным металлом слова его прозвучали.

— Как так — «по-советски»?

— Полный парад с оркестром и маршами по их нотам. Значит, с тебя — статья в газете. Редакционная. Что хочешь редактору наплети, но статья в местной газете «Путями Ильича» должна быть. В день… Нет, за день до похорон.

— Альберт, ты что-то заговорился. Какая статья? О чем?

Ким хитровато прищурился:

— Что-то я забыл, как называется ложная могила героя на родине?

— Кенотаф.

— Вот кенотаф мы ему и соорудим, африканский друг мой. А его без статьи в газете не соорудишь. А надо, чтоб оркестр играл. Чтоб цветами холмик завалили. Чтоб матери до земли поклонились. И чтоб помянули, как положено.

Все это он произнес внешне спокойно, но внутри его бушевала такая ненависть, что мне стало не по себе. Я стиснул его плечо, и мы долго молчали над пустым гробом. Потом Ким сказал:

— Заделать, как было, можешь?

— Попробую. Нужна газовая сварка.

— Сейчас привезу. В гараж никого не пускай.

И вышел.

2

Редактора я знал: Глухомань — место тесное, в нее вся Россия вмещается. Знал, но, признаться, не дружил с ним. Когда-то приятельствовали, но после африканской турпоездки — как отрезало. Так — «здравствуй-прощай», не более. Ну, не нравился он мне, а почему не нравился, и сам толком объяснить не могу. Не нравился, и все тут. С первого знакомства и с первого его объяснения.

— Фамилия у меня — Метелькин, а не Метелкин, — предупредил он меня при знакомстве. — Я — сын метели, а не метлы. Тонкость, а? Тонкость, земляк, тонкость русского языка!

Вот к этой тонкости русского языка я и пошел на следующее утро. От болтовни типа «то-се» отказался с порога, сразу и весьма напористо приступив к делу:

— Тебе, товарищ Метелькин, скажу первому: в совхоз «Полуденный» привезли тело погибшего героя. Первого героя нашей Глухомани.

— Какого героя?

— Который погиб, прикрыв командира.

— Как так — прикрыв?

— Собственным телом. Упал на гранату, которая со страху сама собой вывалилась из руки необученного новобранца. И принял весь удар на себя. То есть не весь удар, а все осколки.

Прищурился Метелькин:

— Документ имеется?

— Имеется. С ним весь полк прощался со склоненным знаменем. Командир полка речь говорил, троекратный салют дали и прохождение роты почетного караула перед гробом.

— Ну, а документы где?

Спросил редактор и перстами потер при этом. Будто взятку требовал. Я разозлился, и это — помогло:

— Дураком хочешь район показать? Спасенный им командир роты старший лейтенант Потемушкин с ними в Москву поехал, чтобы к ордену парня представили!

Сын метели задумчиво отмалчивался, и я выложил козырного туза, чтобы сдвинуть с места его привычную осторожность:

— И чтобы рассказали о нем в программе теленовостей! В хорошей мы луже окажемся, если ты, товарищ редактор, с заметкой опоздаешь.

— Вот это верно, — озабоченно сказал Метелькин и придвинул лист бумаги. — Диктуй.

Я, признаться, этого не ожидал, но отступать было некуда. С хода надиктовал целую заметку: как прощались с героем его боевые друзья, как до земли склонялось знамя и рыдал седой командир полка. И уже на следующий день свеженькая газетка «Путями Ильича» лежала на столе первого секретаря.

Славика похоронили по-советски, но в закрытом гробу. Как уж там Ким уговаривал осиротевшую мать, я не знаю, но остальное было, как должно было быть. И оркестр, и цветы, и секретари райкома и райисполкома со всеми замами и помами, и их прочувствованные речи. И — цветы. Весь могильный холмик ими завалили, девушки совхозные постарались. А я на своем макаронно-патронно-винтовочном предприятии солдатский обелиск сварил. Со звездой наверху.

На поминках в совхозной столовой много было теплых слов, горьких слез и добрых рюмок, а когда уж и шумок поднялся, слово попросила осиротевшая мать. Совхозная медсестра Вера Иосифовна. И все сразу примолкли.

— Я знаю, что в городе Иерусалиме есть Стена Плача. Я никогда не понимала, что это такое — Стена Плача. Мы в России знаем, что такое подушка плача. К утру мокрая, хоть выжми… А тут — поняла. Славочка мой понять мне помог. Стена Плача — это когда дальше идти некуда. Некуда идти, не к кому и незачем. Мы в нее утыкаемся, в Стену Плача. Утыкаемся. Всех моих родных фашисты в Бабьем Яру расстреляли. Всех, до единого человека, даже трехмесячную Розочку, мою племянницу, не пожалели. Я их всех часто во сне вижу на русском языке. И никуда от вас не уеду. Вы уж простите меня, я горем вашим останусь. Здесь — Славочкина могилка. Моего единственного сыночка могилка…

Она замолчала. Губы кусала, кровь по подбородку текла. И все молчали. А потом — встали. Как один. Ким первым встал, а за ним — все. Даже секретари со своими замами.

— Спасибо вам… — Вера Иосифовна поклонилась. — От всего осиротевшего сердца моего…

Рухнула на стул. Лидия Филипповна обняла ее, целовала, шептала что-то. А первый наш рюмку поднял:

— За ваше горе материнское…

3

Тут кончилось все, расходиться стали, но — тихо и аккуратно. Ким Веру Иосифовну своей супруге поручил, попрощался со всеми и увел меня в свой директорский кабинет. До-стал припрятанную бутылку коньяку, плеснул в стаканы.

— Пусть ему чужая земля пухом будет. — Директор выпил, аккуратно поставил стакан на стол, спросил вдруг: — Почему нескладно живем? Почему убиваем тишком, хороним тишком, народы целые высылаем тишком? Почему, объясни ты мне! Тишок -то откуда идет?

— Жизнь подешевела. Не личная и не торговая. Общей жизни — копейка цена в базарный день.

— Из гнили тишок идет, — не слушая, продолжал он. — Когда пожар — треск стоит, рев, пламя. Когда потоп — тоже шума хватает. Когда землетрясение — и говорить от грохота невозможно. А когда все тихонько-гладенько — значит, гнием. Заживо гнием, друг.

Я плохо его слушал. Я больше думал, как ему сказать о верном, но уж больно страшноватом совете райвоенкома. Пока Ким занимался похоронами, не говоря уж о посевной, я потолковал с райвоенкомом по душам. Это было не очень-то просто после моего африканского сафари.

— А почему ты просишь о переводе Андрея Кима? — спросил он. — Какие аргументы?

Реальные факты я открывать ему не мог, а потому сказал единственное, что тогда пришло в голову:

— Трудно ему там будет после смерти друга.

— А, понимаю, понимаю, — солидно сказал военком. — Понимаю и подумаю. Пощупаю почву.

Почву он щупал убыстренно и в день похорон тихо доложил:

— Существует только один способ. Жесткий, но зато — на все сто процентов с походом.

— Какой?

— Есть вариант послать его в Афган. По добровольному желанию, что будет оформлено соответствующим образом. Он — здоровый парень?

— Вполне. Почему спрашиваешь?

— Потому что имеется разнарядка в воздушно-десантную часть. Два месяца учебки и — в состав ограниченного контингента.

Вариант бесспорно был безошибочным, но как к нему отнесется Ким, я не знал, а потому и плохо слушал военкома.

— Это верняк, — сказал военком, когда мое молчание стало затяжным. — Никаких вопросов, а доброволец в боевую точку — сам понимаешь, как это потом для него скажется.

— При условии, что вернется, — я вздохнул, но руку военкому пожал с чувством.

А Ким тем временем продолжал свое. Наболевшее.

— Нас, корейцев, с Дальнего Востока в Казахстан депортировали, это тебе известно? Два часа на сборы и — пожалуйте в эшелон. А мы же — огородники. Огородники! Чем мы в степях Казахстана заниматься будем, об этом хоть кто-нибудь подумал? Я, например, сурков ловил с шести лет и сурчиной питался. Сосед-казах научил и ловить, и шкурки снимать, добрый человек был, царствие ему небесное. Я ловил капканами, шкурки сдавал, жир вытапливал, чтоб зимой мать с сестрами могли хоть чем-то кормиться, а сурков варил и суп хлебал.

Ким плеснул в стаканы, чокнулся, выпил. Сказал с то-ской:

— Мы же — огородники. Лучшие в мире огородники!..

— Слушай, огородник, — решился я. — У райвоенкома есть предложение насчет Андрея. Готов все сделать, но решать тебе. И сейчас — завтра у меня с ним встреча по этому поводу.

— Что за предложение?

— Суровое.

— А все же?

— Афган. Оформят как добровольца, военком обещал.

Ким задумался, и разливать коньяк пришлось мне. Я налил и ждал, за что будем пить.

— Дельное предложение, — он не удержался от вздоха. — Бог не выдаст, свинья не съест. Лидии пока не говори, сам потом объясню.

— Афган, — я тоже не удержался от вздоха. — Афган, Альберт, — дело серьезное.

Ким горько посмотрел на меня. С корейским прищуром и полновесной русской тоской.

— Я своего первенца корейцем записал. Хотя выбор был: мать у него русская, сам знаешь. Остальных — Володьку и Катю — русскими, а его не мог. Предки мне не позволяли. Те, что в душе у каждого из нас сидят. И следят, чтоб не лгали!..

— Ну и что?

Спросил, как идиот. С полновесным советским идиотизмом.

— А то, что Славик покойный был евреем. И нам, любимым младшим братьям в братской семье народов — евреям, корейцам, немцам, калмыкам, чеченцам и так далее по списку, — приходится выживать, а не жить. Выживать. Я — кореец с орденом Ленина за целину, и я — директор совхоза. А остальные корейцы где? В шахтах, на лесоповале, в лучшем случае — за баранкой. — Ким неожиданно улыбнулся. — Это я выступление репетирую. Перед собственным сыном.

Вот какие абзацы, ворвались в нашу глухоманную жизнь. Сплошные абзацы, и все — ступеньками вниз.

Как там дальше происходило — подробностей не знаю, но на проводы Андрея Ким меня пригласил. Шепнул при входе, пожимая руку:

— Для матери он в учебную часть уезжает, учти. Так и будем пока считать.

— А он и вправду сначала в учебку.

— Почему — в учебку? Он же второй год солдатскую лямку тянет.

— А потому, что из него за два месяца десантника сделают.

Ким помолчал, вздохнул. И сказал:

— Про десантников Лидии — ни слова. Просто — переведен в учебную часть.

Лидия приветливо улыбалась, стол ломился, с младшими познакомили и тут же отправили их в другую комнату, что мне, признаться, понравилось: не люблю, когда дети сидят вместе со взрослыми за водочным застольем. Хорошо время пролетело — и весело, и незаметно. А потом глава семейства вышел меня провожать вместе со старшим сыном. И сказал:

— Вот твой крестный отец, Андрей. Как бы там дальше ни сложилось, ты это запомни.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

1

Признаюсь со всей откровенностью: Лялечка Тарасова, собственность глухоманских «Канцтоваров», появлялась у меня регулярно. Заранее звонила, сообщала шифр: «Иду на рынок». Это было всегда перед моим обеденным перерывом, и я, если не случалось ничего экстраординарного, говорил секретарше, что буду обедать дома, а появлюсь с легким опозданием, и удалялся с непременным заходом в магазин. Ветчиной хорошо закусывать армянский коньячок.

Я к Ляле ровно ничего не испытывал, кроме зверского плотского аппетита. Подозреваю, что и она ко мне — то же самое. Но встречи были необременительными, Ляля держалась в рамках «ты — мне, я — тебе», не строя никаких планов и не одурманиваясь никакими иллюзиями. Наша связь носила почти служебный характер с точно выверенным регламентом и отработанными правилами. Но противно от этого ощущения казенщины мне становилось не «ДО», а «ПОСЛЕ».

Вот такой абзац в жизни, отпечатавшийся в ней мелким шрифтом. Дамы сердца у меня не было, ловеласом и дам-ским угодником я тоже себя не ощущал, но против природы, как говорится, не попрешь.

Стыдно ли мне было тогда от такой имитации сердечной связи? Да нисколечки! Это потом, потом, когда появилось, что с чем сравнивать, я опомнился и тогда испытал стыд. Жгучий, как заматерелая крапива. Только душу все равно не почешешь, как бы ни мечталось об этом.

Вот так и шла моя грешная и далеко не безукоризненная жизнь. Думал ли я при этом о хорошо мне знакомом глухоманском заведующем скрепками и скоросшивателями? Да ни боже мой! И в голову мне не приходило, что я его как бы мордой в дерьмо… Нет. Да и дороги наши разошлись, и парился я теперь в другой бане.

Неизвестно, сколько времени продолжались бы наши… как бы сказать помягче… обеденные перерывы под коньяк. И чем бы все это могло закончиться — тоже не могу себе представить. Одно твердо знаю: моей законной супругой она бы не стала ни при каких обстоятельствах. Можно све-сти концы оголенных проводов двух энергосистем — и так поступает подавляющее (надеюсь) большинство населения. От их сближения возникает вольтова дуга страсти, которая не только пронизывает все человеческое естество насквозь, но и насыщает его озоном, искрами в глазах и жаждой жизни. А две канализационные трубы что могут создать при своем подсоединении?.. То-то же. Так пусть безгрешный бросит в меня камень. Интересно, где вы сыщете таких безгрешных? В мире, может, кто и сыщется, потому как там для подобных целей улица Пигаль существует. И все ходят чистенькими. А у нас вместо улицы Пигаль — закрытое партсобрание по личному делу товарища имярек. У нас — блюдут нравственность на радость пенсионерам, а в насквозь прогнившей Европе устраивают вполне легальные, чистые и скромненькие пункты очищения от скверны.

Зачем, спросите, я вздумал рассуждать на тему, про которую у нас даже думать непристойно, хотя все о ней думают?

Да еще второй, по сути, раз. Застряла у меня в голове эта Лялечка. Нет, не в голове — в совести застряла. И совесть эта проснулась, потянулась, усмехнулась и призвала меня к ответу.

Но прежде совести к ответу призвали другие органы.

Я ходил на работу пешком: Глухомань — территория пешего хождения. Ну, иду себе на работу, со знакомыми раскланиваюсь, у пожилых о здоровье спрашиваю, девушкам ручкой помахиваю, поскольку знаю, что в Глухомани я — один из самых завидных женихов. И все ладно, все хорошо, все — как всегда по утрам. Как вдруг…

— Позвольте прикурить.

Какая-то стертая личность. Личность без личности, незапоминающаяся, как говорится, без особых примет. Впрочем, не особых тоже нет. Нечто усредненное…

Только прикуривая, это «нечто усредненное» достает из кармана красную книжечку, сует ее мне под нос и — еле слышно:

— Пройдемте. За мной и — без суеты.

Екнуло во мне что-то физиологическое, поскольку я, как, впрочем, и все остальные граждане нашего прекрасного отечества, с детства впитал во все клетки суеверный страх перед владельцами подобных книжечек. Правильнее сказать, не столько перед владельцами как субъектами, сколько перед книжечками как объектами. А потому и пошел за неприметным во всех смыслах, лихорадочно соображая по дороге, в чем же это я прокололся. Проколоться я мог только на своей африканской гастроли, но мысли этой додумать не успел, потому что мы пришли.

— Прошу, — сказал обладатель могущественных корочек и распахнул передо мной дверь ничем не примечательного дома, возле которого не было никакой охраны.

Я вошел. Охрана была внутри. В фуражках с красными околышами.

— Со мной, — объявил стертый от долгого употребления сопровождающий и распахнул левую дверь.

Я оказался в некоем подобии предбанника, где стояла отполированная многими ерзающими задами скамья, возле которой тоже торчал охранник. За конторской стойкой.

— Зарегистрируйте, — сказал мой полупроводник и прошел в следующие двери.

— Паспорт, — охранник протянул руку, даже не взглянув на меня.

Я отдал ему паспорт. Он буркнул: «Присядьте», и стал переписывать в конторскую книгу данные моего паспорта.

Я присел на скамью с душою, разбежавшейся во все стороны, и смутным ощущением конца. Не карьеры, не жизни, не чего-то вообще более или менее определяемого, а просто конца. Конца как такового. Вероятно, все, кто попадал в чистые руки меченосцев Железного Феликса, испытывали нечто подобное, не ведая за собой никакой вины. Просто — ощущение, и только. Всего-навсего — ощущение.

По счастью для моего здоровья, сидеть мне в этом ощущении пришлось недолго. Приоткрылась дверь, и наградивший меня этими ощущениями безликий субъект поманил меня рукой, приглашая пройти в кабинет.

— А паспорт? — туповато спросил я, поднимаясь.

— Получите при выходе, — сказал он и вдруг показал все резцы разом. — Если, конечно, это случится.

И я прошел в кабинет. Один. Тот, неопределенный, за-крыл за мной дверь.

За дверью меня ожидала совершенно иная атмосфера. Правда, я знал из детективов о системе допросов сменными следователями: грубому противопоставлялся вполне, так сказать, человечный, а жестокому — добрый и мудрый. Но то детективы, а тут — натуральное кэгебе, далекое от сантиментов и сентиментальностей, однако что было, то было.

Меня встретил у порога коренастый мужчина средних лет, вежливо обратился по имени и отчеству, попросил присесть.

— Несущественно, но, увы, необходимо. Так что извините.

Улыбнулся и виновато развел руками. А потом прошел на свое место, так и не сняв улыбки с рубленного долотом лица. И высекали это самое лицо отнюдь не из дерева квербахо и уж тем паче не из мореного дуба, а из нашей что ни на есть родимой елки. И при всех улыбках оно выглядело же-стким, сучковатым и недоделанным. Но за всем этим просматривались воля и упорство, прилипчивые и тягучие, как свежая смола.

«Этот сейчас расставит…» — подумал я, имея в виду мины-ловушки, но разговор потек совсем по иному руслу. О работе, о выполнении и перевыполнении, о друзьях и сослуживцах, о…

— Насколько нам известно, вы так и не женились, — сказал наконец нечто заветное мой визави. — Молодой человек, с положением и отдельной квартирой, с высоким окладом и перспективами… Что же так, а? Может, прежней супруге простить не можете?.. Извиняюсь, что вторгаюсь, но должность у меня такая, должность. Как говорится, и сам не рад, а — приходится…

Я молчал и слушал журчание его голоса. Вопросов он не задавал, и молчать мне было легко.

— Без женщин жить нельзя на свете, нет… — Он почти пропел эту фразу, и вдруг улыбка мгновенно исчезла с его лица.

И вперед он подался. Всем корпусом через стол.

— Только выбирать их надо поосторожнее с вашим-то допуском к гостайнам.

Что-то, как мне показалось, забрезжило в моей башке, озабоченной до сего момента только ожиданием, когда же еловый хозяин кабинета крикнет «Фас!» и сюда ворвутся… А тут вдруг этакое почти дружеское, условно улыбчивое примечание о вечной дамской ярмарке. Но — только за-брезжило, почему я и сказал весьма осторожно:

— Ну, разумеется.

— А тут вы прокололись, — почти дружелюбно улыбнулся он. — Вступили, как говорится, в связь с женой уважаемого в нашем городе человека. Вы уважаемый человек, он уважаемый человек — зачем такие сложности? Городок у нас маленький, все друг друга знают, и уже пошли разговоры. Дамы — народ болтливый.

— Так поговорите с дамой. А вы меня почему-то весьма таинственно к себе вызвали.

Он улыбнулся. Будто треснула его еловая оболочка.

— Это, как говорится, для запевки, песня наша впереди, — он загадочно помолчал, пожевав губами. — Вы — руководитель совершенно секретного производства, подписывали соответствующую бумагу о неразглашении. Подписывали?

— Подписывал.

— А с подозрительным человеком, стоящим у нас на учете, — «вась-вась», как говорится. Неоднократно пьете водку. Признаете?

— Как могу признать, не зная, о ком вы говорите.

Он посмотрел на меня с мягким отцовским упреком.

— Не знаете?

— Понятия не имею.

— Понятия… — он нехорошо усмехнулся. — Поэтому и попросили зайти, что понятия не имеете. А понятие простое: Альберт Ким. Вы что, не понимаете, что зря у нас не ссылают?

Злость, которая вдруг жаром нахлынула на меня, вмиг расплавила все мои генетические ужасы перед всесильным ведомством. У них на крючке сидел Ким. Альберт Ким, с которым я вскрывал пустой гроб, тайну которого знали только мы оба. С моим лучшим другом, который считал меня крестным отцом своего первенца, записанного корейцем вопреки всем ужасам этого самого ведомства. И сказал об этом Андрею…

Я подался вперед, через стол, поближе к его еловой роже и, зубов не разжимая, сказал негромко. Не для третьих ушей:

— А ты с работы не вылетишь, если я об этом разговоре напишу твоему начальству в Москву? Ты… Как тебя, старший лейтенант или майор? Ваша контора, помешанная на секретности, даже звания своих офицеров для нас засекретила. Ты… Засранец ты, понял? Я тебя раздавлю, как пиявку, если посмеешь тронуть Кима хотя бы пальцем, понял? У меня в Москве не просто рука, как вы любите говорить, у меня в Москве — кулак! Один раз стукнет, и от тебя мокрое место останется. Заруби это в своих мозгах!

Встал, отшвырнув стул, вышел из его кабинета и так рявк-нул на дежурного, что он сразу же вернул мой паспорт.

И ушел, хлопнув дверью.

Никаких ни рук, ни ног, ни тем паче кулаков у меня в Москве — да и вообще нигде — не было. Я блефовал с помутнения рассудка от приступа ярости и за это мог бы и на нары загреметь. Но я об этом не думал. Да и времена несколько изменились.

А работать не мог. То есть на работе, конечно, ошивался, но старался все решения отложить хотя бы до завтрашнего дня.

И очень хотел увидеть Кима. Не поверите, к груди своей его прижать хотел. Он сурчиной мать с сестрами кормил с шести годов, пока эта сволота…

Ну, ладно. Абзац.

2

Выбросил я из головы елового блюстителя всенародной нравственности, а вот досады, что началась посевная, вы-бросить не мог, потому что она лишала меня свидания с Альбертом. Тем самым свиданием, которого я так хотел… Потому что посевная оставалась посевной, а Ким — Кимом. Это означало, что в летнее время мы с ним виделись редко: как правило, он уже в пять утра был в поле, поскольку кабинетов не любил, если в них не принимал гостей. На полевые работы — впрочем, как и на службу вообще — он ходил, как на парад. В белой рубашке с галстуком, но — в кирзачах. Это было его делом. Главным ДЕЛОМ, тем самым, чем он жил прежде всего всей своей неугомонной душой.

Неугомонность требовала неординарности, и он вскорости ввел скользящий индекс премиальных, которые платил только женам своих работяг. Женам, а не самим работягам, и самое удивительное заключалось в том, что работяги помалкивали, а жены правили бал дома. Индекс предусматривал не только качество проделанной работы, но и отношение к ней. Пришел под хмельком — долой пять пунктов из пятнадцати, перечисленных на специальной доске премиальных в конторе. Опоздал на работу — долой еще три пункта. По твоей вине сломалась машина — сразу все пятнадцать. По субботам с утра директор совхоза лично рассчитывался с женами своих работяг, терпеливо разъясняя, почему одна получает меньше соседки или наоборот. И жены гоняли мужей куда энергичнее и суровее бригадиров.

Это дерзкое новшество не могло пройти незамеченным, и Киму влепили выговор по требованию райкома партии… Он расстроился и разыскал меня в тот же день.

— Скотный двор мы построим, а не социализм, с таким отношением к труду, — объявил он с порога. — Водка есть?

Водка, естественно, нашлась, а райком снял с Кима выговор по результатам уборочной. С той поры у него пошла чересполосица: выговор — благодарность в виде снятия выговора — орден за трудовые достижения, а потом почему-то — снова выговор, и снова-здорово, как по-русски говорится. Усвоив это, Ким перестал расстраиваться, но от самостоятельности так и не избавился.

Но это так, между прочим. Главным для меня было все же то, что в период его затяжной страды мы не виделись, и это, признаться, меня огорчало куда больше, чем Кима — его партийные выговоры. Однако свято место пусто не бывает, и в отсутствие Кима у меня появлялись иные… нет, наверное, не друзья — это было бы слишком.

Лялечку после свидания с еловым спецпредставителем рыцарей революции я, естественно, из обихода вычеркнул. Просто так ответил на ее очередной звонок, что она больше и не возникала. Но приятели и даже приятельницы у меня иногда появлялись. И не представить их я не могу, потому что тогда последующее станет непонятным.

3

Моя бывшая Тамарочка прибежала ко мне на второй день прибытия к родным пенатам в слезах искренней радости. Я очень испугался, что она станет просить прощения и, не дай бог, вернется. Но она оказалась лучше, чем я предполагал. Во всяком случае — искреннее. Не заикнулась о собственной ошибке и не предложила тут же познакомиться с ее новым мужем и распить мировую. Просто радовалась, что я вернулся целым и невреди… Пардон, вредимым, но — так сказать. И еще радовалась, что в порыве комсомольского энтузиазма не сдала мою квартиру.

— Я — дура, дура, дура.

С ее комсомольским красавцем я, естественно, вскоре познакомился: Глухомань — пространство тесное и пересекаемое. На первом же активе — а я был и остался его членом, поскольку как бы воскрес, — ко мне подошел здоровенный битюг спортивного вида и располагающей наружно-сти, улыбнулся белоснежными зубами и сказал:

— Здорово. Новый муж. Не серчаешь?

— Не серчаю, — сказал я.

— Поступаешь верно и, главное, разумно, — сказал он. — Спартак.

— Спартак — чемпион! — бодро ответил я.

— Да нет, это я — Спартак. Имя такое.

Ну, покалякали и расстались. И всегда после этого приятно калякали и еще приятнее расставались без взаимных обязательств. И такая позиция мне нравилась, поскольку была точной, а следовательно, мужской, потому что легко отстреливалась от возможного противника ничего не значащими словесными очередями.

Должен признаться, что я к новым знакомствам никогда особенно не стремился. Не умею я их безмятежно завязывать, не способен травить анекдоты в перерывах и поддерживать мужской подвыпивший треп в банях. Не дано мне этого от природы, я, так сказать, обделен ею, что уж тут поделаешь. В этом есть и нечто хорошее, потому что спасает от обрастания неинтересными людьми. То есть в какой-то момент — скажем, разопрев в баньке и охладившись пивком, — кажется, что твой случайный сосед по бутылке и остроумен, и интересен, и даже загадочен, что ли, но что-то внутри тебя удерживает. А потом выясняется, что он — редиска в полном смысле слова. Внутри трухлявая, зато сверху — красная, как конь на какой-то картине. Но порой происходят события, весьма сходные, но — как бы с обратным знаком. И вот тогда я этот знак — чувствую. Ей-богу.

4

К тому времени, о котором веду речь, наши глухоманские железнодорожные мастерские разрослись настолько, что потребовали штатной должности главного инженера. Полагаю, что там начали клепать не только рессоры и чинить не только вагонные двери, но и сами мастерские, как объект стратегический, облагались как бы дополнительным производственным налогом, каким тогда облагались все более или менее годные фрезерные или токарные станки. Наша макаронная фабрика, к примеру, и до сей поры старательно перевыполняла план по винтовкам и винтовочным патронам, хотя от них уже ломились склады.

Но это так, к слову. Необходим абзац, чтобы не запутаться в собственной карьере.

Дело в том, что аккурат к тому времени меня назначили главным инженером по выработке всех глухоманских макарон. В том числе и калибра 7,62, но в отдельных охраняемых корпусах за колючей проволокой, в которых я до сей поры и трудился. А теперь переехал в кабинет главного инженера. С секретаршей, персональной машиной и шофером при ней. Так вот, о секретарше Танечке…

Когда мне выделили эту штатную единицу, я позвонил знакомой секретарше в райисполком и спросил, нет ли у нее на примете толковой девочки. Чтобы знала делопроизводство, умела вовремя подать кофе посетителю и, главное, помалкивать, поскольку производство у меня все же было комбинированным.

— Ты экстрасенс? — весело спросила она.

— Не знаю, не пробовал. А в чем дело?

— А в том, что неделю назад мы выпустили первых слушательниц курса секретарей-стенографисток. Есть там одна девочка, чудо, если его уже не забрали.

Чудо не забрали, и оно появилось у меня в кабинете утром следующего дня. И в кабинете сразу стало светло, будто внесли светильник в сто тысяч свечей.

А вошла просто-напросто рыжая девочка. То есть рыжее не бывает: от нее и шел какой-то странный свет в сто тысяч вольт.

Нет, о секретарше Танечке все-таки — потом. Сначала о неожиданном знакомстве, переросшем в добрую мужскую дружбу.

На очередном райкомовском совещании первый секретарь представил нам коренастого черноусого мужика в отутюженном костюме:

— Главный инженер железнодорожных мастерских нашей Глухомани Кобаладзе Вахтангович… Виноват, Вахтанг Кобаладзевич.

Тут все заржали, и громче всех — сам Кобаладзе:

— Армянский анекдот!..

— Вахтанг Автандилович, — нахмурившись, сказал секретарь. — Извиняюсь, товарищ Кобаладзе. Очень извиняюсь.

Признаться, меня всегда воротит, когда просят прощения в такой, очень уж нашей, советской, что ли, форме. «Извиняюсь», насколько мне известно, означает «извиняю себя», а совсем не «прошу вас меня извинить». Но это так, к слову. Ворчун я африканского образца. Вахтанг был не из обидчивых.

После совещания по традиции направились в баню. И там, еще в парной, ко мне подошел новый главный инженер железнодорожных мастерских.

— Слушай, давай взаимно спинки потрем. Как смотришь?

— Нормально.

Я его надраил, потом — он меня. И удивился:

— Почему шрам, где сидишь?

— На гвоздь в детстве напоролся.

— Ай-ай. Бывает.

И отошел. А в предбаннике, где, как положено, и стол уж был накрыт, оказался рядом.

— Не возражаешь?

— Давай выпьем, — я улыбнулся. — За спинки.

— За бронеспинки, — поправил он.

Чокнулись, выпили. Вахтанг сказал: «Вах!..» И пояснил:

— Знаешь, почему Россия пьет?

— А Грузия — не пьет?

— Зачем вопросом на вопрос отвечаешь, батоно? Ответом лучше отвечать…

— Веселие Руси есть пити. Это еще Владимир Красное Солнышко приметить успел.

— Тогда все могло быть: история. А теперь — грусть, а не веселье. А знаешь, почему грусть? Потому что водку Россия пьет. А водка с каждой рюмкой вкус отбивает, и тебе кажется — очень вкусно, пока под стол не свалишься. А вино само тебе говорит, когда невкусным становится. Почему, знаешь? Потому что водка — мертвая жидкость, а вино — живая жидкость. У нее голос есть. И наше застолье — всегда веселье. Тамада хорошие тосты говорит, люди смеются, песни хорошим хором поют. А в России сразу же выясняют: ты меня уважаешь? Обиделся?

— На правду не обижаются.

— Тогда не зови меня Вахтанг Автандилович. Длинно, а что длинно, то и скучно. Зови просто: Вахтанг.

Так у меня появился еще один друг. Чрезвычайно общительный, никогда не унывающий, всегда с готовностью идущий навстречу. Они быстро сошлись с Кимом, причем сошлись настолько, что я порой ревновал их как вместе, так и каждого в отдельности.

У Вахтанга была семья: жена Лана и двое парней-погодков, школьников старших классов. Как только Вахтанг получил квартиру, все семейство сразу же переехало в нашу Глухомань, и мы собирались по очереди то у Кимов, то у Кобаладзе. И, признаюсь, мне в грузинском доме было проще, чем в корейском. Не потому, что я предпочитаю грузинскую кухню корейской (поверьте, хорошо приготовленное тхе не уступает шашлыку), а потому, что Ким был по характеру чудовищно пунктуален, а Вахтанг — совершенно непредсказуем.

Однако пора и абзац перекурить. К чему, спросите? Ну уж это — совершенно особая статья.

ГЛАВА ПЯТАЯ

1

Что от афганской войны останется, когда последний, кто был там, помрет? «Груз-200». «Черный тюльпан» для потомков останется. Только и всего для всех осиротевших семей. Да и для нас тоже.

Я об этом подумал, когда первые два цинковых гроба из никому не ведомого Афганистана достигли нашей Глухомани. По общему счету — три, но первый был самодельным во всех смыслах, а эти два оказались профессиональными. Ладно сделанными, аккуратно. Стало быть, в Афгане у нас кто-то старательно трудится, производство налажено вполне профессионально.

Хоронили глухоманских афганцев с пышной торжественностью, скорбью, цветами, оркестром, официальными речами, траурными залпами и последним маршем взвода комендатуры. А могилы им определили рядом с кенотафом Славика, и первый секретарь райкома объявил, что отныне здесь заложена аллея Героев.

— Значит, продления ждет, — шепнул Ким.

— Какого продления?

— Аллеи Героев. В цинковых гробах.

Я как-то о другом в этот момент думал. О случайном символе этого героического мемориала, что ли, поскольку начиналась аллея Героев с пустого самодельного гроба. Но Альберту об этом не сказал, не к месту было. Другое почему-то буркнул:

— Три «черных тюльпана» — это уже букет.

По Глухомани пронеслись рыдания и поминки, поминки да рыдания. Так сказать, семейные репетиции перед всеобщим будущим. Но долго репетировать завтрашнее горе нам не случилось, потому что его заслонило Официальное Сообщение. В газетах, по телевидению и по радио передавали одно и то же. Слово в слово.

Наши бдительные стражи границ сбили шпионский самолет-разведчик. Он вторгся в священные советские небеса, не отвечал на запросы, и истребители вылетели на перехват. Враг вздумал бежать в Японию, но не тут-то было. Простой советский ас своевременно нажал какую-то кнопку, и воздушный пират рухнул в морские волны.

Таков прямой перевод с эзопова языка наших официальных сообщений. Так сказать, голый подстрочник. В ярких одеждах официоза все выглядело куда как героически.

Однако в те времена уже существовали многочисленные вражьи голоса, которые жадно слушали наши особо любопытные граждане. Обычно голоса действовали розно, но тут слились в едином хоре, растолковав заключенным за железным занавесом, что сбитый ракетой самолет был пассажирским. И совершал обычный рейс из Аляски в Корею. Но что-то там на его борту не заладилось с приборами, почему он и не мог ответить на наши вопросы. И погиб молча, унеся на дно Японского моря более двухсот шестидесяти человеческих жизней.

Тут уж отмалчиваться нашим властям стало затруднительно, и средства массовой информации сквозь зубы признали, что самолет и вправду был, во-первых, пассажирским, а во-вторых, корейским. Однако экипаж его по тайному сговору с американскими спецслужбами заодно с обычным рейсом выполнял и некое шпионское задание. Так что очень, конечно, сожалеем, но закон есть закон, и наши отважные ястребки действовали в строгом соответствии с боевым приказом, отданным на совершенно законных основаниях.

2

У нас, в Глухомани, тоже слушали не только громкие официальные сочинения, но и тихую несладкую правду. Власть упорно глушила вражьи голоса на всех волнах, тратя уйму денег, но, чем дальше от Москвы, тем меньше было глушилок, а следовательно, и слушать было легче. И я слушал, и Вахтанг слушал, и Ким слушал тоже. Только Киму слушать было куда больнее, чем нам. И мы всеми силами избегали лобовых разговоров об этом истерически-патриотическом государственном преступлении. Отвратительном не только потому, что погибли ни в чем не повинные люди, но еще и потому, что это преподносилось народу с газетных страниц и телевизионных экранов в качестве образца самоотверженного служения отечеству. Почему и летчик, сбивший рейсовый самолет, был награжден за отвагу и мужество орденом, что колокольным звоном звенело во всех квартирах нашей Глухомани.

Вероятно, под свежим впечатлением от этих фанфарных восторгов Вахтанг, угрюмо молчавший во время нашей тусклой беседы ни о чем, вдруг объявил:

— Совесть куклой-неваляшкой должна быть. Как хочешь ее валяй, как хочешь опрокидывай, а она все равно вскакивает. Опять положишь — опять вскакивает. Хоть на бок, хоть на спину клади. Умные игрушки люди для дураков придумывают.

— Золото в души людские с детства заливать надо, чтобы повалить их было невозможно, — очень серьезно сказал Ким. — Нравственность и есть то золото, которое нашей совести завалиться не позволяет. Она у каждого лично долж-на в душе быть, у каждого, чтобы никакой приказ твою совесть не обрушил.

— Военный приказ нельзя не выполнить, — возразил я, ощутив вдруг шевеление отставных капитанских погон на плечах и бурскую пулю в заднице. — У меня на фабрике патриоты орут, что все, мол, правильно, что так и надо, что, мол, война на носу, а у нас — мягкое подбрюшье…

— Опрокинули нашу нравственность, — горько сказал Ким, не слушая меня. — Опрокинули. Значит, все золото вытопили из наших душ. Одно дерьмо осталось. А его как угодно валять можно. Хоть на бок, хоть на спину. Как вла-стям удобнее, так и валяют.

— Ты не прав, батоно, — Вахтанг несогласно покачал головой. — Есть капиталистическое окружение, понимаешь?

— Афганистан, по-твоему, тоже капиталистическое окружение? — Ким тяжело вздохнул.

— Наши южные границы — мягкое подбрюшье всего нашего Союза, на заводе недаром о нем вспомнили. И вражьи голоса недаром так его и называют.

— Так сделайте его крепким подбрюшьем, и дело с концом. Зачем наших ребят в Афгане гробить?

— А Афганистан американские империалисты займут, да? Нет, батоно, извини, но так поступить нельзя. Они же к нашим границам выйдут. Вплотную! Нужно, чтобы между нами какая-то прокладка была, понимаешь? Как это называется…

— Предполье, — сказал я.

— Предполье! — подхватил Вахтанг. — Нужно создать там наш режим с помощью ограниченного контингента. А потом — Афганскую Советскую Социалистическую Республику. Шестнадцатую. Это называется геополитика. Гео!

— А самих афганцев мы спросили? Может, им совсем не хочется быть советской республикой, в гэ это наше не хочется. Почему мы никогда народ не спрашиваем, чего он хочет? Почему пастухов меняем, как нам хочется, а не баранам?

— Может, потому, что — бараны? Нехорошо, конечно, так о народе думать, но почему не понимают, что это — для их же пользы?

— И много пользы принесла советская власть твоей Грузии?

— Дружбу принесла! — вдруг раскрасневшись, выкрикнул Вахтанг. — Всем принесла, всем народам. Машины выпускаем, чай собираем, урожай снимаем, гостей принимаем, декады грузинского искусства в Москве празднуем! Зачем так говоришь: что принесла, что принесла… Нехорошо так говорить.

— Моему народу она тоже декаду выделила, — сказал Ким. — Крымским татарам выделила, чеченцам, калмыкам, немцам Поволжья, туркам-месхетинцам — сам можешь список продолжить, Вахтанг. Длинный он очень, всех, кого декадами осчастливили, и не упомнишь.

— А зачем врагам помогали?

— Каким врагам?

— Фашистам! Все же в газетах тогда объяснили!

— Те газеты ты запомнил, — усмехнулся Ким. — А то, что Хрущев на двадцатом съезде признал, запомнить уже не смог. Не тем твоя голова была забита, места для правды в ней не осталось.

— Не потому! Не потому! — горячился Вахтанг. — Опять неправильно говоришь. Хрущев народ наш поссорить хотел, единства его лишить, за это партия его и сняла с поста Генерального секретаря. Перед лицом беспощадного врага…

— Врагов все ищешь, — вздохнул Альберт. — Вот и завалилась твоя неваляшка в твоей душе. Значит, дерьмо там, а не золото. Было бы золото — не завалилась бы. Устояла.

— Зачем говоришь, что дерьмо в моей душе? Зачем так нехорошо говоришь? Я — за дружбу. За великую дружбу между всеми народами…

— Брэк!.. — сказал я.

Замолчали. Но пыхтели оба несогласно, и мне пришлось сбегать за эликсиром русского миролюбия. Сбегал. Выпили, я завел какой-то вполне нейтральный разговор, и внешне все вошло в колею. Но Альберт был хмур и озабочен, а у Вахтанга глаза подернулись грустью.

3

С утра следующего дня пошли сплошные дожди. Будто где-то прорвало. Дожди были теплыми, грибными, но почва подмокла, и тяжелые трактора срывали ее со всех возвышенностей. Ким вынужден был прекратить работы и как-то утром прикатил ко мне на казенной «Ниве», поскольку своей машины у него не было.

— Вчера борова пришлось заколоть. Внепланово. Зови Вахтанга, поехали шашлык жарить.

Однако Вахтанга мне уговорить не удалось: он хмуро сослался на служебную занятость. Так ли то было в самом деле или не так, я не знаю. Ким посокрушался, и в результате мы отправились к нему на усадьбу вдвоем. К тому времени ему, как директору, выделили для жилья отдельный дом с участком, где он и приладился иногда что-либо жарить на свежем воздухе, даже если моросит дождь. Он любил костер, называл его «живым огнем» и утверждал, что все, изжаренное на нем, несравненно вкуснее любой еды, приготовленной в печке или на плите.

— Живой огонь. Древняя память о древнем вкусе.

Он в ту неделю оказался один: Лидия Филипповна увезла в пушкинские места очередную детскую экскурсию. Она делала это два, а то и три раза в год, загружая в арендованный совхозом автобус всех совхозных ребят, а заодно и глухоманских, так как свято верила, что историю надо постигать в местах исторических. С ней вместе поехали и Кобаладзе — Лана с мальчишками. И, таким образом, мы с Кимом оказались вдвоем на ведро шашлыка.

На участке дети Кима по его указаниям выложили из кирпичей место для кострища («чтобы землю зря огнем не обижать», как пояснил Ким). В этом кирпичном корытце Альберт и развел костер, когда внезапно к усадьбе подкатила милицейская машина. Из нее вылез сам заместитель начальника всей нашей милиции майор Сомов, открыл калитку и прямиком направился к нам. Козырнул, пожал руки. И все — молча и как-то странно отсутствуя при этом.

— На шашлычок пожаловал, — сказал Ким. — Хороший у тебя нюх, товарищ милиция.

— Что? — Майор точно опомнился. — Плохой. Не унюхал. А ведь должен был. Должен был унюхать!

— Что ты мог унюхать, когда мы только-только огонь развели. Разве что запах дыма. А должно жареным пахнуть.

— Пахнет, товарищ Ким. Еще как пахнет.

— Что-то ты темнить начал, майор.

Майор глубоко вздохнул, достал из пачки папиросу, прикурил. Помолчал, еще раз вздохнул и наконец спросил:

— Где сейчас находится медсестра Рабинович Вера Иосифовна, товарищ директор?

— Вчера ей отпуск на неделю подписал, — сразу посерьезнев, сказал Ким. — Хотела в Киев поехать, вроде билет на сегодня приобрела.

— Больше ничего не сказала? Припомни, Ким, важно.

— Сказала. К своей Стене Плача поеду, так сказала. Что-нибудь случилось, майор?

— Вот туда и мы поедем.

— Куда?

— К ее Стене Плача. — Майор швырнул недокуренную беломорину в костер и, не оглядываясь, пошел к милицей-скому уазику. — Воспитатели, мать их. Суют мальчишкам боевые гранаты…

Мы шли сзади, и оба молчали. В душе моей тревога росла с каждым шагом, но я не знал, о чем она предупреждает. И Ким не знал и шагал молча впереди меня, засунув почему-то руки в карманы, чего раньше никогда не делал.

Уазик домчал нас до кладбища мигом, и, кажется, мы уже все поняли. Молча вылезли, молча пошли по аллее Героев за широко шагавшим майором. И остановились возле первого железного обелиска со звездой, под которой был захоронен пустой гроб из цинковых пластин от патронных ящиков. Остановились как вкопанные.

На могиле, усыпанной живыми цветами, купленными на самые последние деньги, лежала Вера Иосифовна, обняв подножие солдатского обелиска.

— Вот ее Стена Плача, — сказал майор. — Ох, до пенсии бы дослужить поскорее, мать твою…

Были тут тогда врач, милиционеры или они возникли позже — не помню. Не помню. Помню, что рядом все время вертелся заведующий кладбищем и говорил, говорил…

— Могилка-то — на охраняемой аллее, товарищ майор. А я всегда по тропочкам да дорожкам за порядком слежу. А с дорожки аллея Героев плохо проглядывается, не видно ее с дорожки, не видно. Ну, я при обходе приметил, что мать на холмике лежит, но не придал внимания. Афганцев недавно хоронили, ну, думал, мать лежит. Матери часто на холмиках лежат, частое дело, обыкновенное. Конечно, бдительность надо было проявить, виноват, но — частое дело, товарищ майор. Нагляделся я при моей службе, пообвык…

Уже потом, потом мы сидели у потухшего костра на усадьбе Кима. Пили водку, закусывая сырым шашлыком прямо из ведра. Ким раскачивался, как китайский болванчик, у меня в голове скребло будто ножом по тарелке, а майор материл всех подряд.

— Как же так?.. — спросил я кого-то. Кого — и сам не понимаю, просто невмоготу мне вдруг стало молчать.

Ким продолжал раскачиваться.

— Дошло до тебя, директор? — Майор поднял стакан. — Тогда помянем. Чтоб опять в делах память не похерить.

— Самолет корейский сбили, — тихо сказал вдруг Ким невпопад и залпом выпил.

Я ничего не понял. Ни вопроса майора, ни странной фразы директора. И спросил весьма тупо у майора, оставив слова Кима без внимания:

— А что должно было дойти?

— Мне утром позвонили. Какая-то женщина. Афганская мать, наверно, сыночка навестить пришла, увидела и звонить побежала, пока заведующий с могильщиками похмелялся на глухой тропинке. Я со всей группой, какая положена, выехал, обнаружил и сразу же на квартиру к покойнице. Может, записку какую оставила, может, еще что увижу. И увидел.

Майор замолчал. Сунул в рот кусок сырого шашлыка, жевать принялся как-то особенно старательно.

А мы ждали, что еще скажет. И повисла пауза. Тяжелая, как бетонная плита.

— Что увидел? — спросил я наконец.

— Стол накрытый увидел. Тарелочки разложены, вилки-ножики. А посередине — стакан с водкой, куском хлеба накрытый. И только на месте хозяйки, как можно судить, пу-стая рюмка из-под водки и бутерброд надкушенный. На кухне — тарелки с закуской, колбаска нарезана, хлебушек. Все нетронуто, все — гостей ждет. Стол, закуски на ее медицин-скую зарплату. Только не дождалась она гостей. Одна помянула сына и — пошла к нему. Такие вот сороковины по ее сыночку получились, стало быть, господа-товарищи начальники…

И снова повисла пауза. Тяжелее бетона.

ГЛАВА ШЕСТАЯ

1

Андрей уже был в Афганистане. Писал часто, аккуратно проставляя даты в верхнем углу странички. Письма были обыкновенными, солдатскими: здоров, сыт, все хорошо. О боях ни слова, но, думаю, что не из-за военной цензуры, а вследствие отцовского воспитания и прямого наказа: «Женщин не беспокоят, если они не могут помочь». Правильным было воспитание и правильным был наказ. Ким воспитывал старшего по-мужски, и сейчас настал черед младшего. Хороший был парнишка, но чуть балованный, как то часто случается с последними детьми, которые остаются в семьях младшенькими на всю жизнь.

А я привязался к двум сорванцам Вахтанга — Тенгизу и Теймуразу. Их назвали на одну букву, и я спросил, нет ли в этом какого-либо тайного смысла.

— Обязательно, — улыбнулся Вахтанг. — Чтобы оба бежали, когда одного позовут.

Парни гоняли в футбол, став вскоре одними из самых известных футболистов среди мальчишек нашей Глухомани: «Если одолжите нам одного из ваших грузин, тогда будем играть. А так не будем, все равно выиграете». Как они умудрились так научиться играть, не знаю, поскольку времени у них было куда меньше, чем у остальных юных футболистов. Мама Лана занималась с ними музыкой ежедневно, а отец сурово требовал пятерок решительно по всем предметам. Ограничиваясь всегда одной-единственной фразой:

— Вы — грузины. За вами — вся Грузия.

Я однажды пошел за них болеть, орал, попал под проливной дождь и заболел натурально. Валялся один в своей квартире, еду мне таскали то кимовские, то вахтанговские ребята, вечерами непременно навещал кто-либо из старших, но днями мне было невесело.

Так продолжалось три дня. На четвертый утром осторожно постучали в дверь.

Я ее никогда не запирал и крикнул, что, мол, толкайте и входите. Но крикнул с некоторым опозданием, потому что мои юные друзья должны были бы быть в своих школах.

— Можно мне войти? — спросил девичий голос, приот-крыв дверь.

— Попробуйте.

И вошла секретарша Танечка. С нагруженной авоськой и кастрюлькой — на двух тесемочках, продетых сквозь ручки.

— Это я.

— А почему ты не на работе?

— Потому что вы болеете три дня, и я взяла три дня за свой счет.

Логично. Танечка была из когорты тех милых толстушек, которые логичны от зари утренней до зари вечерней. Таким всегда невольно улыбаются, получая в ответ совершенно серьезное выражение лица. В них все чрезвычайно основательно сотворено. Круглые глазки, аккуратный носик, пухлые губки и словно циркулем очерченное личико. Их пропуск в будущее — серьезность и рассудительность, выданные природой про запас на все случаи жизни.

Но все это не для меня — для будущего счастливого супруга. Только я просто глаз не мог оторвать от ее рыжей головы и детских веснушек. И сказал вдруг:

— Здравствуй, Рыжик.

А она сердито нахмурилась. И строго сказала:

— А то уйду.

— Больше не буду, — с искренним испугом сказал я.

— Где у вас кухня?

Я молча показал пальцем.

Она с достоинством прошествовала на кухню, разогрела кастрюльку с тушеной картошкой и кормила меня молча, серьезно и даже без улыбок. Я тоже молчал и не смел улыбаться, но по причине вполне естественной: просто не успел побриться, поскольку никого не ожидал и болел всласть. Кроме того, такие девы всегда связывали меня по рукам и ногам, так как не подходили под расхожий стандарт современных девиц. Было в них что-то не столько от барышень-крестьянок, сколько от крестьянок-барышень. Это — дочери Евы, потомки ее прямые, и таковых на Руси всегда хватало, но при советской власти они почти все куда-то подевались. Может быть, переселились в Красную книгу женщин России.

Ожидаете любви и связанных с нею похождений? Тогда придется потерпеть.

Абзац.

В каком-то романе, уж и не упомню в каком, но бесспорно русском, я прочитал наставление отца сыну перед свадьбой. И звучало это наставление приблизительно так:

«Предлагая барышне руку и сердце, ты подкрепляешь это предложение всей нашей честью, поскольку твоя честь — отнюдь не личная собственность, а — родовая. Это честь твоих предков и твоих потомков одновременно. Ты готов поручиться своей честью, честью предков и потомков своих, что никогда, ни при каких обстоятельствах не нарушишь своего обещания помогать ей в трудах и болезнях, делить с ней все беды и горести и расстаться с нею только на смертном одре? Взвесь свои силы и, если готов, получи мое благословение. А если нет, никогда более по сему предмету ко мне не обращайся».

Так вот, совесть моя предупреждала меня, что к таким рассудительным, таким старательно живущим девочкам орлами не подлетают и коршунами над ними не кружат. Эта девичья порода создана для уюта, для семьи, для продолжения рода человеческого. Сломать можно все что угодно — мы вон умудрились даже Волгу-матушку сломать, колыбель собственных песен — только ведь потом не починишь. Как реку Волгу, так и девичью изломанную судьбу. Никогда не починишь. Нет таких мастерских.

А потом я вдруг куда-то провалился. Я был мальчиком, который сверлил пальцем стену, зная, что это плотина. То есть я оказался полной противоположностью тому голландскому мальчику, который заткнул дырку в плотине пальцем и спас свой город от затопления. Он затыкал, а я мечтал расковырять. Мечтал до боли, до какого-то исступления, чтобы на меня хлынул поток, чтобы мне было не жарко, чтобы не так мучительно хотелось пить.

И я проковырял эту плотину. Почувствовал прохладу, открыл глаза и увидел склоненную надо мною очень серьезную Танечку. На моей голове лежало влажное полотенце, возле губ я ощутил чашку, глотнул холодного чаю и идиот-ски спросил:

— Почему ты не на работе?

— Я на работе, — совершенно серьезно ответила она. — Сейчас приедет «скорая помощь».

— А сколько времени?

— Ночью больные спят, а не разговаривают.

И я опять провалился, но мне уже не нужно было расковыривать плотину. Я просто спал, а потом приехал врач. Он назвал это кризисом, сделал мне укол, и я снова заснул.

2

Зимой приехал Андрей со своим новым другом. Друга звали Федором, он был здоров, как авангардный бык, и вообще скорее вытесан топором, нежели изваян резцом скульптора. Андрей повзрослел, раздался в плечах, но по-прежнему был малоразговорчив и по-прежнему не пил при отце даже вина. А фронтовой друг, напротив, болтал сверх всякой меры и припадал к рюмке при первой возможности и даже при отсутствии оной.

— Кореш, ты же крутой парень! Почему не пьешь? Батя, он тебя стесняется, что ли? Так разреши ему ради того, что жив остался! Хоть стакашек один разреши.

— Я не запрещаю, — хмурился Ким. — Андрей — мужчина. Мужчина все решает самостоятельно.

— Андрюха — герой! Два ордена и ранение!.. Андрюха, давай налью рюмашечку под тост номер три.

— Наливай. Только пить буду воду. Уж извини.

— Андрюха, ты че?.. Мусульманин, что ли?

— Я — кореец. — Андрей с трудом, через силу улыбнулся. — У нас не полагается пить при отцах.

Андрей был похож на корейца куда меньше, чем я — на африканского негра: он удался в мать. Но считал себя таковым, и никакие доводы друга не помогали.

— Прими их у себя, — попросил Ким.

Помялся и пояснил:

— Пусть как следует выпьет. Я ему все о самоубийстве Веры Иосифовны рассказал.

— Зачем? Парень на недельку из ада вырвался, а ты…

— Он мужчина. К тому же он ее навестить собирался. Так что — пришлось.

Я пригласил афганцев к себе, заодно упросив прийти и Вахтанга. Для хороших тостов. Пока Вахтанг с Федором накрывали на стол, я увел Андрея на кухню.

— Знаю, что отец рассказал тебе о смерти Веры Иосифовны.

— Да.

Сквозь стиснутые зубы это «да» выдавил. Сплющилось это подтверждение настолько, что я сразу разговор перевел:

— Ты надолго?

— Как она умерла?

— Отравилась. Точно не знаю, но, кажется, цианистым калием. Мгновенно и безболезненно.

— Безболезненно — это точно..

— Не надо, Андрей, — я вздохнул. — Случившегося не воротишь, а душу замучаешь…

— А душа и дана человеку, чтобы мучилась.

— К столу! — заорал Федор из комнаты.

Мы взяли приготовленные закуски и вышли из кухни.

Вахтанг провозглашал тосты, Андрей пил, но немного, а его приятель — пил и много говорил. Компания была муж-ской, и он не стеснялся в выражениях.

— Я ему ору: Андрюха, духи в скалах! Духи в скалах хоронятся, мать твою!.. Какое там, и уха не повернул! Первым с вертушки на камни спрыгнул, как только ноги не переломал. Но, по везухе, упал, и очередь над головой прошла…

Ну, и в таком стиле под три бутылки. Я понимал, что он гордится Андреем, но чувствовал, что сам Андрей внутренне страдает от этой очень уж громкой его гордости. Он был очень застенчивым и скромным пареньком в те времена.

— Завтра мы с Федором уедем, — сказал он, прощаясь.

— Куда уедешь? А родители?

— Так ведь… — Андрей замялся. — У него — тоже родители. Я обещал.

— А еще-то приедешь? Или прямо в Афган?

— Приеду, крестный. Слово.

Впервые назвал меня крестным, и я несколько смутился. А он с того вечера только так ко мне и обращался.

3

Они ушли довольно скоро («по бабам прошвырнемся», как объяснил мне Федор, но — шепотом, чтобы Андрей не слышал). Они ушли, а Вахтанг задержался. Помогал убирать со стола, потом мыл посуду и молчал. Хмуро как-то молчал.

— Выговорился на тостах? — спросил я.

— Нет, — он вздохнул. — Значит, сказал, что к родителям Федора завтра поедут?

— Не совсем так, но вроде — так.

— Не нравится мне это, — вздохнул Вахтанг.

— Почему не нравится? Обычное дело.

— Федор мне подробно свою детдомовскую биографию изложил, пока вы с Андреем прошлое вспоминали.

Я, признаться, несколько опешил:

— Он — из детдома?

— Кто-то что-то сочиняет, — вздохнул Вахтанг. — Только зачем — вот вопрос. Киму не говори. Парни мужчинами стали, у них — свои проблемы. Может, с девушками списались, дело житейское.

4

На другой день Андрей и Федор уехали. Вернулись через три дня и тут же с непонятной торопливостью улетели в Афган. Я поколебался, но все же спросил Кима:

— Что-то случилось?

— У мужчин могут быть дела, отцам неподотчетные.

А спустя две недели после их отъезда я получил повестку с просьбой посетить райвоенкомат.

— Что за проблемы вдруг, Григорьевич? — спросил я военкома. — Я же белобилетчик.

— Проблемы — в моем кабинете. Подожди там, к тебе зайдет товарищ. Из военной прокуратуры.

— Из прокуратуры?

— Дознаватель. Что-то уточнить хочет.

Не успел я перекурить, как вошел немолодой мужчина в гражданском. Молча показал удостоверение, сел напротив.

— Курите, это просто разговор, — сухо этак сказал. — Без протокола. Андрея Кима хорошо знаете?

— Достаточно. Что-нибудь случилось?

— Нет, ничего. И все же разговор этот должен остаться между нами. Очень прошу ни в коем случае не посвящать в него родных Андрея Кима. И вообще никого. Абсолютно.

— Андрей ранен?

— Повторяю: с ним все в порядке. Исполняет свой интернациональный долг с отвагой и честью. Вопрос касается его отпуска.

— Какой вопрос?

Я не совсем уж отчаянно отупел. Я изо всех сил играл отупевшего советского человека, который приучен бояться дознавателей из прокуратуры с пеленок.

— Он уезжал из совхоза «Прохладное»?

— «Полуденный».

— Что?

— Совхоз называется «Полуденный».

— Оговорился. Так Андрей Ким куда-нибудь выезжал?

— Выезжал. Вместе со своим другом. Навестить его родных, но куда — не могу сказать. Не знаю.

— Странно. Очень странно.

— Что именно?

— У его друга, рядового Федора Антонова нет никаких родных. Он вырос в детдоме, и даже фамилию ему дали именно там. По достижении шестнадцатилетнего возраста.

— А при чем здесь Андрей Ким?

— Он сказал вам, что едет навестить родителей Федора Антонова, не так ли?

— Вполне возможно, что имелась в виду девушка Антонова. Допустим такой вариант?

Дознаватель подумал, что-то записал в блокнот и сказал:

— Проверим. Больше ничего не припоминаете? Какие-нибудь разговоры.

— Нет.

— Он не собирался посетить часть?

— Какую часть?

— В которой служил до того, как выразил желание добровольно исполнить свой интернациональный долг?

Что-то во мне опасно шевельнулось. Этакий синдром настороженности. Но никакой беседы по этому поводу у меня тогда с Андреем не возникало, и я признался в этом дознавателю с полной откровенностью:

— Черта он не видал в этой своей части.

— Хорошо, — сказал военный дознаватель, поднимаясь. — Спасибо за информацию.

— На здоровье. А что все же случилось?

— Что случилось? — Дознаватель помялся. — Командир роты старший лейтенант Потемушкин пропал.

Я… Окаменел?.. Нет. Обалдел?.. Тоже не то слово. Я обмер, потому как подумал, что приехал дознаватель недаром. Потому подумал, что до всякой иной реакции успел увидеть его взгляд. Два сверла. И — уши. Они в мою сторону развернулись, как у слона.

Вот так. Такой абзац.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

1

Умные головы наверху ввели для всего прочего населения Великой Советской Социалистической Державы (ВССД — так называл ее Ким в частных, разумеется, разговорах) некий полусухой закон, полагая, вероятно, собственных граждан слегка придурковатыми, что ли. Продажа водки и прочих сильно горячительных напитков была загнана в узкие временные рамки, не совпадавшие как с началом, так и с концом обычного трудового дня. А поскольку на руки выдавалось не более двух бутылок зараз, то сразу же появился азарт, который все выдавали за повышенный спрос. На самом-то деле возникла некая неизученная форма протеста: «Ах, вы указываете нам, кто, когда, с кем и сколько? Так будет столько, сколько мы захотим, а не столько, сколько вами указано». И в очередях выстраивались отнюдь не алкаши, а, как правило, мало пьющие, а то и вообще не употребляющие протестующие, женщины и старушки.

Пьющие и алкаши пошли своим путем. Для начала оживили ржавевшие без дела самогонные аппараты, щедро угощая милицию, которой в водочных очередях появляться было не с руки. Это устраивало обе стороны, и борьба с самогоноварением превратилась в четко распланированную и заранее оговоренную операцию.

— Иваныч, у тебя старый самовар (это — шифр для посторонних ушей) найдется? — спрашивал, к примеру, участковый доброго знакомого. — Давно я, понимаешь, металлолом не сдавал, а у нас — план.

— Понял. Когда придешь?

— Да часиков в девять. Не рано?

— Нормально, под первачок. Только бутылку захвати. А металлоломом мы тебя обеспечим!

Это — в среде, так сказать, вечно соседской, в которой каждый друг другу — поневоле брат. А рабочий класс по закоренелой привычке выпивал свою порцию без отрыва от производства. У меня, например, в красильном цехе, где трудились над прикладами, пробавлялись политурой, заранее насыпая в нее соль, чтобы выпал осадок из спирта. На участках, где имели дело с клеем БФ, с утра, еще до трудов праведных, привешивали емкость с ним на пояс, а потом тряслись у станков, за что и назывались трясунами. От приплясываний жаждущего тяжелые взвеси сбивались, спирт очищался, и трясун получал выпивку аккурат к обеду. Ну, и так далее и тому подобное — всех ухищрений и не перечислишь.

У нас в Глухомани местное начальство вообще распорядилось выдавать по одной бутылке в руки, стремясь заручиться благосклонностью области, но область промолчала, а народ взроптал. Особенно когда выяснил, что суровая эта мера как самого районного руководства, так и хозпартактива не касалась, потому что в закрытом райкомовском буфете все продавалось без всяких ограничений, но с новыми правилами — отпускать только при наличии портфеля.

И все теперь ходили в райком исключительно с портфелями. Я тоже, а Ким заартачился и перешел было на спирт, которого в совхозе было достаточно. Вахтангу это не понравилось:

— Зачем мертвую воду пьешь, батоно?

— Регуляторов не люблю.

— И я их не люблю, слушай. Но лучше я тебе райкомов-скую водку буду приносить.

Словом, провалилась эта кампания борьбы за всеобщую трезвость, но свое дело сделала. Ячейки, парткомы и особо нравственные доброхоты ретиво собирали компрометирующие письменные свидетельства, до времени складывая их под сукно, с тем чтобы при случае вывалить на стол любой комиссии, а то и самому первому. Это был перемет, переброшенный через поток последних удовольствий советских граждан. И многие тогда подсели на крючок.

Об этом мы толковали, сидя за бутылкой в сарае директора. Альберт был большим аккуратистом, и в сарае было уютно. Все теперь старались угощаться в сараях, подвалах, чердаках или на природе. Поглубже и подальше. И мы не стали исключением из предложенных властью новых правил игры.

— У нас же все умножается, любое решение партии! — возмущался Вахтанг. — В республиках всякое благое начинание умножат на два, в областях — на четыре, а в районах — на все шестнадцать. Оттуда уже радостно докладывают, сколько гектаров виноградников вырублено в борьбе за трезвость. А ты знаешь, сколько лет надо виноградную лозу выращивать? Знаешь?

— Я знаю, что Россия пила, пьет и будет пить, — усмехнулся Ким. — Пить и воровать. А все потому, что смысл жизни люди утеряли. Зачем жить, ради чего жить… Золото из нас, ванек-встанек, вытоплено, и валяют нас с боку на бок, как котят.

— Неправда твоя, неправда! — горячился Вахтанг. — Смысл есть, великий смысл! Он всенародной дружбой называется!.. Великой и нерушимой дружбой всех советских народов.

— Говорено-переговорено об этой дружбе. Я тебе о смысле толкую, а не о дружбе народов. Раньше у этих братских народов был хоть какой-то смысл. Хрущев через двадцать лет коммунизм обещал объявить — чем не смысл? Вот тогда, через два десятка лет, можно было бы без всякого риска брать все, что только душа пожелает. А Брежнев вместо коммунизма взял да и объявил Олимпиаду. Ну, все попрыгали, побегали, и смысл исчез. Испарился вместе с п\том. Тогда и решили тянуть все, что плохо лежит, пока власть еще какого-нибудь смысла не придумала. Столь же содержательного, как и борьба с единственным народным утешением.

— Вредный ты, Ким, — сокрушенно вздохнул Вахтанг. — Это все временные трудности, а дружба — на века.

— Вот за это и выпьем, — сказал я, чтобы перевести разговор на другие рельсы. — За нашу дружбу выпьем. За мужскую.

Чокнулись мы.

2

Словом, вертели нами, как хотели, никогда не обсуждая в прессе очередного всеобщего коловращения, а уж тем паче не спрашивая нашего мнения. Стоимость привычного горячительного напитка, которым советские люди привыкли лечить нестерпимую почесуху в собственной душе, резко возросла, заменители — политура или тот же клей БФ — в конечном итоге оказались на грани исчезновения, и по стране с эпидемической силой расползлось нестерпимое желание что-либо спереть на работе. С тем чтобы загнать за бутылку и таким путем прикрыть семейный бюджет или просто так, назло начальству. Хоть пачку бумаги или горсть скрепок. Зачем? А черт ее поймет, эту загадочную русскую натуру. Может, ради компенсации за грошовую зарплату. И все это отлично понимали, почему и ласково называли таковых несунами.

— Окна повынимали! — негодовал Вахтанг. — Из пассажирских вагонов, что на запасных путях до ремонта отстаивались. Вместе с рамами аккуратно вынули и унесли, представляешь?

— Представляю, у меня тоже — аккуратно, — усмехнулся Ким. — Вариант первый. Молоковоз заправляется из молокопровода, водитель подписывает документы и долго-долго возится, отсоединяя молокопровод. А когда все уходят, опускает в молоко брусочек маслица на веревочке и закрывает люк. Пока едет, трясет машину по всем кочкам, какие только встретит. А по прибытии на молокозавод в очереди на сдачу — там всегда очереди — открывает люк и вынимает целый масляный шар.

— Головастый ворюга!

— Погоди, вариант второй. В цистерну заранее опускается пустое ведро на веревке. Когда цистерна заполняется молоком, ведро заодно тоже заполняется. Машина отъезжает, водитель останавливается в условленном месте, открывает люк, достает полное ведро и аккуратно подает его поджидающей жене. И детишки получают молочишко.

— Сажать надо! — гневно кричит Вахтанг.

— Всех не пересажаешь, друг. Никакой охраны не хватит.

У меня тоже перли с макаронного производства как в упаковках, так и россыпью, и бороться с этим было практически невозможно. Я и не боролся: всех работниц все равно никакая охрана не перещупает, особенно хорошо знакомая. Так оно и шло, как везде, пока… Пока перепуганный заведующий складом не доложил при встрече. Очень перепуганным шепотом:

— Исчез ящик… это… окончательно. С четырьмя секретными продукциями.

— Что значит, исчез?

— Еще вчера стоял на складе возле дверей. На место положить не успели. Вот, значит…

— Ну? Чего замолчал?

Завскладом гулко сглотнул:

— Сегодня прихожу — нету. Все обыскал, с описью сверился — исчез ящик.

Подобного у нас еще не случалось. Патроны, вероятно, таскали, но не в цинках, а, так сказать, россыпью, за которой невозможно было уследить. Но чтобы свистнули аж четыре боевые винтовки в заводской упаковке вместе с ящиком — такого до сей поры не бывало. Поэтому я и переспросил. Довольно тупо:

— Убежден?

— Все перерыл. Нигде.

Ох, как же я боролся с этой решительно никому не нужной спецпродукцией! Особенно когда назначили директором всего макаронно-патронно-винтовочного предприятия. Патроны калибра 7,62 миллиметра еще имели хоть какой-то смысл, но винтовок того же калибра уже не покупали даже любящие пострелять африканские племена. Планово у нас кое-что брали для караульных и охранных команд, да чуть ли не штучно — спортивно-патриотические организации, и больше никаких заявок не поступало. Я умолял хотя бы уменьшить план, но его держали на постоянном уровне, поскольку наши верховные вожди больше всего на свете боялись безработицы. И этот уровень приходилось перевыполнять хотя бы на десяток винтовок, так как за перевыполнение полагалась премия. Невостребованная спецпродукция забила склад до самого верха, я прятал ее, где только мог, порой в совершенно неподготовленных для этого помещениях, и — снова перевыполнял план.

— Утрату спишем на брак, — сказал я. — Ты хотя бы тетку погорластее туда поставь.

— А штатное расписание? Там сторож не предусмотрен, ему зарплату платить надо, а откуда возьмем?

— Подумаю, — я вздохнул. — Делай, что сказал.

3

Пока завскладом прятал пропажу в браке, я соображал, что делать. И ничего не мог изобрести иного, как заявиться в Москву и начать штурмовые походы по министерским кабинетам. На меня орали, перед моим носом потрясали бумагами, меня пугали неминуемой безработицей и обвиняли в сговоре с растленными закордонными спецслужбами — все было, кроме освобождения вверенного мне макаронного предприятия от никому не нужной спецпродукции. Я разозлился и написал заявление с просьбой уволить меня к чертовой матери по собственному желанию. К моему удивлению — не уволили. Вызвали в отделанный деревом кабинет с ковровой дорожкой, где со вздохом произнесли два слова:

— Заставил задуматься.

Я промолчал.

— Словом, есть мнение.

Начальник замолчал многозначительно, а я продолжал молчать из упрямства. И перемолчал.

— Принято решение о разделе твоего предприятия на два самостоятельных, — с неохотой пояснил начальник. — Главное, увольнять никого не придется.

— Главное, чтобы мне макароны отдали, — сказал я. — У меня в ушах наросты от пальбы.

— А это уж ты с макаронниками договаривайся. Со своей стороны препятствий чинить не стану.

С макаронниками я договорился, поскольку мне вдруг повезло. В решающем чиновничьем кресле оказалось знакомое лицо — мой сокурсник по институту.

— Укажи в заявлении, что дает знать старая рана, полученная в Африке при выполнении особого задания родины.

— Так она же у меня в личном деле производственной записана.

— Если шеф спросит, объясню. Только не спросит никто, неинтересно. Пиши, пиши.

Я написал. Про аргументы и не спрашивайте, поскольку студенческий приятель обязался изложить их устно. Ну, а потому и писал я без всяких оглядок на логику, но весьма злоупотребляя эмоциями. Вручил, он велел ждать. Я сел ждать, он явился через сорок семь минут и со вздохом протянул мне заявление.

— Результат превзошел.

— Какой результат?

— В уголке.

На моем заявлении в левом углу размашисто зияла резолюция: «Сердечный привет ангольскому интернационалисту! Сам такой и братанов своих не продаю».

И — начальственная закорючка.

— А результат что превзошел?

— Ты читай, читай, а я пока расскажу. Значит, подаю я ему твою ксиву, а сам бормочу что-то объяснительное. А он вдруг спрашивает: «Где твой дружок ранение получил?» — «В Африке», — говорю. «Где именно — в Африке? Африка большая». Ну, я в нашей военной географии не очень силен, замялся, будто припоминаю. А он сам спрашивает очень даже заинтересованно: «Не в Анголе, случаем?» — «Точно! — радостно этак подхватываю. — В Анголе!» Заулыбался мой начальник: «Так я же слышал о нем! Лихой был хлопец!..» И катает в уголке резолюцию.

— Ну, а результат-то где?

— Результат приказано передать устно. Ты принимаешь макароны, но в твоем административном и хозяйственном подчинении остаются все виды спецпродукции.

Вот вам и бурская пуля в заднице. Видит бог, если бы не это неожиданное проявление ангольского братства, все дальнейшее пошло бы по иной тропиночке. И вам не пришлось бы читать эти страницы никогда в жизни.

Ну полный абзац! Пожал я приятелю руку, промычал что-то благодарственное и пошел в отдел кадров получать назначение на новую должность.

4

Словом, ехал избавиться от одного горба, а вернулся с двумя. Верблюд верблюдом вернулся.

Во всяком случае, плевался теперь соответственно. Но одно условие все же тогда для себя выторговал.

Дело в том, что, когда я еще общим производством командовал, заместителем моим числился некий Григорий Даниленко. А начальник местных чекистов как-то по пьянке признался мне с глазу на глаз, что Даниленко этот его сексот номер один. Не знаю, почему в тот момент на этого чекиста откровение напало: может, он меня за своего посчитал после путешествия в Африку, может, по какой иной причине, суть не в этом. Суть в том, что я тогда, как братан-анголец, потребовал убрать этого стукача от меня куда угодно и с любым повышением, только чтоб духу его в нашей Глухомани не было. И, представьте, согласился начальник и тут же подписал этому Даниленко новое назначение аж в город Юрьевец. Справедливость и у нас существует, если, конечно, опирается на святое братство воинов-интернационалистов.

У меня, как вдруг выяснилось, оно опиралось.

Вместо Даниленко я попросил назначить моим замом по хозяйству Красавчикова Херсона Петровича. Да-да, Херсона Петровича. Непонятно? Тогда — абзац.

Признаться, имя его меня всегда удивляло, хотя, казалось бы, в нашей свободной до невозможности стране решительно все имена — свои и зарубежные, христианские и не очень, сочиненные и вычитанные в книжках — обладают абсолютно равными правами, это вам не чопорная Европа. Но спрашивать не решался, поскольку до сей поры близко мы не сходились и даже в одной бане не парились. Однако из его личного дела знал я, что у него родителей расстреляли по ленинградскому процессу, что он не хотел в детдом для детей врагов народа, а потому сбежал к тетке, которая его и вырастила. Но когда стали вместе работать, вместе законы идиотские обходить, вместе в баньке париться и шашлычком кимовским угощаться, спросил. Любопытство пересилило, что для русской души очень даже показательно, поскольку соответствует ей. Почему соответствует? Да потому, что любознательность требует опыта, а мы ему не доверяем, так как жизнь над нами чаще всего неприятные опыты ставит. А вот любопытство, которое не опыта требует, а чаще всего слухов, мы обожаем вследствие полной его безопасности.

Длинно и занудно? Прощения прошу, рука так распорядилась. А Херсон Петрович тем временем разъяснил мне загадку своего таинственного имени.

Отец у него в гражданскую натуральный город Херсон освобождал неизвестно, правда, от кого. Но — дрался, живота не щадя, прежде всего за идею, которая потом его же к стенке и поставила. Но это — потом, а тогда орденом наградила. Орденом Красного Знамени. И в благодарность за лучший миг жизни своей он и назвал единственного своего сына Херсоном.

— Представляешь, как мне сложно в детстве приходилось? — невесело вздохнул Херсон Петрович, кратко изложив историю своего героического имени.

Это я себе хорошо представлял, а потому и спросил весьма бестолково:

— А почему не заменил? Это даже советская власть допускала, если основания казались ей серьезными. У тебя — серьезные.

— У меня — отец, а не основания, — хмуро пояснил новый зам.

Это мне понравилось; он вообще мне понравился при ближайшем рассмотрении. Только не любим мы почему-то рассмотрения глаза в глаза, нам за глаза куда привычнее и проще. На этом вся структура районных властей построена была.

В новом качестве я пошерстил свое ближайшее окружение, отдав своего шофера патронному начальству. Не потому, что он мне чем-то не угодил: нет, парень как парень, а то, что при первом знакомстве запросто представился Вадиком, резануло слух, но как бы не слишком. Честно говоря, мне куда больше не понравились его уши: такое возникало ощущение, что он слушал не то, что я ему говорю, а нечто для меня неслышимое. Совсем как Гриша Даниленко, хотя уверен, что таких дураков никакие спецслужбы даже районного разлива на службу к себе не призывают. А вот ушам его я не верил, и тут уж ничего не поделаешь. От таких ушей лучше держаться подальше.

А к секретарше Танечке хотелось держаться поближе. Не подумайте, без всяких задних мыслей. Если честно, то я в ней никак не мог увидеть женщину просто потому, что все время видел рыжую конопатую девочку. Милую, заботливую, домашнюю, как кошка, исполнительную и всегда очень серьезную.

А главное, пожалуй, в том заключалось, что у меня внутри — иначе не скажешь — жило убеждение, что я ей жизнью обязан. Странно, потому что разумом-то я понимал, что преспокойно выжил бы и без ее посещения с кастрюлькой и авоськой, но ведь она пришла сама. Без приказа, без подсказки, без просьбы. Взяла и пришла. И кормила, и пот с лица моего вытирала, и даже говорила какие-то слова… Нет, не какие-то, а те самые, которые малышам мамы говорят на всех континентах и во все времена, начиная с Евы.

Мужчины не только не любят болеть, но и не умеют болеть. Не все, разумеется, но подавляющее большинство. И когда заболевают, то нуждаются не столько в лечении, сколько в женской заботе. Нет, не в женской, это не точно. В материнской. И в Танечке я это материнство разглядел, а женщины так и не увидел.

Только ведь все мужчины — сироты до конца дней своих. Мать для них всегда больше даже самой любимой женщины, если в этой любимой они не почувствовали матери. А вот если любимая сочетает и то и другое, тогда мы, мужчины, с ней до золотой свадьбы доживаем при любых джигитовках судьбы. Потому что мама с нами при этих самых джигитовках. А с мамой — нестрашно, это спасательный круг, брошенный нам из детства, когда мы отправляемся открывать свои собственные Америки.

Танечка ничего вроде бы для меня не сочетала, но расставаться с ней я почему-то не хотел. Даже подумать об этом не мог, а потому и востребовал в свой кабинет одной из первых.

— Я тебе еще не надоел?

Танечка вмиг стала пунцовой, отчего все ее веснушки стали еще прекраснее. И села на стул с такой стремительностью, будто у нее подкосились ноги.

— Я хочу, чтобы мы продолжали вместе работать. И больше скажу. Я даже представить себе не могу, что на твоем месте может оказаться кто-то другой.

Танечка как-то очень странно посмотрела на меня и тихо сказала:

— Я могу начать думать.

— Начинай, — сказал я. — Приказ я подписал, завтра жду на рабочем месте.

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

1

Если бы я знал, где окажется мое рабочее место через три-дцать шесть часов после этого разговора! Черт-те где оно оказалось. Там, где не было ни работы, ни места.

Вот теперь можно и перекурить.

Вечером — это, стало быть, через сутки после милого разговора с милой Танечкой — мне на работу позвонил Сомов. Майор из угро.

— Тимофеич?

Не беспокойтесь, номером он не ошибся. Просто когда звонил по телефонам служебным, употреблял шифр, так как свято был убежден, что в нашей стране все телефоны прослушиваются. Во всяком случае, все служебные, и мы с этим не спорили, поскольку столь же свято верили, что майору Сомову было виднее.

Итак:

— Тимофеич? Срочно скажи Ивану (шифр), чтобы он как следует кладовку проверил. Кощей подскользнулся и в лужу сел, под шлангом ледяной водой отмывается.

Поняли? А я немедленно набрал номер начальника железнодорожных мастерских Вахтанга Кобаладзе. Он у нас проходил под нейтральной кличкой «Иван». Для полного замутнения телефонных прослушек. К счастью, Вахтанг оказался на службе, и я сказал:

— Жди на месте, но всех отправь домой.

Бросил трубку и побежал, куда звонил.

Сказать, что я разобрался в шифрованном сообщении угроначальника, не берусь. Я не разбирался — я почувствовал, что Вахтангу грозит какая-то неприятность. А потому и бежал, сознательно забыв о личном транспорте. Уж этому-то нас советская власть обучила.

Вахтанг ждал скорее в недоумении, нежели в тревоге. Но как только я ему выпалил обрывки разговора с начугро, тревога его почему-то исчезла, а недоумение возросло.

— Кощей?.. Что значит — кощей?

— В сказках. Жадный такой, под себя гребет. Скупой, словом.

— А, так то — Скупцов!.. — догадливо сказал Вахтанг. — Есть у меня такой. Только он не кладовщик никакой, он помощник мой по обеспечению…

— Где его кладовка?

— Нет у него никакой кладовки. У него — выгородка такая. Он там особенно ценные инструменты…

— Пошли в выгородку.

— Зачем?

Порой мой друг бывал на редкость бестолков. Я разо-злился:

— Шмон!.. Переводить?

— Не надо. — Вахтанг обиделся. — Сам пойму.

И пошел вперед.

Вскрыли мы дверь этой выгородки и прямо в центре помещения увидели два здоровенных заводских мешка с сахаром. Вахтанг очень удивился:

— Зачем сахар, слушай?

— Для варенья, — автоматически пояснил я, соображая, что нам делать с этим подарком районного уголовного розыска. — Вот до чего доводит борьба с народным удовольствием. Теперь это удовольствие тебе боком выйдет, если его найдут здесь с понятыми.

Вахтанг воспрял, полусонное полублаженство разом его покинуло, как только я упомянул о понятых. Даже глаза блеснули искрой некоторого озарения.

— Тогда так. Один мешок ты, один мешок — я.

— И куда?

— Подальше.

Адрес был на редкость точным, а мешки — на редкость тяжелыми. Но это все я, как водится в России, узнал с опозданием. А тогда мы выволокли мешки из его конторы — благо, вечер был темным, — и я спросил, порядком задыхаясь:

— Сколько в нем?

— Семьдесят пять. Оттащишь прямо по путям.

Вахтанг — а, надо признать, он был силен, — поднатужившись, поднял мешок и взвалил его на мои плечи. Я не просто присел — это, так сказать, естественно, — я, присев, почему-то побежал. Ну, теперь-то понимаю почему. Когда на вас наваливают тяжесть в семьдесят пять килограммов, а все ваше естество определяет вес этой тяжести не менее чем в сто с походом, ваш организм стремится к самосохранению и — бежит. Из-под груза, а он — на плечах. Значит, бежит вместе с грузом, поскольку податься некуда. Вероятно, по этой причине ослик Санчо Пансы и бегал, когда на него усаживался хозяин, как утверждает Сервантес. И я, стремясь из-под тяжести, помчался с мешком на плечах. Прямо по путям.

Точнее — между ними, но мне от этого легче не было. Инстинкт, заложенный в любое существо ради спасения, гнал меня вперед просто потому, что остановиться я не мог, а сбросить груз на бегу тоже не мог, так как тут уж вмешивалось нечто человеческое: а как я его потом подниму? И это человеческое вступало в конфликт с естеством, результатом чего и являлся мой бег.

Словом, полный абзац.

Оборвался этот абзац криком. Нашим, родным до боли:

— Стой!.. Стой, стрелять буду!..

Может быть, я бы и остановился, я — человек законопо-слушный. Но мешок на моей спине явно имел какие-то свои взгляды на закон, а поскольку в данный момент я подчинялся его инерции, то при всем, как говорится, желании…

А он и вправду пальнул. Не мешок, конечно, а страж с карабином моего выпуска и отстрела. Грохот и толчок в спину слились в единый коктейль, но толчок был покрепче, и я полетел носом в то, что всегда у нас рядом с рельсами, как бы при этом железная дорога ни называлась. Уточнять не буду, не до этого. Пуля (если, разумеется, она была) за-стряла в сахаре, а я — под мешком.

Как я из-под него выцарапался, не помню, хоть убейте. По-моему, с помощью бдительного железнодорожного стража, который в погоне за мной наткнулся на мешок, под которым я корчился. Наткнулся, грохнулся, сдвинув с меня груз и подвигнув на активные действия. Вскочить сил у меня не нашлось, но я откатился на путь и замер между рельсами. А когда охранник, матерясь во всю глотку, поднялся и кинулся почему-то вперед, я тоже, естественно, поднялся, но дунул назад.

Вокруг уже шла несусветная кутерьма. Где-то орали, кричали, клацали затворами, светили фонарями и — бегали. И спасло меня от крупных неприятностей интуитивное чувство, что каждому советскому человеку свойственна стойка «руки по швам». Основываясь на нем, я, кое-как в темноте отряхнувшись, выпрямился в полный рост и за-орал начальственным баритоном:

— Что за стрельба?.. В чем дело?..

Советский человек с детского сада постигает, что орать без видимых причин имеет право только начальник. Это постижение с возрастом преобразуется в безусловный рефлекс, который и можно представить зрительно, как «руки по швам». Вот вся железнодорожная стража и стала «руки по швам», а опомниться я им не дал:

— Кто стрелял? Фамилии! Доложить! Немедленно! Где начальник караула?

Ну, и тому подобные словосочетания, привычные для советского уха. Однако малость, видимо, перебрал, так как в промежутке, когда я раздувал легкие для очередной порции воздуха ради очередной начальственной тирады, послышался голос из сумрака:

— А вы кто такой? Извиняюсь, конечно…

И совсем близко от меня обрисовалась некая недоверчивая фигура. Я бы влип или опять ударился бы в малопер-спективные бега. Но неожиданно меня поддержал тоже начальственный голос с легким грузинским акцентом:

— Товарищ из райкома. А я — начальник мастерских. Мы совещались, понимаешь, а тут — стрельба…

— Никак товарищ Кобаладзе?

Из сумрака материализовался Вахтанг, стал рядом со мной и подтвердил:

— Товарищ Кобаладзе. В чем тут вопрос?

— Расхититель государственной собственности, товарищ Кобаладзе. На окрик не остановился, пришлось стрелять. В воздух. Он мешок бросил, а сам скрылся.

— Так составьте протокол, — сурово сказал Вахтанг. — И объяснительную записку для непосредственного начальника. Поиск похитителя продолжить в направлении задержания.

Больше всего мы не любим оставлять письменные свидетельства: они суживают поле для сочинительства. Поэтому озадаченные охранники сразу примолкли. Мы намеревались тихо удалиться в мастерские, как вдруг прозвучал новый голос:

— А, товарищи начальники!

К нам, чуть покачиваясь, подходил главный редактор нашей местной газеты Метелькин. Он был в радостном подпитии, а в этом состоянии его несло без всякого удержу.

— Друг! Лучший друг юности моей комсомольской! Он спас меня, мой Ихтиандр, вытащил из волжских пучин, я ему — до гроба! Он назначен начальником нашей Сортировочной, и я его — р-рекомендую. Конечно, добро должно быть с кулаками, но их надо разжимать, чтобы пожать руку друга. Разве я не прав?

Метелькин громко икнул, а друг пожал нам руки, сказав:

— Рад. Маркелов. Вроде стрелял кто-то?

— Охрана по расхитителям государственной собственности, — пояснил Вапхтанг. — Сейчас, возможно, приведут.

— Ко мне в кабинет, — строго сказал Маркелов.

— Приложение выпускать буду, — вдруг объявил Метелькин. — Еженедельное. Название — «Смейте!». От глагола «не сметь». Так сказать, вопреки.

— Балабол, — с усмешкой проворчал Маркелов.

— В начале — эпиграф, — воодушевленно продолжал наш главный и единственный редактор на всю Глухомань. — Предположим так: «Смерть — не сметь! Мы жизни рады. С приветом к вам, мы ждем награды!» Пошли коньячку выпьем ради встречи с салютом.

Мы мягко отказались, и комсомольские друзья отправились допивать до нормы. Когда болтовня Метелькина за-глохла, я с чувством сказал:

— Ты спас меня, Вахтанг.

— Нет, это ты спас меня, батоно! — горячо возразил Вахтанг. — Этот мерзавец, этот сын шакала прятал награбленное в моей конторе! Разве бывает большая низость?..

— А куда ты девал второй мешок?

— Доволок до канавы, — улыбнулся Вахтанг. — Вспорол и высыпал в воду. Концы в воду, я правильно сказал?

— Ты правильно сказал, генацвале.

Вахтанг довольно заулыбался, но вдруг грустно задумался и со вздохом спросил:

— Скажи, пожалуйста, зачем человеку столько ворованных сладостей? Ты сказал: для варенья?

— Я имел в виду самогон.

— Фу!.. — с великим отвращением сказал Вахтанг.

На другой день случился обыск, но ничего, естественно, не нашли. Сын шакала получил срок и отбыл, и все пошло по-прежнему, если не считать того, что в недалекой канаве расплодились огромные сизые мухи. Однако концы стоили того, чтобы их спрятать в воду.

2

Абзац? Да нет, пожалуй, скорее отступ.

Написал вот, что концы удобнее всего прятать в воду, и вспомнил о случайном знакомстве со спасителем Метелькина, а ныне начальнике нашей Сортировки, и попросил Кима пригласить его на очередной шашлык. Чем-то он заинтересовал меня. Очень может быть, что подчеркнуто деловым представлением.

С ним явился и Метелькин, опекавший своего спасителя. Ким не очень-то его жаловал за болтовню без всяких поводов, почему руководитель всей нашей глухоманской печати весьма застенчиво, что ли, решил вновь представить своего спасителя и друга, пояснив:

— Незабвенные студенческие времена…

Впрочем, друг опять представился сам:

— Маркелов.

И опять не понравилось мне такое представление, официальное, как сухарь, и хмурое, как тот же сухарь в солдат-ском варианте, выданный вместо обеда после пробега с полной выкладкой. А рукопожатие — понравилось. Крепкое, цепкое и какое-то… надежное, что ли. Будто он мне руку подал в момент, когда я над пропастью завис. Да, такая рука могла спасти, о чем без устали рассказывал Метелькин всем подряд в Глухомани.

— Я плавать-то не умею, а — девчонки на берегу. На комсомольском отдыхе дело случилось. Ну, нахлебался и пошел ко дну как утюг, правда, зато улыбку давил, как удавленник. А очнулся на берегу! На берегу, искусственное дыхание мне делают…

Вот тут, пожалуй, и абзацу место найдется.

Представляете, шашлычок с лучком, водочка в запотевшей бутылочке, и Метелькин наконец-таки замолчал. Один друг что-то об огородах опять завздыхал, второй дружбе народов нарадоваться вдосталь никак не может, Метелькин помалкивает, а третий, так сказать, свежеиспеченный знакомец, на вкус еще не распробованный, вдруг — поперек всех вздохов и радостей:

— Дружба народов — очередная советская бессмыслица. Просто пустой лозунг.

— Что значит: пустой, слушай?.. — вскипел горячий грузин. — Зачем так говоришь? Дружба — великая цель, дружба — мечта, понимаешь? Мечта народов — вот что такое наша дружба!

— Наша? Вот наша с тобой — полностью согласен. У костра да за бутылочкой с шашлыком. Только для всех не хватит ни шашлыка, ни бутылок.

— Зачем говоришь так, слушай? Дружба, это… Как бы сказать?.. Кирпичи будущего — дружба! Вот! Кирпичи будущего!

— Из кирпичей будущего чаще всего тюрьмы строят.

Что и говорить, странным нам поначалу показался новый знакомец. Вроде бы и верно говорил, но всегда — против шерсти. И скулами при этом очень уж хмуро ворочал. Вязко, угрюмо и тяжело. Я не выдержал, спросил негромко:

— Что колючий, как ерш? Язва скулит, что ли?

— Язва, — буркнул в ответ. — Неизлечимая. И лекарств от нее никаких нет. Разве что напиться до беспамятства.

— Сурово. Где подцепил?

— Мне подцепили.

— Да ты хоть у шашлыка не темни, Маркелов. Не хочешь — не говори, твое дело.

— Общее, — сказал. — Общее это наше дело, а отдуваться пришлось в одиночку.

Я очень тогда, помнится, разозлился:

— Все! Поговорили, и — точка. Извини, если что не так, как говорится.

Помолчал он, посопел. Потом спросил вдруг:

— У тебя место рождения имеется?

— Естественно, — говорю.

— Так вот, у меня нет его, места рождения. Это естественно или — как?

— То есть… — я малость оторопел. — То есть как так — нет? Ты же где-то родился?

— Я-то родился, а место… Место исчезло. Как говорится, с концами. И на земле более не числится.

— Что-то ничего я не понимаю. Может, объяснишь по-человечески, без тумана.

— Человеческого там ничего не было. — Маркелов вздохнул. — Какое тебе человеческое в великих замыслах, как изгадить землю, на которой живешь? А первым таким планом…

Он вдруг замолчал, точно прислушиваясь к самому себе. Мы ждали, что он скажет, однако пришлось подтолкнуть:

— Что с первым планом-то, Маркелов?

— Что?.. — он словно очнулся. — Скажи лучше, где центр красоты России?

— Третьяковка, — буркнул Ким.

— Третьяковка — красота писаная. А где была неписаная, о которой песни по всей Руси пели?

— Волга, наверно, — сказал я.

— Вот. — Маркелов зачем-то погрозил мне пальцем. — А красота — опасна, она нас спасти могла, всю Россию спа-сти могла, весь народ. Потому-то и решено было расправиться с ней в первую очередь.

— Как расправиться? — насторожился Кобаладзе. — Скажи, какой смысл вкладываешь?

— Большой. Такой Волгу сделать, чтоб с Марса ее видно было. Затопить к такой-то матери, и вся недолга. И все исчезнет. Все!.. Берега в сосновых борах, заливные луга, хру-стальная вода, перекаты, стерлядь под Нижним Новгородом и вообще вся рыба. Цепь болот от Рыбинска до Волго-града вместо Волги-матушки. Гнилых, неподвижных, все заливших стоячей водой и ничего не давших.

— Электричество, — Ким опять буркнул, точно подбрасывал полешко в костер.

— А что, кроме Волги, рек не нашлось? Да в Сибири…

— Сибирь далеко слишком, — сказал я. — Посчитали — невыгодно оказалось.

— Это при рабском-то труде нашем невыгодно? — Маркелов зло усмехнулся. — Да там зеки одними лопатами любую плотину бы построили, как никому не нужный Беломорско-Балтийский канал имени товарища Сталина. Даже не за лишнюю пайку хлеба — за то, чтобы били хотя бы через день. Вот тебе и вся лампочка Ильича.

Странный это был разговор, я даже заподозрил, не провокацию ли нам устраивают. И только подумал об этом, как Ким сказал:

— Посадят тебя.

Маркелов глянул на него, поразмышлял, пожевал губами. И усмехнулся:

— Это вряд ли. Под их задами и так уж кресла трещат.

— Убежден? — спросил я с некоторой надеждой на то, что слух у нового знакомца лучше, чем у меня.

— Нутром чую. А с Волгой они очень тогда торопились. Надо им было, ну прямо позарез надо было Волгу уничтожить.

— Далась тебе эта Волга.

— Далась. Родился я на ней. В городе Мологе родился, в том самом, над которым теперь болотная ряска колышется. За месяц до затопления на свет божий появился, но записать меня в загсе успели. Так что оказался я гражданином города, которого нет.

— Мешает анкеты заполнять? — спросил я.

— Прежде мешала, а теперь уж и забыли мы про Мологу эту. О Калязине еще помним, потому что колокольня над водой торчит, а над другими утопленниками и этого знака нет. Говорят, что мы-де народ отходчивый, зла не помним. А мы не зла — мы истории своей не помним, что уж тут хорошего? Что хорошего, когда население города, в котором рыбаки да бурлаки жили тихо и мирно, вдруг взяли да и выковырнули, точно чирей. Всех поголовно, сам НКВД выселял, будто преступников. Всех сковырнули, а память осталась. На кладбищах, где предки лежат, в церквах, где родители венчались, в кабаках, где отцы пили со счастливой путины. Только все под воду ушло вместе со стариками.

— Их что, не вывезли? — насторожился наш грузин, всегда чутко приверженный к старикам.

— За ними, как за зверьем, охотились, да они в городе том выросли, вкалывали в нем, любили в нем, венчались, детей рожали, а потому и знали, где схорониться, чтобы никто не нашел.

— Добровольно утопли, что ли?

— По приказу совести своей утопли, — строго и как-то торжественно, что ли, поправил Маркелов. — Мать рассказывала, что дед с бабкой сутки пред иконами с колен не вставали, а потом перекрестили детей да внуков и сказали, что никуда не поедут. Что обузой не хотят быть, что родина их здесь, родителей могилы… — Маркелов вздохнул. — И ушли. Куда — неизвестно, хотя, мать говорила, отца моего долго допрашивали, но потом отпустили. А от деда с бабкой с той поры — ни ответа, ни привета.

— Узнать не пытался?

— Пытался. По инстанциям ходил, просил к архивам меня допустить. Но — вызвали, как водится, в кабинет, который пострашнее, и предупредили, чтобы особо не любопытствовал.

Он помолчал. Выдавил улыбку:

— На шашлык вроде приглашали?

Никто и слова не сказал, точно боясь эту тишину нарушить. Только Ким потянулся к бутылке и стал разливать. Но — осторожно, чтобы не булькнуло ни разу.

Не булькнуло. Молча все выпили.

Закусывал я тем шашлычком как-то без аппетита, помнится. Не потому, что вдруг жалко стало неизвестных мне стариков со старухами, а потому, скорее, что о патриотизме вдруг размышлять принялся. Вроде бы ни с того ни с сего, а вот — такой странный кульбит патриотизма. В его реальном, а не митинговом проявлении: с родной земли — умри, а не сходи. С родной земли. С пятачка того, где впервые за-орал, на свет божий вылупившись. Где первое слово свое выговорил, для всех общее: «Ма-ма». Вот таким он мне тогда представился. В своих первородных одеждах…

Может быть, что-то пророческое я в том рассказе почувствовал, а в рассказчике пророка увидел. Только не будущее вещающим, а прошлое освещающим. И вспомнив, что концы удобнее всего в воде прятать, увидел я вдруг ряску над собственной головой. И почудилось даже, что не легкими мы тут дышим, как все люди во всем мире, а — жабрами. Концы в воду спрятали вместе с нами. А наверху оставили одну муть нашу. Послушность, покорность, рыбью увертливость, и рыбью совесть, и рыбью робость… Да чего там, всю дрянь нашу наверху плавать оставили: известно ведь, что в воде не тонет… Особенно коли вода эта — с кровью пополам.

В граде Китеже мы живем. Все, малодружной стаей, в которой щуки с плотвой перемешались. Ах, какие же у нас легенды пророческие!..

Ну, и как дышится вам, дорогие сограждане современники?..

Абзац.

3

Вынырнув из абзаца, как задохнувшийся налим из проруби, с радостью сообщу, что в рыбьем нашем царстве-государстве, с его отсутствием воздуха, тиной на дне, щуками в камышах и мутью окрест, что-то робко начало меняться к лучшему, как это ни странно в российском затопленном «Титанике». В газетах и еженедельниках порой стали появляться почти смелые статьи, в кино замелькали фильмы, десять лет назад положенные на полку без права когда-либо увидеть свет, и, поговаривали даже, что некоторые книгоиздательства якобы намереваются печатать некие прежде тихохонько, под сурдинку, запрещенные для нас книжки.

Над тухлым идеехранилищем, затопившим всю тысячелетнюю Русь от Бреста до Курильских островов, вдруг слабо, еле уловимо повеяло свежим ветром. Ах, как же мы радовались этим свежим, еще таким робким струйкам. И имя нового владыки нашего уже не сходило с уст не только в кухонных разговорах.

Мы — верили. И вера эта была сродни надежде навечно приговоренного к одиночной камере, прослышавшего вдруг о замене вечности на какой-то еще неясный, но вполне конкретный срок тюремного заключения в почти демократической общей камере. Ветер завтрашних перемен пока чуть-чуть, еле заметно зашевелил паруса, уже полусгнившие от долгого мертвого штиля.

Это вскоре почувствовалось даже в районных партийных структурах… По крайней мере у нас, в нашей Глухомани. По осторожному кряхтенью этих самых структур.

Секретарь райкома комсомола, муж моей бывшей, Тамарочки, со звучным именем любимой футбольной команды, написал статью, которую опубликовала аж «Комсомольская правда». Статья называлась «Новое мышление — основа торжества социализма с человеческим лицом». В ней весьма смело для тех времен утверждалось, что партийные взгляды закоснели в застое и что их необходимо переосмыслить и взболтать для дальнейшего употребления. Статья наделала много шума, и даже Вахтанг громогласно признал, что комсомольский секретарь оправдывает свое имя. Отважного новатора вызвали в Москву, где он и выступал по Центральному телевидению. Я не видел этой передачи, потому что у меня вдруг стала натуральная макаронная линия и я сутки не вылезал из цеха, пока ее вновь не запустили.

А вскоре все это совершенно уж неожиданным эхом отозвалось и в нашей Глухомани.

Я не был членом бюро райкома партии. Обычно меня приглашали как гостя, но в тот знаменательный день не пригласили вообще никого. Я не очень рвался на эти партпосиделки, рано освободился и пришел домой с благой целью убрать квартиру. И только переоделся в соответствующую этому занятию одежду, как в дверь позвонили. Причем весьма нахально: просто вдавили в кнопку палец и не отпу-скали до тех пор, пока я не распахнул дверь с лицом, слегка перекошенным от нескончаемого звона. Хотел покрыть от всей глухоманской души и даже рот уже разинул, но так с ним, разинутым, и остался.

Передо мной стояла моя Тамарочка вместе со своим гладиатором. И оба сияли до ушей. И этот самый Спартак держал в руке увесистую сумку.

— Здорово, отшельник!

— Нас первым секретарем выбрали! — объявила бывшая супруга, сияя от счастья.

— Ну, спешишь, еще обком не утвердил, — сказал Спартак, оттесняя меня плечом и проходя в квартиру. — Поэтому и решили с тобой отметить, потом неудобно будет, когда утвердят. Сам понимаешь.

И начал выгружать на стол бутылки с коньяком и пакеты из райкомовского буфета.

Вот так. Такие начинались времена, что и спартаки до власти смогли дорваться. По крайней мере, до глухоман-ской.

Вновь избранный первый секретарь нашего богом забытого района был безмерно счастлив, что, в общем-то, естественно. И после второй рюмки поведал мне историю своего неожиданного знакомства с лицом, одно рукопожатие которого в нашей стране было равносильно срыву финишной ленточки собственной грудью при забеге на спринтерские дистанции. И Спартак, как выяснилось, эту ленточку уволок с Центрального стадиона аж в нашу Глухомань.

— Представляешь, после статьи в «Комсомолке» меня вдруг вызывают в Москву, минуя все областные инстанции. Напрямую! На расширенное совещание ЦК, представляешь? А мне-то на поезде ехать, а приглашение только за сутки в Глухомань пришло, а поезд взял да и опоздал. Ну, пока я до Старой площади на такси долетел, пока меня со списком приглашенных гостей сверяли — время уж тю-тю! Я влетаю в зал, там уже все сидят, и я остановился в центральном проходе, чтобы себе местечко высмотреть. А все почему-то замолчали и на меня смотрят. И вдруг… Нет, ты только представь себе, только представь! — вдруг чувствую, как меня кто-то берет за локоток. Оглядываюсь — батюшки, глазам не верю! — Горбачев! Онемел я, а он мне и говорит:

— Читал твою статью. Своевременно и правильно мыслишь.

И крепко жмет мне руку. А за ним — все Политбюро. Рыжков, Яковлев, Медведев, Крючков… Ну все, словом! И каждый мне руку жмет. Каждый!.. Крепко жмет, представляешь? По-мужски. А потом все Политбюро из зала поднимается на сцену, в президиум. Все присутствующие уже давно встали, в ладоши бьют. А ко мне распорядитель подходит и вежливо говорит, что мое гостевое место — на балконе. В первом ряду усадили, а перед перерывом — опять распорядитель:

— Михаил Сергеевич просил передать, чтобы вы готовились. Он вам слово в прениях предоставит.

— Представляешь положеньице? Совещание Центрального Комитета нашей партии, а мне — выступать без подготовки! Но… Но подумал я и — успокоился. Новое мышление? Новое! Ну, так я вам и выдам это новое! Но сначала — выпьем.

Сначала — выпили. Закурил он вместо закуски — сиял уж очень, прямо светился. И — с места в карьер, как призовой жеребец:

— Что главное при новом мышлении? А то, чтобы в нем старое не просвечивало. Сообразил я это и рванул с трибуны… О чем, как по-твоему? О свободе слова! Публичного, печатного, средств массовой информации. В общем, о свободе всех слов, вот так. Что тут началось! Лигачев на меня баллон покатил, а Михаил Сергеевич — стоп! Правильно глубинка мыслит, пора уж перестать бояться правду говорить, потому что только на правде и можно настоящий социализм построить. С человеческим лицом. А после остановил, снова руку пожал, и вот сегодня, как говорится, результат. Первый секретарь нашего Глухоманского райкома по рекомендации самого Президиума ЦК!

Засмеялся Спартак наш, и Тамара бывшая засмеялась, и я почему-то тоже засмеялся. Из солидарности, что ли? Или, того хуже, из нашей холопской привычки начальству подхахатывать, когда на них смешок вдруг напал? Наверно, так оно и было, но и о другом я тогда думал. Я думал, что Спартак этот — не воин, мечом перепоясанный, а пройдоха, момент вовремя учуявший. И что с такими первыми секретарями грохнется вся наша Глухомань в тартарары…

Ну, отметили, ну, порадовались (они, естественно, порадовались), ну, ушли они.

А квартиру я уже после их ухода убирал. Я за ними убирал, потому что бывшая моя супруга-макаронщица стала теперь первой леди всего нашего Глухоманского королевства, сказав еще за три рюмки до ухода:

— Ты прибери тут, ладно? Сам понимаешь, времени у нас теперь в обрез!..

Вот такой абзац.

Ну, убрал, конечно. А убирая, понял, что это ведь она, Тамарочка моя бывшая, уговорила своего Спартачка явиться ко мне с коньячком и закуской. Утвердиться ей надо было, а не ему. Восторжествовать и самой себе доказать — ну, и мне заодно, — что правильно она поступила, бросив меня при первой же легальной возможности.

4

Спартака утвердили в избранной должности без всяких проволочек, чего и следовало ожидать. А вот того, что меня намереваются отправить в отпуск не тогда, когда я этого хотел, а когда чиновникам главка будет сподручнее, этого ожидать не следовало, но именно так и произошло. Мне позвонили аж из самой Москвы и сказали, что с первого числа грядущего месяца я иду в отпуск. Я расценил это как шутку, соответствующую числу и месяцу, но оказалось, что приказ кем-то там уже подписан и отмене не подлежит. После долгих перепалок по телефону за счет державы мне удалось договориться об отпуске на пятнадцать дней сейчас, а остаток — когда сам того пожелаю.

Новый первый принял должность — или как там у них это называется — и тут же собрал весь партхозактив района. Я намеревался уклониться под предлогом недовыполнения стреляющей продукции, но моя бывшая Тамарочка позвонила лично и лично попросила поприсутствовать. И я поприсутствовал, но…

Ох, хо-хо… Абзац.

Спортивный Спартак, что естественно, бодро излагал свои грядущие планы, стараясь при этом избегать какой бы то ни было критики в адрес предыдущего руководства нашей Глухомани. Теперь думаю, что не вследствие свойственной ему корректности — чего не было в нем, того и не могло вдруг оказаться, — а так, на всякий случай: не ищи сам себе врагов — завет известный. Но кроме универсальных специалистов решительно по всем направлениям деятельно-сти — то есть собственно партийных работников — в зале присутствовали и специалисты, с которых потом гнали стружку на точно таких же совещаниях. Я имею в виду хозяйственников, которые в нашем районе существовали в двух, так сказать, ипостасях, представляющих промышленные и сельскохозяйственные интересы. Смычка смычкой, но эти интересы всегда ревниво защищались их представителями. И когда представителям надоело намекать новому первому о своем существовании, они спросили его откровенно о завтрашних приоритетных направлениях его хозяйственной деятельности.

Мне стало любопытно, как же это он выкрутится, чтобы своим ответом не напрячь раньше времени ни овец, ни тем паче — волков. А он-таки выкрутился:

— Знаете, есть такое народное присловье. Всех баб не перелапаешь, но стремиться к этому нужно.

Резануло меня это на официальном собрании громко опубликованное «народное присловье». Любую ругань — особенно к месту — могу спокойно вынести, но пошлость — извините. Пошлость — комок грязи, посланный лично в твою физиономию. Но мужики по-жеребячьи заржали, а три присутствующие дамы смущенно, но весьма поощрительно заулыбались, и глазок не потупив. А я, признаться, скис. И в скисшем виде кое-как досидел до конца.

Настроение казалось подпорченным надолго, но уже на следующий день его подправил неугомонный Метелькин. Он опубликовал в своей газете гимн Глухомани, снабдив его пояснением, что слова — его, а музыка народная. Насчет музыки ничего сказать не могу, но припев я почему-то запомнил:

Эври боди копаюсь в огороде,

Эври боди при всем честном народе.

Эври боди среди Ванюш и Мань

Вечно славься наша Глухомань!..

Старые партийцы почему-то возмутились и стали жаловаться в райком устно и письменно, группами и в одиночку. Спартаку пришлось объявить творцу устный выговор, и дело с гимном заглохло.

А тут у Кима началась лихорадочная подготовка к внезапно, как всегда, нагрянувшей весенней страде. Он пропадал то в полях, то в ремонтных мастерских, то где-то у кого-то что-то выбивал — без этого, как известно, ни одно хозяйство у нас прожить не в состоянии, — и мне некому оказалось поплакаться в жилетку. А без этого процесса русский человек существовать просто не может. Натура наша холопская этого требует.

(Обращали внимание, что в Америке, равно как и в Европе, знакомые при встрече на вопрос: «Как поживаешь?» отвечают всегда одинаково: «Все в порядке». А мы как отвечаем? Да никак, потому что немедленно начинаем жаловаться. Зарплата маленькая, крыша течет, жена хворает, суп вчера прокис. Мы живем по разным стандартам, и тут уж ничего не поделаешь. Об этом мы тогда много толковали на своих кухнях. Советская кухня — основная территория не только нашей свободы, но и нашей революционной деятельности. Особенно если кухня — малогабаритная и все чуть ли не друг у друга на коленях сидят, двери закрыты, а вода хлещет изо всех кранов. Мы, конечно, передовые, но — всегда за спиной еще более передовых.)

А тут обладатель лучшей в Глухомани жилетки полно-стью погрузился в сезонный энтузиазм. Вот ведь еще одна загадка русской души: тысячу лет на этой земле живем и каждую весну регулярно удивляемся, что, оказывается, к севу готовиться надо. Ну, что ты будешь делать с таким стихийным бедствием? И если бы с одним, а то ведь с двумя сталкиваться приходится. С посевной и с уборочной: она ведь тоже — как гром среди ясного неба. Отсюда — два загадочных ежегодных русских сражения: за то, чтобы посеять, и за то, чтобы убрать. По двадцать часов вкалываем, и родная пресса не устает нами восхищаться: «Битва за урожай!..»

Так вот, желанной кимовской жилетки под рукой не оказалось, и я пошел в грузинское семейство. Там плакаться было сложнее, поскольку Вахтанг никак не мог понять, почему мы постоянно ищем того, кто нас уважает, но никак не можем научиться уважать сами себя. Это не соответствовало его веселому грузинскому нраву, а кимовскому, как ни странно, соответствовало, так как после высылки в Казахстан и сурковой диеты он начал лучше понимать русскую потребность излить обиженную душу.

Мои грузины очень обрадовались моему внеплановому посещению. Лана побежала на кухню что-то там готовить, футболисты — за ней, а Вахтанг усадил меня в лучшее — впрочем, и единственное — кресло и стал расспрашивать. Как, мол, дела, как здоровье, как успехи. Ну, а я в соответствии с русской натурой начал тут же скулить по поводу нежданного отпуска.

— И куда ехать прикажете? В Черном море купаться — себе дороже, в Прибалтике — ветра и холодина. Сидеть в каком-нибудь доме отдыха и водку пить неизвестно с кем? Так лучше я ее с вами здесь выпью.

Ну и так далее. Вахтанг очень сочувственно слушал, но — до известного предела, после которого перебил:

— Слушай, зачем расстраиваешься, что ехать некуда? А Тбилиси? Там же все цветет, там — всегда вино, друзья и фрукты. Тем более что ты в Грузии никогда не был, а это — огромное упущение.

— Да я же в Тбилиси никого не знаю. Приеду, и что дальше? Здравствуйте, я ваша тетя?

— Зачем же тетя? — Кобаладзе широко улыбнулся. — Здравствуйте, я — ваша дядя, дорогой.

— Какой еще дядя?

— Мой, — почему-то таинственно понизив голос, проникновенно сказал Вахтанг. — Мой, потому что вместе поедем, у меня пять отгулов накопилось. И я тебе красавец город покажу. Тбилиси!.. Лучший город в мире, потому что — интернационал. Грузины, осетины, армяне, греки, турки, русские.. Там — весь наш Союз! Тбилиси — центр дружбы народов!

Только потом, потом, позднее я понял, почему он таинственно понижал голос. Не было у него никаких отгулов, и брал он пять дней за свой счет, чтобы не затосковал я в незнакомом Тбилиси в полном одиночестве в первые же дни…

Через неделю мы с Вахтангом вылетели в Тбилиси утренним самолетом. Знал бы я тогда, что возвращаться мне придется одному. Знал бы я тогда…

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

1

В Тбилиси нам было где остановиться: в переулке за площадью Ленина жила сестра Вахтанга Нина с дочерью-девятиклассницей Тиной. Мужа у сестры не было: десять лет назад он, шофер-дальнорейсовик, разбился на горном перевале. Нина преподавала английский язык в школе и на курсах, давала уроки желающим, тащила дочку с помощью многочисленных сельских родственников и, по русским меркам, жила совсем неплохо. Квартира у нее была отдельной, двухкомнатной, и нам, гостям, по законам грузинского госте-приимства тут же предоставили лучшую комнату, в которой я и должен был жить после отъезда Вахтанга.

— Мы вам наш Тбилиси покажем, — говорила, улыбаясь, Нина. — В Кахетию свозим, к нашим родственникам.

— Какое там вино будешь пить! — Вахтанг причмокнул. — Вах, какое вино живое!

За завтраком Вахтанг спросил о племяннице. Он полагал, что она в школе, но Нина не очень весело улыбнулась:

— Мы уже неделю не учимся. Мы весело митингуем во дворе университета, где и пропадают мои девочки, вместо того чтобы сидеть за школьными партами.

— Девочки? — спросил я.

— У Тины есть подружка Нателла, — улыбнулась Нина.

Я познакомился с подружками-школьницами, когда Вахтанг после завтрака решил показать мне Тбилиси («самый красивый город в Союзе», по его искреннему убеждению). Он вдохновенно слагал саги в его честь, мы продолжали куда-то идти и как-то само собой оказались на митинге во дворе университета.

Там было очень много молодежи, но она, вопреки обыкновению, не галдела, а в уважительной тишине слушала ораторов. Они выступали со ступенек, ведущих в храм науки, вероятно, поочередно, но я запомнил только двоих. Рослого красивого молодца, говорившего быстро, складно и длинно, и второго — поменьше ростом, с живыми насмешливыми глазами. Говорили они, естественно, по-грузински, я ни бельмеса не понимал, но Вахтанг почему-то не переводил, несмотря на все мои просьбы.

— Я девочек ищу. Уводить их надо отсюда, здесь совсем не до переводов.

— Почему уводить? Тут самое им место: смотри, сколько молодежи.

— Потому уводить, что это — Гамсахурдия и Костава, — маловразумительно объснил мой чичероне.

Имена были мне незнакомы, но публика знала их очень даже хорошо, потому что то и дело взрывалась аплодисментами и восторженными криками. Повод был для меня непонятен, но Кобаладзе продолжал молча искать девочек.

— Понимаешь, тут глаза разбегаются, — озабоченно сказал он мне.

— Оставь, здесь им весело и интересно…

— К Дому правительства!..

Набитый молодежью двор заорал на общесоюзном языке, и сразу же возникло какое-то движение. Я опять хотел спросить у Вахтанга, что, собственно, происходит, но тут он нашел девочек и вступил с ними в жаркий спор, опять же на грузинском. Судя по всему, девочки не соглашались с его доводами, но тут он ткнул в меня пальцем, и они сразу же замолчали. А потом очень уважительно поклонились и безропотно последовали за Вахтангом.

— Зачем ты тыкал в меня пальцем?

— Затем, что ты — наш гость, — ворчливо пояснил он. — А желание гостя для грузина свято.

— А какое у меня желание? — настырно допытывался я.

— Пить живое вино за их здоровье! — объявил Вахтанг весьма категорично.

Вся молодежь валом повалила со двора, и нам приходилось проталкиваться. Однако вскоре я заметил, что передо мной аккуратно расступаются и даже что-то говорят, вероятно, призывая идущих впереди уступить мне дорогу. Так постепенно образовался узкий проход, по которому мы и вышли, а я на личном опыте оценил, что такое знаменитая грузинская вежливость по отношению к старшим.

Мы шли домой. Вахтанг и подружка Тины Нателла несколько отрешенно помалкивали, зато Тина болтала всю дорогу. Общительностью она удалась в дядю, живостью — в истую грузинку, а смешливостью — в собственный возраст. Она расспрашивала о Москве, о театрах и их репертуарах, о том, что танцуют и какую музыку любят молодые. Я отвечал как мог, не признаваясь почему-то в том, что живу отнюдь не в Москве, а в Глухомани. Видимо, ощущал подрастающее женское обаяние и не желал ударить лицом в грязь.

А дома неожиданно разговор принял куда более серьезный характер. И начала его молчаливая Нателла:

— Скажите, пожалуйста, в России знают, что у нас уже неделю идет молодежный митинг?

В России ничего об этом не знали, потому что все газеты, а заодно и телевидение молчали, как удавленники. И я об этом откровенно сказал, поскольку и сам был удивлен столь согласным молчанием.

— Заговорят! — улыбнулась Тина.

Девочки говорили с легким, приятным для русского слуха грузинским акцентом, причем у Нателлы акцент еле улавливался. А когда я назвал ее Нателлой, она смущенно попросила:

— Пожалуйста, зовите меня Наташей. Я привыкла, меня так дома с детства зовут.

— Вот почему ты не согласна с Гамсахурдия, — тотчас же подхватила Тина. — Ты русифицирована больше, чем все московские грузины, вместе взятые.

— Я не поэтому с ним не согласна, совсем не поэтому, — возразила Нателла. — Но ставить задачей возрождение грузинского флага и гимна я считаю недопустимым.

— Но они же наши!

— Они — меньшевистские прежде всего.

— Однако никто из выступавших не предлагал выйти из состава Советского Союза.

— Это вопрос времени, — решительно возразила Наташа-Нателла. — Получат флаг с гимном и тут же потребуют выхода из СССР. Ведь к этому же все идет, к этому, Тиночка.

— А почему ты говоришь в третьем лице? — спросила Нина. — Демонстративно отстраняешься от фантастиче-ских идей Гамсахурдия и Коставы?

— Тетя Нина, вы мечтаете о выходе из состава Советского Союза? — запальчиво спросила Нателла-Наташа. — А вы, дядя Вахтанг?

— Это же просто юношеский максимализм и желание быть на виду, — улыбнулся старший Кобаладзе. — Очень уж хочется некоторым почувствовать себя вожаками молодежи, вот они и начали играть в нехорошие игры.

— Ах, дядя Вахтанг, если бы вы только знали, сколько студентов и школьников уже примкнули к этой игре, — совсем по-взрослому вздохнула Нателла.

— Как это по-русски? — Вахтанг защелкал пальцами. — Поне… Нет. Пона…

— Понарошку, — подсказал я.

— В такие игрушки даже понарошку играть нельзя, — строго сказала Нателла.

— Вы русофилка, Наташа? — спросил я.

И, как то частенько со мной бывало, как говорится, не вписался в поворот. Все несколько смущенно примолкли, а Вахтанг вздохнул, не в силах спрятать досаду за бестактного друга.

— Извините, — растерянно сказал я.

— За что? — улыбнулась Нателла. — Вы же не знаете этой истории. Мой дед в сорок первом попал в плен, бежал еще по пути в лагерь, и его спрятали в какой-то деревне на Смоленщине. Он сразу же организовал партизанский отряд из окруженцев, ушел в леса. Отряд воевал, но попал в окружение, и дед с пулеметом один прикрывал их отход. И погиб. А бабушке объявили, что он добровольно сдался в плен, и она вскоре умерла опозоренной. А моего отца, тогда еще маленького, взяли к себе дальние родственники. А после войны его нашли оставшиеся в живых весемь бывших бойцов отряда его отца, моего деда, и — усыновили. Они присылали его родственникам деньги, помогли ему закончить институт, пытались вернуть доброе имя его погибшему отцу, моему деду. Но никаких документов не было, ничего доказать они не смогли, и он так до сих пор и считается добровольно сдавшимся в плен. И когда мне сейчас Гамсахурдия и Костава говорят, что Россия лишила Грузию свободы, я вспоминаю, что русские сделали для моего отца, для мамы да и для меня, в конце концов. Разве я не права, тетя Нина?

— Ты права, девочка, — вздохнула хозяйка.

— Я же говорю: дружба народов, — сказал Вахтанг. — Не госчиновников, а наших народов. Самое главное завоевание, а то и вообще… единственное завоевание советской власти. Извини, конечно, дорогой, возможно, ты по-другому думаешь.

Я не стал уточнять, что я думаю, потому что сложившийся разговор был мне почему-то неприятен. И я довольно неуклюже попытался перевести его на иные рельсы:

— Кем вы мечтаете стать, девочки? Есть планы об институтах?

— Я буду детским врачом, — не задумываясь, ответила Нателла.

— Ната уж третий год режет лягушек в биологическом кружке! — со смехом (она вообще была смешлива) сообщила подружка.

— А ты, Тина?

— Я?.. — Тина почему-то смутилась, быстро глянула на мать и Нателлу, хитро — на меня. — Я не знаю. Я еще не решила.

— Но ведь ты о чем-то мечтаешь?

— Тина мечтает научиться хорошо готовить и быстро стирать пеленки, — улыбнулась Нателла.

— Ну и что в этом плохого? — Тина зарделась.

— Ничего. Только это не мечта… — Нателла задумалась. — Это — надежда.

— Тина мечтает быть любимой любимым мужем и детьми, — очень серьезно сказала Нина. — Об этом мечтает каждая девушка, но все — тайно, а моя Тиночка — откровенно.

— Это — святая мечта, — сказал Вахтанг. — Библейская.

— Библейская, — почему-то задумчиво сказала Нателла и вздохнула. — Вы очень точно определили это, дядя Вахтанг.

2

Утром следующего дня Вахтанг где-то раздобыл приятеля с машиной, который повез нас в горы недалеко от Тбилиси. Там стоял древний храм, которым гордилась вся Грузия. Храм действительно был стар и богат всяческой историей, а его настоятель угощал нас отличным вином и не менее отличным сыром. Он с тревогой расспрашивал о молодежном митинге, но мы не могли ничего толком ему рассказать, а потому на обратном пути решили посетить продолжавший шуметь митинг.

Вернувшись, мы прошли по проспекту Руставели. Митинг теперь располагался напротив Дома правительства, перед которым проспект образовывал нечто вроде четырех-угольной площади, заполненной молодыми. Они не стояли, как во дворе университета, а, разбившись на кучки, сидели на этой площади и уходить отсюда, по всей видимости, скоро не собирались. Их веселое настроение, песни, перезвон гитар были фоном звонкого молодежного праздника для себя самих… Я немного потолкался среди них, и мне показалось, что собрались они тут отнюдь не в целях политических. И даже кое-где развешанные лозунги не создавали ощущения протеста, а антисоветскими их можно было считать только с большой натяжкой. Это была форма их весеннего непослушания, поскольку музыка, песни и танцы выражали всего лишь бьющую через край юношескую радость. Что-то тут было от карнавала, и пусть кто-нибудь попробует обнаружить политическое содержание в бразильских или итальянских дерзких уличных шествиях.

Я сказал об этом Вахтангу, когда мы наконец-таки вылезли из шумной толпы. А он вздохнул озабоченно:

— У нас не Бразилия с Италией, дорогой. У нас — «по четыре в колонну, шагом марш на праздник!..» Вот что у нас.

— Ты начал беспокоиться? С чего вдруг?

— С того, как эти… — поискал он слово, — длинноиграющие люди молодежь за собой увели. Ну, шумели они в своем дворе, чтоб на лекции не ходить, ну, собственной смело-стью восторгались, ну и никого это особенно и не трогало. А когда их на площадь перед Домом правительства перетащили с прежним зарядом, дело совсем другим обернуться может.

— Да ничем оно не обернется, Вахтанг. Все же понимают…

— Все?.. — взъерошился Вахтанг. — И особо бдящие тоже понимают, да? Они одно понимают: наверх первому доложить. А то и в саму Москву, и тоже — наверх. А из Москвы Тбилиси не видно. И не московские дети в свободные слова играют. Не их дети играют, понимаешь?

Впрочем, озабоченным мой друг долго быть не мог. Не его это амплуа, как мне объяснили. Порой на лицо его набегала тень, но держалась она, как правило, недолго. А в тот вечер нас всех пригласили его школьные друзья. И я понял, почему Нина и Тина с утра готовили целый казан сациви.

Отправились мы туда дружно, благо, идти было недалеко. Нас встретила шумная компания, в которой все с детства знали друг друга, кроме меня, разумеется. В тесной го-стиной все кое-как расселись, Вахтанг тут же рассказал, какой я, оказывается, замечательный человек, пошутили, посмеялись, а потом хозяин торжественно пригласил к столу.

А к столу пошли одни мужчины. Несколько удивленный такой странностью, я, улучив момент, спросил об этом Вахтанга. А он просто пожал плечами:

— Традиция.

— Вахтанг, не обижайся, но это средневековая традиция.

— Наоборот, — заулыбался Вахтанг. — Видеть пьяных мужчин, слышать их откровения, а тем более пить вместе с ними — вот это и есть средневековье, дорогой.

Было множество тостов, и первый, как то заведено у грузин, за гостя, то есть за меня. Но не в лоб, а как-то очень легко и элегантно. Я даже поначалу и не понял, что речь идет обо мне, не успел вовремя встать, как то положено, чем вызвал веселый смех всего стола. Выпили и за мать Грузию, и за мать Россию, и за отвагу павших в борьбе за их свободу, и за каждого из присутствующих и перешли, как водится, к части неофициальной, когда тосты провозглашались, так сказать, по конкретным поводам. И вполне естественно возник общий разговор, коснувшийся в конце концов и молодежи, поющей, кричащей, танцующей и азартно спорящей на площади перед Домом правительства.

— Прибыл воинский эшелон, — негромко сказал сидевший против меня немолодой путеец. — В Тбилиси переброшен полк внутренних войск дивизии Дзержинского.

— Спецы по разгонам митингов.

— Спецы скорее теоретические. Когда им приходилось митинги разгонять?

— Ты забыл Армению.

— Мне это не нравится, — кто-то отчетливо вздохнул. — Кто может уговорить молодежь разойтись до разгона?

— Его Святейшество католикос.

— Но это — на крайний случай.

— Любой крайний случай должен быть накануне того, о чем мы сейчас так дружно задумались.

— Не паникуйте раньше времени, — бодро сказал тамада. — Зачем кричать о пожаре, когда еще дым не пошел? Лучше поднимем бокалы с этим прекрасным вином за…

Ну, далее — как полагается. И как-то о разговоре забылось, о внутренних войсках, переброшенных в Тбилиси, тоже забылось, и пошло веселое грузинское застолье…

Только когда мы возвращались, Вахтанг шепнул. Так, чтобы Нина и Тина не слышали:

— В Тбилиси прибывает батальон афганцев-десантников…

3

После этой дружеской встречи дни у меня спутались. Если раньше я хотя бы приблизительно мог утверждать, что это было «на следующий день», то теперь не рискну. Все смешалось, да и не в календаре дело. Любые события потом расписывают по датам, а когда они происходят — не до чисел и часов.

Прибывший полк внутренних войск и не подумал держать в тайне свое прибытие. Вскоре он продемонстрировал, что не намерен шутить, прогнав по проспекту Руставели несколько танков. Танки не останавливались, шли медленно, но ревели столь угрожающе, что их появление вы-звало у митингующих обратный эффект. Ошибка силовой демонстрации была в том, что ее инициаторы не учли грузинского менталитета. Это у нас, в России, столь трепетно уважают силу, что чаще всего пасуют перед ней, поджав не только хвост, но и язык. В России. Но не на Кавказе, народы которого воевали чуть ли не по три раза в год, а кроме того, никогда не знали, что такое крепостное право и почему нужно покорно слушаться барского окрика. Так было в Армении, в Грузии, в Азербайджане. Так потом случилось и в Чечне, но никакие уроки нам почему-то не идут впрок. Никакие решительно — это уже наш менталитет.

Появление танков в центре города вызвало бурю возмущения. Их проклинали на двух языках, в них кидали всем, что попадало под руку, их колотили по броне палками. А они ревели и продолжали двигаться на прежней скоро-сти, но, вместо того чтобы тихонько разойтись, митинг перед Домом правительства стал расти, как снежный ком. И уже к вечеру небольшая площадь втиснула в себя тысяч десять вместо еле-еле тысячи до этого устрашающего прохождения.

Это был вызов, и его приняли. На площадь потянулись не только студенческая и школьная молодежь, но и старшие братья и сестры. А зачастую и родители школьников для догляда за своими детьми.

Этот новый приток митингующих изменил и речи лидеров, рвавшихся к микрофонам, установленным на ступенях лестницы, ведущей в Дом правительства. И из репродукторов все отчетливее зазвучали теперь как антисоветские, так и антирусские ноты.

— Но Россия-то тут при чем? — горестно вздыхала Нателла.

Теперь ее прорусские выступления все меньше и меньше находили сторонников. И наоборот, число тех, кто спорил с ней, стало стремительно возрастать. А лидеры продолжали сотрясать юные души дерзкими призывами, рассказами о доблести предков и смелыми разоблачениями коммуни-стической правящей верхушки, отрезанной от народов, входящих в Советский Союз, мощными кремлевскими стенами.

После танковой демонстрации митинг поддержали более практичные и более деятельные представители иных социальных слоев. Пока во дворе университета горланила завтрашняя интеллигенция, молодые рабочие, к примеру, избегали там появляться. Но как только загрохотали танки по центру города, потянулись туда и поодиночке, и целыми группами. Это они, наспех согласовав свои действия с малопонятными для них ораторами, вздумали поначалу строить баррикады. К счастью, то ли их кто-то отговорил, то ли они сами сообразили, а только вместо баррикад они уговорили шоферов привести большегрузные машины и перегородить ими верхние и нижние улицы, ведущие от проспекта Руставели. Это была как бы недостроенная баррикада, ее заготовка, намекающая на то, что если власть по-прежнему будет показывать кулак, то эти машины накрепко перекроют проспект с двух сторон.

А мы, взрослые, сидели в квартире и никуда не могли уйти. Не потому, что кто-то не пускал, а потому, что девочки безвылазно торчали на митинге, прибегая домой, чтобы хоть чуточку поспать, и были такими счастливыми, что ни у кого не поворачивался язык, чтобы остановить их. Кое-как перекусив дома и оглушив нас восторженными рассказами о том, что происходит на площади перед Домом правительства, они снова убегали, и Нина едва успевала сунуть им на вечер пакет с кое-какой едой.

Вахтанг предлагал мне заманчивые маршруты в горные селения, но я вежливо и твердо отказывался. Он не наседал, вздыхал с облегчением, и мы, взрослые, продолжали ждать, а тревога почему-то росла с каждым часом, хотя ничего вроде бы не менялось.

— Обойдется, обойдется, — бормотал Вахтанг, бесцельно слоняясь по комнате. — Наговорятся и разойдутся, это же всем понятно.

Всем было понятно, но мы тем не менее помалкивали. А потом вдруг выяснилось, что Вахтангу надо уезжать в Москву и далее — в нашу Глухомань. Он говорил, что у него кончаются отгулы, и я тогда верил в это. Нина собрала его, я вызвался проводить, но он весьма решительно отказался:

— Не оставляй Нину одну. Очень прошу тебя.

И отправился на вокзал в одиночестве, но через два часа вернулся, сказав, что решил остаться на несколько дней.

— С Глухоманью я договорился, — пояснил он мне.

Он с трудом скрывал озабоченность, а наедине сказал, понизив голос до шепота:

— На площадь Ленина прибывают войска.

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

1

В обычное время девочки домой не пришли. Забеспокоившийся Вахтанг, который твердо решил остаться, пока обстановка не прояснится, вознамерился было идти за ними на площадь и сказал Нине, чтобы приготовила какую-нибудь еду, однако Нина его отговорила. Но тут заглянул сосед и сообщил, что на митинге выступает сам католикос.

— Я иду туда, — сказал он. — Надо поддержать Его Святейшество и уговорить всех с миром разойтись по домам.

— Я пойду с тобой. — Вахтанг встал и начал одеваться. — Обожди меня внизу.

Сосед попрощался и вышел. Я вскочил, намереваясь следовать за ними, но Нина неодобрительно покачала головой.

— Пожалуйста, не надо. Вы гость, а это — наши беспокойства.

— Это — дети, — пояснил я.

— Нина права, друг, — сказал Вахтанг. — Это молодежный митинг грузинских националистов, большинство из которых и не подозревают, что оказались националистами.

— Тем более, — заявил я решительно.

— Тем менее, — еле заметно улыбнулся Вахтанг. — Ты — русский и можешь послужить раздражающей каплей. Извини, дорогой, но так сложилось, что тебе лучше посидеть дома.

— Ты надолго? — обеспокоенно спросила Нина.

— Я скоро вернусь, сестра. Как только разыщу девочек, так и вернусь с ними вместе.

— Только не ввязывайся ни в какой спор, — строго сказала Нина. — Ты горяч и несдержан.

Вахтанг ушел, и потянулись минуты ожидания, похожие на часы. Время вообще — понятие относительное. Время мы выдумали, оно чуждо природе, а потому, когда человек начинает вдруг ощущать его, ему делается не по себе. Вспомните о личном опыте ожиданий, если не верите мне.

Нина предлагала мне чай, кофе, вино, но я и глотка не мог сделать. Я пребывал в странном ощущении предчувствия. Какого именно — и до сей поры не пойму, я не прорицатель. Просто предчувствия, которое сковывало меня, мешало поддерживать разговор, даже думать мешало, и я, помнится, сперва ни о чем и не думал. Полагаю, что Нина переживала то же самое, а потому мы оба напряженно молчали.

Сейчас-то я понимаю, что ожидание матери не идет ни в какое сравнение ни с каким иным ожиданием. Оно — древнее, как само существование человечества, потому что, когда наши предки-мужчины действовали, женщины только ждали. И это «только ожидание» копилось в их душах миллионы лет.

Эпоха, целая эпоха. Думается, что эта эпоха и сотворила женщину как существо иного рода, нежели мужчина.

И я стал думать о женщинах. Не в мотивах банных муж-ских прибауток, а как об особом явлении человеческой культуры. Эти мысли пришли инстинктивно, пришли как спасение от растущей тревоги и лишенного времени ожидания.

И еще я почему-то подумал, что мужчины, как правило, ищут в разговоре мысль, а женщины ловят музыку. Поэтому они в отличие от мужчин, во-первых, слышат каждое слово, а во-вторых, пропускают его через собственное сердце. Потому-то их так легко обидеть словом. Особенно — солдатским…

В этом месте моих странных и довольно сумбурных размышлений я вскочил и пошел к выходу.

— Куда вы? — настороженно спросила Нина.

— На площадь. Я запомнил дорогу. Я найду Вахтанга, и мы приведем девочек.

— Нет, — кажется, так сурово могут ронять одно слово только грузинки. — Мы будем ждать здесь.

— Но…

— Мы будем ждать здесь, — еще тверже повторила она и встала. — Я поставлю чайник.

— Нина, послушайте…

— Вам нельзя на площадь, Вахтанг прав, не обижайтесь. Просто на митинге, как нам сказали, собралось больше десяти тысяч. В такой толпе трудно найти двух глупеньких школьниц. Поэтому нам лучше всего пить чай с булочками.

Пока вскипал чайник, Нина показывала мне семейный альбом. Я тупо смотрел в него, тупо слушал ее объяснения и почему-то запомнил только одно:

— Девочки такие разные, что никогда не будут соперницами. Хотя нет, я не права: будут, конечно же, все женщины — всегда соперницы. Но наши девочки никогда не влюбятся в одного мальчика, а потому всегда будут вместе… Извините, кажется, чайник запел свою песенку.

Я пил чай в таком всевозрастающем нетерпении, что не помню, ни с чем были эти булочки, ни причину, почему вдруг я вскочил и заторопился, и Нина больше не пыталась меня удерживать.

Ах, да, была внешняя причина: дождь. Вдруг хлынул довольно обильный дождь, и Нина сказала, что девочки пошли без накидок. А я сразу вскочил и начал собираться.

— Они — голодные, — сказала Нина.

Она уже не рассчитывала, что девочки вернутся по первому зову. Может быть, поняла их, может быть, поняла себя. Свою растущую тревогу, для которой вроде бы не было никаких оснований.

— Приготовьте бутерброды, я отнесу.

Нина ушла на кухню. Я ждал ее, чтобы взять еду и накидки для девчонок.

Уж не помню, по какой причине мы провозились. И сколько бы возились еще, если бы соседка не застучала в дверь кулаком:

— Солдаты идут к площади!

До этого крика я не могу припомнить, чтобы слово «солдаты» произносилось с ужасом. До этого мы как-то внутренне были убеждены, что они — наша надежда и опора, что к ним надо бежать в случае опасности, что их нужно звать на помощь…

И ведь решительно ничего и нигде еще не произошло. Но пожилая соседка, ворвавшаяся к нам ночью, знала, что такое — солдаты. Может быть, ей рассказывали что-нибудь родители о гражданской войне, может быть, это был инстинктивный ужас. Ужас, закрепленный в женской линии человечества на генетическом уровне.

Однако, прежде чем я собрался, вошел Вахтанг. Радостно взволнованный, сияющий какой-то. Праздничный, что ли.

— А где девочки? — сразу же спросила Нина.

Спросила по-грузински, но я почему-то понял, что именно она спросила. По интонации, что ли. Или уже был настроен на ту волну, которая не требует языка для своего понимания.

— На веселье, и их оттуда не отзовешь, — сказал Вахтанг, торопливо выпивая кружку уже остывшего чаю. — Там… Там очень весело, и пусть себе веселятся. Танцуют, поют…

— А солдаты? — спросил я. — В ладоши прихлопывают?

— Еще нет, но скоро начнут! — засмеялся он. — Начнут, не удержатся. Там — братство, понимаешь? Советское братство народов, и ты должен это все увидеть своими глазами. Там не одни грузины — там русские, евреи, греки, дагестанцы, черкесы. Да, Нина, нужны кофточки, чтобы девочки не простудились, и много-много бутербродов.

Он первым выскочил за дверь с кофточками, а я застрял. И Нина успела шепнуть мне:

— Я почему-то боюсь…

И сунула мне большой пакет с бутербродами.

2

Вахтанг ждал меня у выхода. Да и не он один оказался на улице в этот неурочный час: почти возле каждого подъезда стояли люди. Тихо переговаривались, ожидая своих девочек и своих мальчиков, которые вздумали испытывать дружбу народов на прочность в эту ползущую к рассвету ночь.

— Паспорт взял?

— Взял, — сказал я. И почему-то, помнится, спросил: — А зачем?

— На всякий пожарный. Иди за мной.

Мы прошли переулком, вышли на улочку, которая вела к проспекту Руставели, и как-то вдруг, что ли, услышали и песни на площади, и подкованный топот множества солдат-ских сапог. Сразу же возник и тот «пожарный случай», о котором с улыбкой помянул Вахтанг.

Нас остановил патруль. Сержант и двое в пятнистой форме.

— Куда?

— На митинг. Девочки у меня…

— Девочки… Документы.

Как-то нехорошо слово «девочки» прозвучало. С какой-то чужой, что ли, интонацией, и я почему-то подумал: «Как в Чили…» Мельком мысль эта блеснула, потому что у меня тоже проверяли документы.

— Из Глухомани? А здесь что делаете?

— К другу приехал. Отпуск у меня.

— К другу… — проворчал десантник. — Сержант! Тут гость из нашей Глухомани.

— Он — со мной! — донесся до меня крик Вахтанга. — У нас там — девочки. Еду несем. И кофточки.

Что ему ответили, я не расслышал. Ко мне сержант подошел. Долго паспорт вертел, чуть ли не на свет рассматривая его. Потом сказал:

— В антисоветчину лезешь?

— Какая антисоветчина, сержант? Я к другу приехал, а у него девчонки-школьницы на площадь ушли. Танцуют там…

— Танцуют? — перепросил сержант. — Сейчас они у нас по-другому затанцуют. Чернозадые…

— Что ты сказал?..

Вопрос мой утонул в казенном микрофонном голосе:

— Приказываю разойтись немедленно!

И то ли сразу же, то ли через минуту-другую грохнули согласные солдатские сапоги. Я и понять-то еще ничего не успел, как расслышал крик Вахтанга:

— Что же вы делаете, ребята?.. Дайте же уйти им! Нельзя же так!.. Нельзя! Нельзя!..

И вдруг — громкий выкрик. Его же, Вахтанга. Иной. Изумленный и болезненный:

— За что бьешь?.. За что?.. Ох!..

Я оттолкнул сержанта, на крик Вахтанга бросился, про паспорт забыв. Нарвался на добрый удар в живот, согнулся в три погибели, защищая живот бутербродами, но меня били умело, профессионально били, прямо скажем. И впереди где-то, на площади, как я сейчас понимаю, тоже били, и тоже — профессионально. И там — крики, крики, и я тоже кричал, и кругом — тоже кричали…

Ночь криков…

От битья звереют. Может, и забили бы меня тогда, если бы не крутой начальственный бас:

— Славян не бьют! В комендатуру его, там разберутся. И — вперед, по правой стороне.

Меня еще разок саданули и куда-то поволокли полусогнутого. Там машина стояла, и меня в нее впихнули, на прощанье левую руку вывернув. Да так, что я долго ею пошевелить не мог. Вот в ней-то мой паспорт и оказался, а пакет с бутербродами вырвали, как потом, уже в комендатуре, выяснилось. Там-то, в комендатуре, этот паспорт из моего кулака достали и с кривой рукой сунули в камеру.

Я сидел, скрючившись, на нарах. Рука ныла нестерпимо, а душа еще нестерпимее. Кажется, именно тогда я туманно сообразил, что с нею происходит, когда ее хозяина бьют, а он не в состоянии ответить ударом на удар. Скисает она, ребята. Натуральным образом скисает наша душа, в просто-квашу превращается.

А потом камера начала наполняться. Молодых — в основном грузин — впихивали в нее и группами, и по одному, и все они были избиты. У всех лица были, как прокисший творог. Как у меня душа, чтобы вам было понятно.

И все они горячо и возмущенно о чем-то говорили. Я понимал их скисшей душою своей, поскольку языка не знал. Кроме отдельных слов, которые некоторые из задержанных произносили по-русски:

— Бьют! Ну, бьют!..

— Дубинкой достали? Ой, больно. Изнутри, не снаружи.

— Девчонок били! Да по лицу, по лицу!..

— А запах газа чувствовал? Со мной рядом парню брызнули, так я еле продышался…

— А за что? За что, кто мне объяснит?..

Других стали приводить, постарше. То ли отцов, то ли братьев. Тоже избитых, растерянных, ничего не понимающих. И у всех — один вопрос:

— За что?..

— А этот, командующий? Не успел обращение закончить, как сразу же солдат пустил. Ну, и толкотня, плечо не просунешь.

— А с улиц, что от Дома правительства, тут же наш, тбилисский полк спускаться начал. Давка…

На моей лавке тоже давка началась. Кто помоложе, наверх лезли, а старшие со мной рядом садились. Прижали к окну, я вскрикнул, потому что руку зажали.

— Ты чего, друг? Руку повредили?

— Вывернули, когда сюда волокли.

— Откуда будешь?

— Из русской Глухомани. В отпуск к друзьям приехал.

— Потерпи немного, — сказал мой сосед.

И что-то добавил по-грузински. Сразу же молодой парень выдвинулся. Пощупал мое плечо, сказал:

— Подержите его. Вывих плечевого сустава.

Меня схватили, он опять меня ощупал, плечо рукой придержал.

— Терпи. Больно будет.

Резко рванул, боль в глаза мне ударила, но рука вроде бы на место встала. Только больно было.

— Забинтовать надо. Покрепче. Эй, ребята, бинт у охраны попросите.

Кто-то в дверь застучал. Открыл охранник. Что-то ему сказали, он на меня глянул и принес бинт. Санитар мой едва руку мою прибинтовать успел, как меня и вызвали.

— Спасибо, ребята, — сказал. — Меня, видать, назад, в Глухомань отправляют.

И точно. То ли камера для других понадобилась, то ли от меня поскорее избавиться решили, а только в тот же день меня выперли из Тбилиси под конвоем двух молодцов в пятнистой форме.

Молодцы были угрюмы, неприветливы и на редкость неразговорчивы. Уж не знаю, что именно им внушили отцы-командиры, но вели они себя так, как, по моим представлениям, должны были бы вести себя оккупанты, на всякий случай подозревающие в каждом местном — врага, в каждом соотечественнике — шпиона. Мне с трудом удалось склонить их к пониманию, что мои личные вещи не в камере хранения, а в доме, в котором меня приняли как самого дорогого друга.

И мы пошли в тот дом.

Весь переулок был заполнен людьми. Они о чем-то говорили, но сразу же замолкали при нашем приближении и молча расступались, провожая нас взглядами. Я здоровался, но мне никто не отвечал, и даже дети, шумные и веселые грузинские ребятишки, всегда первыми приветствовавшие меня, в то утро тоже молча отворачивались. Я не понимал, что происходит, но тревога росла и росла, и я почему-то не решался ни у кого спросить, что же случилось, почему все молчат, как на похоронах.

Как на похоронах. Я ничего не знал, ничего, но первое, что я понял, это и было — как на похоронах.

Так мы и подошли к дому, из которого я вышел на тусклом рассвете сегодняшнего дня. И там стояли соседи, и там я сказал «Здравствуйте», и там мне ничего не ответили, а просто расступились, как расступаются перед милицией. Один из моих сопровождающих остался у входа, а второй пошел со мной на второй этаж. Я постучал в дверь, никто мне не ответил. Я потянул за ручку, и дверь открылась.

— Нина?..

Молчание. Я вошел в квартиру вместе с сопровождающим, заглянул в каждую комнату.

— Нина?.. Нина?..

Никто не отозвался. Ни Нина, ни Вахтанг, ни Тина, ни ее подружка. Никто. Квартира точно вымерла. Вся. Вдруг.

— За вещами зашли? — спросил вдруг женский голос за моей спиной.

Я оглянулся. Это была соседка. Вся — в черном.

— Да, — сказал. — Выгоняют меня из Тбилиси.

— Выгоняют, — почему-то очень серьезно подтвердила она.

— А где все? — спросил я. — Где Нина, Вахтанг, девочки?

Она странно посмотрела на меня, пожевала губами:

— В морге. Нину на опознание вызвали.

— Кого?

— Всех. Тину, Нателлу, Вахтанга Автандиловича. Всех.

— Как?!

Единственное, что выдавить из себя смог. И — сел, помнится. Ноги подо мной подломились.

Соседка горестно покачала головой. А мой камуфляжный сопровождающий крикнул с раздражением:

— Ты давай шмотки собирай, самолет ждать не будет!

3

Как чемодан укладывал — не помню. Кажется, соседка мне помогла. Молча. Мы с сопровождающим вышли, опять прошли по переулку сквозь молчаливый грузинский строй. Вышли к военному уазику. Меня в него запихнули на заднее сиденье, сбоку сопровождающие устроились, и мы поехали. Кажется, на аэродром, что ли.

— Много погибло?

Никто не ответил. И в окно смотреть не давали, хотя я что-то видел краем глаза. Не тела, конечно, их убрали уже. А вот вещи — кофточки, курточки, груды целлофана, которым от дождя укрывались… Видел, но как-то мельком, что ли…

Потом — в самолет. На какие-то ящики усадили, взлетели. Я сидел, съежившись, а мысли скакали, и никак я их в строй вернуть не мог. Кто-то из экипажа в отсек, где я сидел, пришел. Дал полкружки водки и кусок хлеба с колбасой.

— Много погибло там? — спросил я.

— Десятка два подавили, — нехотя сказал он. — Ты выпей, выпей. Оттягивает.

Кто для веселья пьет, а мы — чтоб оттягивало. Кому что. Выпил я. Только мало помогло. Не оттянуло.

Приземлились мы в Клину, что ли. Выгрузили меня, велели в кабинет пройти. Прошел. Там какой-то чин из КГБ паспорт мой зарегистрировал, отдал, сказал на прощанье:

— Не болтайте там, в Глухомани своей. Все будет разъяснено своевременно и официально.

И пошел я на поезд до Москвы. Купил на рынке бутылку у спекулянта — борьба за трезвость продолжалась, — пирожков каких-то и пил всю дорогу.

Оттянуло. И когда из Москвы ночным поездом в Глухомань свою ехал, уже что-то в голове закопошилось. Косматое что-то, полухмельное, поскольку я вместо обеда еще бутылку в дорогу взял.

Вот о косматом и поговорим.

Потрясенный немилосердием гражданской войны, Горький, помнится, написал статью «О жестокости русского народа». О ней как-то все советское время не любили вспоминать, но любознательных отсылаю к его полному собранию сочинений. Он объяснял эту черту странным увлечением крестьянских грамотеев выискивать в житиях святых описания мучений куда чаще, чем, скажем, описания их нравственных подвигов. Но это, так сказать, любимое чтение, а откуда же само желание бить, топтать, унижать человека, который — заведомо! — тебе тем же не в состоянии ответить? Меня, например, били, как говорится, и фамилии не спросив: до сей поры ребро надломленное ноет, коли не так во сне повернусь. И руку заодно вывернули, несмотря на то что басовитый начальник велел просто отправить славянина в комендатуру, чтобы под ногами не путался. Откуда жестокость эта, откуда азарт ни в чем не повинных бить?..

Да оттуда же, откуда наш вековечный вопрос: «Ты меня уважаешь?»

Тысячу лет никто русского мужика не уважал. И никакого закона, никакого суда, душу его охранявшего, у нас отродясь не было. И сейчас нет. Нет такого закона, и, уверен, нескоро он еще появится, потому что вопрос «Ты меня уважаешь?» не заглох еще в русских душах.

Не закон правит нами, а — начальник. И коли этот начальник по каким-то там причинам дозволил покуражиться — покуражатся, не извольте беспокоиться. И не от свойственной нам любви к чтению мучений святых избранников Божиих, а — от дозволения свыше.

Ведь ударить кого-то — да еще заведомо безнаказанно! — значит, унизить его, опустить ниже себя, поэтому бьет всегда униженный внутренне. Бьет, устав унижаться, стремясь просто и задешево утвердиться хотя бы для самого себя. Для нас ударить другого — момент самоутверждения.

Нет, это — не закон Зоны, в которую превратили Россию. Просто Зона взяла то, что существовало. Зона не способна создавать, Зона способна только заимствовать то, что ей сгодится.

Именно поэтому Россия бьет жен своих. И жены, прекрасно понимая, почему бьет муж, мудро не сопротивляются ему прилюдно: так мужику легче. Русские женщины все понимают…

Этого комплекса — терпеть от раба — не понимают грузинские женщины. Потому-то и — два десятка, погибших в великом удивлении, а не в великой давке.

А армия — всегда слепок с народа своего. Всегда. Отсюда и дедовщина, и гибель Славика, и запланированный разгром молодежного митинга в Тбилиси. Разгулялась душа. Дозволили ей разгуляться…

— Бей чернозадых!..

Внутри этот крик засел. И ведь не избавишься от него, потому что — душой слышал. Не просто ушами.

С этим кличем в душе я в свою Глухомань и вернулся.

Абзац? Да нет, кончились абзацы. И черной главой кончилась первая часть.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

ГЛАВА ПЕРВАЯ

1

Поезд в Глухомань нашу приходил поздно, но вокзальный ресторан еще работал. Я по-обедал там — есть уж очень хотелось, — а потом за взятку купил на все оставшиеся отпускные водки, кое-какую закуску и пробрался к себе. Заперся, спать завалился, только не засыпалось мне. До утра провертелся без толку, в муках, что я скажу жене Вахтанга и его сыновьям. Что Нину вызвали в морг для опознания?..

Ничего я тогда не знал ни о друге своем, ни о девочках. Что с ними случилось, с какой целью Нину в морг вызвали… Нет, понимал цель этого вызова: на опознание. Это — для милиции. А для семьи — что?.. Что я Лане скажу и футболистам Вахтанга?..

Но должен был идти. Побрился, в порядок себя привел, в кулак себя зажал и — пошел.

Долго шел. Шоссе кружным путем пересек, чтобы со знакомыми случаем не встретиться, и — закоулками к их дому. С кем-то, помнится, встречался все ж таки — городок у нас маленький, — здоровался, но — все на ходу, без разговоров. Один разговор во мне ворочался: что я Лане скажу? Сыны, конечно, в школе были, я специально время подобрал, но — Лана… Жена Вахтанга. Или — вдова?..

У подъезда, как на грех, ее соседку встретил. Спросила в упор:

— Что в Тбилиси?

— А что? — тупо перепросил я.

— Говорят, митинг какой-то. Отделения от Союза требуют.

— Да?.. — спросил. — Нет. Лана дома?

— Кажется…

Что-то еще хотела спросить, но я наверх пошел. Через три ступеньки.

Постучал. Нерешительно как-то, но Лана открыла сразу.

— Ты? А где Вахтанг?

— Там, — бормотал я торопливо и не очень вразумительно. — Там — митинг, Лана. На площади перед Домом правительства. Мы пошли на этот митинг, Вахтанга пропустили, а меня… Меня выслали из города. На военном самолете.

— А где же Вахтанг?

— Не знаю. Я думал, что ты знаешь. Тебе есть кому позвонить?

Лана куда-то собиралась — то ли в магазин, то ли на рынок. Была одета, с кошелкой. И села на табурет рядом с этой кошелкой.

— А ты почему не позвонил?

— У Нины нет телефона.

— Нет, — согласилась она. И вдруг остро глянула: — А твои вещи? Ты же у нее остановился. Тебе разрешили за ними зайти?

— Нет. Сказали, потом вышлют.

Господи, зачем же я солгал тогда? Зачем?.. От ее взгляда? От растерянности? От того, что — советский и нам куда легче солгать, чем сказать правду?

Только любящему сердцу не солжешь: женщины чуют нашу ложь, как кошки. Я поймал ее пронзительный взгляд и опустил глаза.

— Что с Вахтангом? — тихо спросила она. — Подними глаза и скажи правду.

Я поднял глаза. Выдержал ее взгляд и сказал:

— Я не знаю, что с Вахтангом, и это — правда. Знаю только, что…

И замолчал. Помнится, только губами последние слова пережевывал, а сказать… не мог сказать.

— Что?.. — с надрывом выдохнула она. — Что с твоим другом, мужчина?

— В морге. Нину на опознание вызывали.

Лана закрыла лицо ладонями. А я стоял на пороге и все чего-то ждал. Чего мы ждем, когда все и так яснее ясного? Может быть, чуда?..

— Уходи, — сказала она, не отрывая ладоней от лица. — Уходи, пожалуйста, уходи. И забудь, как в эту дверь стучат наши друзья…

2

И я пошел. В голове гудело, как в колоколе без языка: что-то вроде бы и колышется, а звуков нет. Пустота. Кого-то встречал, с кем-то здоровался, может быть, даже и улыбался кому-то, а вот говорить не мог. Ни с кем не мог и слова вымолвить.

Ноги меня к сберкассе привели, хотя я вроде бы туда идти и не собирался. Однако ногам тогда виднее было. Снял я почти все свои сбережения и направился прямиком по одному тайному адресу. Там пенсионер жил с нашего съедобно-стреляющего комплекса, и я знал, что гнал он очень даже неплохую самогонку, которая и позволяла ему сводить концы с концами. Он отоварил меня пятилитровым бидоном первача и старой пустой сумкой, и я пошел на рынок. Там хоть что-то купить можно было, хотя и подороже, поскольку в магазинах ничего не было, кроме нашей макаронной продукции. С этим грузом я и прибыл домой и двери на все запоры за собой закрыл.

Одиночества мне захотелось. Одиночества с первачом и квашеной капусткой. Выпил я крепко под эту капустку. В полном одиночестве пил, покуда колокол в голове не ожил.

А ожил он потому, что в самом начале моего пития я почему-то вспомнил «Двенадцать» Блока и почему-то начал декламировать вслух. Нет, не для того, чтобы память проверить, чтобы — понять не так, как нам в школе втолковывали. И — понял.

В белом венчике из роз.

Впереди — Исус Христос…

А кто — позади? Да те же, двенадцать. Отконвоировали они Христа из Святой Руси за пределы ее. Не годился Он для строительства светлого будущего в одной отдельно взятой. Вот тут и началось — хошь пей, хошь бей, хошь — гуляй, братва, веселей!..

Предупреждал нас Александр Александрович, предупреждал. Не вняли. Не в масть нам эта карта оказалась.

Что я ел? Не помню, я — пил и кое-как да кое-чем закусывал. И сам с собой разговаривал. Может быть, впрочем, и не сам с собой, а — со стаканом. Есть такой национальный способ общения.

И чего это Россия водку не запантентовала? Жили бы сейчас как у Христа за пазухой. И нефть бы на колбасу не меняли, а для потомков оставили, если они, конечно, по нашим стопам не направятся в смысле интимных разговоров со стаканчиками.

Не знаю, к каким бы я выводам пришел на этой стезе размышлений, но тут раздался звонок в дверь. Вместо того чтобы затаиться, я, с запьянцовских-то глаз, пощупал на щеках трехдневную щетину и почему-то пошел открывать.

Гости оказались совсем уж нежданными. Моя бывшая макаронница Тамарочка и ее сегодняшний, первый секретарь нашего райкома КПСС. Сам Спартак-чемпион.

— Живой и невредимый! — радостно воскликнула бывшая и чмокнула меня в трехсуточную щетину. — А винищем-то разит!

— Корми его, — распорядился супруг и начал доставать свертки и бутылки из секретарского портфеля.

Тамарочка что-то схватила из принесенных припасов и удалилась на кухню. Я молчал, не очень соображая, чему обязан этим визитом.

— Вахтанга жаль, — сообщил Спартак со вздохом. — Черт его дернул в эту заваруху лезть.

— А ты-то откуда знаешь и про Вахтанга, и про заваруху?

— Запрос поступил по известным тебе каналам. — Первый вздохнул закуривая. — Наши органы соответственно отреагировали, все — в лучшем виде, но мужика не вернешь.

— Лана уехала! — крикнула из кухни Тамара. — Совсем уехала. Детей забрала, вещи.

Я молчал. Что-то копилось в душе, темное что-то, но я воздерживался от примечаний, поскольку Спартак был не в том градусе, в котором наш брат привык выяснять отношения.

— Выпьем коньячку, — сказал первый. — Пока жарится-парится.

Налил соответственно, и выпили соответственно. А я все равно помалкивал.

— Ким заяву подал. Предлагает развернуть огородное хозяйство, не сокращая молочных поставок.

— Огородник, — проворчал я. — Это его старая мечта.

— Мечта — обогащение, — строго сказал Спартак и опять наполнил рюмки. — Сейчас мода на это пошла: дескать, дерзайте, ребята.

— Ну, а тебе-то что? Поставок же он не сокращает.

— Расслоение общества, вот что. Выпили?

Выпили.

— Не гоните, мальчики! — крикнула Тамара. — Сейчас горячее подойдет. Или невтерпеж вам?

— А сейчас нет расслоения? — спросил я. — В магазинах мясо — к великим праздникам, а тебе в буфете — сколько прикажете завернуть. Или изменилось что за время моего отпуска?

— Многое. Гласность, заигрывания с Западом, распад Варшавского договора. Мало?

Тамара притащила шкворчащую сковородку, и я навалился на еду, поскольку малость оголодал. А Спартак на жаркое не налегал, а вот на коньяк — налегал. С усердием, характерным для районного начальства, которое позволяло себе подобное в своих компаниях. Это и называлось на их жаргоне «расслабиться». Он расслаблялся, а я — наворачивал.

То ли потому, что я хорошо прокалился первачом, то ли потому, что закусывал, пока Спартак припадал губами к рюмке, уже открыв вторую бутылку, а только он говорил, а я слушал. И — ел райкомовские отбивные, которые были заведомо лучше ресторанных.

— Горбачев грызет фундамент партии, согласен? Цель, спросишь? Да нету у него никакой цели! Нет, я не спорю, партия нуждается в… как бы сказать?.. В определенном, но аккуратном реформировании. Но он же хозяйство перестраивать намерен! И что получим в результате?

— Макароны вместо патронов. Тебя не устраивает?

— Сползание мы получим. Сползание в капитализм, понял? К чему это приведет?

— К нормальной конкуренции. Без всяких дурацких патронов.

— Дались тебе эти патроны! Сказать тебе… Только не болтай.

— Не говори.

Спартак перегнулся через стол, выдохнул коньячный аромат:

— Волнения в нацреспубликах. В Молдавии, Казахстане, Азербайджане, не говоря уже о Прибалтике и Грузии.

— Что-то я никаких волнений в Грузии не заметил.

— Националистическая провокация, понял? Своих же девчонок прибили, чтоб ненависть к русским…

Он перегибался через стол, шипел, брызгал слюной, и я, не задумываясь и с места не вставая, шарахнул его кулаком по физиономии. С оттягом, помнится.

Ну, подрались. Он посильнее меня был, помоложе, поспортивнее — молодежным спортлагерем одно время командовал, спорткадры ковал. Но меня такая злая обида проняла, что я ему насовал немало. Да и бил точнее — когда Тамарочка нас растащила, он вроде как поболее моего разукрашенным выглядел.

Выкатились дорогие гости. Початую бутылку коньяку оставили, почти нетронутый харч и — подались. Я за ними дверь запер и приступил к этим подаркам, смешивая первач с коньяком пятьдесят на пятьдесят. Не потому, что мне уж так страстно напиться хотелось — милицию ждал. Все-таки первого секретаря отутюжил, верных три годика на общих работах. И тут бы секретарские дары и пропали. И чтобы это зазря не пропадало, я все в себя перегрузить стремился. И кровь с лица не смывал. Некогда мне было.

Проснулся часов в пять — пить от той взрывчатой смеси захотелось, как бедуину. Гляжу: раздетый, умытый и со стола все прибрано. Проморгался — рядом кто-то тихонечко в подушку дышит.

Танечка.

3

Больше я спать не ложился. Умылся, побрился, рубашку чистую разыскал и даже яичницу приготовил. И — кофе к ней. Правда, нашего растворения.

Похмелиться весьма тянуло, но я крепился. Я не мог понять, когда она пришла, каким меня застала, что я с пьяных-то глаз ей наговорил. Ничего не помнил. Не помнил даже, кто кого в постель укладывал и что потом случилось. Было или не было?..

Эта неизвестность, признаться, мучила меня невыносимо. И выяснять ее следовало в трезвом виде, почему я, честно сказать, и невыносимо мучился.

Мучение мое имело странный источник, и, когда я обнаружил, откуда он бьет, мне, признаться, легче не стало.

Я впервые смотрел на спящую молодую женщину. Нет, разумеется, мне доводилось разглядывать их и прежде, но такой безмятежной, такой солнечной и словно бы мечтающей во сне я еще не видел. И очень испугался, не испачкал ли я этой светлой безмятежности ночью, о которой ровно ничегошеньки вспомнить не мог.

Вот так я и сидел, и смотрел то ли на спящую женщину, то ли на спящего ребенка, которого у меня еще не было. Как раз, может быть, именно поэтому я и испытывал нечто вроде умиления, что ли. И бог с ней, с яичницей, пусть себе сох-нет…

А потом реснички у нее дрогнули. Я понял, что она просыпается, и тихо вышел на кухню.

Танечка проскользнула в ванную, покопошилась там и появилась передо мной с детским румянцем и смущением.

— Здравствуйте. Как вы себя чувствуете?

— Как ты у меня-то оказалась? Конечно, я очень рад, но кто тебе открыл дверь?

— Вы.

— А как ты узнала, что я в тебе нуждаюсь?

— Я возвращалась из кино, встретила Тамару с мужем, и она сказала…

И замолчала.

— Что мы подрались?

— Что вы подрались, — тихо подтвердила Танечка и опустила глаза.

— Ну, тогда давай завтракать. Правда, яичница, кажется, превратилась в подметку.

— Я приготовлю, приготовлю. Вы садитесь к столу, я сейчас.

Я прошел в комнату и сел за стол. И почему-то вспомнил, что сказал мне отец, помирая в госпитале: «Женись на той, которая будет кормить тебя утром с удовольствием».

Оставалось выяснить, я — так сказать, де-факто — уже женился или еще холостяк. Это было трудно, потому что я абсолютно ничего не мог припомнить. И спросил, когда Танечка накрыла на стол, притащила завтрак и уселась напротив.

— Я вчера наболтал много лишнего?

— Вы вчера очень горевали. Вспоминали какую-то Тину и Нателлу. А потом заговорили о Нине, которая осталась совсем одна, и я поняла, что вы говорите о тбилисских событиях.

— О них было сообщение?

— У нас — нет. Я слушала вражьи голоса.

— Я много пил?

— Пополам мы прикончили бутылку коньяка. Потом я… уложила вас спать. Вас трясло, как в лихорадке, и я… Я поняла, что должна вас согреть. — Она вдруг засмущалась, вскочила из-за стола. — Я принесу кофе..

А пока она отсутствовала, я почему-то малость успокоился. И совсем другие мысли полезли в голову: я так и не навестил больше Лану и осиротевших футболистов. Не рассказал им о последних днях Вахтанга на этой земле, не выпил за вечный упокой его самого и его девочек, не проводил, как положено провожать, овдовевшую жену друга и его осиротевших детей. Я пропил их в личной запойной тоске и пьяных слезах. Не спорю, это очень по-русски, но от этого мне было не легче.

И уж совсем нелегко приходилось, когда вдруг вспоминал о полновесной Ляле. Тогда меня кидало в жар, и я срочно мчался под ледяной душ, если была такая возможность.

Так мы стали жить вместе. Танечка взяла на себя все заботы по хозяйству, ходила на рынок за продуктами и по магазинам (последнее — скорее по привычке, потому что там ничего не было, кроме турецкого чая), кормила меня, и все это ей чрезвычайно нравилось. Я позволял себе выпивать пару рюмочек только при ней, никаких разногласий у нас не возникало, и мучило меня лишь то, что я почему-то не решался предложить ей расписаться и тем узаконить наши новые отношения. А мучился я из-за этой проклятой звериной связи, чувствовал, что прав больше не имею глядеть Танечке в глаза, и… молчал. И она помалкивала, никогда не касаясь этой темы, и я сообразил, что здесь нам не обойтись без дружеского нажима извне. И спросил, не будет ли она против, если мы пригласим к нам Альберта Кима.

— Дядю Кима? — она, улыбнувшись, поправила меня.

На следующий день пришел Ким.

4

— Он — злопамятный, — сказал Ким, когда я рассказал ему о столкновении со Спартаком. — Но сам действовать не станет, а подучит ребят из спортивного лагеря. Там — крепкие качки, как теперь принято говорить. Крепкие и безжалостные.

— Ой, — сказала Танечка.

Ким усмехнулся:

— Подмога уже едет.

— Какая подмога?

— Андрей демобилизовался. А с ним вместе — и Федор.

Это была добрая подмога, но она могла опоздать: через два дня мне надлежало приступить к исполнению служебных обязанностей. Киму об этом знать было необязательно, но Танечку я все-таки предупредил, чтобы нигде особо не задерживалась.

Пока Таня возилась на кухне, я обрисовал Киму свое новое семейное положение. Он усмехнулся:

— Вот афганцы подъедут и — отпразднуем по полной программе. Ты женись на ней. Хорошая девочка.

— То-то и оно, — уныло сказал я. — А у меня — эта Ляля.

— Забудь.

— А ну как Танечка узнает и не простит?

— Во-первых, она женщина и, следовательно, знает все. А во-вторых, давно простила.

— Думаешь?..

— Не простила бы — не пришла. Она — очень хорошая девочка.

Мне было приятно это слышать. Хорошая девочка в моем возрасте — это верный друг. А что может быть надежнее друга-женщины?

Сердечно мы тогда посидели. Посмеялись, поулыбались, поговорили по душам, понимая друг друга с полуслова. И Ким, обычно всегда сдержанный, мечтой своей поделился:

— Я парниковое хозяйство надумал создать. Молоко — продукт дешевый, невыгодный, а ранний овощ — всегда к столу. Добился ссуды в банке, три парника заложил. Под огурцы, помидоры и зелень, как Вахтанг говорил. Ну, там, укропчик, петрушка, лучок. Мы же — огородники!

— Вахтанг, — я вздохнул. — Погиб Вахтанг.

— Я знаю. — Ким посуровел, водку по рюмкам разлил. — У меня добрый знакомый в Тбилиси. Написал, чтобы я не верил казенным реляциям.

Он помолчал, угрюмо ссутулившись над полной рюмкой. Сказал, глядя в стол:

— Вахтангу голову саперной лопаткой раскроили, а официально объявлено, что сам упал и ударился затылком о тротуар. Вот так, друг. Помянем?

Помянули. Помолчали над рюмками, выпили, сели. Ким вздохнул:

— Как думаешь, перестройка в перестрелку не превратится?

— Хватит с нас одного Афгана. И Тбилиси.

— Нам-то хватит. А им?

— Им тоже должно хватить. Если на краю удержаться хотят. Хотя… Хотя вряд ли ум у них об этом думать способен.

— Знаешь, меня всегда эти местоимения удивляли: «им», «у них», — усмехнулся Ким. — Уж очень точно они все определяют. Для себя они систему выстроили, а такая система не может быть устойчивой, согласен? Вот ведь я о чем.

— Так ведь и я — о том же, Альберт. Они за свое кровное, послушанием выслуженное, глотки перегрызут. Я после Тбилиси это понял. Потому и заявление написал.

— Какое заявление?

— Не хочу строить социализм в одной отдельно взятой. Даже — с человеческим лицом. Хватит. Настроился.

5

В положенный срок я вышел на работу. Все на моем макаронно-ружейно-патронном предприятии было нормально, однако как раз в этот день вызвали в райком на хозпартактив. Не хотелось мне с Первым Спартаком района встречаться, но делать было нечего, хотя я и передал свое заявление в нашу парторганизацию.

— Ты — шестой, — сказал мне наш парткомыч со вздохом. — Бегут кадры. Может, подумаешь?

— Подумал уже.

— Ну на недельку я все же придержу твое заявление без всякой регистрации.

— Дело твое.

Вернулся в свой кабинет, а там — Херсон Петрович. Молча пожал руку, выглянул в приемную, плотно прикрыл дверь. Сказал шепотом:

— Я склад с патронами 7,62 нашел.

— Как — нашел?

— Они в складе ГСМ за стенкой припрятаны, случайно на них наткнулся. Ящиков двадцать заводской упаковки. По документам нигде не проходят, старый кладовщик уже на пенсии и съехал к дочери в Саратов. Я узнавал. Так что вот. Такой подарок.

— За такой подарок нам с тобой головы оторвут.

— Пусть себе лежат, спрятаны с толком. А там поглядим, как оно обернется. В райком-то поедем?

Приехали в райком. Херсон куда-то подевался, а я за-стрял в коридоре, пожимая руки и рассказывая о собственном самочувствии. Кто-то, со спины подошедший, за локоть меня взял. Оглянулся — Спартак. Собственной улыбающейся персоной.

— Живем помаленьку?

— Живем.

— Лады. Завтра часиков в десять будешь на месте? Я с товарищем одним заскочу.

— Заскочи. Только со своим коньяком, я в отпуску поиздержался.

Он сказал «Ха-ха!» и ушел. А я сидел и размышлял, что это ему вдруг мириться приспичило. Ну, мириться — не ругаться, а все же? И очнулся я от своих размышлений, услышав фамилию:

— … товарищ Прошина. Какие будут соображения по утверждению товарища Прошиной на должность директора объекта «Озерный»?

Прошиной была Тамарочка до замужества. А объект «Озерный» — базой отдыха районной элиты.

— Своих расставляет гладиатор, — сказал мне Херсон, когда мы возвращались.

Похоже было на то, но я о завтрашнем визите все время думал. Тоже — донка на всякий случай? Только что с моего предприятия получишь? Ящик макарон?

Состоялся этот визит. В означенное время. Спартак привел крепкого мужика, который, перед тем как в кресло усесться, пиджак вынужден был расстегивать. А гость при этом и о коньяке не позабыл.

— Юрий Денисович.

— Очень рад. Макаронами интересуетесь?

— Не совсем, — улыбнулся Денисыч.

— Юрий Денисович Зыков в нашей Глухомани школу охотников открыть задумал, — пояснил Спартак. — А смелые и разумные инициативы мы всегда поддерживаем. Все необходимые разрешения получены, взял в аренду турбазу.

Я никак не отреагировал на это известие, и Юрию Денисовичу пришлось из портфеля коньяк доставать.

— За знакомство.

Выпили за знакомство.

— За сотрудничество.

Выпили и за сотрудничество.

— Ладно, пообсуждайте проблему, а я от Танечки один звоночек сделаю, — сказал Спартак и тут же вышел.

— Поладим? — спросил Денисыч.

— Отчего же не поладить, — сказал я. — Только в чем проблема-то, Юрий Денисович?

— В патронах. Не все одинаково стреляют, а отпускают их на всех поровну. Неплохо бы запасец иметь, а?

Признаться, я тогда подумал, что Херсон Петрович кого-то посвятил в свое открытие. Но доказательств этого у меня не было, и я продолжал толочь воду в ступе.

— Мелкашками не занимаюсь. Не мой профиль.

— Вы явно оторвались от политической жизни, — покровительственно улыбнулся Юрий Денисович. — Мы проиграли «холодную войну», а побежденных ожидает экономический кризис. Неминуемо. Для того чтобы смягчить его, прикроют прежде всего затратные производства. То есть вас, уважаемый друг, в первую очередь. Горбачев не вылезает из-за границы, стремясь смягчить этот удар. Но у нас — самая большая и самая затратная армия в мире.

Вошел Спартак.

— Он говорит правду. В ЦК недовольны политикой Горбачева.

— Уважаемый Юрий Денисович говорит как раз об обратном, — сказал я.

— Не угадал! — Спартак с усмешечкой развел руками.

— Следовательно, нас ожидает и кризис политиче-ский, — как ни в чем не бывало продолжал Зыков. — В возбужденной стране, не понимающей, что такое свобода слова, знаете, чем это может обернуться?

— Перестрелкой? — Я улыбнулся. — Уже слышал.

— Хуже, — вздохнул гость. — Экономическим крахом. Рубль полетит в пропасть, меж собой начнем рассчитываться долларами, а чем вы будете платить зарплату своим рабочим? Патронами?

— Макаронами.

— Бросьте, уважаемый. Я предлагаю вам живые деньги.

— Которые завтра обесценятся, как вы предрекали.

— Могу сахаром. Он не обесценится никогда. Сладкое нужно детям.

Я почему-то вспомнил, как совсем еще недавно мы с Вахтангом прятали мешки с сахаром. И невесело улыбнулся.

— Вы имеете отношение и к сахару?

— Думай, — предостерегающе буркнул Спартак. — Думай, что говоришь.

— Прошу извинить, историю одну вспомнил. С покойным другом приключилась.

— Ах, выпьем, — сказал первый и наполнил рюмки. — За взаимопонимание.

Выпили за взаимопонимание.

— Но я не выпускаю мелкашек, — простовато повторил я. — Вы пришли не по адресу, друзья.

— В глухоманских лесах — лоси, кабаны, даже олени встречаются, их мелкашкой не возьмешь, — почему-то с глубоким вздохом отметил Юрий Денисович. — Наладим совместный охотничий туризм, это выгодное предприятие, готов взять вас в долю.

Дело принимало серьезный оборот, и я почему-то уже почти ощущал очередную пулю в заднице. Правда, на сей раз — полегче. Отечественного производства.

— У меня нет отдела сбыта, и Спартак это знает. У меня — отдел учета, я отпускаю продукцию по распоряжениям, а не по торговым связям. Будет что положить в папку, не будет вопросов. Хоть вагон.

— Будет, — уверенно сказал мой гость. — Туристический бизнес — штука верная.

— Вот на этом пока и порешим, — сказал я.

Гости ушли. Проводил, раскланялся. А на душе было паршиво. И я не понимал, почему так паршиво. Ничего я тогда не понимал.

ГЛАВА ВТОРАЯ

1

Что-то в Москве происходило, но до нашей Глухомани о происходящем там никакой ясности не просачивалось. Человек по природе своей консервативен, и чем дальше от центра, тем консервативнее. Даже газеты, по которым мы привыкли ориентироваться, стали куда больше путать, чем разъяснять. «Правда» давила на достижения социализма, «Советская Россия» ударилась в ностальгию по вековому величию России, называя нас чуть ли не мессианским народом, а всеми любимый «Труд» доказывал, что все наши социальные блага не завоеваны, как на Западе, а пожалованы, как на Востоке, а потому и легко отбираемы. К новым демократам, во главе которых вскоре обозначился Ельцин, Глухомань не очень-то тянулась, а многие были просто убеждены, что в их лице мы имеем дело с прозападной агентурой. Мы до крика спорили решительно по всем поводам, и при этом привычно ждали, что же в конце-то концов скажет Москва.

Жизнь дорожала, поскольку, во-первых, рубль падал, а во-вторых, магазины пустели. Нефтяная колбаса кончалась, и мы опять начали заглядывать в райисполком с портфелями. Правда, сухой закон тихо-тихо отдал концы, но какие-то ловкие ребята быстренько наладили как производство, так и продажу пойла на техническом спирте. В старых бутылках, но с новыми этикетками.

А я женился. Свидетелями при регистрации были Ким и подружка моей Танечки. Родители моей юной жены, а она у них единственная, ждали нас дома, где мы и отпраздновали нашу свадьбу.

И тогда подарил Танечке паричок.

— Мне его вручили на Кубе. Для любимой жены.

Это случилось прямо после регистрации, по выходе из казенного дома. Танечка невероятно обрадовалась, хотела срочно его напялить, но афганцы ее отговорили:

— Плохая примета. Сначала надо свадьбу отпировать.

На свадебном пиршестве еще один родственник оказался. Профессор из областного университета Иван Федорович. Они с отцом Танечки Павлом Николаевичем сидели в кабинете (в котором до замужества проживала моя жена) и яростно спорили, когда Танечка ввела меня туда, представила и тотчас же удалилась. А я пробормотал что-то из репертуара входящего и скромно уселся в сторонке.

Я не прислушивался, о чем они там спорят, и правильно делал, что не вникал. Они спорили всегда и по любому поводу по той причине, что им долго приходилось молчать до державного разрешения говорить о чем угодно. Ну, а поскольку Танечкин дед был, так сказать, подпольным диссидентом, а отец — подпольным сталинистом, то искры яростно летели во все стороны, но куда больше — в сторону отставного штабиста. Тайный диссидент был весьма плотно нафарширован историческими фактами и примерами.

— Как вы можете?.. — с ужасом повторял Павел Николаевич, почему-то испуганно оглядываясь по сторонам. — Нет, как вы смеете так…

Это оставалось единственным аргументом для угнетенного открытиями отставника. Когда ему делалось совсем невмоготу, он шел в Глухоманский комитет ветеранов, где и отводил душу в приятных восторгах по поводу военного гения Сталина.

Неизвестно, как бы дальше развивался спор, если бы не вошла Мария Ивановна и не пригласила нас к столу.

Признаться, я чуточку побаивался знакомства с родителями Танечки. Точнее сказать, не столько побаивался, сколько стеснялся: я был на добрый десяток старше ее и даже начал лысеть. К счастью, с висков.

Как говорится, абзац для размышления.

Мама моей дивно юной жены Мария Ивановна, фельд-шер, продолжающая много и с удовольствием работать, оказалась человеком заботливым, тихим, скромным, словом, дочь — только в будущем, когда подрастет. Она была счастлива, что ее Танечка наконец-то вышла замуж, как потом выяснилось в разговорах, по первой большой любви. Это умиляло почтенную и хозяйственную тещу мою, а меня растрогало и — обязало. Я даже клятву, помнится, себе тогда дал, что никогда, ни при каких обстоятельствах не предам своей Танечки, всегда так вовремя и так тактично приходившей на помощь, о которой я даже не просил, но — нуждался, как в глотке свежей воды. А подполковник в отставке Павел Николаевич был штабистом со всем свойственным штабистам всего мира добродушным занудством. Он нигде не работал, выйдя в отставку, поскольку совершенно серьезно полагал, что отныне достоин только полного отдыха. И если с Марией Ивановной я никогда не спорил, то с ее супругом споры возникали постоянно, стоило ему появиться в дверях собственной персоной.

— Не туда катимся.

— Что катимся — это точно подмечено.

— Россия без власти — знаем, что это такое. Это сытая Европа не знает, а мы, русские, хлебнули горячего до слез.

Впрямую — вопрос-ответ — подобный разговор напоминал пинг-понг как по форме, так и по содержанию. Но я терпел, хотя мне сильно хотелось хотя бы раз швырнуть мячик поперек этого пинг-понга. Терпел из-за Танечки.

— Порядок! — Он молитвенно складывал на груди руки. — Россия строгого руля требует.

— Нарулили уже. Достаточно.

— Не скажи, — он упрямо качает бритой головой, то и дело путая систему обращения ко мне: то семейное «ты», то вдруг официальное «вы». — Веру забыли православную. Да еще и опоганили. Меня не крестили — испугались. Отца-середняка сход постановил кулаком считать, потому что у него две коровенки, как на грех, оказалось… Ну и выселили нас. В Тюмень. Холодища! Поверишь ли, до сей поры мерзну: мы же из Курской губернии. Ну, а крестить не положено, неприятностей не оберешься, потому что уполномоченный два раза в месяц твое поведение проверяет. Но я этот пробел теперь успешно ликвидировал. И сам крестился, и Марию свою креститься уговорил.

Он замолчал, рассчитывая на то, что удочку забросил и теперь надо просто ждать, когда я клюну. Но я не клюнул. Уж очень меня раздражало, когда по телевидению показывали вчерашних принципиальных атеистов со свечечками в руках и с постным маслицем на ликах. Поэтому молчал, и его наживка зря мокла в нашем суховатом разговоре.

— Ты бы крестился, а? — наконец как-то нерешительно спросил он. — И Танечку бы уговорил. Православная вера — народа нашего вера исстари. Исконная, можно сказать.

— До народа нам еще дорасти надо, потому что мы — пока еще толпа, а не народ. Завтра завопит кто-нибудь «Бей жидов, спасай Россию!», и ведь побегут спасатели. С дрекольем.

— Ну уж вы скажете…

— Побегут, Павел Николаевич, не извольте сомневаться. Как жителей Кавказа называет наша уважаемая пресса? «Лица кавказской национальности», слышали поди. А это — первый звоночек тоски по самому простейшему самоутверждению. Самоутверждению через национализм. Ни в одной стране не побегут, а у нас — с восторгом.

— Так евреи, как бы сказать… — Он мучительно вздохнул. — Революцию вон устроили, царя убили.

— Да ну? Сколько же в твоей парторганизации евреев?

— Да вроде двое.

— Так кто же революцию устраивал? Или запамятовал свой разговор с ученым гостем?

Вздохнул мой пенсионный тестюшка. Покачал головой и переменил разговор:

— Священник проповедь читал, что мы, русские, народ, Богом избранный.

— Выделил он, значит, нас?

— Так выходит.

— И ярмо это мы до сей поры на себе носим. Все вместе и каждый в отдельности. Выделил Господь нас из всех народов, ничего не скажешь. Только — в другую сторону.

Распыхтелись мы оба. Самое время — абзац для перекура.

— Напрасно куришь, — вздыхал тесть. — Здоровью вред колоссальный.

— Это точно.

Вот так, бывало, и калякали, пока дамы наши нам ужин готовили. Павел Николаевич был человеком любознательным, но, кроме уставов, наставлений да газеты «Красная звезда», похоже, ничего не читал. Для нашей Глухомани это нормальное явление: мы — самая читающая страна в мире только по сводкам Госкомстата.

Видит Бог, трудно мне было терпеть его благоглупости еще и потому, что мое, так сказать, производственное положение оказалось настолько неясным, что я каждый день звонил в область с одним-единственным вопросом: что мне делать с моими патронами и винтовками калибра 7,62? И каждый день получал ответ, что Москве виднее. Меня это не устраивало, и я в конце концов испросил дозволения лично явиться в Москву. Я рассчитывал на старого приятеля, который мог хоть что-то мне посоветовать. Конверсии я побаивался, поскольку на моем оборудовании никакую кастрюльку не отутюжишь, да и переход на малокалиберные патроны мне никак не подходил по тем же причинам. Поэтому спецпроизводство — да еще с нескорректированными планами — меня никоим образом устроить не могло, и чем я буду платить завтра зарплату рабочим, оставалось вопросом открытым.

Ким вырастил в своих парниках ранние помидоры, огурцы и то, что покойный Вахтанг называл зеленью. Торговать на рынке ему почему-то не хотелось, но он довольно скоро сбыл все оптом в дома отдыха и рестораны и оказался с хорошей прибылью.

— Мы — огородники, — с гордостью говорил он. — Лучшие в мире огородники.

Во всяком случае, ему было и чем платить своим рабочим, и на что покупать прикорм для скотины, и он очень этому радовался. А у меня был полный абзац, и я ходил с хмурой физиономией.

2

Пока в Москве согласовывали мой приезд и, возможно, свои гибкие вопросы, приехали наши афганцы. Андрей получил еще один орден, Федор — медаль «За отвагу». А с ними — некий Валера. Он оказался без орденов и медалей, но столь угрожающе решительного вида, что это возмещало отсутствие боевых наград. Особенно в наши неопределенные дни. Тут мне и пришел официальный вызов из министерства.

А вскоре так получилось, что прибывшим ребятам позарез необходимо было в Москву. В совет ветеранов-афганцев по каким-то неотложным делам. И мы решили ехать вместе.

Однако не вышло. Утром в день отъезда, когда уж и билеты были взяты, и отдельное купе нам обещали, — звонок из Москвы. Из моей главной конторы:

— Вызов отменяется. Срочно запускай серию караульных карабинов.

— А чем я расплачусь с работягами? Этими карабинами, что ли?

— Делай, что велено.

И — трубку на рычаг. Мы — страна рычащих приказов, а не спокойных распоряжений, все правильно. Все правильно, только я очень огорчился, что ребята уехали без меня.

Делать было нечего: рычащий приказ не подлежит у нас никаким обсуждениям, хоть и чужд всякой логике. Я вызвал Херсона Петровича, сказал о распоряжении сверху, а он задал мне тот же вопрос:

— А оплата? Это же — сверх программы.

— Потом разберемся.

— В план включат или спецзаказом оформят?

— Да нам-то какая разница?

Херсон Петрович пожал плечами и ушел. И с чего это я взбеленился вдруг, сам не понимаю. Что-то защемило в груди, а что именно, было непонятно. И я — злился.

Пока не позвонил Спартак.

— Радио слышал?

— Нет. Что там?

— Нетелефонный разговор. Однако — срочный. Я заеду.

— Прямо сейчас?

— Прямо к телевизору. По которому «Лебединое озеро» передают. Ты все понял?

— Помер кто-нибудь?

— Похоже, что мы с тобой. Я позвоню.

И трубку положил.

Вы все поняли? А я — многое. У нас если кто из вождей переселялся в лучший из миров, всегда шло «Лебединое озеро». Всенепременнейше. Такое, стало быть, музыкальное сопровождение. Хотел было я его по телевизору послушать, но тут в цех вызвали. В стреляющий.

Возле него меня ждал Херсон Петрович. Весьма озабоченный.

— Горбачев арестован в Форосе. В Москву ввели танки.

— Как?!

— Переворот. Поэтому нам и приказали изготовить партию конвойных карабинов. Неплохо, да?

Слухи росли и ширились, но толком никто ничего не знал. Говорили, что в Москву вошли танки верных коммунистам частей, что Ельцин окопался в Белом доме и призвал всех граждан бороться за демократию, что в Москве уже строят баррикады, что…

Словом, завод у меня не работал. Все собирались кучками, никто ни черта не делал, только бесконечно перекуривали и спорили до хрипоты. Я поинтересовался у Херсона, что же будет с заказом на карабины, но он меня успокоил:

— Пилят во всех слесарках. В основном макаронники.

— Что пилят?

— Стволы укорачивают.

— А мушки? — Я несколько растерялся, поскольку Херсон стреляющее оружие превращал в дубины с прикладами. — А отстрел?

А он усмехнулся:

— Ты что, и вправду конвойные карабины выпускать вздумал? Тогда пиши письменный приказ, я такой позор делить с тобой не согласен.

— Но ведь есть же распоряжение…

— Устное, — подчеркнул он. — А устное в дело не подошьешь. Победят они — приварим и мушки, а не победят, так нас никто и не осудит. Только, думаю, не победят.

— Почему так думаешь?

— Потому что не хочу. И ты — не хочешь. И никто не хочет, даже Спартак Иванович. А если вся русская Глухомань не хочет, то ничего у них и не выйдет. Так что обождем. Мы ждать — привычные.

3

В полдень, то ли решившись, то ли проспавшись, местные поклонники кондового коммунизма вышли на митинг с криками, проклятиями и плакатами. Самое любопытное заключалось в том, что их вежливо оттеснила милиция с площадки перед горсоветом в сквер, который и окружила почти со всех сторон. Это было явным вызовом москов-ским событиям, танкам на улицах и самому ге-ка-че-пе (дурацкое словосочетание, надо сказать). Я удивился спартаковской решимости и тут же ему отзвонил.

— А что? — он усмехнулся. — Милиция очистила проезжую часть автомагистрали. Как считаешь, в рамках такое решение?

— Это как кто посмотрит.

— Вместе посмотрим, не возражаешь?

— На что, собственно?

— На лица. Не возражаешь? Ну, тогда жди.

Я быстренько свернул свое присутствие на рабочем ме-сте и пошел домой ждать Спартака с его странными намеками и соответственно — включать телевизор.

Однако вместо телевизора я включил газовую плиту и стал жарить картошку, поскольку получил соответствующее распоряжение от Танечки. А пока жарил, пришел Спартак.

— С ге-ка-че-пе вас! — сказал он вместо приветствия.

— Фрондируешь, секретарь?

— Да что ты, разве я осмелюсь, — усмехнулся он и начал выгружать из портфеля райкомовские гостинцы. — Татьяна дома?

— На работе.

— Я свою тоже с работы не потревожил. Так что — муж-ской разговор. Как говорится, без баб-с.

Ненавижу я это банно-мужицкое выражение, а тогда почему-то промолчал. Ге-ка-че-пе подействовало, что ли. Или то, что у Спартака глаза были уж очень веселые.

— Ты за кого? — спросил он. — За большевиков или за коммунистов?

Вопрос был прямехонько из фильма «Чапаев», а потому я и ответил соответственно Василию Ивановичу:

— Я — за Интернационал.

— Молодец, — сказал Спартак. — Ситуация такая, что подобные вопросы пока следует решать без… дам, поскольку ответ на него может прозвучать преждевременно.

— Преждевременно?

— Именно. Шуруй насчет картошечки, а остальное я знаю, где лежит.

Когда я вернулся со скворчащей сковородкой, Спартак уже накрыл на стол, откупорил коньяк и теперь возился у телевизора.

— Наливай пока. Сейчас вся эта гоп-компания должна появиться.

— Какая гоп-компания? — наивно спросил я.

— Вечно вчерашних, — буркнул он. — Есть такая порода. Жмется вокруг антрацита, а пользы от нее ни на грош. Только антрациту тепло людям отдавать мешает.

Эта порода и впрямь появилась, едва мы по паре рюмок опрокинули. Дальше мы уже слушали, хотя больше смотрели. И было на что смотреть: руки у вице-президента Янаева, возглавившего ГКЧП, тряслись, как у запойного алкоголика. Мелко, жалко и безостановочно.

— На руки посмотри.

— И хочется, и колется, и ручонки со страху трясутся. — Спартак зло рассмеялся, но вдруг оборвал смех. — Ты никаких глупостей не успел натворить?

— От глупостей меня мой Херсон Петрович спас, — признался я. — Приказали мне партию карабинов выпустить, но Херсон через цеха проводить их не стал, а велел слесарям вручную винтовки укорачивать до карабинного стандарта.

— Я тебе эту работенку оплачу, — сказал Спартак, не отрываясь от телеэкрана. — Через Юрия Денисовича.

— Это который…

— Не спорь, мужик дельный. И про карабинчики не проболтается. — Спартак поднял рюмку, чокнулся с телевизором. — Тост созрел. За дураков, которые нам строить и жить помогают.

И опрокинул в рот полную рюмку.

Спартак обладал если не интуицией, то — нюхом, как у охотничьей собаки. Вскоре после демонстрации трясущихся рук все и закончилось, правда, не без крови, поскольку при попытке штурма Белого дома погибли трое ребят. Но это там, в столице, а в Глухомани нашей решительно ничего не произошло, не считая, конечно, тайного пиления винтовочных стволов. Мне было совестно, но с помощью Херсона Петровича этот позор остался между нами. А вот карабинчики после пристрелки пришлось-таки уступить Юрию Денисовичу.

А потом и наши афганцы вернулись целыми и невредимыми на «жигуленке», который Андрею подарили за мужество и инициативу, проявленную им при штурме Белого дома. В чем она заключалась, я не знаю (Андрей был не из разговорчивых), но Федор намекнул, что за доброе дело. С Андреем и Федором вернулся и Валера, решивший обосноваться вместе с боевыми друзьями, и я собрал их у себя.

Хороший был вечерок…

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

1

Москва праздновала победу с восторгом, искренностью и давно забытым всеобщим ощущением счастья. Гекачеписты сидели в кутузках, ходили на допросы с заломанными за спину руками, солдаты и офицеры сияли улыбками и первыми норовили протянуть руку. Старики тоже разыгрывали полное удовольствие, хотя глаза у многих оставались колючими. Оно и понятно: рухнул их мир, в котором у них была своя кормушка. И даже вечно хмурая московская милиция всю последующую неделю никого и ни за что старалась не штрафовать.

Об этом, перебивая друг друга, рассказывали нам наши афганцы, и я впервые пожалел, что мое московское начальство вдруг отменило уже согласованную командировку. Пожалел потому, что невероятно завидовал нашим гостям-афганцам, пережившим, может быть, лучшие часы своей жизни. Они гордились этими часами, а мы гордились ими, а меня среди них не было, и… И я — завидовал им. Сейчас бы я тоже перебивал, впихивая собственные воспоминания в общий разговор, и Танечка гордилась бы мной.

В Москве ребята раздобыли умопомрачительный платок и столь же умопомрачительную кофточку. И шепнули:

— Это — Тане от тебя, крестный. Отдашь, когда уйдем.

И я преподнес эти подарки, когда они ушли. А Танечка вдруг стала пунцовой настолько, что в этой вдруг прилившей к щекам крови засветилось нечто, доселе меня не освещавшее. Какой-то мощный светильник вспыхнул в моей рыжей женушке, а по полыхающим щекам скатилось две слезинки. И я очень удивился:

— Не понравилось?

— Глупый. Мне же первый раз в жизни сделали подарок, потому что твой паричок не считается. Он — свадебный подарок, а чтоб так, ни с того ни с сего… В первый раз! И я такая счастливая, такая счастливая, что слезы — они сами собой.

Вот тогда, только тогда я понял, как я люблю свою Танечку. Я понял, что такое — любить человека.

Любовь — это не желание. Это нечто большее и необъяснимое. Это — ощущение, что в вас поселилось иное существо. Поселилось и проросло во всем вашем существе. Навсегда проросло, и отныне вы — неразделимы, как сиам-ские близнецы. Для того чтобы кончилась ваша любовь, одного из вас просто придется убить.

Почему я тогда подумал именно об этом?!

2

Наконец-то министерства начали работать. Их трудяги были настроены невероятно активно в борьбе за все реформы разом, и мне удалось заручиться приказом, что в недалеком будущем на моем спецпредприятии будет налажен выпуск патронов для автоматов, а позже — и самих автоматов. Что я буду предусмотрен в бюджете и мои рабочие станут получать гарантированную ежемесячную зарплату. Тогда я в это радостно верил, не успев оценить ситуацию, которая вся строилась не на планах — их решительно осудили как пережиток, — а на обещаниях, которые никого и ни к чему не обязывали. К сожалению, это открытие пришло позд-нее, как, впрочем, почти все открытия человечества.

О заказе караульных карабинов речи, естественно, не было, но с меня срочно потребовали отчетность по последним поставкам патронов. А Херсон Петрович, как назло, на работе не появился, и никакой отчетности у меня на руках не оказалось. Я кое-как договорился, что доложу через сутки, положил трубку и узнал, что мой заместитель, видимо, заболел. Мне нужен был не столько заместитель, сколько отчетная документация, и я решил отправиться к захворавшему домой лично.

И тут впервые выяснил, что он, оказывается, проживает в нашей областной столице. Пришлось ехать в область. Взял машину, шофера Вадика со всеми его ушами во все стороны, и мы покатили.

— Краснофлотская, шесть, квартира восемнадцать, — продиктовал я Вадику выписанный из личного дела адрес заместителя и вольготно откинулся на сиденье.

С чего это мы называем морскими терминами города и площади абсолютно сухопутной Глухомани? Тоже ведь — загадка национального характера. Тоска по морю, которого никогда не видели подавляющее большинство глухоманцев, или извечная наша боль по державе? Даже если держава эта давно канула в небытие?..

Я размышлял над изгибами национального разума, а Вадик тем временем гнал по магистральному шоссе. Он любил быструю езду, а я не любил его уши, хотя езду с ветерком — любил.

Краснофлотской оказалась ничем не примечательная сухопутная улица, застроенная стандартными пятиэтажками без лифтов. Мы остановились у дома номер шесть, и я вылез. Старушка, что сидела возле подъезда на скамейке, была глуха, как бронированный сейф, и на все мои вопросы отвечала двумя словами: «Громче говори!» Я махнул рукой и вошел в подъезд.

Искомая квартира оказалась, конечно же, на пятом этаже. Взобравшись, я остановился у двери, чтобы малость улеглось обрадованное восхождением дыхание. Но долго торчать тут мне не хотелось, и я позвонил.

Мне открыла молодая женщина в мужском халате. А дыхание мое, как тут же выяснилось, еще было далековато до нормы. Она молча уставилась на меня, а я выдохнул:

— Херсон…

— Что?..

— Херсон… Тут…

— Виталик!.. — заорала вдруг она, вероятно, уловив некое знакомое слово в моих судорожных выдохах.

За ее спиной вырос некто, столь же похожий на моего заместителя, как я — на Илью Муромца. И рыкнул:

— Что ему надо?

— Он тебя отматюгал!

— Что?!. — взревел Виталик. — Ах ты, коз-зел!..

Когда вы слышите слово «козел», произнесенное пропитым баритоном да еще через два "з", уносите ноги. Я успел захлопнуть дверь перед носом Виталика и скатиться на первый этаж со скоростью, в сотни раз превышающей первоначальный подъем. Вылетев из подъезда, я домчался до машины и, открыв дверь, заорал:

— Гони!..

Не задавая вопросов, Вадик сорвался с места с ревом, который можно услышать только в кино фильмах о гангстерах. Квартала три мы пронеслись на скорости, в два раза превышающей хорошую, и Вадик остановился столь же внезапно, сколь и трогался с места.

— Заправиться надо.

— Держи деньги.

— У меня талоны, — объяснил он, вылезая. — Вы пока перекусите. Кафе — напротив.

— А ты?

— У меня бутерброды с собой. И фанта.

Ушастик мой укатил, а я пошел в кафе. Чистенько, аккуратненько, сиденья красной пластмассы, а столешницы — салатовой. Уют и покой, как в советские времена, и даже цены не заставляют судорожно пересчитывать наличность. Заказал пельмени, жду, когда приготовят, как вдруг за мой стол усаживается некто. И — с укором:

— Старых приятелей уж и узнавать перестал?

Глянул — канцелярский завмаг Тарасов. Муж грешной Ляли. Этого еще не хватало. Вследствие этого первого впечатления разговор начинался вяло, через пень-колоду, как говорится, и если бы запасливый Тарасов не прибег к общерусскому способу развязывания языков лучше дыбы и кнутобойства, то так бы, вероятно, и разошлись. Но тут нам принесли еду, и он попросил у официанта минералку и два стакана. А когда тот доставил, с оглядкой полез в боковой карман, из которого с великой ловкостью и наполнил наши пластмассовые стаканы чем-то не совсем минеральным.

— Добавь водички по вкусу, — сказал он. — Это — спирт. И чокаться не будем. Рад встрече. Будем.

Были раза три, после чего я в качестве анекдота рассказал, как меня встретили в квартире на пятом этаже.

— Херсон? — удивился он. — Знаю, в школе вместе учились. А потом он после седьмого класса ушел на курсы счетоводов.

— Потом, что ли, институт кончил?

— Никакого института он сроду не кончал, — сказал Тарасов. — Он на москвичке женился и там разворачивался. Это он умеет. В смысле разворачиваться. Там-то его и накрыли за какие-то комбинации. Но то ли супруга его кому-то на лапу пачку сотенных положила, то ли адвокат хороший попался, а только выскользнул он из прокурорских объятий. Уж что-что, а ужЕное в нем имеется. Говоришь, у тебя заме-стителем?

— Заместителем, — сказал я, с трудом соображая, как могли в главке утвердить находившегося под следствием бывшего счетовода.

Вот с этими полухмельными соображениями я в Глухомань и вернулся. Ехал и думал, как я все выложу в лицо Херсону, как он будет выворачиваться («Ужиное в нем имеется», — сказал Тарасов) и как я с торжеством прижму его фактами.

А проспавшись, понял, что ничего этого я делать не буду. Это вопрос «компетентных органов», а помогать им — уж извините. Работает Херсон хорошо, отношения у нас нормальные — ну, и какого рожна мне еще нужно? Диплома у него нет? Диплом ума не прибавляет, а уж уменья работать — тем более.

3

Вечером раздался звонок неожиданный. Звонил сам Спартак Первый — точнее, бывший первый, потому что уже вышло постановление о роспуске территориальных партийных организаций. Поздравил меня с победой демо-кратии, сказал пару банальностей, а потом вдруг поведал, что Альберт Ким первым в нашем районе организовал акционерное общество парникового хозяйства, получил все разрешения и — развернулся вовсю. Помню, я очень за Кима порадовался, а Спартак сказал:

— Вот тебе и первый миллионер в районе. Ну, и за что боролись, как говорится?

И как-то очень нехорошо засмеялся.

У меня так получилось с работой, что после этого почему-то очень неприятного для меня звонка мы с Танечкой смогли выбраться к Кимам только через неделю. Я прихватил оставшуюся от встречи с афганцами бутылку коньяка, Танечка — коробку конфет, и мы потопали.

Тут к месту вспомнить первое знакомство моей Танечки с Альбертом Кимом. Она в тот день впервые приступила к работе, как заявился Ким. Танечка кончила курсы стенографии и секретарства, твердо вызубрила порядок, а потому и спросила неизвестного посетителя в кирзовых сапогах, как ей следует его называть, чтобы с полной официальностью доложить начальнику. То есть мне.

— Называй меня, девочка, дядей Кимом, — попросил Альберт.

Вот с той поры она так его и называла. И ей было удобно, и ему было приятно. И в предвкушении приятности мы и ввалились в директорский особняк Кима.

А нас встретили странно тихо и даже как-то подавленно, что ли. У гостеприимных и широко живущих Кимов этого не водилось, и я забеспокоился.

— А где Альберт?

Помолчали мать с сыном. Потом мать сказала неожиданно:

— Вторые сутки домой зазвать не можем.

— Откуда зазвать-то?

— Пойдем, крестный, — вздохнул Андрей.

И мы пошли к любовно и со знанием дела отстроенным парникам, которые числились уже не за совхозом, а за акционерным обществом закрытого типа. АОЗТ «Кореец». Ким показывал мне как-то и чертежи будущей мечты своей, и то, что из мечты получилось. И получилось очень неплохо.

Только ничего этого уже не было. Ни будущей мечты, ни осуществленного строительства, ни будущих огородных урожаев. Парники все были старательно изломаны, стекла повыбиты, пленка изодрана, а урожай, на который так рассчитывал Ким, истоптан и вырван с корнем. И среди этого варварского разгрома медленно и понуро бродил Ким с корзинкой, в которую складывал то чудом уцелевший огурчик, то зеленый еще помидор.

— Ким!

Я подошел к нему, взял за плечи. Он посмотрел на меня каким-то отсутствующим взглядом, потом в глазах его вспыхнул прежний хитроватый блеск. Он бросил корзинку и обнял меня.

— Вот, что они сделали. Им не нужно улучшать свою жизнь. У них одна задача: преследовать и пакостить тем, кто любит работать.

Я беспомощно молчал. А в голове, помнится, одна фраза бултыхалась, как в пустой бочке: «Мы же — огородники. Лучшие в мире огородники…»

— Записку оставили. Вот она.

Альберт протянул мне мятую записку. В ней печатными буквами значилось:

«С ЭТОГО ДНЯ ТЫ ПОСТАВЛЕН НА СЧЕТЧИК, КОРЕЙСКАЯ СВОЛОЧЬ. КАЖДЫЙ ДЕНЬ — ОДИН ПРОЦЕНТ К ДОЛГУ».

— Разве ты не в банке брал ссуду? — растерянно спросил я.

— Да какой же советский банк проклятому частнику ссуду выделит без райкомовского указания? — вздохнул Ким. — Деньги я взял у Зыкова Юрия Денисовича. Под дикие проценты. Я же мечтал зелень выращивать… И как мне в глаза тем смотреть, кто поверил в меня? Кто после работы да в выходные вот это все строил?..

Кое-как мы уговорили его вернуться в дом. Пока Лидия Филипповна и Танечка с помощью Катеньки что-то готовили на кухне, я открыл бутылку коньяка, Андрей принес стаканы, и мы выпили всю бутылку враз. На троих и без всякой закуски. По-русски выпили, и Ким как-то отошел, успокоился и даже стал улыбаться. Правда, невесело.

— Один процент за каждый день. Неплохо, а? Понимаю, что запугивают, но и они должны же понимать, что нереально это требование.

— Соберем мы тебе деньги, соберем, — сказал я. — Ну, шестерки перестарались, только и всего.

— Хотел бы я знать, кто этих шестерок на отца натравил, — тихо сказал Андрей.

— Кто натравил?.. — Ким невсело улыбнулся. — Да у меня в совхозе каждый третий считает, что так мне и надо. «Никогда не проявляй инициативы» — они по этой психологии существуют. Стало быть, вчерашняя советская власть, что живет в них, и натравила. Я же всем предлагал в наше акционерное общество вступать. Всем! И одно только требовал: «Ваш вклад — работа. Настоящая работа, от солнышка до ночи». Кое-как набрал необходимое количество желающих, а то бы и общества никакого не было. Ну, отучили нас работать, отучили! Настолько безработицы боялись, что у нас на одно рабочее место десять человек набирали по штату. И это — надолго. Надолго это иждивенчество. Перекуры у нас куда важнее любой работы, вот в чем все дело. Перекуры, баньки да общая выпивка.

— Ты сообщил в милицию?

— Зачем? — Альберт пожал плечами. — Я и так знаю, кто это сделал. Они там натоптали, как слоны. Ну и для чего семьи бездолить? Ради мщения, что ли? Другой вопрос: кто их подучил? А сказать точнее: кто их натравил труд своих же соседей уничтожить?

— Вот я об этом и говорю, — сквозь зубы процедил Андрей. — Но мы разберемся…

Тут появились все три наши женщины: Лидия Филипповна, Танечка и Катюша, и Андрей сразу замолчал. Женщины мигом собрали на стол, мы расселись, и Андрей, как младший из мужчин, разлил по рюмкам.

— За тебя, отец. И не горюй, выкрутимся!

— Выкрутимся… — Ким тяжело вздохнул. — Только вопрос: где денег взять? Опять идти к кому-то в кабалу под дикие проценты?

Однако, выпив, он маленько успокоился. Я понимал его тревогу: парники он строил с размахом, капитально и на долгий срок. Он вообще был мужиком основательным и никакой халтуры ни в каком деле не терпел. Сам работал, как вол, и от других такой же работы требовал.

— Шоссе нашу Глухомань напополам делит, — вдруг сказал он. — Справа — нормальные предприятия: стекольный завод, молокозавод, проволочный завод. Эта продукция имеет спрос, а значит, и рабочие получают зарплату. А слева — три номерных завода да твой смешанный — макароны с патронами. Ни на патроны, ни на винтовки ты денег уж второй год не получаешь, а макароны — выручают. Зарплату ты и патронникам своим умудряешься платить, только на поддержку производства при этом ничего не остается. А оно — ветшает… Но не к тому я, не к тому. Я к тому об этом странном разделении вспомнил, что делит оно все население наше на две половины: на тех, кто всегда за вчерашнее голосует, и на тех, кто за завтрашний день. На коммунистов и сторонников реформ, как бы они себя при этом ни называли. И как все это обозначить? А обозначить это можно одним словом: раздрай. Раздрай в нашем свободном обществе, вот ведь что. Скрытая гражданская война.

4

Вот на этом мы тогда и расстались. А через две недели…

Нет, надо сначала рассказать о Катюшке. Милая такая девочка, очень скромная, трудолюбивая и приветливая. Этакая маленькая хлопотунья. Как-то я к Киму прямо из обла-сти без предупреждения приехал, и выяснилось, что вся семья к Вахтангу — это еще до тбилисской трагедии было — на какое-то там событие отправилась. А Катюша болела, потому ее и не взяли, хотя никакой температуры у нее не было и она уже старательно суетилась по хозяйству. Я хотел было уйти, но Катюша воспротивилась:

— Вы же голодный!

Кинулась во двор, набрала какой-то травы и тут же приготовила мне салат и яичницу из трех яиц. И мы с ней славно поужинали тогда. Славно поужинали.

… А через полмесяца после посещения Кимов к нам поздно вечером пришел Андрей. Вид его был окаменелым, он даже говорил сквозь зубы и все время потирал одну ладонь другой.

— Случилось что? — спросил я.

— Случилось, — хрипло сказал он. — Катька из школы вовремя не пришла. Явилась в одиннадцать, вся избитая и платье разорвано. Какая-то шпана поймала ее, били и мучили долго.

— Изнасиловали? — ахнула Танечка.

— Говорит, нет. Просто хватали, где хотели. Видно, кто-то указал, чтоб не насиловали, чтоб милиция не вмешивалась. Завтра мама врача к ней вызовет. Она молчит и только плачет.

— Так, — сказал я. — Значит, своими силами искать придется.

— Я это Валере поручил, его в Глухомани мало кто знает. — Андрей вздохнул, нахмурился. — В трусы ей записку сунули. В ней сказано: «Не отдашь должок, о Володьке пожалеешь. Да и Катьку не пощадим». И срок указан: две недели. С набежавшими процентами.

Он замолчал и выразительно посмотрел на Танечку. Танечка все поняла, вышла без вопросов.

— Я к тебе с просьбой, крестный, — тихо сказал Андрей, когда за нею закрылась дверь. — Дай мне две винтовки да ящик с патронами. Дом охранять придется, да и ребят без сопровождения я больше в школу не пущу. Хватит с меня одних Катькиных мук.

— А деньги-то у отца есть?

— Денег нет и не будет. Только я перед бандитами сроду еще руки по швам не опускал. А кроме того, деньги еще передать надо. Значит, где-то вне города будет встреча. Чтобы из рук в руки и без свидетелей. Вот мы этому Зыкову их и передадим, — жестко сказал Андрей и, кажется, губ при этом не раздвинул. — Только очень прошу, дай пару винтарей. Мы тремя пистолетами не отстреляемся от этой кодлы…

Я призадумался. Оба моих спеццеха были выделены в отдельную зону моего макаронно-ружейно-патронного предприятия. Там стояла ведомственная охрана, пропу-скавшая на территорию только по специальным пропускам с красной полоской, но въезд был отдельным. Был шанс проникнуть туда на машине, нагрузить ее ржавым железом и прочей дрянью, которая всегда почему-то скапливается на заводских дворах. Под этим видом можно было как въехать, так и выехать, учитывая, что ленивая охрана не станет ворошить металлолом. И сказал:

— Раздобудь грузовик, только не с отцовскими номерами. Возьми своих ребят, одень их попроще, пусть прикинутся грузчиками. Я подготовлю для тебя винтовки и патроны, ребята должны незаметно положить их на дно и завалить железом.

— Будет сделано, крестный. В среду. Максимум в четверг: машину придется поискать в другом городе. Я позвоню, когда буду готов.

Я с глазу на глаз рассказал все Херсону. Он отвечал за спецпродукцию, не раз ругался с начальниками цехов по поводу захламленности территории, знал ведомственную охрану, а главное, знал, где лежат спрятанные винтовки и патроны, ускользнувшие от всяческих документов и внезапных проверок. Херсон весьма неодобрительно отнесся к этой затее, но спорить не стал:

— Сделаем.

— Не забудь заявку во вторчермет на среду подать. Чтобы видимость соблюсти полную.

— Не забуду.

В среду позвонил Андрей, сказал, что все готово и что он с грузовиком и своей командой прибудет к девяти утра. Парни под наблюдением Херсона Петровича работали споро, поскольку, во-первых, надо было спрятать в кузове ящик с винтовками и два ящика с патронными цинками, а во-вторых, каждую минуту могли позвонить со вторчермета и сказать, что они готовы приехать за металлоломом. Но все закончилось благополучно, машину выпустили без досмотра, и Андрей кружным путем погнал ее в совхоз.

Через две недели пришел.

— Крестный, погляди продукцию. Мы из двух винтовок обрезы сделали. Так, самосильно. Вроде получилось, но ты все-таки проверь. В стрельбе нельзя промахиваться.

Обрезы я посмотрел. И правда, неплохо получились, и мушки вроде бы по центру. Андрей заверил:

— Валера проверял. Он стрелок классный. Бьют по центру.

— Добро, — сказал я.

Пальнул по паре патронов из каждого. Действительно, бой оказался центральным, хотя держать тяжелый обрез одной рукой мне было трудновато. Ребята с этим справлялись запросто.

— Когда у тебя свидание с кредиторами?

— Дня через три, от них зависит. Долгов стало на три-дцать процентов больше. Но, думаю, мы их на стрелке спишем.

— Валерка разыскал, кто над Катенькой измывался?

— Разыскал. Подкрутки, сволочи, под крутых парней работают, а самим — лет по восемнадцать, не больше. И знаешь, где пасутся? В спортлагере, который еще Спартак Иванович организовал. Сами сказали. Валерка двоих так отделал, что им пару месяцев больница обеспечена.

— Спартак?.. — почему-то растерянно улыбнулся я.

А Андрей улыбнулся молча.

Неуютно мне стало от его улыбки. Жуткая она была какая-то. Будто мне череп улыбался.

— Звони, — сказал я.

— Сами приедем с докладом, крестный. — Он помолчал, помялся. Добавил вдруг: — Ты не подумай, что я убийца, хотя мне не только пулей, но и в рукопашной убивать приходилось. Но за Катьку да за отцовскую мечту только мерзавец отомстить не хочет.

5

А при всем том хорошо мне было тогда в Глухомани. Танечка — внимательная, уютная, улыбчивая и спокойная, как раннее солнышко. Наградило меня счастьем под конец жизни. Только кто же может знать про свой конец? Знал бы я — еще бы внимательнее и ласковее был.

Союз наш нерушимый республик свободных распался с легкостью необыкновенной — только коммунисты горласто требовали прошлого. Представляете, как же надо отравить людей, чтобы они назад просились, а не вперед?..

К Танечкиным родителям дед ее, Иван Федорович, не-ожиданно свалился, как снег на голову, но, так сказать, уже на постоянной основе. Жил он до сей поры в областной нашей столице, имел однокомнатную квартиру, жену похоронил, как-то там управляться один обучился. А тут вдруг — явился. Здравствуйте, дескать, я — ваш батюшка и дедушка.

Обиженный приехал — до слез. Обвели его вокруг пальца, как малолетнего, хотя и ученым был. Профессором какой-то там негромкой науки. То ли социальной логики, то ли социальной психологии, то ли социальной патологии, я в подробности не вдавался. Он ее в нашем областном университете преподавал, эту науку. Но в делах житейских решительно ничего не смыслил и, естественно, во время отсутствия всякой логики в нашем государстве влип как кур в ощип.

В университете никакой зарплаты не платили уже месяца три. Как там люди перебивались, не знаю, но Иван Федорович перебиваться так и не научился и всегда четверть своей зарплаты тратил на книги. В том числе и на иных языках, поскольку знал аж три, не считая русского: английский, немецкий и французский. Книги были его страстью, верой, отдушиной и даже надеждой. Вот он с этой страстью, отдушиной и надеждой и дал маху, когда согласился на обмен.

Афера была простой, как мальчишеская удочка. Какие-то люди, которых он до сей поры и в глаза-то не видел, предложили ему обмен с компенсацией за площадь и удобства: он уступает им свою однокомнатную квартиру с телефоном, а сам перебирается в их коммуналку с доплатой в два-дцать тысяч зеленых. Иван Федорович прикинул, какую уйму книг он сможет купить на эти двадцать кусков, и подмахнул какое-то там соглашение. А через месяц его выселили с помощью милиции: оказалось, что он подписал дарственную на собственную жилплощадь, заверенную нотариусом и даже свидетелями сговора. Вот на основании этого липового документа деда и попросили с квартиры, а поскольку деваться ему решительно было некуда, он и прибыл в нашу Глухомань к единственной дочери. С тремя неподъемными ящиками книг.

Он был наивно обиженным — таким обиженным бывает только ребенок, — потому что обман как таковой (да еще такой наглый) считал совершенно нечеловеческим деянием. Под лаской дочери он малость оттаял, а потом Танечка решила пригласить его к нам. При этом она предупредила, что ее дедушка пьет только хорошее сухое вино, и я слегка побегал в его поисках. Глухоманцы, как выяснилось, сухого вина в рот не брали, предпочитая ему мокрое, и я с трудом разыскал в какой-то новой лавчонке — их расплодилось, как опят — две бутылки грузинского мукузани, сохранившихся еще с советских времен.

Танечка была на удивление внимательна, ласкова и разговорчива. Последнее обстоятельство было для меня новым, поскольку моя женушка никогда не была болтушкой, предпочитая слушать и вовремя вставлять убийственные реплики. Но по-детски обиженного профессора надо было сначала приучить к новой обстановке, а затем заставить улыбаться, позабыв все невзгоды. И ей это блистательно удалось.

Потом был ужин, за которым профессор был очень удивлен давно исчезнувшим натуральным грузинским мукузани. Он не пил — он смаковал вкус и букет, показывая пример, как пьют настоящее вино. Это имело под собой некоторую основу, так как дедушка в бытность молодым за какую-то там работу был приглашен в Сорбонну на годичный курс повышения квалификации, говоря нашим советским языком. Там он научился понимать толк в хорошем вине и освоил еще массу полезных знаний, которые и выплеснул на мою голову после выпитой бутылки.

— Культуры всего мира — а без культуры немыслимо никакое человеческое сообщество, потому что она и есть та крепость, которая отделяет человека от природы, — делятся на две неравные категории. На культуру системную, требующую подготовки, воспитания и знаний, и на культуру стихийную, бессистемную, которая присуща всему человечеству приблизительно в равной степени. Все народы мира обладают как той, так и другой культурой, но мы считаем цивилизованными лишь тех, в которых высоко развита культура системная. Вот ее-то и уничтожила советская власть в России, и сегодня в нашей свободной стране господствует культура бессистемная, то есть крестьянская.

Профессор не говорил, а излагал. Он отдохнул от житейских невзгод и обид, успокоился и жаждал аудитории. А я был лучшей из всех местных аудиторий, поскольку слушал заинтересованно и порой задавал вопросы. Профессор отвечал с живейшим интересом и даже с азартом, точно все время приглашал собеседника спорить с ним. Но…

Но тут Танечка появилась. Пригласила к столу, и разговор прервался. Очень для меня важный разговор: понял я кое-что. Доселе непонятное. Ну, к примеру, строить демо-кратическое общество в стране, где, по сути, нет ни одного демократа, — опасное занятие. И — пустое.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

1

Вдруг в Москву вызвали. В министерство. Уж и Советского Союза не существовало ни на каких картах, кроме исторических, а министерства благоденствовали при старых, очень даже знакомых мне именах. В частности, мой вызов подписал однокурсник, доселе носивший, правда, папки из кабинета в кабинет. Ну, думаю, дело плохо: закроют моих патронников вместе с оружейниками ввиду нехватки средств для нелегального вывоза за рубеж.

Того же мнения придерживался и Херсон Петрович:

— Похоже, что возвращение будет огорчительным.

А накануне отъезда, когда у меня уж и билет на руках был и Танечка чемодан уложила, заехали афганцы. Все трое — Андрей, Федор и Валера. С бутылкой и озабоченностью на лицах. Я подумал сперва, что пронюхали о моем вояже в столицу, но оказалось — по делу.

— Странный звонок, крестный, — вздохнув, сказал Андрей. — Звонил сам Юрий Денисович Зыков. Лично отцу. Без секретаря, напрямую. Сказал, что месяц пробыл за границей, только что вернулся. Выразил свое сочувствие и добавил при этом, что с долгом готов обождать, это, мол, не к спеху. И главное, никакого счетчика и никаких процентов за просрочку. Все — согласно договору. Странно?

— Он и вправду отсутствовал?

— Отдыхал на Кипре, — сказал Федор. — Это точно.

— Значит, местная банда работала, пока его не было, — предположил я. — Ну и, как говорится, слава богу.

— Не совсем, — Андрей вздохнул. — Есть одна неувязочка. Двусторонняя, как медаль.

— Какая еще неувязочка?

— Валера третьего отловил, из тех, кто над Катькой издевался, — сказал Андрей. — Припугнул, тот все и выложил.

— Что именно? Не темни, Андрей, я этого не люблю.

— Два факта, — сказал Валерий. — Но оба — непроверенные. Может, так просто ляпнул, чтобы только отговориться.

— Давай непроверенные.

— Первый: все трое подкрутков — действительно из спортлагеря, которым Спартак Иванович руководил. Бывший ваш первый секретарь.

— Ну, это еще ни о чем не говорит.

— Зато второй говорит, — сказал Андрей, перехватив инициативу разговора: за ним такое водилось. — Будто припугнуть отца через Катьку ребятам велел сам Спартак. Потому-то и не изнасиловали: ему уголовщина не с руки, у него — планы.

Я призадумался. Это могло быть похоже на правду, если бы я лично не знал Спартака. Веселого, даже чуточку бесшабашного парня, умевшего и подраться, и забыть про драку чисто по-мужски. Что-то тут явно не сходилось, особенно если учесть, что Спартак Иванович и впрямь любил мою Тамарочку, а Тамарочка не утратила и очень не хотела утрачивать дружбу со мной. Нет, тут что-то было не так, о чем я и сказал ребятам.

— Отец тоже так считает, — тотчас же согласился Андрей. — Он сразу сказал, что парень просто на авторитет сослался, только и всего. Похоже на правду, крестный?

— Похоже, — сказал я.

И с чего-то вздохнул. Не удержался.

— Ну, тогда выпьем на дорожку, — с огромным облегчением сказал Андрей. — Танюшка, вали на стол закуску!

Хорошо выпили, хорошо закусили. Потом Танюша вместе с ребятами меня на поезд усадила, и укатил я в столицу нашей Родины. В город-герой Москву.

Только не спалось мне в том поезде, несмотря на мягкий вагон и выпитую водку. Что-то тревожно было…

— Он — злопамятный, — сказал мне Ким о Спартаке.

Но ведь он же первым и отмел признания перепуганного паренька. Правда, до этого был звонок Зыкова. А я так и не успел с Альбертом поговорить. И что-то меня тревожило.

Впрочем, почему — «что-то»? Спартак Иванович меня тревожил. Точнее, не столько он, сколько его внезапное возникновение в этом страшноватом деле. С до ужаса перепуганной девочкой и двумя порядком избитыми парнями в больнице. А парни-то из спортивного лагеря, который организовал Спартак и которым долгое время руководил, всегда лично отбирая кандидатов в будущие чемпионы.

А поезд мчал сквозь всю нашу необъятную глухомань, в которой жили свои танечки и тамарочки, свои спартаки ивановичи и херсоны петровичи, свои кимы и пока еще живые вахтанги, свои «подкрутки» и свои беспощадные ребята, прошедшие Афган и оставившие там всякое сострадание как излишний балласт.

Мчал поезд.

2

Встретили меня в министерстве почти с распростертыми объятьями. Мой сокурсник за это время получил вдруг чуть ли не двухступенчатое повышение и теперь имел право на личную подпись в каких-то там очень даже обещающих документах. А потому, порадовавшись свиданию, тотчас же и приступил к существу:

— Значит, дела такие. Принято решение о закрытии у тебя производства винтовок устаревшего образца.

— А людей куда я дену, вы подумали?

— Не гоношись, подумали, — он обещающе улыбнулся. — Вместо винтовок к тебе полностью переводится оборудование для производства подствольных гранат. Ну, а впоследствии и автоматов, это специально оговорено. Деньги на замену оборудования и запуск цеха в производство уже выделены. И план по выпуску тоже уже подписан. Очень даже впечатляющий план. Будешь гнать подствольные гранаты в массовом порядке.

— Воевать, что ли, собрались?

Он улыбнулся, погрозил пальчиком.

— Поперед батьки в пекло не суются. Твое дело — клепать эти самые подствольные гранатки. А наверху — решать, как и когда их использовать. Да ты же вприсядку пу-ститься должен, а не дурацкие вопросы задавать: зачем да для чего. В наше время получить такой заказ для оборонки — это, знаешь, миллион по трамвайному билету. Да, недаром я побегал. Кстати, с тебя по этому поводу причитается.

— Да хоть сейчас. Называй ресторан.

— Сейчас — служба на благо отечества, брат. — Он вздохнул. — Но уж вечерком ресторанчик я тебе укажу!

Вечером указал. Дорoг\й вышла встреча друзей, доложу я вам. Хорошо, Танюшка вовремя мне деньжат подсунула: «Мало ли. Москва все-таки».

Не Москва, милая ты моя! Не Москва, а — чиновники в Москве. Однокашника ободрать готовы как липку…

Мой знакомец выбрал какой-то неприметно маленький ресторанчик, но цены там!.. Сроду не подозревал, что могут быть такими. А мой как бы приятель заказывал черт знает что. Вкусно — спору нет, но я все время про себя считал, хватит ли мне семейных денег. И поэтому слушал не очень вдумчиво, хотя было что послушать.

— Слыхал о генерале Дудаеве? Ну, Герой Советского Союза, вспомни! Так вот, он создал в Чечне отлично вооруженную армию. Зачем, спрашивается? А затем, чтобы послать нас, Россию, к такой-то бабушке, вот зачем. Можем мы это допустить? Нет уж, хрена вам, с нас развала Союза во как достаточно! А к этому идет. Напрямую к этому топает! Ты телевизор-то смотришь?

— Смотрю, — сказал я, мучительно подсчитывая в уме, сколько может стоить востребованная осведомленным приятелем осетрина на вертеле, которой я сроду не пробовал. — Гонят муть вместо дела.

— Значит, не тот канал смотришь, — укоризненно сказал устроитель благополучия моего оборонного предприятия. — Поди в НТВ вцепился? Так нечего там смотреть, это — Гусинского пропаганда. Тоже — фрукт! Нет, ты ОРТ смотри внимательно. И внимательно слушай…

Тут принесли заказанную им осетрину на вертеле, и он малость приумолк. Вкусная штука, я попробовал. Сколько же она стоит?..

Однако надолго от разговоров его даже осетрина не удержала:

— Откуда у него деньги на современное вооружение, скажи? Он же за рубежом его покупает! Тогда — деньги откуда?

— За рубежом — и наше вооружение? — усомнился я. — А может, ему проще у наших генералов его купить?

— Нехорошо думаешь… — он оторвался от осетрины и погрозил мне пальчиком. — Непатриотично думаешь о нашей славной армии. Это все глухомань проклятая, ее мыслишки. Слетелись туда непризнанные политики и вас, наивных, с толку сбивают.

— Ну, а в какой еще стране можно купить наше оружие? В странах НАТО, что ли? Так они от своего не знают, куда деваться.

— В Грузии! — рявкнул мой собеседник. — В Грузии и Азербайджане! Думаешь, они позабыли уроки, которые им преподнесла наша славная армия? Не-ет, ничего они не забыли, ничего…

Признаться, очень мне захотелось треснуть его кулаком по физиономии, как когда-то Спартака, но — сдержался. Ну, тресну, ну, выпущу пар, а чем работяг своих кормить буду? Он же наверняка заказ на подствольные гранатки другому отдаст. Да хоть за угощение в этой же самой неприметной точке частнопита. Как бог свят, отдаст, а меня в милицию упечет и с работы снимет…

И я — проглотил. Проглотил вместе с осетриной на вертеле, как последний подонок. Вахтанг, наверно, с грустной горечью вздохнул на том свете…

А проглотив, спросил. Так, очень по-свойски:

— Ты в верхах вертишься, все знаешь. Скажи мне честно: будем с Чечней воевать?

— Непременно, — жестко, едва ли не по складам сказал он. — С сепаратизмом надо бороться огнем и мечом. Огнем и мечом!..

— Может, сначала все-таки поговорить с Дудаевым?

— Это еще зачем? Чтобы наобещал с три короба? Кавказцы — они хитрые. Они заговаривать зубы умеют.

— Кому? Нашим генералам вроде Грачева? Так ему и я зубы заговорю, не говоря уже о красноречивых кавказцах.

— Ты кончай эту демагогию, — зло сказал мой бывший сокурсник. — Получил правительственный заказ? Вот и выполняй, пока этого решения не отменили. И еще бутылку коньяка закажи. Армянского! Будем пить и говорить о бабах. И ни слова больше о политике!

Я заказал, упирая на национальную принадлежность заказа. Официант с готовностью ринулся исполнять, а я, грешен, не удержался:

— Когда, по твоему мнению, эта война возможна?

— Когда ты первую партию подствольных гранат выпу-стишь, — сказал он, глазки прищурив.

И зубы при этом вперед выбросил. Как змея.

3

На душе у меня было тошно после этого ужина. Настолько, что я не стал искать гостиницу, а пошел на вокзал и взял билет на первый же поезд в мою родную Глухомань. Поезд оказался ползуще пассажирским, в мягкий или плацкартный билетов уже не было, и я поехал общим. Мне досталась нижняя боковая полка в последнем купе. Именно последнем, потому что служебное купе проводницы оказалось у другого выхода из вагона. А народу было невпроворот: на нижних полках сидели плечом к плечу, на вторых кое-где устраивалось и по два человека. Шум, гам, повышенные тона, «ты меня уважаешь?..», детский плач… Россия стронулась с мест насиженных с мешками, детьми, обидами и узлами и снова, как в гражданскую, заметалась в поисках чего-то до крайности насущного. То ли хлеба, то ли справедливости.

Как в гражданскую?.. Подумалось об этом случайно, в тесном вагонном проходе подумалось, а, как говорится, «попало в цвет». Судя по разговорам и намекам моего разлюбезного студенческого друга, у нашего порога стояла новая гражданская война.

Что я знал о чеченцах? Да, в общем-то, ничего, не считая, разумеется, Лермонтова: «Злой чечен ползет на берег, точит свой кинжал…» Но Ким в Казахстане жил бок о бок с чеченцами, выселенными державной волей в степи уж совершенно непонятно за какие провинности. Он дружил с их ребятишками, его вместе с ними кормили за одним столом чем бог послал, но всегда — поровну. И он утверждал, что честнее и надежнее друзей не бывает. Просто — не бывает, и все.

— Если чеченец сказал «да», можешь быть уверен: он повторит это «да» и на Страшном суде, — говорил он.

— На троих скинешься? — вдруг прервал мои размышления круто прокуренный голос.

Я поднял голову. Надо мной заговорщицки склонился парень лет тридцати в сильно потрепанном пиджачке и с еще более потрепанной физиономией

— А где возьмем-то? — спросил я.

— Да тут бабы специальные ездиют, — пояснил он. — Маленько переплатим, только и делов. И ей хорошо, и нам приятно.

Скинулись. Прокуренный взял деньги, куда-то шустро исчез и вскоре вернулся с бутылкой, одним стаканом и бородатым мужиком лет за пятьдесят.

— Этот — в доле, — сказал он. — Внес свои кровные. А проводница — совмещает.

— Что совмещает? — спросил я довольно тупо, поскольку мысли мои еще не вернулись в отведенное им природой стойло.

— Продажу паршивой водки с пьянством в вагоне.

— Грубо говоришь, — проворчал бородатый, сделавший вклад в общее удовольствие. — Водка паршивой не бывает. Паршивыми бывают только людишки.

Он достал из сумки хлеб, соль и огурцы. Второй извлек из кармана три сырые сардельки, а я честно признался:

— Ребята, закуской я не запасся, но зато с меня — бутылка, если нам не хватит.

— Это даже лучше, — сказал прокуренный, наливая полстакана. — Тебе — первому за доброе согласие.

Пили мы неспешно, но я бы не сказал, что с отменным удовольствием. Что-то мне мешало, а что — понять не мог. Водка была явно разбавленной, хмель в голову не ударял, а вот тяжесть — ударяла. Но я относил ее возникновение на моральный счет дружеского ужина в ресторане, поскольку мои партнеры крякали и похваливали.

— А водочка-то разбавленная, — сказал я.

— Ты во рту ее подольше катай, — посоветовал бородатый. — Она и достанет в конце концов.

За второй порцией начались разговоры, как то у нас и водится. Говорили в основном прокуренный и бородатый, а мне, признаться, было пока не до разговоров. Паршиво мне было, если уж сказать откровенно. И водка тут не помогала, а, как мне почему-то показалось, даже как бы содействовала.

— Дерьмократов ненавижу, — говорил тем временем бородатый. — Будет сигнал — а он будет, точно говорю, что будет! — сам автомат возьму. И уж — от души!

— А чем тебя демократы не устраивают? — довольно миролюбиво спросил прокуренный. — От советской власти тебя избавили. Теперь куда хочешь, туда и поезжай. Хоть в эту… Майами.

— А на какие шиши я туда поеду? Дерьмократы меня не от советской власти избавили — она вон как была в нашей глухомани, так и осталась. Только что вместо серпа с молотом у них теперь свечки в руках. Не-ет, друг, они меня от работы избавили, а чем я семью кормить должен? Их обещаниями? Так от них с души уж воротит.

— Друг, ты бутылку обещал? — спросил меня прокуренный. — Так дай денег, я сбегаю.

Денег я дал, и он сбегал. И тут же, не садясь, разлил нам по половине стакана, поскольку пили мы поочередно, а я — первым, как держатель основных акций.

— Ну, будемте, — угрюмо сказал бородатый, когда до него дошла очередь глотать. — Взятки лопатами гребут, во!.. — Он потер большим и указательным пальцами, будто щупал ткань. — Всю торговлю чернозадым отдали. Всю!.. Куда ни сунешься, везде — они. А о рынках вообще и разговору больше нет. Их рынки, лиц кавказской национальности. И по-всюду. От Москвы до самых до окраин. Это ж сколько стоило подмазать, от кого бумажка зависела. Это ж страшно подумать, как Россию продают!

— Прямо на рынке? — спросил я, не удержавшись.

— Прямо на рынке! — агрессивно огрызнулся бородатый. — Ты смотри, сколько дерут с нашего брата. Это ж уму страшно!

— А ты что же, прямо Россией с ними расплачиваешься? — поинтересовался прокуренный.

— А ты со мной не шути, — с угрозой негромко сказал бородатый. — Не шути, а то в тамбур выйдем…

— Шутить мне с тобой — интересу мало. А вот наливать тебе я больше не буду. Ни глотка. Хоть до тамбура, хоть после тамбура.

— Ах вон как!.. — бородатый тяжело поднялся с места. — Ну-ка, выйдем. Ну-ка, потолкуем.

Прокуренный, не вставая, ткнул его прямой ладонью в живот. Уж не знаю, куда именно ткнул, а только бородатый захрипел и согнулся пополам, как перочинный ножик.

— Валяй из вагона к чертовой матери, — тихо сказал прокуренный. — А то я тебя так отделаю, что ты полгода в сторону баб глядеть не будешь. Не на того ты нарвался, патриот. Вон, я сказал! Чтобы я тебя в нашем вагоне больше не видел, понял?..

Бородатый мужик молча поднялся, взял свою торбу и, согнувшись, поплелся к выходу, порой заходясь в кашле. Правда, пошел он не в сторону проводницы, а в противоположную, чтобы перейти в другой вагон. Прокуренный победитель плеснул мне в стакан, я выпил, он выпил после меня и зло сказал:

— Не выношу таких!..

— Где ты такому удару научился? — спросил я.

— Этому всю жизнь учатся, — с видимой неохотой сказал он. Потом добавил вдруг: — Выйдем в тамбур? Перекурить.

Вышли в тамбур, который был совсем рядом, за запертой дверью второго служебного купе.

— Сократили проводников, — сказал мой собутыльник. — Они теперь — полупроводники: одна — на вагон.

Закурили. Парень помолчал, сосредоточенно разглядывая сигарету. Потом сказал, вздохнув:

— Я спортом еще с пионеров увлекался. И не только увлекался, как все ребята, а в кружок поступил. Сперва — самбо, а потом разрешили восточные единоборства, и меня спортобщество рекомендовало туда. Ну, и я вскоре в кружке этом стал отличником. И как-то на всесоюзных соревнованиях выиграл золотую медаль среди юниоров.

Он вдруг замолчал, замкнулся. Долго молча курил, по-прежнему пристально изучая огонек сигареты. Потом сказал:

— Деньги у тебя есть? Только — честно.

— На бутылку хватит, — сказал я, поняв, что самое главное в его рассказе зазвучит только после очередной поллитровки.

И протянул прокуренному деньги.

4

Однако утолить свое жгучее желание тому было не суждено. Внезапно открылась дверь тамбура, и передо мной предстал Маркелов. Глянул удивленно:

— Приветствую. Признаться, не ожидал.

Прокуренный попытался было куда-то шмыгнуть, но сегодня, как выяснилось, не его был день.

— Ты куда намылился, Хромов? — строго пророкотал Маркелов. — Опять червонцы сшибаешь с доверчивых пассажиров?

— Да нет, это… — прокуренный замялся и примолк.

— Вот «это» и верни.

Прокуренный нехотя вернул мне деньги, проворчал угрюмо:

— Должок за тобой, Маркелов. Уж как-нибудь сочтемся.

— Как-нибудь… — Маркелов почему-то вздохнул. — А теперь на следующей станции слезешь вместе со своим напарником и поедешь в обратную сторону. И если узнаю, что ты на этой ветке бомжуешь, милиции сообщу.

— Ладно, Маркелов, ладно… — свирепея, начал было прокуренный.

— Ладно, Хромов, тебе будет, если все исполнишь. А коли не исполнишь, от решетки следующий раз не отвертишься.

Признаться, я с тревогой ожидал, что этот Хромов ткнет открытой ладонью в живот Маркелову, как ткнул своему напарнику. И даже подвинулся, чтобы перехватить удар. Но прокуренный насквозь Хромов опустил голову и покорно юркнул в вагон.

— Ты с вещами?

— Нет. Я — из командировки.

— Пошли в служебное купе.

И пошел впереди, служебным ключом открывая двери. Миновали еще один общий, потом — плацкартный, зашли в тихий купейный, и здесь Маркелов тем же ключом открыл дверь двухместного служебного купе.

— Выбирай любую полку. Чайку попьем?

И вышел, не ожидая моего ответа.

Я только успел снять свое командировочное кожаное пальто, как он вернулся. Погладил ладонью итальянской выделки кожу, усмехнулся:

— Вот на это пальтишко они и клюнули.

Я понял, что он говорит о моих собутыльниках, но спросил о том, что меня удивило:

— Знаком с этим прокуренным?

— Он не прокуренный, у него глотка не тем спиртом обожжена. Еле откачали. А вообще-то знаком, он у меня работал на прежней службе. Пьяница и бездельник на порядок больше всех остальных. Ну, я его и уволил.

— Поэтому он про должок и помянул?

— Не поэтому… — Маркелов смущенно улыбнулся, хотя смущение никак не соответствовало его вечно хмурой физиономии. — Жену я у него увел. Хорошая женщина, с ребенком. Уж очень он над ними куражился. Как выпьет, так и куражится.

Вошла проводница со стаканами, чайником и сахаром.

— Если чего еще понадобится…

— Понадобится — скажем. — Маркелов дождался, пока она выйдет, начал разливать чай. — Между прочим, ты его мог и в Глухомани видеть. Он неплохим был спортсменом, в спортлагере у Спартака Ивановича занимался. Обещал, как говорится, но спился.

Опять гладиатор со своим лагерем. Это становилось уже чем-то навязчивым.

Я думал об этой странности, а Маркелов неторопливо и обстоятельно пил чай, ожидая, когда я заговорю. Потом, видимо, молчать ему надоело, потому что спросил вдруг:

— Знаешь, кто русского человека пить приучил? Наша родная советская власть.

— Все мы на нее валим. Тебе не кажется?

— Кажется то, чего нет. А что есть, то казаться не может. В день объявления войны Германии в августе четырнадцатого царь Николай ввел сухой закон. А мы — фронтовые сто грамм. И отменила этот царский сухой закон советская власть, когда правительство дилетантов не смогло свести концы с концами в еще не разграбленной, не погубленной до конца стране. Это, так сказать, фактор экономический.

— А что же может быть сильнее факторов экономиче-ских?

— Грех, — сказал Маркелов.

Сказал, как обронил. С весомым стуком.

— Разве тебе в школе не объясняли, что грех — церковное понятие, чтобы темный народ запугивать?

Глупо я пошутил. Прямо скажем.

— Народ другим запугивали, куда как более страшным, — спокойно, задумчиво даже продолжал Маркелов. — Надо было не просто страх в душах людских поселить — надо было совесть убить. А грех — единица измерения совести. Ее пограничный столб. Снесли столбы и — простор! Гуляй, ребята, все дозволено. Пить — на здоровье, украсть — да бога ради, девчонку несчастную обмануть — ну и молодец парень. И ведь это все — только начало, только первые ро-сточки того ядовитого, что в душе без внутреннего закона расцвесть способно. Чайку налить?

Налил мне чаю, не ожидая ответа. Отхлебнул, сказал:

— Это — что одной, так сказать, отдельно взятой души касается. А чтоб всех разом опустить до уровня полной бездуховности, что надо сделать? А надо народную нравственность загадить во имя построения общества невиданной справедливости. И ведь — загадили.

— Это ты насчет повального разрушения церквей?

— Вера — свобода совести твоей, твой выбор. Нравственностью она не занимается.

— Загадками заговорил, Маркелов.

— Какие уж тут загадки… — Маркелов невесело вздохнул. — Нравственность не на веру в Бога опирается, а на семью.

— Да понял я все.

— Ничего ты не понял, потому что мозги у тебя отравлены, — отрезал он. — Семья маленькому без всяких лекций пример свой собственный в душу вкладывает. Пил отец — и сын будет пить, бил мать при нем — и он свою жену колотить будет, ругался непотребно — и сын ругаться будет. Тут прямая зависимость, потому что нет и не может быть для ребенка примера выше, чем его родители. И тут никакие красные галстуки, никакие комсомольские посиделки ничего уже сделать не могут.

— Ты, стало быть, общественное влияние ни во что ставишь?

— Это все — нитки. У нас — красные, у немецких фаши-стов — коричневые, у Пол Пота — черные с кровавым отливом. И все эти нитки на шпульку наматываются в душе твоей. И если шпулька такая заложена — ты женщину никогда не ударишь, при детях не выругаешься и голодному кусок хлеба протянешь. Какие бы нитки на душу твою ни наматывали, ты всегда так поступишь, как твои родные поступали.

— Да какая там шпулька, Маркелов! Страхом эта шпулька твоя называется. Перед властями, перед обществом, перед Церковью.

— Я тебе о нравственности толкую, а ты — о терроре!

— Я не о терроре, я…

Тут уж взял старт бестолковый русский спор не по существу, а по терминологии. И с этим спором мы и прибыли в нашу Глухомань.

ГЛАВА ПЯТАЯ

1

Я так заспорился, что, только явившись домой, вспомнил, что ничего не привез Танечке из поездки. А всегда что-нибудь да привозил. Какой-либо пустячок, и ей было приятно и очень радостно. А тут — забыл. Бормотал что-то о внезапной надобности немедленно выехать в Глухомань, хотя Танечке куда важнее было само мое прибытие как таковое. Это для нее и было главным подарком.

О глубинной причине своей забывчивости я ей ничего не сказал. Впрочем, у меня было время подумать, и я — подумал. И решил пока о своих предположениях помалкивать — даже Киму ничего не говорить. Почему, спросите? Да потому, что наше телевидение, равно как и наша пресса, об этом помалкивало. Да, шла весьма агрессивная болтовня об опасной тенденции чеченцев к изоляции от России вплоть до отделения, но то была только болтовня. Телетреп, за которым ничего пока не проглядывалось, и я решил, что не имею права сеять неразумное и недоброе, хотя для России и вечное. Судя по ее истории.

А тут и впрямь ко мне понаехали комиссии, имеющие целью переоборудование винтовочного производства в автоматическую линию по производству подствольных гранат, а вместо патронов калибра 7,62 уже стали поступать станки для выпуска патронов, предназначенных для автоматов. И все делалось непривычно споро, продуманно и весьма энергично.

Это оживление моего полудохлого производства несло на себе ясный отпечаток подготовки к полномасштабной военной операции. Завод мой бурлил, работяги не скрывали радости по поводу завтрашних регулярных зарплат и даже, что вполне возможно, премиальных, напрямую связывая собственные получки с грядущей войной в Чечне. Они — связывали, а я — помалкивал. Вот какой камуфлет вдруг произошел в моем сознании. Сам себя стал уговаривать, что это внезапное возрождение чрезвычайно выгодно моему предприятию, а значит, и мне, и всей нашей Глухомани. И даже в том себя почти уговорил, что для нас это вообще чуть ли не единственный путь к взрыву экономиче-ской деятельности, инъекция от спячки и растерянности и вообще — благо, за которое надо поклониться мудрым дядям из правительства.

И наступил момент, который, как мне показалось, очень даже оправдывал мое полное невмешательство. В прессе все чаще замелькали статьи о необходимости переговоров с чеченскими лидерами, правда, ни газеты, ни телевидение особенно не выделяли, с какими именно. То ли с родными нам вчерашними, то ли с пугающими нас завтрашними. Первых представлял Завгаев, вторых — Герой Советского Союза генерал-лейтенант Дудаев. И аккурат в этот бурный спор внезапно вмешался военный министр Грачев, бодро заявивший с телеэкрана, что для разгрома дудаевцев нужен «десантный полк, и два часа делов».

Это заявление самого главного вояки современной демократической России вселило невероятную решимость в сторонников, мягко говоря, дальнейшего развития всего военно-промышленного комплекса, который загибался ввиду нашей подчеркнуто мирной политики. Мы и из Европы все войска повывели, и из Афганистана ушли, оставив там тысячи могил, и с НАТО сели за один стол, чтобы потолковать по душам, и очень многим, прямо скажем, это не нравилось, потому что мы уже привыкли выпускать десятки тысяч танков и миллионы единиц разнообразного стрелкового оружия. А вот делать современные автомобили, телевизоры или хотя бы кухонные комбайны так и не научились, и на поле конкурентной борьбы нас ожидал полный конфуз. Зато на иных полях мы могли вволю потратить патронов и снарядов, наломать автоматов и спалить пару тысяч танков. И вновь оживившиеся ура-патриоты на каждом углу орали, что это-де и есть пресловутый «особый путь» России.

Так я себе представлял тогда вдруг вспыхнувшую античеченскую истерию. В этом проглядывала, как я сейчас понимаю, наивная попытка объяснить самому себе необходимость того, на что военный министр потребовал «десантный полк, и два часа делов». Я ведь был прежде всего промышленным «генералом», а не директором по выпуску макарон. Отрезвление пришло значительно позже, а похмелье оказалось весьма тяжелым не столько даже для меня, сколько для всей нашей российской глухомани.

Впрочем, меня и в те времена пытались образумить, но я получил новые станки, заказ, гарантированную оплату труда и даже некоторое расширение производства. Холодный душ вылил на меня профессор Иван Федорович. Танечкин бесквартирный дед.

Это случилось во время нашего традиционного похода в гости к ее родителям. Они всегда искренне радовались нам, готовились, угощали, чем только могли при обезумевших ценах, ну и, естественно, мужчины давили бутылочку, которую я приносил с собой. А пока мать и дочь накрывали на стол, Павел Николаевич принимал меня в своем кабинетике. То бишь в бывшей комнатке Танечки.

— Кавказ совсем распоясался, — ворчал он, строго сдвинув брови. — Это же нарушение всех международных норм! Все народы Кавказа в свое время принесли присягу русскому царю, а мы, современная Россия, являемся правопреемниками…

— Все знания ныне черпают в колодцах, — туманно сказал профессор. — А это, заметьте, самые точные знания, потому что их можно пощупать руками. И тут уж все зависит от того, что выроешь, то есть от места, где вздумалось этот колодец копать.

— Не понял я ваших намеков, Иван Федорович, — недовольно заметил мой тесть.

— Это не намеки, это — аллегория, Павел. Ну, к примеру, вздумалось болгарину копать колодец. Копал он, копал и выкопал… гробницу фракийских царей. Уже ограбленную в древности, но — с абсолютно целыми фресками на стенах. А некий итальянец в поисках воды дорылся до мраморной статуи Венеры. А чеченцы в подобных случаях знаете что чаще всего находят? Нефть. Нефть, которую можно черпать ведрами без всяких насосов.

— Что-то я опять недопонял… — вздохнул Павел Николаевич. — Где, как говорится, именье, а где — вода.

— Да в том-то и дело, что не вода, Павел, — вздохнул и профессор. — Нефть, а не вода. И рыночная цена этой неф-ти сегодня в наших глазах многократно превышает культурную и историческую ценность как фракийской гробницы, так и мраморной Венеры. И если наша чеченофобия снизу подпирается базарными отношениями, то в высоких кабинетах она отчетливо попахивает нефтью.

— Однако о нефти что-то все помалкивают, — сказал я. — Даже пресса демократической ориентации.

— Так ведь для нас понятие демократии — партийное, а не мировоззренческое. Так именуют себя сторонники реформ, не более того. К примеру, приватизация, проведенная демократом Чубайсом, столь же далека от демократии, как Лондонский или, там, Парижский банк от советской сберкассы.

— Вы полагаете, что надо было поступать по-иному?

— Полагаю. Демократическая приватизация должна была бы начаться с частной собственности на землю, системы ипотечных банков, прав на куплю-продажу, заем и наследство. А государственная промышленность могла и подождать: это должно было стать ее стратегическим резервом, посредством которого она могла бы сдержать масштабную спекуляцию землей. Так поступили Польша, Венгрия и другие страны с демократическими традициями, которых наша страна не имеет в силу чисто исторических причин.

— Каких еще причин? — угрюмо спросил Павел Николаевич: ему очень не нравился этот разговор. — А советская власть, по-вашему, не демократия, что ли?

— Демократия при советской власти — иллюзия… — Иван Федорович помолчал и неожиданно улыбнулся. — Иллюзии — типично русское явление, несмотря на иностранное его обозначение. Одно из понятий этого латинского слова удивительно соответствует русской психологии — «необоснованная надежда, несбыточная мечта…»

2

Я как-то запамятовал о Киме, но не потому, что наши отношения стали прохладнее хотя бы на десятую долю градуса. И он навестил меня сразу же в день моего возвращения в Глухомань, и мы с Танечкой регулярно у них появлялись. Просто я был угнетен собственным раздвоением личности, и это непривычное состояние так тяготило меня, что я сначала сам должен был в нем разобраться. Иван Федорович соединил обе половинки моего "я" довольно быстро, привычные приоритеты — а именно их смещение и вызывает то, что мы чаще всего именуем «раздвоением личности», — вернулись на свои места, я вздохнул с облегчением и уже смотрел телевидение глазами, а не ушами.

Русскими глазами управляют русские уши, замечали? Происходит некая аберрация зрения, при которой то, что мы видим, нами воспринимается практически без эмоций. Ну, показали еще десять трупов, мы крякнули и закусили, а наши дамы поохали и побежали на кухню, чтобы картошка не подгорела. Сбитый на улице несчастный зевака собирает толпу, которая с бесчувственным любопытством глазеет на него, пока его не увезут, мешая милиции и «скорой помощи». Разве не так?

Увы.

Зато если по телевидению вам расскажут — ничего при этом не показывая — о том, что некий господин Б. перевел в заграничные банки два миллиона долларов, об этом будут судачить долго и с удовольствием. И звонить друзьям-приятелям:

— Ты слышал по телевизору?

Разве не так?

По телевизору надо видеть, а не слышать: для этого, собственно, его и изобрели. Но нас куда больше привлекает то, о чем говорят. «Слыхал?..» — любимейший русский вопрос. Суды, адвокаты, свидетели, доказательства всякие — это все малоинтересно для нашего брата-глухоманца. Ему важно услышать. Желательно — собственными ушами.

Но это так, вместо абзаца. Чтобы сменить не только аллюр, но и направление.

Ну так Катенька, слава богу, забыла о той гнусной истории. То есть, безусловно, не забыла, да и невозможно такое забыть, но воспоминания о пережитом страхе детство затягивает благодетельной пленкой. Она как бы размагничивает напряжение, ужас пережитого уходит в глубину, в память, переставляя полюса самого пережитого, и остается только сюжет как таковой. Без мучительных переживаний.

Взрослые теряют эту спасительную детскую способность. Они и рады бы забыть, да не могут. И Ким, когда адрес одного стервеца более или менее прояснился, пошел в милицию и написал заявление. Милиция вплоть до начальника долго отпихивалась от этого заявления, уговаривая Кима пойти на мировую, но Альберт был не из тех, кого можно жать прессом. Заявление было зарегистрировано, Катеньку уговорили дать показания в присутствии матери, но время шло, а никто ее не вызывал ни на какие собеседования. Ким еще раз наведался в нашу родную, которая нас всех бережет, а там ему сказали, что беседа проведена, что парень все осознал и что коли нет факта изнасилования, то остается одно хулиганство, за которое с родителей взят штраф, а дело закрыто и сдано в архив.

— Наверно, это скорее хорошо, чем плохо, — сказал он мне. — Только вот какая штука, друг… Право при этом страдает. Правосознание, если уж точно говорить.

— Твое? — спросил я.

— Нет. Общее. Каждый начинает искать, что выгоднее: подвергать свою потерпевшую дочь допросу или поставить на этом крест во имя ее душевного равновесия. За рубежом всегда — ну или почти всегда — выбирают Закон с большой буквы. А в странах, где закону с малолетства не доверяют, поскольку не видно за ним заботы о нашей справедливости, поступают наоборот.

Андрей, как мне показалось, придерживался иного мнения. Когда Ким исчез ненадолго по делам, я нашел его с неразлучным Федором. Ребята очень обрадовались, тут же нашлось по глотку припрятанного, под который я и рассказал о точке зрения Кима на правосознание.

— Это он Катьку щадит, — нахмурился Андрей.

— Точно Андрюха говорит, — подтвердил Федор. — Менты такого не снесут, чтоб им поперек. Раззвонят по всей Глухомани, а Катюшке что тогда делать? В доме прятаться?

— А о делах он не говорил? — спросил Андрей, явно пытаясь уйти от этой темы.

— Не успели еще. По телефону его в дирекцию вызвали. А в делах что-то новое появилось?

— Появилось, крестный.

— Зыков долг потребовал?

— Наоборот, — криво усмехнулся Андрей. — Все как раз наоборот, и мне это не нравится.

— Да что наоборот-то?

— Новый кредит предложил. Для расширения производства. А со старыми долгами готов подождать, пока отец с продаж деньги получит. Вот тогда и рассчитаемся на преж-них условиях. Отец очень обрадовался, но я уговорил его обождать хоть недельку.

— Зачем же ждать? Пока Зыков передумает?

— Затем ждать, крестный, что Зыков под залог землю требует.

— Совхозную?

— Если бы совхозную, я бы и не возникал. Нет, он ту землю требует, которую отец взял в аренду с полной предоплатой. То есть он все отцовское хозяйство к рукам приберет в случае чего. Всю его мечту. Представляешь, что тогда с отцом будет?

— А что ты имеешь в виду, говоря «в случае чего»?

— Ну, крестный, ты будто с другой планеты, — усмехнулся Андрей. — Да все что угодно может случиться. На рынке могут такие цены дать, что ни на какой долг ее не хватит. Даже на старый.

— Могут и машины с овощами до рынка не доехать, — буркнул Федор. — Гаишники могут прицепиться, или они сами собой в кювет завалятся.

— Такая нынче жизнь пошла, — невесело улыбнулся Андрей. — Единственно, что мы гарантируем, так это то, что усадьбу они не сожгут. Мы каждую ночь дежурим с твоими молитвами под рукой.

Тут появился Ким, и мы сразу же заговорили о другом. И со смехом, потому что ребят очень интересовало, как это так получилось, что меня чуть не провели двое пройдох. И Ким пояснил — как:

— Пить надо меньше, Федя!

3

В том, насколько оправданны мрачные предположения ребят, я убедился уже на следующий день. Вечер у нас выдался свободным, а по дороге домой я заехал в магазинчик, где не только продавались кассеты, но и сдавались в прокат посуточно, и взял какой-то американский фильм, получивший «Оскара». Танечка любила оскаровские фильмы (между нами, она вообще любила американское кино, но, поскольку я относился к нему прохладно, ссылалась на свою особую любовь именно к фильмам, отмеченным премией Оскара), и я решил сделать ей сюрприз. Отказаться от всех приглашений, забыть о суете за стенами квартиры и уютно прове-сти вечер, глядя фильм в тапочках.

— Вечером у нас с тобой премьера, — сказал я, отдавая кассету. — Что-то про дождик.

— Это же «Человек дождя»! — в восторге воскликнула Танечка. — Это одна из самых знаменитых картин, я читала об этом! Там играет сам Дастин Хоффман!

Восторгов хватило на три восклицательных знака и неизвестную мне мужскую особь, названную «сам». И я сразу же надел тапочки и домашнюю куртку.

Но, как выяснилось, человек может по личному желанию надеть тапочки, и не более того. Не успели мы после ужина, убрав со стола и перемыв посуду, протянуть ноги перед телевизором, как раздался звонок в дверь.

— Кого-то нелегкая… — проворчал я, направляясь в прихожую. — Со всеми договорился…

И замолчал, открыв дверь. Передо мной стояли сыновья Вахтанга. Два "Т" — Тенгиз и Теймураз.

— Не узнаете… — с какой-то робкой безнадежностью вздохнул Тенгиз. — Мы — Вахтанговичи.

Я шагнул за порог, обнял их, прижал к себе. И сами они прижались ко мне. Крепко прижались, по-детски. Комок к горлу у меня подкатился, но я с ним совладал и с хрипотцой сказал:

— Шагайте, ребята.

Поначалу они были очень скованы, смущены, даже, пожалуй, слишком напряжены, но более всего — растеряны. И растерянность эта, как мне показалось, теснилась где-то позади братьев, бросая черную тень на все их общее состояние.

— Как мама?

— Ничего.

— Как тетя Нина?

Братья переглянулись. Помолчали, и старший сказал:

— Тоже ничего.

Это «тоже ничего» звучало почти как «не ваше дело», и я понял, что ребят надо сначала растормошить, снять с них напряженность, расслабить, что ли, хотя я, признаться, не люблю этого слова. К счастью, у нас хранился некоторый запас мукузани, предназначенный для деда Ивана Федоровича. Танюша уже стучала тарелками, и я шепнул ей об этом.

Мы начали наше невеселое застолье с самого горького тоста. С поминовения жертв 9 апреля. Ребята это приняли, стало немного легче, но, если бы не мягкая настойчивость Танечки, я бы — уверен — не смог до конца растопить лед в их душах. Она была ненамного их старше, воспринималась почти как ровесница, и к ее словам, а главное, к интонациям ребята прислушивались чутко.

— Только не говорите женщине, что кто-то «ничего» себя чувствует! — Она сердито постучала пальцем. — Для нас «ничего» и есть ровно ничего. А я о здоровье вашей мамы спрашиваю, разве можно на такой вопрос ответить «ничего»?

Братья несколько смущенно переглянулись. У Теймураза промелькнуло даже нечто вроде улыбки.

— Здоровье у мамы и правда ничего, — сказал он. — Уж извините, другого слова не подберу. Она не жалуется…

— Она беспокоится, — решительно перебил Тенгиз. — Очень беспокоится, потому что…

Он опять замолчал.

— Говори, — строго сказал я.

— Много причин. Тетя Нина в больнице и…

Он замялся, и Теймураз выпалил:

— Тетя Нина в больнице, а мы — в долгах. По самые уши.

— По самые уши?

— Мама распродала все, что можно было продать… — Кажется, Тенгиз наконец-таки решился рассказать все. — Но этого не хватило, и она стала брать в долг где только можно. и все ушло на похороны. Отца и Тиночку хоронили в родном селе, в Кахетии. Перевозка, памятники. Получилась большая сумма, а отдавать надо с процентами, вот и… И стали требовать, чтобы мы расплатились. А у нас долги требуют, как теперь в России. И… и маме опять пришлось влезть в долги.

— Зачем?

— Без этого ничего уже не получалось, — вздохнул Тенгиз.

— Кроме надежды, — осторожно добавил Теймураз.

— Какой надежды?

— Посоветовали нам привезти в Россию фрукты на рынок. Сказали, здесь хорошо за них платят. Быстро продадим, за машины рассчитаемся и часть долга вернем. Хотя бы проценты, чтобы они счетчик выключили и маму не пугали.

— Фрукты? — спросила Танечка. — Они же не доедут, мальчики. Может быть, вы в холодильниках их привезти думаете?

— Холодильники — это очень уж дорого, — сказал Тенгиз. — Мы обыкновенные фуры наняли.

— Так все же испортится.

— Это мы сообразили. Сообразили и взяли только то, что не портится. Изюм, курага, чернослив, орехи, чурчхела. Россия это тоже кушать должна, ведь правда?

— Продали? — спросил я, поскольку разговор уходил в сторону подробностей, которые мне были не нужны.

Братья переглянулись.

— Нет, — тихо сказал Тенгиз.

— Никто не покупает?

— Не знаем, покупают или нет.

— Это еще почему?

— Нас на рынок не пускают, — признался Теймураз.

— Как так — не пускают? — удивилась Танечка.

— Требуют, чтобы мы все оптом продали. А цену такую назначили, что мы и за машины не рассчитаемся.

— Так, может, у нас в Глухомани ваш товар пойдет? — спросил я. — Куда вы машины поставили?

— Машины — на стоянке возле рынка, — сказал Тенгиз. — Их какие-то парни не выпускают.

— В камуфляже? — спросил я.

— В кожанках.

— Потому мы к вам на электричке и приехали, — вдруг тихо сказал Теймураз.

4

Прежде — в той, жизни, в которой все еще были живы, — я воспринимал братьев-погодков как нечто целое. Росли себе два сына моего друга, два отличных футболиста, два неплохих школьника. Мальчишки, которыми мог гордиться любой отец в любой точке земного шара. Теперь передо мной сидели два брата, но два — разных брата. Каждый приобрел только ему свойственные черты, и я уже с закрытыми глазами понимал, кто именно сейчас говорит. Не по голосу, разумеется, а по различному отношению к чему-то общему. Конечно, они повзрослели стремительно, из отроков превратились в юношей, а мне все время казалось, что это случилось потому, что некому было больше ими гордиться…

Тенгиз был не только на год старше, но и на добрых пять лет сдержаннее своего брата. Он стал взрослым, тогда как Теймураз все еще неосознанно хранил в себе непосредственность, свойственную только детству. И теперь они как бы дополняли друг друга, перестав друг друга повторять.

Это я окончательно сообразил, заметив отблеск явного неудовольствия в глазах Тенгиза после неожиданного признания младшего брата, что они приехали ко мне именно потому, что их груженные дарами Грузии машины кто-то решил придержать на стоянке возле рынка нашей областной столицы. Он уже считал себя мужчиной, который не должен просить помощи у друзей, едва переступив порог их дома. С его точки зрения это было крайне бестактно: следовало перейти к этому важному вопросу в свое время и как бы между прочим.

Но Теймураз уже сообщил о причине их неожиданного появления, а Танечка прямо-таки вцепилась в это признание, забросав братьев вопросами. Тенгиз отвечал кратко и точно, Теймураз вставлял чисто эмоциональные замечания, а я по телефонам уже разыскивал Андрея Кима.

Я не прислушивался к разговору, но кое-что до меня как-то долетало. И всегда проговаривался Теймураз:

— Тетя Нина из окна выбросилась.

— Боже мой…

— Не насмерть, не насмерть, — это сказал Тенгиз. — Спасли. Сейчас в больнице.

Я кричу в телефон, потому что слышимость плохая. Потому что новости, которые выкладывает бесхитростный Теймураз, плохие. Потому что мне скверно. Так скверно, что…

Слава богу, разыскал Андрея.

— Приезжай. Нужна твоя помощь.

Не успел положить трубку, как услышал:

— У Нателлочки все лицо было разбито.

— Как разбито?.. Почему?..

— Кулаком.

Последнюю подробность сквозь зубы проронил Тенгиз. И это уточнение прозвучало так, что я сразу понял: Нателла-Наташа была его первой юношеской любовью…

— Хватит, ребята, — сказал я. — Языком горя не перемелешь.

А про себя подумал, что горе-то, пожалуй, перемелешь, а вот того, что случилось, уже не зачеркнешь. Что трещина пробежала по Союзу нашему нерушимому, и ее ничем уже не залатать. Даже сладкозвучной болтовней политиков…

Сам-то я, положим, что-то болтал, чтобы отвлечь ребят. Что-то смешное пытался рассказывать, получалось это нескладно — какой из меня юморист! — но ребята все же переключились на иную волну. А тут, к счастью, приехал Андрей со своими афганцами, Федором и Валерой.

— Документы на машины и груз у вас, ребята? — спросил Андрей, когда уяснил ситуацию.

— Документы у меня, — сказал Тенгиз.

— Поедешь с нами. Это — для ГАИ. А машины мы перегоним, проблем не вижу.

— Там крепкие лбы их держат, — неуверенно пояснил Теймураз. — В черных кожаных куртках.

— Крепче наших трех лбы? — усмехнулся Федор.

А Валера неожиданно встал, поднял стул вместе с Танечкой, покружил ее и бережно поставил на место.

— Поехали, командир, — сказал он после этой демонстрации. — Пить-гулять потом будем.

Афганцы молча встали. Следом поднялся и Тенгиз. Я проводил их до двери, шепнул Андрею:

— Пальбы там не ожидаешь?

— Не волнуйся, крестный, — улыбнулся он. — Во-первых, не ожидаю, а во-вторых, у нас есть, чем ответить.

И они вышли.

ГЛАВА ШЕСТАЯ

1

Они вышли, а я никак не мог успокоиться. Теймураз тоже был не в своей тарелке, и Танечка предложила смотреть фильм, который я взял напрокат, мечтая обрадовать свою супругу. Они с Теймуразом и вправду вскоре отвлеклись, а я, убей бог, и до сей поры не помню, в чем там было дело и чем они восторгались.

Я не очень верил, что ребята встретят серьезный отпор, забирая машины со стоянки. Это был практически центр города, да и сам груз не представлял собой чего-то особо ценного по той простой причине, что его требовалось реализовать. Мне казалось, что грузинских ребят просто запугивали, требуя дележа прибыли, не более того. Мне не давал покоя другой вопрос: где в нашей Глухомани можно будет без особых хлопот продать чернослив с орехами, поскольку глухоманцы давно уж не держали в руках денег, которые хотелось бы истратить на такие гостинцы. Я проворачивал в голове знакомых, которые могли хотя бы посоветовать, что делать с этим компотным богатством, никого не нашел, но вовремя вспомнил о Херсоне Петровиче и решил посоветоваться с ним.

Однако время было уже поздним, будить Херсона только ради совета как-то не очень хотелось, и я решил все оставить до утра. А тут и фильм кончился, пора было малость поспать, пока не вернулись ребята с вырученными машинами.

Молодость спала сладко, а я ворочался до утра, ожидая, когда прилично было бы позвонить Херсону. Где-то около семи я встал и, вытащив телефон на кухню, позвонил.

Машин еще не было, и я не очень соображал, зачем тревожу своего заместителя в столь ранний час. И… и осторожно положил трубку, как только услышал его сонный голос:

— Але…

Едва, как это водится, я задремал, как раз пришли машины. Обе, целехонькие. С нетронутым грузом.

— Осложнений не было? — спросил я Андрея, как только продрал глаза и оделся.

— Все продумали, крестный, — улыбнулся он. — С местными качками я договариваться отправил Валеру, а Федору велел сопровождать Тенгиза, пока он расплачивался за стоянку. Все, как говорится, было схвачено, и нигде никаких возражений не возникло.

— А что это Валера все время кулак потирает? — подозрительно спросил я.

— Мелкое возражение у него все же возникло. Пришлось выбить согласие.

— Вместе со скулой, — хмуро уточнил Валера.

Теперь можно было и посоветоваться с Херсоном. Танечка покормила ребят и отправила их отсыпаться, а я поспешил на работу. Но огорошил новостью не я Херсона, а Херсон — меня.

— С запасного пути исчез вагон с первой партией автоматных патронов.

— Как так — исчез?

— Так и исчез.

— Нельзя ли конкретнее, Херсон Петрович?

— Если конкретнее, то на его месте и за тем же номером числится пустой вагон. Я трижды звонил на Сортировочную, но там, как обычно, и знать не знают и ведать не ведают.

— Веселая история… — Настроение мое нырнуло куда-то в район поджелудочной железы. — Может, отогнать этот пустой вагон к нам и загрузить его заново патронами того же калибра?

— Это продукция строгой отчетности. У нас не сойдется баланс при первой же проверке.

Херсон Петрович прямо-таки прожигал меня взглядом. Точно пытался то ли что-то подсказать, то ли внушить, но не решался проявлять инициативу.

— У тебя есть предложение?

Херсон как-то не очень убедительно пожал плечами. Потом сказал со вздохом:

— Другие калибры не строгой отчетности, а вот автоматные — очень строгой.

— Если мы загрузим вагон патронами не того калибра, начнется чехарда. — Я тоже вздохнул. — Будут гонять этот вагон, а мы…

— Будем ударно трудиться, — улыбнулся мой заместитель. — И, как говорится, хай себе гоняют.

Закаруселить некондиционную продукцию по бесконечным рельсам нашей железнодорожной державы — способ старый, а потому практически беспроигрышный. Пока разберутся, пока вдосталь наругаются, можно наштамповать некоторый избыток автоматных патронов, написать покаянное объяснение, быстренько все исправить и оплатить установленный штраф железной дороге. А штраф всегда можно опротестовать, а суд имеет множество инстанций и — гуляй, Вася!

— Вот так и делай, — сказал я.

— Пошел делать, — улыбнулся Херсон.

— Погоди минуточку, личная просьба.

Я изложил ему вкратце положение с компотом, в котором оказались сыновья покойного Вахтанга.

— Нет проблем, — сказал Херсон Петрович, еще шире улыбнувшись. — Если, конечно, ребята не заломят цену. У нас все-таки не область.

— Ну, без прибыли их оставить нельзя, сам понимаешь. Лана влезла в долги.

— Это я учту.

Казалось бы, все сложилось неплохо, но у меня почему-то вдруг стало на душе беспокойно. Что-то здесь получалось не так, что-то мешало мне возрадоваться, но это «что-то» я никак не мог ухватить за хвост. Никак, хотя хвост этот все время крутился где-то совсем близко…

2

Поговорив с ребятами, Херсон быстро с кем-то там — я не интересовался, с кем именно — условился о вполне приемлемой цене за эти сухофрукты, и осиротевшие сыновья моего друга Тенгиз и Теймураз уехали к себе в общем-то довольными. Только с какой-то твердой горечью сказали, что в России торговать они больше не будут. Мы их достойно проводили все впятером, а когда машины скрылись вдали, я вспомнил их слова и вздохнул:

— Что-то мне в этой стремительной сделке тоже не совсем нравится, Андрей.

— Узнать, кому загнали товар?

— Нет, не надо. Ребята не внакладе, ну и слава богу.

Почему я отказался узнавать, с кем договаривался мой заместитель, не могу объяснить. Может быть, предчувствовал что-то, что заставит меня изменить мнение о Херсоне, и не хотел этого. Вполне возможно, что просто боялся: исчезнувший вагон с патронами для автоматов висел все-таки на мне, а не на Херсоне Петровиче. Тяжкими цепями висел и каторжно звенел на каждом шагу.

Однако железнодорожную карусель мы закрутили, и пока она вертелась без особых перебоев. За это время мы поднатужились и наштамповали некоторое количество автоматных патронов сверх нормы. Это был резерв, который я смог бы предъявить в случае, если бы кто-то где-то обратил внимание, что по рельсам шляется никому не нужный вагон с патронами калибра 7,62. Но сейчас куда больше интересовались иным: как бы где бы чего бы перехватить и при этом еще и усидеть на собственной должности. Словом, веселые пришли времена…

А тут еще — звонок Андрея:

— Мы заедем, крестный.

Заехали оба — Андрей и Федор. И явно недовольные друг другом. Я сделал вид, что ничего не заметил, но, когда Танечка ушла готовить нам закуску, спросил в лоб:

— Что случилось, ребята?

— Федор дурью мучается, — буркнул Андрей.

— Тут серьезное дело, крестный, — хмуро сказал Федор (они все по примеру Андрея называли меня крестным). — Я привык сам о себе заботиться, а тут получается, что я как бы полный иждивенец. За чужой счет живу.

— Ты — начальник охраны, — резко сказал Андрей. — Отец тебе зарплату положил, а что деньги у нас общие, так…

— Что общие — это очень хорошо, только мало их и нам с тобой, и твоему отцу тоже. А мне предложили хороший кусок, я в дом деньги приносить буду, что же тут плохого?

— Стоп, ребята, — сказал я. — Давайте по порядку, а то я ничего понять не могу.

— Мне предложили поработать сезон инструктором в молодежном спортлагере, — пояснил Федор. — Зарплата очень даже хорошая, работа знакомая, ну, и что тут особенного? Я же никуда не уезжаю, под боком всегда, только сви-стни, так почему бы мне деньжат не подзаработать?

— А что, тот спартаковский лагерь еще существует? — удивился я.

— Восстал на спонсорские деньги, — нехотя пояснил Анд-рей. — Вот это меня и насторожило, если честно. В общем, я, наверно, не прав. Как решишь, крестный, так и будет.

— Один сезон халтуры, всего-то один, — жалобно сказал Федор. — Подготовлю охранников, молодежи тоже где-то вкалывать надо. А кому они тут нужны, в нашей-то глухомани? Только либо в охранники, либо в качки. Так уж лучше в охранники, правда?

— Ну если на сезон, то это неплохо, — сказал я. — И денег подработаешь, и ребят к делу пристроишь. Нормально, Анд-рей, пусть Федор попробует. Как там отец? В субботу мы с Танечкой заедем к вам.

Кажется, Ким опять воспрял духом, продав на корню урожай заново отстроенных теплиц. И даже повеселел, не уставая повторять, что корейцы — лучшие огородники в мире. Только радость его носила какой-то странный, наигранный характер, как мне показалось. Я поделился этой мыслью с Андреем, а он невесело покивал головой.

— Отец подписал заем по требованиям Зыкова.

— Тебя это беспокоит?

— Пока нет. Только весь урожай пошел оптом и совсем не по рыночным ценам.

— Почему?

Андрей вздохнул:

— Это ты, крестный, лучше сам у отца спроси.

Я спросил. И понял, что отвечать Киму не хочется. Лицо у него потемнело, но не ответить другу он не мог.

— Урожай мне не принадлежит.

— То есть как это — не принадлежит? Кто-то на корню скупил, так, что ли?

— Разделение труда. Кто-то выращивает, кто-то продает. Это разумно, если вдуматься.

— И тебе хватило, чтобы рассчитаться с долгами?

— Проценты заплатил, и то хорошо.

— При такой системе ты будешь все время вкалывать ради процентов. А долг будет висеть?

Ким помолчал. Сказал с горечью:

— Я умею выращивать огурцы с мелкими семенами и помидоры без жижи под кожурой. Я знаю, чего просит от меня овощ, но выяснилось, что я не могу ему этого дать. Знаешь, сколько стоят удобрения, минералы, подкормка? Столько, что мне все время не хватает денег. Какое-то чертово колесо… — Он вздохнул. — Я думал, что люди будут есть мои помидоры, а им не хватает на хлеб. А мне не хватает на помидоры. Оказывается, надо не столько уметь выращивать овощи, сколько уметь выращивать деньги. А я этого не умею. Не умею так выживать.

— А как ты, огородник, выживал в ссылке в просторных степях Казахстана?

— В ссылку меня отправила злая власть, а люди кругом были добрыми. Русские, казахи, немцы Поволжья, чеченцы. Жили, как братья, помогали друг другу чем только могли. Выживал тот, кто умел дружить. А теперь люди становятся недобрыми. Мы живем в злое время, когда выживает не тот, кто умеет дружить, а тот, кто умеет перешагивать через дружбу и даже через друзей.

Я вспомнил Вахтанга, которого всегда восхищала дружба народов. Тогда Ким яростно спорил с ним, теперь сам заговорил о ней. Все мои друзья кончали мечтой о дружбе и братстве, но где-то кому-то было наплевать на наши мечты. И почему-то сказал:

— Все видно из колодца. Даже звезды в полдень.

— Россия разглядывает звезды только на погонах, — хмуро уточнил Альберт.

— Что ты имеешь в виду?

Ким помолчал. Сказал с неожиданной твердостью:

— Я разрешил сыну поехать в Афганистан, потому что он кореец. Но он никогда не поедет воевать в Чечню, потому что он — кореец.

— Я не очень тебя понял. Извини.

— Чеченцы спасли Андрею жизнь, когда его ужалила змея. Всей семьей отсасывали яд, поили настоями, кормили. Да что говорить!..

— Ты думаешь, что в Чечне будет…

— Будет! — резко сказал Ким. — Уж что-что, а аргументы для глухоманцев мы находить научились.

3

Кто бы мог подумать, что война в Чечне своим эпиграфом возьмет телевизионные улыбки двух генералов: красавца Дудаева и неказистого Грачева! Они беседовали вполне дружески, а на следующее утро танки неказистого пошли на Грозный.

— Сначала «Берите столько суверенитета, сколько сможете удержать», а потом — давай назад нефть, — прокомментировал танковое вторжение Иван Федорович.

Так началась эта малопочтенная война. Андрей и Федор резко ее осуждали, но им было легко: оба воевали в Афганистане, оба были ранены и оба были с наградами. А Валера ордена в Афганистане заработать не успел. Это показалось ему обидным, почему он и собрался податься за ним в Чечню вполне добровольно.

— Как говорится, вольному воля, — хмуро отметил Андрей.

В глухоманских деревнях и до сей поры воют бабы при первом известии о войне, даже если ее называют «наведением конституционного порядка». А вот в городах не воют. Не потому, что парней не жалко, а потому, что КГБ под боком. Впрочем, у нас он тоже неподалеку. Рассказывали мне, что в тот день, когда Господь осчастливил нас новостью, что прибрал Сталина, в одной глухоманской деревне всю свадьбу арестовали. Никто же не знал, что великий вождь аккурат в этот день преставится, ну, свадьбу-то и назначили. А она у нас всегда влетает в копеечку, к ней готовятся, жарят, парят и пекут, а тут — всенародная скорбь. А там — гульба на полную катушку. Ну и нагрянули на двух машинах плюс крытый грузовик с автоматчиками:

— Радуетесь, гады?..

— Да что вы, боже упаси, товарищи начальники. Поминки справляем. Скорбим.

— Вот у нас и поскорбите. А там — разберемся.

Родителей с шаферами, подружками да друзьями — в грузовик вместе с невестой в белом платье и женихом в одолженном ради такого события костюме с бабочкой. Сами выпили, жареным-пареным закусили и повезли всю свадьбу в каталажку. Только в день похорон вождя народов и выпу-стили. Слава богу, домой. А могли ведь и мимо дома — сразу в эшелон. Лес рубить. Тот самый, от которого по всей Руси щепки летят даже тогда, когда его никто вроде бы и не рубит.

Это я к тому, что из нашего национального сознания как-то выпала историческая память. Мы живем только сего-дняшним днем, потому что будущее туманно, а прошлого просто нет.

И вновь застучали на стыках воинские эшелоны в такт автоматным очередям.

4

Через неделю, что ли, после начала чеченской войны, за-стенчиво именуемой «наведением конституционного порядка», ко мне в кабинет заглянул Херсон Петрович. Сам, без вызова, что для него было вовсе не характерно. И физиономия тоже была какая-то нехарактерная. И улыбка, освещавшая эту физиономию, тоже.

— Опять что-нибудь сперли? — насторожился я.

— Почему?

— По привычке.

— А!.. Пока нет. — Он уселся напротив, по-прежнему улыбаясь несколько глуповато. — У тебя когда-нибудь осуществлялась хотя бы одна детская мечта?

На «ты» он обращался редко и всегда по поводу. А тут вроде бы без всякого повода, но тогда я почему-то не насторожился.

— Осуществлялась, — сказал я. — Я мечтал, что в Москве пройдут Олимпийские игры вместо обещанного коммунизма.

— И у меня — тоже осуществилась. — Он обождал, когда я заинтересуюсь, но я молчал.

И он — молчал тоже. И так мы посидели молча.

— Я с детства мечтал открыть трактир, — признался он наконец. — Не знаю почему. Может быть, потому, что все время был голодным. И вот — открыл.

— Что ты открыл? — тупо спросил я.

Вместо ответа он подал мне какую-то бумажку. Я развернул. Это было заявление о добровольном уходе с работы.

— Я открыл больше, чем трактир. Я открыл ресторанчик «До рассвета». Взял ссуду в банке и открыл.

И протянул мне красиво отпечатанный пригласительный билет на два лица. Лица были тоже напечатаны на отличнейшей бумаге. В смысле имен. Я и Танечка.

— Я не могу тебя уволить, Херсон Петрович, сам понимаешь. Ты — номенклатура главка.

— Плевать мне на них на всех. Я теперь человек свободный и без пенсии проживу, если дашь согласие.

— Жаль, что бросаешь меня. Но… Мечта, говоришь?

— Золотая.

Я размашисто написал в углу «Не возражаю», расписался и возвратил заявление Херсону.

— Спасибо за приглашение, только с главком тебе придется улаживать самому.

— Нет проблем. — Херсон встал, протянул через стол руку. — Жду тебя с Танечкой к девятнадцати часам по указанному в приглашении адресу. Гуд, как говорится, бай.

И ушел вразвалочку. Как свободный человек, застрахованный от голодовок.

Признаться, я растерялся. Уж чего-чего, а такого прыжка в иное классовое состояние я от своего очень дельного и весьма скромного заместителя никак не ожидал. Его же собственный папа назвал в честь штурма непокорного города. «Херсон перед нами, пробьемся штыками…» А он — в рестораторы…

Н-да, отпустил без вопросов, а за ним должок. И — крупный. Например, куда подевался открытый им винтовочно-патронный склад. Где болтается вагон с калибрами не того размера. Что-то еще… Конечно, Херсон никуда от своего ресторана «До рассвета» не денется, а все же непорядок. А непорядок — знак того, что начальник не контролирует ситуации, хотя не имеет в запасе посадочной площадки даже в виде пивного ларька, не говоря уже о ресторане…

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

1

К первому в своей жизни званому ужину моя Танечка готовилась с особой тщательностью. Даже посетила парикмахерский дамский салон «Парижские тайны», недавно открытый моим прежним приятелем, местным куафером, чего за ней ранее никогда не водилось. А когда вернулась, я завопил с ужасом:

— Ты перекрасила волосы?.. Дура несчастная!..

— Глупый, это же паричок. Твой подарок. Я решила его сегодня надеть и захватила с собой, чтобы девочки в парикмахерской мне его подогнали.

И стянула его с головы. Под паричком оказались те же рыжие кудри, и я успокоился. Она опять натянула этот паричок, и тут только я обратил внимание, как она похорошела. Она была славненькая, миленькая, солнышко — а стала настоящей красавицей.

Это спровоцировало меня на некорректный повод повеселиться. И я спросил, ради кого все эти куаферские мучения. Естественно, с идиотской улыбочкой:

— Неужто ради Херсона Петровича?

— Нет, милый. Ради одной светской дамы, из-за которой мне и пришлось просить подружек в парикмахерской.

Тут пролегала граница женского восприятия, и я прекратил вопросы. Ясно было одно: «врагиня» тоже готовилась к званому ужину, но сумела опередить мою женушку на старте. А это для детей и женщин обидно до слез.

Судя по адресу, напечатанному в приглашении, ресторанчик Херсона «До рассвета» располагался в районе, совсем недавно включенном в городскую черту. Вот туда мы и покатили, имея за рулем Вадика с его особо оттопыренными ушами.

И вот, еще не въехав в этот включенный район, увидели «жигуленок» с поднятым капотом. Заметив нас, владелец вынырнул из-под капота и отчаянно замахал руками.

— Притормози, — сказал я Вадику. — Несчастье у человека.

Гнали мы, как всегда, быстро, Вадик стал притормаживать, и тут я узнал в автомобилисте канцтоварного Тарасова. Вот уж с ним мне никак не хотелось встречаться, имея под рукой Танечку, потому что он мне напоминал о ветчинной Ляле, а мне эти воспоминания были крайне неприятны.

— Вот повезло! — радостно закричал Тарасов, узнав меня издалека. — Рад тебя видеть, а особенно — твоего Вадика. Что-то у меня с машиной. Заглохла ни с того ни с сего.

Вадик тут же нырнул под капот, а я вылез, чтобы отвести Тарасова подальше от Танечки. Они были знакомы — Глухомань обильна на встречи и знакомства, — и мне хотелось избежать разговора втроем, пока ушастый Вадик возился с мотором.

— Какими судьбами в этих краях? — спросил я, чтобы завести разговор нейтральный: уж что-что, а ушки у Танечки работали с максимальной отдачей.

— Да… По случаю, — как-то с неохотой, что ли, сказал Тарасов. — Знакомый тут хибарку построил, просил к новоселью заказ привести. Вот я и доставил. Так сказать, на дом.

— Какой заказ?

Признаюсь, мне было все равно, какие скоросшиватели или, там, рулоны туалетной бумаги он доставлял. Но… Интуиция у меня сработала, что ли?..

— Хобби у меня, — застеснялся Тарасов. — Я гравировкой в свободное время занимаюсь. Как говорится, для себя. А приятель попросил пожелания на дареной вазе сделать. Так сказать, подарок к новоселью.

— Готово! — закричал Вадик, захлопывая капот. — Тут всех делов-то было — проводок подсоединить. Сейчас заведу!..

Он тут же завел машину, Тарасов укатил, а мы продолжили путешествие к ресторану «До рассвета».

2

Особнячок, указанный нам в приглашении, располагался на самой границе города, и чистый сосновый бор примыкал прямо к его территории. Но так только казалось. Когда мы подошли поближе, то увидели высокий, новенький, как пятиалтынный, забор, который огораживал и добрый кусок соснового бора.

Обратили внимание, что мы всегда начинаем новую жизнь с непременного воздвижения заборов? В Америке, как мне рассказывали, это вообще запрещено, в Европе считается дурным тоном. А у нас — естеством. Потребностью, в которой время от времени приходится прорубать очередное окно. Так уж мы устроены.

И ворота были под стать нашему представлению о свободе и соседях. И у ворот стояли аж два вооруженных охранника, причем их количество удвоилось, как только мы попали в зону видимости.

— Имеются ли у вас персональные приглашения? — вежливо осведомился громила в пятнистом камуфляже.

Приглашения имелись, и громила взял под козырек:

— О'кей!

Постигли мы иностранный язык в общегосударственном масштабе с помощью родного телевидения. На душу лег, как присоска.

— Какая красота!.. — ахнула моя Танечка.

Перед новеньким, чрезвычайно аккуратненьким особнячком был разбит цветник. Правее виднелся ухоженный сад, а слева продолжалось строительство еще одного дома. Больше уже отгроханного, перед которым шепотом разахалась Танечка, и, судя по всему, отнюдь не общепитовского направления. Было в его очертаниях что-то строгое, но не казенное. Короче, офис, как это теперь называется на нашем великом и могучем русском языке.

— Здрасьте, — сказали сзади.

К нам подходил прежний главный редактор местной газеты, а теперь — владелец ее и издатель бывший товарищ Метелькин. Сын метели, а не метлы, почему и новая газетка его называлась «Метелица», но включала сатирический отдел «Метла».

— Привет товарищу Метелкину, — я всегда его поддразнивал, потому что он всегда надуто обижался.

— Две ошибки, ай-ай, — сказал он, на этот раз нисколько не обидевшись. — Во-первых, «товарищ» — словцо из купеческого лексикона, утверждаю как литератор. А во-вторых, ты и сам знаешь. Новая жизнь требует и нового отношения…

И обалдело заморгал, уставившись на Танечку.

— Супруга?.. Ну, нет слов. Даже у журналиста нет слов!

И галантно поцеловал ручку Танечке. Но Танечка в этот момент оглядывала владения, а потому была несколько прямолинейна:

— Боже мой, сколько же это может стоить!

— Что? — слегка оторопел сын метели.

— Да все.

— Танечку интересует адрес доброго банка, дающего ссуды, — сказал я, не подумав.

— Проверим! — Метелькину очень уж хотелось понравиться. — Нам, журналистам, это под силу.

К этому моменту мы уже приблизились ко входу в ресторан, возле которого тоже стоял охранник и тоже в камуфляже. Однако он не успел и шагу сделать навстречу, как двери распахнулись и навстречу шагнул сам Херсон Петрович. В смокинге и при бабочке.

— Дорогие мои!.. — и тоже примолк в изумлении. — Танечка, ты сегодня прелестна!

Он лично провел нас в дом, представил супруге — худощавой особе с крашенными ядовитой хной волосами, показал помещение ресторана, кухню, где вовсю что-то резалось и крошилось, жарилось и парилось, и, наконец, банкетный зал, в котором и предполагалось торжество. Здесь уже были гости — для меня почти все хорошие знакомые, для Танечки — не очень. В смокингах, правда, больше никого не было, но две дамы облачились в платья, претендующие на вечерние, — ядовито выглядевшая хозяйка и бывшая моя Тамара. И если Танечка восприняла вечерний туалет супруги Херсона спокойно, то изо всех сил избегала оказываться в одном ряду с супругой бывшего первого Спартака нашей Глухомани. Впрочем, Тамара поступала точно так же, и лицо ее долго сохраняло перекошенное выражение.

— Без мест! Без мест! — кричал Херсон Петрович, при этом лично рассаживая гостей. — У нас демократия, господа!

Расселись согласно демократии, при которой Зыков оказался по правую руку хозяина, а Спартак — напротив. Правда, со мной рядом, что несколько насторожило, что ли, наших дам.

Тамадой сам себя избрал Метелькин. Никто особо, правда, и не рвался, поскольку наш традиционно русский тост заключается всегда в двух словах: «Ну, будемте!» Издатель вообще был непривычно возбужден, светел и радостен, поскольку ощущал себя настоящим журналистом. Честно говоря, я понимал его восторг и даже малость завидовал ему, потому что он нашел свое место в этом кувыркающемся мире, а я пока еще кувыркался в нем.

Метелькин провозглашал тосты в стихах. То ли он заранее их сочинил, выведав (журналист!), кого именно соберет Херсон, то ли сочинял их с ходу, в соответствии с ситуацией, а только я почему-то запомнил всего один и отнюдь не первый:

Средь милых дам есть милая одна,

Так — за нее, и стоя, и до дна!

При этом он чокнулся только с моей Танечкой, еле-еле дотянувшись до нее через стол. Кое-кому это, кажется, не понравилось, но все уже галдели, смеялись и старательно веселились.

Самый длинный и, помнится, самый звучный тост Метелькин с пафосом произнес в честь вождя восставших рабов. Правда, кое-кто досадливо вздохнул, кое-кто — поморщился, но сам Спартак и ухом не повел, приняв это как долж-ное. Привычка, вероятно, сработала, что было вполне естественно.

В общем-то, за редким исключением (ну, к примеру, господин Зыков), здесь присутствовала хозпартверхушка нашей Глухомани. Секретари, замы, помы, директора предприятий и наш глухоманский прокурор Косоглазов, которого я, признаться, не любил. Вроде как ничего и не изменилось с советских времен…

Впрочем, нет. Изменилось. Кима среди нас не было.

3

Я только успел отметить это, а вот удивиться не успел. Кормили нас вкусно и весьма затейливо, водка была отменной, а стихотворные тосты Метелькина следовали один за другим. Тут было не до удивления, что ли, и я — вкушал и даже испытал некоторый приступ тщеславия, когда четверостишием отметили и меня и все встали и потянулись чокаться. Словом, на какое-то время я перестал что-либо замечать и даже начал ощущать если не эстетическое, то вкусовое удовольствие.

А потом вдруг гостеприимный хозяин встал и объявил перерыв на самом вкусном месте:

— Дамы — в левую гостиную, кавалеры — в правую. Будут поданы десерт и напитки, немного отдохнем, промнемся и — продолжим.

— Ну, Херсон Петрович, ты даешь, — проворчал Зыков, нехотя покидая кресло.

— Версаль! — восторженно объявил Метелькин.

Все присутствующие направились в разные стороны согласно половому признаку. Возникла некоторая сумятица, но вскоре я оказался в уютной гостиной с мягкой мебелью и небольшими инкрустированными столиками. На круглом — тоже инкрустированном — столе, расположенном в центре, стояли разнокалиберные бутылки.

— Располагайтесь, — сказал Херсон. — Можно курить, травить соленые анекдоты и пить, что пожелаете.

— Предпочитаю соленые огурчики, — сказал Зыков, грузно опускаясь в кресло рядом со мной. — Не возражаете?

— Никоим образом.

Зыков помолчал и улыбнулся довольно грустно:

— Помните наш разговор? Относительно охоты на крупного зверя.

Разговор я помнил, но поставлять ему патроны мне совсем не хотелось. Даже для крупного зверя.

— Прошу простить, но у меня ничего не изменилось.

— Зато у меня изменилось, — он вздохнул. — Отозвали у меня лицензию на охотничью базу. Вот какие дела.

Чокнулся со мной и куда-то подался. Но место возле меня, видно, претендовало на святое, потому что его тут же занял субъект со знакомым лицом. А я в этот момент закусывал свежим огурчиком, и вкусовое ощущение причудливо привело меня сначала к огородам, а потом и к лучшим в мире огородникам. И я спросил соседа со знакомым лицом:

— Что-то Кима давно не видно. Заболел, что ли?

— Ты здесь его хотел увидеть? — спросило знакомое лицо. — Так здесь ему делать нечего.

— Почему? Вроде с хозяином этого райского уголка у него отношения нормальные…

— Были, — подчеркнул новый сосед (кто же это был, кто?). — Только Херсон Петрович свято чтит Новейший Завет.

— Коли завет есть, стало быть, и евангелисты сыскались?

— Кто?

— Ну, те, которые завет написали?

— Ну, в наши дни это проще простого. Были бы деньги.

— И в какой же завет Ким не вписался?

— Злостным должникам нет места в процветающем клубе деловых людей.

— Да ладно вам языком-то молоть, — с резким неудовольствием сказал Спартак. — Какой долг, какой завет?.. Херсон пригласил Кима, что вполне естественно, но Ким не смог.

— Естественно будет, когда долги отдаст и в свою Корею — прямым ходом. Хоть в Южную, хоть в Северную. Россия — для русских.

— Кончай звонить, Звонарев, — жестко отрубил Спартак. — Еще слово — и прикажу вывести. Вместе с женой.

Тут у меня разом все прояснилось: бывший второй секретарь райкома Звонков. Главный наш идеолог. Поговаривали, что он фамилию со Звонарева на Звонкова переделал в духе того времени. А теперь, стало быть, вернулся к ней же — в духе этого времени.

— Извиняюсь, перебрал малость, — сказал Звонков-Звонарев.

Тут же вскочил и бесшумно растворился. Будто и не было его.

— Забудь дурака, — проворчал Спартак. — Киму не говори. У него и так неприятностей…

Вдруг оборвал разговор и отошел. И я еще подумал, что он и до сей поры не может расстаться со своими замашками первого человека в нашей Глухомани.

— Щербет по-тавризски! — объявил Херсон Петрович, появляясь в дверях. — Фирменное блюдо. Рекомендую к нему коньяк, ямайский ром, а также ликеры кюрасо или шартрез!

Тавризский щербет разносили в каких-то фарфоровых сосудах, и каждый разбавлял его по собственному вкусу. Однако хозяин — как символ моей не очень понятной привилегии, что ли? — лично разбавил его каким-то пойлом, перемешал и протянул мне:

— У тебя — особый вкус. Не отойду, покуда не оценишь.

Я отправил в рот ложку этой смеси, почмокал. Ну, щербет так щербет, я его никогда, кстати, и не пробовал, так что намек Херсона на мое африканское турне пролетел мимо. Но сказал:

— С ромом идет нормально.

— Очень рад, что тебе понравилось, — улыбнулся владелец дорассветного ресторана и отошел.

А ко мне подсел Метелькин. С фарфоровой чашкой, разумеется.

— Я с ликером смешал. Легче дышится.

— Угу, — сказал я, не ощущая ничего, кроме Ямайки. Даже соответствующая песня звучала в голове.

— А журналистское расследование я проведу, — сказал вдруг Метелькин. — Во-первых, престиж профессии. А во-вторых, уж извини, но Танечке отказать не могу.

Я, признаться, уже забыл, что он собирался расследовать и при чем здесь моя Танечка, но больно ром с щербетом был хорош. Или — щербет с ромом, кто уж там разберет…

С Метелькиным все происходило не так, как ему хотелось. Например, ему очень хотелось, чтобы его наконец-то приметили и ахнули при этом: «Ну и Метелькин!.. Ну кто бы мог подумать…» Но никто не ахал и не восторгался, и это печальное обстоятельство толкало его на поступки, как бы это сказать… не очень объяснимые, что ли. Скажем, на день рождения он подарил Киму хромированные грабли. Весьма практичный Ким очень вздыхал по поводу этого подарка:

— На стену разве повесить?..

4

Наелся и, к сожалению, напился я до отвала. При разъезде подали машины, каждой паре персонально — Херсон гулял от души, — однако в машине ехали мы молча. Я молчал вследствие тягостного пресыщения, а Танечка — от несогласия с этим моим пресыщением.

Дома она заставила меня выпить два стакана молока, хотя что-либо вливать в себя мне было уже затруднительно. К счастью, хватило соображения не возражать. Я пил, а Танечка терпеливо ждала, когда я малость протрезвею. А когда, по ее разумению, этот момент настал, спросила:

— Новостями в силах интересоваться?

— Выкладывай.

Танечка посмотрела подозрительно, почему-то помахала перед моими глазами ладошкой и, удостоверившись, что я, кажется, соображаю, вздохнула с облегчением.

— У меня такое ощущение, что Херсон Петрович не брал ссуду в банке. Может быть, у кого-то и брал, но — не в банке.

— Я знаю, Ким насчет ссуды объяснял. А почему ты так решила?

— Об этом как-то сам собой зашел разговор. Знаешь, известный бабский вздох: «Живут же люди!» И кто-то в лоб спросил о ссуде. А эта мымра сказала, что ее супруг, то есть Спартак, точно знает, что Херсон Петрович денег в банке не получал.

— Мымра — это Тамара?

— Зачем ты всегда все уточняешь? — Танечка сердито сдвинула бровки.

— А его жена что говорит?

— Никакая она ему не жена. Это мужчин легко провести, а женщин — невозможно. Она не знает, что он по утрам ест.

— Что ты говоришь…

— Вот и я точно так же ахнула. Но ответа не последовало, потому что твоя бывшая Тамара стала что-то рассказывать про Канары, где она якобы провела незабываемые две недели. Относительно незабываемости я могу поверить, но в Канары — ни за какие коврижки!

Она почему-то уж очень раскраснелась и еще похорошела. Некоторые женщины расцветают в среде дамских колкостей, как розы среди шипов, и моя Танечка оказалась из их числа. К тому же она иногда читала мои мысли, потому что сказала вдруг:

— Не терплю неправды и несправедливости. Не терплю, и все!

— Молодец, — сказал я, намереваясь ускорить процесс воссоединения с подушкой. — Зачем же Херсону спектакль с женой?

— Спектакль — еще не все, — сказала она. — Ты ел этот кишмиш с ликером?

— А, тавризский щербет!

— Кажется, у него должно быть другое название.

— О, ты у меня знаток восточных сладостей?

Танечка вдруг молча ринулась к сумочке и начала старательно в ней копаться.

— Ты что-то потеряла?

— Наоборот. Я что-то нашла… Ага, вот!

И торжественно развернула скомканную бумажную салфетку. Я заглянул и ничего не понял.

— Что это ты притащила?

— Составляющие щербета по-херсонски, — строго сказала Танечка.

И начала вынимать из салфетного комочка крохотные кусочки, показывая мне и комментируя:

— Изюм. Курага. Грецкий орех. Урюк. Узнаешь?

Я молчал. Мысли заметались, как перепуганные мыши, ощутимо тыкаясь в виски.

— Совершенно верно, — вздохнула Танечка. — Это тот товар, который Тенгиз и Теймураз привезли из Тбилиси. Нас с тобой, дорогой, угощали тбилисским щербетом.

Я призадумался. Я понимал, что Танечка возмущена этической стороной дела, и в известной степени разделял ее негодование. Херсон и впрямь поступил по-свински, не сказав ребятам, что берет их товар себе. Но как бы там ни было, а он выручил их, не позабыв, правда, позаботиться о своих интересах, поскольку в нем, как выяснилось, с детства уютно дремал трактирщик. С точки зрения прямолинейной, как Николаевская железная дорога, советской морали тут было, от чего поморщиться. Но не более того, так как никакого уголовного деяния далее не проглядывалось, как бы сердито ни хмурила бровки Танечка. По-своему она была права, но у меня в висках билось нечто иное.

А где Херсон Петрович раздобыл денег на эту гуманитарную помощь? Снял со сберкнижки, как уверяла его супруга? Но ведь все вклады обесценены. Что, увидев фрукты для щербета, решил их заполучить, залез в долги, купил компот, а заодно и открыл мечту своего детства? Это за рамки возможного не выходит. И все же…

И я сказал:

— Танечка, напомни, пожалуйста, господину Метелькину о журналистском расследовании, которое он тебе обещал.

Когда люди любят друг друга, не только их сердца бьются в одном ритме, но и мысли их обнимаются на лету. Танечка позвонила нашему местному издателю и журналисту, была озорна и обворожительна, пригласила быть у нас запросто, и обалдевший от такого внимания Метелькин тут же заверил ее, что представит ей материалы журналистского расследования в первую очередь.

После этого разговора наш влюбленный журналист стал звонить нам очень аккуратно дважды в день. Танечка неизменно была сама любезность, не забывала звать в гости, но он столь же неизменно отвечал, что влез в расследование, что занят по уши, что никогда не переживал такого подъема духа, и славил Танечку и собственную профессию. Но упорно не появлялся, отговариваясь грядущей сенсацией.

Я, грешным делом, подозревал, что Метелькин, наобещав и кое-где посуетившись, сообразил, что дело дохлое, поскольку, кроме журналистского удостоверения, ничем журналистским более не обладал. А тут наобещал, как крыловская синица, а море так и не загорелось, и он мечется и тянет, чтобы выйти из скользкого положения с наименьшими потерями для самолюбия.

Как-то дня через два, что ли, он вдруг заявился в кафе, где я иногда обедал, огляделся и присел за мой столик.

— Не помешаю?

— Никоим образом. Что-нибудь заказать?

— Нет, я по делу. — Он полез в свой дипломат, с которым не расставался, считая его непременной принадлежностью каждого журналиста, и достал лист бумаги. — Собираю пожертвования. Семьям погибших в Чечне. Подмахни, сколько не жалко.

Я подмахнул, сколько позволяли семейные расходы.

— И распишись, как обычно.

Расписался, как обычно, и он, поблагодарив, сказал:

— Привет вашей очаровательной. Буду звонить, если позволит.

И ушел.

Обычно Метелькин звонил утром, когда я был на работе, и вечером, чтобы, так сказать, сгладить звонок утренний и поговорить семейно. А тут вдруг позвонил мне в кабинет в разгар рабочего дня. Голос у него был загадочно напряженным и небывало деловым, что меня, признаться, слегка удивило.

— Я тут такого накопал… — В трубке раздался вздох: видно, он и сам был не очень-то рад своим открытиям. — Бомба, словом. У тебя никого в кабинете нет?

— Один как перст. Говори смело.

— Нетелефонный разговор.

— Тогда приходи.

Помолчала трубка. Потом сказала:

— Только часов в семь, не раньше. Мне надо сначала к жене на дачу подъехать.

— Тогда от нее — прямо к нам.

— От нее — к вам. Учти, с документами!..

— Учел. Ждем.

Я позвонил Танечке, что вечерком наконец-то заглянет ее воздыхатель с какими-то очень важными документами.

— Откопал? — радостно сказала она. — Признаться, я не ожидала. Не знаешь, что за документы?

— Нет, — сказал я. — Метелькин темнит, как всегда. Приготовь что-нибудь этакое.

А перед самым концом работы мне позвонил Сомов. Из милиции. Он когда-то мечтал поскорее уйти на пенсию, а теперь боялся, что ему эту пенсию вот-вот предложат.

— Никуда не уходи. Я за тобой заеду.

И положил трубку. Я ничего не понял, но мне почему-то стало неуютно. Нормальный рефлекс советского человека на звонок из милиции. Вскоре позвонили с поста:

— Вас просит спуститься подполковник Сомов.

Спустился. Сомов пожал руку, пошел вперед, и я пошел за ним. Он вообще был не очень-то разговорчивым, но сегодня так сжал губы, что от них осталась одна полоска. Сели в милицейский уазик, шофера не было, и машину вел Сомов. Молча.

— Куда едем-то, милиция?

— Метелькин разбился на машине, — сквозь зубы сказал он.

— Как разбился?

— Вот и я спрашиваю как. — Подполковник помолчал. — Он хотел, чтобы я с ним вместе вечером поехал к тебе. Какие-то документы, что ли. Он тебе что-нибудь говорил?

— Про тебя — впервые слышу. Он говорил, что один приедет.

— Боялся?

— Скорее волновался. Бомба, сказал.

— Бомба? — насторожился подполковник.

— Он имел в виду сенсационный материал, который раскопал. Относительно ссуды Херсона в банке.

— Приехали, — сказал Сомов. — Замкни язык.

Вправо от шоссе отходила проселочная дорога. Сомов остановил уазик, не доезжая до поворота. И на этом повороте стоял «жигуленок» Метелькина с разбитым передком. В салоне уже никого не было, на водительском месте и на руле виднелись пятна крови.

— Увезли, — вздохнул Сомов. — Сказал же, чтобы без меня ничего не трогали.

Возле разбитой машины суетились ребята из следственной группы, за которыми наблюдал прокурор Косоглазов. Сомов пошел к ним, а мне, стыдно признаться, стало чуточку легче, что ли, на душе от того, что жертвы за рулем не оказалось. Однако облегчение было временным. Подполковник вернулся, буркнул:

— Едем в морг. На опознание.

Ехали молча. Сомов гнал, словно убегал от собственных мыслей. Сказал вдруг:

— Никакой бомбы мои ребята не нашли.

— Какой бомбы?

— Ну, в смысле документов. Тех, которые он нам с тобой показать намеревался.

— Может, на даче оставил?

— Это вряд ли. Тогда мы его труп там бы и обнаружили. Вместе с женой.

— Как?..

— Так, — зло сказал Сомов. — Максимум, что он мог себе разбить при ударе машины, это нос, потому что его «жигуленок» стоял. Стоял на проселке перед выездом на шоссе, и проезжающая машина разбила ему фару да чуть помяла облицовку капота. Прокурор объявил это дорожно-транспортным происшествием, а у Метелькина — два удара по голове. Крови нет, а он — мертвый.

— Мертвый?..

Я был в таком состоянии, что ни на что не годился, кроме идиотских вопросов.

— Да — Подполковник помолчал. — Видать, трубой или еще чем-то обмотанным. На месте орудия убийства не оказалось, значит, с собой и увезли. А прокурор мне: «Копай как дорожно-транспортное, он погиб от столкновения. Вот так и оформляй». Ничего себе — дорожно-транспортное, мать их…

Вот и все. И нет больше сына метели. Отметелился он.

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

ГЛАВА ПЕРВАЯ

1

Наведение конституционного порядка что-то задерживалось, семь генералов не смогли поймать одного Радуева, а в Глухомань стали поступать цинковые мальчики уже вагонами.

И взвыла вся русская глухомань. И за этим народным воплем скорби совсем затерялась трагедия Метелькина, успевшего выпустить всего-то три номера своей газеты. День его похорон местная власть объявила днем траура по погибшим в Чечне, и все устремились на аллею Героев, в которой уже не вмещались все павшие герои Глухомани. Да и покуда еще живые тоже с трудом уместились, что особо подчеркнул Спартак в своей проникновенной речи.

А Метелькина хоронили в стороне, далеко от аллеи, заложенной пустым, кое-как сляпанным цинковым гробом безотцовщины Славика, далеко от митинга, медных тарелок и таких неуместных сейчас речей. Гроб был велик для Метелькина, незадачливый журналист выглядел в нем совсем уж маленьким, съеженным и потерянным. И были подле этого несуразного гроба всего четыре человека, не считая могильщика: вдова в черном кружевном платке, тощий сын, которого вдруг разобрала икота и он весь тратился на то, чтобы хоть как-то побороть ее, да мы с Танечкой. Все молчали, и ветер доносил обрывки речей.

— … наведение конституционного порядка…

— Прощайтесь, — сказал могильщик. — Я за напарником схожу, одни в яму не опустим.

И ушел, вручив мне лопату на сохранение. С аллеи Героев долетели грохот оркестровых тарелок, обрывки женских рыданий и троекратный салют автоматчиков. Потом стрельба и оркестр утихли и остались одни рыдания. И последнее прощание с погибшими сыновьями, женихами и братьями наконец-то стало человечным, простым и горьким, утратив казенные голоса, тарелки и залпы.

А мы молчали, глядя в гроб остановившимися глазами.

Могильщик, к моему большому удивлению, вернулся вместе с подполковником Сомовым.

— Одиннадцать гробов, — сказал могильщик. — Все ребята мои заняты. Гробы тяжелые, прямо невозможно как.

— Это точно, — вздохнул Сомов.

— Прощайтесь, — сказал могильщик. — Мне там помочь надо, ребята не справляются.

Вдова не проронила и слезинки, стояла молча, только согнулась еще больше, хотя больше уж было некуда. А сын наконец-то справился с икотой, опустился на колени перед гробом и поцеловал отца в лоб. А выпрямившись, сказал почему-то:

— Вот…

Мы с подполковником закрыли гроб крышкой, и могильщик привычно и буднично застучал молотком. Потом помогли могильщику опустить гроб в яму и долго ждали, пока он засыплет могилу землей.

— Все, — сказал он, наконец-то сформировав холмик. — Преставился раб божий.

И ушел. Вдова подняла сухие глаза, сказала виновато:

— Очень просим вас помянуть. Пожалуйста.

Пошла к выходу, но Танечка догнала ее:

— Извините, у меня одноклассник в Чечне погиб. Я обещала подойти туда.

— Да, да, конечно.

Танечка ушла. Мы вышли через кладбищенские ворота, и Сомов распахнул дверцы служебного уазика. Вдова что-то смущенно сказала, а подполковник спросил:

— Но адрес-то он знает?

И сел за руль.

Ехали мы недолго, какими-то мне неизвестными переулками, а остановились перед закусочной. Надпись на дверях сообщала, что здесь гарантируют сосиски и кофе, но запрещают горячительные напитки. Вошли, сдвинули два столика с алюминиевыми ножками и пластмассовой столешницей. Сели, и вдова заказала сосиски с капустой и кофе, а когда официант отошел, тихо произнесла:

— Извините, небогатые мы.

— Ничего… — Сомов ободряюще улыбнулся. — Сейчас Маркелов подойдет, нормально помянем.

Он явно был в курсе договоренностей, потому что вскоре и вправду появился Маркелов с кошелкой. Достал из нее круг колбасы, сыр, конфеты. Буркнул:

— Сейчас устроим..

Отошел к буфетной стойке, украшенной бутылками с разноцветной водичкой, пошептался с буфетчиком, с официантом, передал сумку и вернулся.

— Прости, Полина, что на похороны не поспел, — сказал он вдове. — Я коллектив приводил на мероприятие, только сейчас и освободился.

Поцеловал ее, взъерошил ладонью волосы сына, как маленькому, и сел рядом со вдовой. И опять все молчали, но молчание это уже не казалось тягостным. Оно было скорее скорбным, задумчивым и серьезным.

Официант принес стаканы, три пластмассовые бутылки с прозрачной жидкостью, чистые тарелки и еще одну — с малосольными огурчиками. И пояснил:

— Это — от нас.

И тотчас же ушел. Подполковник начал резать колбасу и сыр, а Маркелов разлил в стаканы водку из бутылок, на которых неделикатно бросались в глаза этикетки «Святая вода». Вздохнул, поднял свой стакан.

— Только не вставайте, хозяин специально просил. Боится, что разрешение на торговлю отберут. Помянем отца, мужа, друга нашего. Пусть земля будет пухом ему.

Вот так начались эти странные, робкие, будто в подполье, будто шепотом, поминки. А самым странным было то, что никто не разъяснял, каким замечательным человеком был Метелькин, как много он сделал для всех нас, как много оставил после себя, какого замечательного воспитал сына… Его даже по имени ни разу не назвали, и поначалу мне было как-то непривычно, а потому и неуютно, а потом я понял, что, вероятно, впервые в жизни присутствую на поминках, где не лгут. И это было самым удивительным в нашей насквозь изолгавшейся жизни. Удивительным и — приятным. И я даже подумал, что не все еще, быть может, потеряно, что есть еще — люди. Очень простые, ничем не знаменитые, кроме того, что не могут солгать на поминках.

2

Допили мы эту водку из святых бутылок. Маркелов расплатился, Сомов повез вдову с сыном на их дачку, а мы пошли пешком. Шли молча, пока Маркелов не сказал:

— Даже похороны у него украли. Впрочем, наверно, все логично. Нескладный человек не может сложить складную жизнь.

Я знал, что покойный был влюбчивым болтуном, непризнанным сочинителем застольных стишат, знал даже, что грыз его червячок самоутверждения, но все это как-то складывалось в образ, что ли. А единственный друг назвал его нескладным, и я поинтересовался почему.

— Сам считай… — Маркелов почему-то вздохнул. — В местной администрации не прижился, женился случайно, развелся не вовремя, сын — малость не в себе.

— То есть?

— То есть воды, конечно, принести может, печку истопить может, даже гвоздь с четырех попыток забьет. А учиться неспособен, четыре класса — кое-как. А после рождения ребенка Метелькин с женой развелся. — Маркелов помолчал, прикидывая. — Так думаю, что если бы знал тогда, что с сыном такое несчастье, может быть, и не оставил бы семью. А когда узнал, поздно было. Еле-еле Полину уговорил уча-сток на свое имя перевести, она — с характером. Дачку им там построил. Летнюю, правда, дощатую. Шестнадцать квадратных метров, но зато — с печкой. А стены-то насквозь светятся. Полина говорила, что зимой холодина страшенная, чуть волосы к подушке не примерзают.

— А почему они зимой на городской квартире не живут? — спросил я. — Метелькин вроде бы холостой.

— Прежде на зиму переезжали, а теперь и квартиры-то больше нет… — Маркелов еще раз вздохнул: близко принимал он и впрямь бедственное положение разведенной вдовы. — Он же квартиру продал, чтобы собственную газету издавать. Мечта всей его нескладной жизни. Ну, выпустил три номера своей «Метелицы» и — сгорел. Не покупали ее в нашей глухомани.

Он помолчал, прикидывая, стоит ли говорить. И сказал чуть виновато, как мне показалось:

— Ты, это… досками помочь им не можешь? У тебя же упаковочный цех не для макарон, там доски добрые. А я им до зимы домик обошью. Сомов на твою помощь глаза прикроет, он мужик неплохой, и я с ним поговорил на эту тему.

Расхожее наше слово «попробую» Маркелову говорить не следовало. Он был категоричен и весьма щепетилен. Поэтому я и сказал:

— Сделаю, сколько могу.

— Лады.

— И молотком постучу с тобой вместе

— Совсем годится. — Маркелов улыбнулся едва ли не впервые. — А после стука — там же, а? Шашлык за мной.

Помолчал. Сказал вдруг:

— Кима пригласи. Что-то он мне покойного кое в чем напоминать начал. Не находишь?

— Разве по линии невезучести.

— Во-во. Встряхнуть его надо малость.

Помолчали. Потом я сказал:

— Метелькин в тот день ко мне должен был заехать. Вместе с Сомовым. Подполковник считает, что он докопался до каких-то документов.

— Знаю, — сквозь зубы выдавил Маркелов. — Метелькин у меня копал. Его интересовали номера вагонов, которые мы цепляли за проходящие составы. Происхождение этих вагонов и маршрут следования.

— Значит, ты… как бы в курсе?

— Именно — как бы, — усмехнулся Маркелов. — Все маршруты — в южном направлении. Владикавказ, Грозный, Майкоп. Это мне известно. А вот откуда эти вагоны и какие грузы были указаны в накладных — мне неизвестно. Пропало все это.

— Как так — пропало?

— Натурально, с корнями. Когда Метелькин погиб, я сразу сообразил, что за документы он вез. Ринулся к диспетчерам, перерыл все книги, а в них — листы вырваны. С данными о тех вагонах.

— Думаешь, из-за этих документов Метелькина и убили?

— Из-за длинного языка, — жестко сказал Маркелов. — Он наверняка кому-то позвонил и похвастался, что на крючке держит.

— Ну, вряд ли, — усомнился я. — Должен же он был понимать… Мне вон в трубку орал «Бомба!» Зачем же о бомбе-то говорить?

— Не хочу о покойнике плохого думать, но мечта, с долгами связанная, — плохая мечта. Опасная. А он этой своей бомбой вздумал перед чьим-то носом помахать. Мол, либо выкупи у меня матерьяльчик, либо — взорву.

— Ты так думаешь?

— Он газету мечтал издавать, деньги искал после полного своего провала, где только мог, но никто ему не давал. А тут появляется шанс. Вот причина, почему он с Сомовым вместе к тебе заехать решил. Сомов — это не просто милиция, это запал той бомбы. Вот почему его и поторопились убрать. Да неумело, глупо, с добиванием по голове. Значит, некогда было профессионала искать, сами действовали. Сомов признает, что это убийство, а проведет его по милицейским документам как дорожно-транспортное происшествие.

— Почему так думаешь?

— Знаю, а не думаю. Я с подполковником хорошо поговорил, пока на кладбище к траурному митингу готовились, и он многим со мной поделился. Ну, к примеру, известно тебе, что Метелькин вылезал из машины после того, как его машину встречная стукнула? Зачем вылезал, неизвестно, а только, как Сомов говорит, его не в машине убили. Стукнули по голове, на место труп запихали, следы уничтожили, и никаких доказательств. Вот почему Сомов и не хочет возбуждать дело об убийстве.

— Боится Сомов, что ли?

— Это вряд ли. Когда боятся — помалкивают. Во-первых, ему прокурор Косоглазов приказал, а во-вторых, на его отделении висяков, как блох на шелудивой собаке. А дело это заведомый висяк, ну и зачем ему дополнительные неприятности?

— Да, за Метелькина заступиться некому. Это Сомов точно взвесил. — Я, подумав, спросил: — А если грузовик тот поискать, который его крылом зацепил?

— Сомов сказал мне, что ударившая «жигуленок» машина была, по всей вероятности, военным «Уралом» темно-зеленого цвета. Дорожный патруль видел в этом районе похожую машину, но номера не заметил: на военные машины они мало обращают внимания. А свидетелей пока не нашли. Шоссе второстепенное, а время дорожного происшествия приходится на минимум загрузки.

— А если по воинским частям пошуровать?

— Пустое, — вздохнул Маркелов. — Во-первых, отопрутся, а во-вторых, «Урал» тот давно выправлен и перекрашен.

— А труба, которой его убили?

— Труба давным-давно в каком-нибудь болоте утоплена. Поди докажи ее связь с преступлением, даже если и найдешь по весне… — Он остановился, протянул руку. — Держи. И выбрось из головы уголовную хронику.

Крепко пожал мне руку, подмигнул невесело и свернул к Сортировочной.

3

Совет выбросить из головы криминальную хронику Глухомани был вполне дельным. Разумом я понимал, что правы и Маркелов, и Сомов, а согласиться с ними не мог. Без всякой логики — не мог, и все тут. Как говорил Маяковский, «тихо ворочалась в тине сердца глупая вобла воображения». Я чувствовал, как она там ворочается, и мне было неспокойно.

Что могут гнать налево — да еще целыми вагонами! — ловкачи из нашей Глухомани? Мои макароны? Смешно. Воду из местного святого источника? Еще смешнее. Огурцы из парников Кима? Глупо. Особенно — в южном направлении.

Именно по этой цепочке размышлений я вспомнил о южном направлении, о котором упомянул Маркелов. А на юге — отечественная война чеченского народа против русских устроителей конституционного порядка…

Абзац. Я даже остановился, хотя до дома было всего-то полтора квартала. Я вспомнил о таинственно пропадавших вагонах с винтовочными и автоматными патронами.

И абзац был полнокровным. Чувствовал, чувствовал я, как живая жилка совсем рядом бьется. Где-то совсем, совсем рядом…

Патроны. Конечно же, патроны. Мы с Херсоном сами один вагон с лишними патронами 7,62 в железнодорожную круговерть пустили. Где-то и до сей поры болтается…

Стоп. Болтается ли? А может, давно уже прибыл на какую-то станцию южного направления? Кому война, а кому и мать родна.

И я стал взвешивать то, что было известно. А было мне известно немногое, но, как мне тогда казалось, в этом немногом могло кое-что навести на след. Во-первых, убийство совершил непрофессионал: значит, кто-то очень уж оказался напуганным теми документами, которые в тот роковой для Метелькина вечер могли оказаться в моих руках. Убийца пошел на перехват информации, почему и не успевал подключить кого-либо из мастеров этого ремесла. Во-вторых, для прикрытия был использован армейский грузовик, на который мало обращает внимания ГАИ (какую мзду возьмешь с солдата за рулем!) и который легко можно спрятать за колючкой воинской части, поскольку у нас армия давно уже отделена от народа. В-третьих, исчезла информация, которую Метелькин получил в товарном хозяйстве Маркелова. То, что получил, сомнений не было: листы регистрации оказались вырванными из книги учета. Вот, собственно, и все, чем я располагал. Ну, правда, была еще обернутая чем-то мягким труба, но найти ее, конечно же, никогда не удастся.

И я стал кантовать известные мне факты, крутя их в голове и так и этак. С канта на кант, так сказать.

Один человек знал, какие вагоны с патронами цепляли на Сортировочной к проходящим составам на юг. Знал и потому вырвал листы. Дежурный диспетчер, который и вел эти записи.

Сообразив это, я тут же набрал домашний номер Маркелова. И, услышав его голос, сразу же спросил фамилию диспетчера.

— Ох! — недовольно сказал Маркелов. — Тот дежурный еще за три дня до гибели Метелькина уволился, Курышев его фамилия. Дочь у него единственная заболела, он в Казань поехал, детей нянчить. Пустышка это. Забудь.

И положил трубку. И я тоже положил. В железнодорожные кассы звонить было уже поздно, да и кассиры не очень-то любили давать справки, кто, куда да когда… Похоже, что это действительно была пустышка.

Оставил я эти поиски. Дождался Танечки — она поздно с поминок по погибшему в Чечне однокласснику пришла — и лег спать.

Утром проснулся с ясным осознанием, что Шерлока Холмса из меня не выйдет. И как-то даже успокоился. Единственно, что сидело, — это доски для летнего домика вдовы Метелькина. Сомов обещал посмотреть на эту операцию сквозь пальцы, я его знал не первый год, а потому быстренько и организовал машину с отборными — специально об этом предупредил — досками.

Только машина ушла, позвонил однокашник, выбравшийся в большие чиновники. Поговорили о делах служебных, об отгрузке патронов в Чечню, и тут…

Тут меня будто подтолкнуло что-то. И я сказал:

— Просьба у меня к тебе, ты уж извини. Срочно надо выяснить, не улетал ли куда за рубеж некий гражданин Курышев. Никак, понимаешь, не могу я из своей Глухомани до-звониться до справочной авиаперевозок, а мне надо знать, куда он внес данные о…

О чем данные, я придумать не успел, уповая, что начальство все понимает с полуслова. И — точно. Догадливые они.

— Ладно, — недовольно сказал чиновник. — Перезвоню, если что выяснится.

Через час, что ли, перезвонил:

— Курышев твой на Кипр улетел по туристической путевке. Уж неделю, как нежится на пляжах Средиземного моря.

— Как — на Кипр? Может, в Казань?

— На Кипр, сказано тебе. Я официальный запрос делал. У нас контора серьезная.

Значит, вовремя меня осенило, что здесь, в российской глухомани, тоже серьезные конторы трудятся. Чтобы концы в воду спрятать. В синюю воду Средиземного моря — фирма денег не пожалела…

Так кто же все-таки пришиб болтливого Метелькина? Неужто этот самый Курышев?.. А что, не исключено.

Не исключено, только розыски мои ни к чему меня так и не привели. Ну, отоварили нужного человека, сделавшего нужное дело, путевкой на Кипр, а дальше-то что?

А дальше — ничего. Полный абзац. Почему я, перекурив, и решил — на сей раз уже твердо! — поставить крест на этом деле.

4

Поставил крест, а чеченская война как раз в это время расставила свои кресты. Куда пострашнее моего.

Чеченские боевики расстреляли на марше нашу колонну. Сначала подбили первую и последнюю машины в колонне, а потом из укрытий открыли шквальный огонь по солдатам, которые стали прыгать из кузовов, пытаясь организовать сопротивление. И в этой расстрельной каше семна-дцать ребят погибли только из нашей Глухомани, не считая глухоманей иных. Велика Россия. Настолько велика, что солдатская кровь на ней как бы и не льется, а просто скатывается. Как в ливневые грозы скатывается.

Наше телевидение, а заодно и все имеющиеся генералы из кожи вон лезли, чтобы преуменьшить наши потери. Уже если не в физическом, так хотя бы в моральном смысле (или, как теперь говорят все подряд от президента до комментатора, — «плане»). Так вот, в этом самом «плане» чеченцы переиграли наших отцов-командиров, проведя операцию, как по учебнику тактики. И всем в любой нашей глухомани стало ясно, что войну «по наведению конституционного порядка» мы проиграли по всем статьям. Не удалось нашим серым кардиналам напиться нефти из чеченского колодца, зато солдаты наши вдосталь ее нахлебались…

Эту мысль я высказал Ивану Федоровичу. А он в ответ довольно спокойно пожал плечами:

— Стало быть, через год-полтора новый велят отрыть. Место уж очень там колодезное.

Пресса и все средства массовой информации вновь начали буйно кричать о патриотизме. Да оно и понятно, поскольку в русском понимании цель патриотизма заключается в том, чтобы кто-то кого-то непременно бы перепатриотил. Кто чаще это слово упоминает, тот, стало быть, и есть самый большой патриот. В Чечне я не был, но смею полагать, что чеченцы редко употребляют это слово, предпочитая ему действие.

Накануне печального прибытия скорбного «груза-200» в Глухомань меня пригласили в администрацию. Там собрался весь наш бомонд, то бишь хозпартактив в прежнем составе. И, разумеется, Спартак Иванович, который сидел за столом президиума по правую руку от всенародно избранного главы. И этот глава — в недалеком прошлом весьма незаметный судья Хлопоткин, открыв заседание, почему-то слово предоставил именно Спартаку Ивановичу. Я полагаю, что в силу закоренелой привычки.

— Товарищи, друзья, земляки, братья мои! — с непривычной патетикой начал Спартак. — Осиротели наши семьи, осиротели наши души, осиротела вся наша Глухомань. Хитрый и коварный враг из засады, подло и трусливо расстрелял лучших сынов нашего города…

Ну и в том же духе еще минут двадцать. Уши у всех завяли, даже по рядам сухой шелест послышался. Я, помнится, удивился, почему такой опытный оратор, каким всегда был Спартак, собрал в одну кучу столько пустых газетных штампов. Но все слушали шуршанье этой шелухи, как слушают молитву, а две наши дамы срочно достали платочки.

А мне вдруг вспомнился очередной семинарский вечер с Иваном Федоровичем, не устававшим меня просвещать. Тогда зашел разговор о единстве формы и содержания, и профессор, разобрав философскую основу единства, не-ожиданно сказал:

— Разлад между формой и содержанием в обществе всегда приводит к напряжению, а порой — и к серьезным катаклизмам.

Подумал, добавил вдруг. С горечью:

— Наше сегодняшнее отчаянное положение — родимое пятно советской власти. Сегодня в России нет единства формы и содержания. А главное, нет сил, которые могли бы привнести это единство. Именно поэтому мы и пытаемся выдумать национальную идею, которой не существует ни в одной стране мира. Это суррогат примирения формы и содержания. Вредный для нормальной жизни, как всякий суррогат.

Наконец гладиатор закончил свое патетическое обращение. Больше никто выступать не рвался, и Хлопоткин объявил, что мы, руководители Глухомани, должны в полном составе встретить прибывающий сегодня «груз-200».

— А похороны рекомендовано провести сразу по прибытии груза, — скучно закончил он. — Чтобы родных не травмировать, потому что гробы все равно вскрывать нельзя. Я уже отдал распоряжение кладбищу.

Мы перекусили в буфете администрации, где цены были на порядок ниже, чем во всей Глухомани (в соблюдении формы мы — пример редкого постоянства для всего мира: точно то же самое было и при советской власти), покурили, потолковали и неторопливо двинулись к станции. Состав задерживался, мы разбрелись «по интересам», и я за вокзальным зданием вдруг обнаружил четыре военных грузовика «Урал». Чистеньких, вымытых и свежепокрашенных. Возле них прохаживался полный майор с траурной повязкой на рукаве.

— Машины отнаряжены на похороны? — спросил я, подойдя.

— Так точно, — майор враз определил во мне человека, имеющего право задавать вопросы. — Скорбная обязанность.

— Да, — вздохнул я. — Эти машины только в армии используются?

— Никак нет, на гражданке тоже. На разрезах, шахтах, больших стройках. Мощная машина.

— Не знаете, обычным учреждениям их продают?

— Не могу сказать, — виновато улыбнулся майор. — Нам разрешили продать пятнадцать старых машин граждан-ским лицам. Знаете, деньги нужны и на строительство, и на ремонт, а их… — он вздохнул. — Денежное довольствие уж полгода, как не платят.

— Пятнадцать? Не знаете, кому именно?

— Не могу знать.

В это время от вокзального подъезда закричали, чтобы мы подтягивались. Я поблагодарил майора и пошел на ме-сто сбора. И, пока мы на платформе ждали поезда, раздумывал об «Уралах», проданных кому-то в наших краях. Эти огражданенные «Уралы» были новой загадкой: испугавшийся разоблачения делец мог и не просить военных о помощи, если в его распоряжении был один из этих пятнадцати грузовиков.

А потом пришел поезд, дав длинный печальный гудок на подъезде. Был короткий митинг, после него — перегрузка тяжеленных цинковых ящиков, которые и гробами-то не хотелось называть, в «Уралы». Когда закончилась эта мучительная перегрузка, подъехала милицейская «мигалка», за ней выстроились грузовики, и скорбная кавалькада тронулась к кладбищу. Мы замыкали процессию на автобусе.

Так мы прибыли на кладбище, на уже третью по счету аллею Героев. И начался едва ли не самый тягостный и самый горький митинг прощания с нашими молодыми земляками, навсегда запечатанными в цинковых ящиках даже для родных глаз. А когда наконец замолкли речи выступавших, оркестры, залпы и надрывные рыдания осиротевших матерей, когда устроили все могилы, поставили все обели-ски и возложили на них цветы, я ощутил такую тяжкую надсадность, какой доселе испытывать не приходилось. И по-этому с откровенным удовольствием воспринял предложение Спартака не разбегаться по личным норам, а сообща почтить память солдат и немного расслабиться.

— Прошу в автобус. Прошу, прошу.

И все послушно полезли в автобус, как будто гладиатор Иваныч все еще оставался нашим глухоманским вождем.

ГЛАВА ВТОРАЯ

1

Только в автобусе выяснилось, что Спартак везет нас в пансионат «Озерный», директором которого мы когда-то утвердили его нынешнюю, а мою вчерашнюю Тамарочку.

— Развеемся и расслабимся, — повторил он со вздохом.

Я, естественно, бывал в «Озерном» — месте отдыха районных партийных и хозяйственных вождей. Это было красивейшее в нашем районе место в сосновом бору на перешейке меж двумя озерами. Сюда в советские времена приезжали на выходные семейно, получали коттедж на двое суток за символическую плату и кормились за столь же символическую. Прочие граждане покупали путевки через профкомы при непременном письменном обязательстве покинуть «Озерное» по первому требованию администрации и кормежке за плату отнюдь не символическую.

По прибытии нас встречала Тамарочка, расцеловавшаяся со мной. Заодно и как-то не очень, что ли, к месту она сообщила, что является совладелицей какого-то коммерче-ского предприятия закрытого типа под названием «Астрахим».

— Это я придумала, представляешь?

— Уж что-что, а придумывать ты всегда умела, — сказал я.

Банька была готова, и Спартак решил, что мы должны начать с омовения, в перерывах которого поил только пивом. Правда, хорошим и, главное, в меру охлажденным.

Это была добрая мужская банька. С сухим и влажным паром, с квасом и хлебным духом, с хлестким веничком и сладким томлением на верхнем полке. Мы хлестали друг друга с восторженным мужским идиотизмом, с гоготом и солеными шутками. С не выносимым никем, кроме нас, жаром и внезапной шайкой ледяной воды на раскаленное тело. Я дважды удостоился личного веничка Спартака и отвел душу, в ответ отхлестав его, хотя желающих было много.

А при полном истомлении тела и души мы выползали в предбанник, где приходили в себя, жадно осушив пол-литровую кружку пива. И начинались дружеские подначки и воспоминания, анекдоты не для дамских ушей и почти дет-ская откровенность. Я отдыхал душой и телом, позабыв о всех тучах на личном и общественном горизонте, и тогда окончательно осознал, что русская баня придумана не для омовения тела, а для очищения души. Для смывания не столько грязи, сколько скверны.

Потом стали расползаться. Без очереди и команды: кто дозрел, тот и выполз, а куда ползти, Спартак указал заранее. В дом, к столу и дамам. Тут общность распадалась, и каждый отползал в одиночку.

Уж не помню, в чьем сопровождении я покинул баню. Помню только, что не Спартака, а кого-то нейтрального и не очень-то знакомого. Это, конечно, несущественно, и не в этом дело.

Дело в том, что возле выхода из бани я обнаружил двух молодцев лет семнадцати, стоявших строго, хотя и расставив ноги на ширину плеч. Но не спортивной стойкой они обратили на себя мое внимание, а — формой. Она была пошита точно по фигуре, сидела как влитая. И это бросалось в глаза, потому что вся наша как военная, так и разнообразные полувоенные формы всегда висели на их носителях, как монашеские одеяния. Это повелось еще с дореволюционных форменных одежд времен государя Александра III, который изо всех сил прятал расплывшуюся от пьянства фигуру, повелев своим подданным поступать точно так же вне зависимости от количества застрявших в них водочных паров. Русские офицеры сразу и на долгие времена потеряли элегантность, таская на себе метры болтающейся материи. А ведь до этого при всех прочих государях шили форму по фигуре, а не в расчетах на завтрашнее безудержное пьянство. Советская власть поступала точно так же, исходя то ли из нехватки портных, то ли из дешевизны массового пошива, практически навсегда заменившего пошив индивидуальный во всех мундирных организациях.

Но это было лишь первое зрительное и притом мимолетное удивление при первом шаге из бани в нормальную жизнь. Второе было куда как более впечатляющим и внезапным.

У выхода я наткнулся на Федора. Он был в той же черной форме без шевронов, но, в отличие от часовых, перетянутой портупеей.

— Здравствуй, крестный! — он радостно засиял. — Вот уж не ожидал вас здесь встретить.

— Почему же не ожидал?

До сей поры не понимаю, как меня угораздило задать самый главный вопрос.

— Ну, как сказать… — Федор замялся, оглянулся, сказал вороватым, пониженным голосом: — Не жалуют вас здесь.

— Кто же именно не жалует?

— Слыхал, — нехотя сказал Федор, но тут же неожиданно улыбнулся. — Твоя Татьяна, крестный, когда-нибудь в паричке ходила?

— Было дело. Знаешь, сам удивился…

— А она не удивилась, — жестко перебил он. — Она сутки напролет орала, что повыдерет ей рыжие космы.

— Кто — она?

— Ладно. Замнем.

Уточнять, кто именно хотел выдрать рыжие космы моей жене, он явно не собирался. Я понял и добродушно спросил:

— А ты-то что тут делаешь?

— Так отрядили меня из спортлагеря на охрану. Караулы проверяю.

— А что это за форма?

— Спортивная, — не очень охотно пояснил он. — Хорошая форма, ловкая. Спонсоры пожертвовали.

— Это какие же спонсоры?

— Ну… Не знаю. — Он недовольно вздохнул. — Мне караулы проверять.

— Пройдемся, — сказал я. — Перепарился я малость.

Мы завернули за баньку, прошли немного, и я увидел… «Урал». И остановился, точно наткнулся на стену.

— «Урал»…

— Что? — спросил Федор. — А, машина. Это наша, из спортлагеря. Я на ней ребят привез.

Я смотрел на морду грузовика. Правое крыло на сгибе было явно подкрашено совсем недавно, краска еще не выгорела.

— Ударился, что ли?

— Да не сегодня. — Федор виновато улыбнулся. — Доверил руль пареньку из лагеря на пустом шоссе: я ведь их и машины водить учу. А он не разглядел, что с проселка «жигуленок» выезжает, ну и зацепил крылом. Не сильно, пустяк. Я велел притормозить, выглянул, а мне от машины, знаешь, кто машет? Метелькин, журналист. Мол, все в порядке, езжай дальше. Ну, я сам сел за руль, парня отругал и поехал. Спешили мы тогда очень, Спартак Иванович приказал прибыть. Ну, я пошел, крестный.

И пошел. И я пошел. В разные стороны. Он — проверять своих чернорубашечников, я — расслабляться за общим питейным столом. Правда, в задумчивости.

Я понимал, почему Федор выглядел смущенно. Он был самолюбив и свое пребывание в семье Кима считал иждивенчеством. Не потому, что у него не было денег на карманные расходы, не потому, что никто не делал разницы между ним и Андреем, а потому, что не чувствовал себя самостоятельным взрослым мужчиной. Но профессии у него никакой не было, единственное, что он умел делать, это воевать да готовить других если не к тому же, то хотя бы к строевой службе. И очень обрадовался, что такая служба вдруг подвернулась в спортивном лагере. А то, что там, как выяснилось, стали готовить то ли будущих охранников, то ли будущих головорезов, ему было безразлично. Но моим мнением и отношением он все еще очень дорожил, и потому наша случайная встреча оказалась для него крайне неприятной.

Я подумал об этом походя, потому что застолье было шумным и, в общем-то, привычным. Здесь присутствовали те, с кем я если и не поддерживал дружеских отношений, то ни баньки, ни выпивки с ними не чурался. Хотя компании наши были далеки друг от друг, однако я много лет знал их всех по совместным совещаниям да заседаниям, не чувствовал себя чужаком и нормально поддерживал общий разговор на той ноте, которой он требовал.

А еще я всех почему-то разглядывал, хотя раньше подобного любопытства никогда не проявлял. Эта потребность возникла изнутри, что ли, и я даже мог определить момент ее возникновения. Желание разглядеть, что же скрывается за сияющими улыбками (это, между прочим, в день похорон погибших в Чечне глухоманцев!), было, пожалуй, бесцельным: я не знал, что хотел бы увидеть. Но, шаря глазами по лицам сотрапезников-собутыльников, я вдруг понял, что меж ними нет Херсона Петровича. Правда, он не входил в хозпартактив нашей Глухомани, но часто присутствовал на совещаниях с правом, так сказать, совещательного голоса. Во всяком случае, он их всех знал и даже не забыл пригласить на торжественное открытие своего дорассветного ре-сторана.

А вот его пригласить забыли. Это почему-то меня задело, и я спросил Спартака, уж не заболел ли владелец ресторанчика.

— А что ему здесь делать? — несколько брезгливо ответил гладиатор. — Тут не средней руки коммерсанты собрались, тут — вся наша элита.

Из этого ответа вытекало, что Херсона Петровича наш бывший первый к элите не причислял. И мне это почему-то запомнилось. По контрасту с банкетом по поводу открытия ресторана «До рассвета», что ли?

2

Ким не мог нарадоваться урожаю. В парниках и впрямь помидорные кусты гнулись под гроздьями плодов, а в огуречных грядках некуда было поставить ногу. Ким был настоящим корейцем — лучшим в мире огородником, и мы с Танечкой искренне радовались его радости…

— Нельзя все подряд помидоры с куста обирать, — поучал он нас. — Надо каждый еще на веточке нежно огладить, чтобы температуру его определить. Спелость мешает транспортировке, значит, надо такой брать, который в градусах еще до спелости не дорос.

Он накупил груду нежной бумаги и картонных коробок. Каждый помидор он аккуратно вытирал, заворачивал в бумажку и осторожно клал в коробку. Ряд за рядом.

— За такой товар не стыдно взять хорошую цену. Юрий Денисович Зыков поглядел на урожай и решил, что я должен все продавать сам, давая советы покупателям. А он обеспечит рекламу.

— Сглазишь, друг, — вздыхал я.

— Разве можно сглазить результат собственного труда? — улыбался Ким. — Сглазить можно только случайную удачу вроде выигрыша в лото.

— Когда повезешь на рынок?

— Когда помидор согласится туда поехать, — улыбнулся Ким. — Он должен дойти в темноте и тепле. Не дозреть, а дойти. Перестать размягчаться от собственной температуры, понимаешь?

Я очень боялся, что эта тяжким потом заработанная радость опять может превратиться в горчайшее из разочарований: любой рынок — ярмарка беспощадности, а наш, пост-советский, тем более. Как говорится, «нас никто не жалел, но и мы не давали пощады…» (нашли, чем хвастаться). А потому переговорил с Андреем с глазу на глаз.

— Второго крушения надежд отец не вынесет, Андрей.

— Понимаю, — вздохнул он. — Я говорил с Федором. Он обещал привести для охраны своих подопечных.

— Бритоголовых чернорубашечников? Ох, Андрей…

— Какая разница, крестный, кто обеспечит отцу порядок на рынке?

Про себя я подумал, что разница для весьма принципиального в своих политических симпатиях и антипатиях Кима все же есть, но ничего не сказал. Не сказал потому, что Андрей считал так же, как я. Это было понятно из его тона и в обсуждениях не нуждалось.

А я потом долго мыкался, соображая, как бы нам помочь Киму с его базарными проблемами. Мы обсуждали это с Танечкой, но ни к какому выводу не пришли. Ее старики ковырялись на огороде, выращивая для нас, может быть, не такие особенные, но все же огурцы и помидоры, солили и мариновали, закатывали в банки и привозили нам небольшими партиями, чтобы не загромождать холодильник. Тогда этим занимались в Глухомани все, поскольку никаких денег ни у кого не было, глухоманцы горбатились на своих сотках с зари до зари, согнувшись в три погибели. Даже профессора Ивана Федоровича дочь приспособила к делу. Он осторожно ходил вдоль огуречных грядок, старательно тыкая мягкой кисточкой в тычинки и пестики. Опылял, так сказать, и этим вкладом в общее дело весьма гордился.

«Я работаю пчелой», — важно говорил он.

У Кима, кажется, кое-что налаживалось, и при спокойной продаже он мог заплатить не только проценты, но и добрый кусок основного долга. Он в это верил, я на это надеялся, остальное в нашей сумасшедшей русской жизни от нас, к сожалению, уже не зависит. Как, впрочем, никогда и не зависело.

Дня через четыре, что ли, после радостной встречи с семейством Кима и его возлюбленными помидорами я возвращался с работы пешком. Засиделся, да и погода располагала. Причем настолько располагала, что я даже решил зайти в некое питейное заведение, где продавалось очень даже славное пиво. Правда, за столь же славные деньги, но в тот вечер я решил позволить себе не экономить.

Заведение находилось в стороне от грохочущей главной улицы города, которая по совместительству выполняла и функции шоссе федерального значения. А здесь, за вторым порядком домов, было тихо, немноголюдно и, главное, не пыльно. Я купил бутылку «Клинского» и сел за столик в предвкушении первого глотка. И только налил себе полный бокал — там к пиву подавали настоящие пивные бокалы, — как из-за соседнего столика, где сидели трое неизвестных мужчин, до меня ясно донесся хриплый голос:

— …я вскоре в кружке стал отличником. И как-то на всесоюзных соревнованиях выиграл золотую медаль…

Я уже об этом слышал. Слово в слово. Где и от кого?.. Где и когда?.. Ведь слышал же в тех же словах и в тех же интонациях…

И — вспомнил. Внезапные заказы на подствольные гранатки и патроны для автоматов, возвращение из области в общем вагоне, соображение на троих с какими-то ханыгами, встреча с Маркеловым… Хромов! Некий Хромов в потрепанном пиджачке, которого с работы уволил Маркелов. Хромов с его незабываемым голосом.

Теперь сомнений у меня не было: я не только текст его рассказа запомнил, но и хрипатый голос. Помнится, еще Маркелов пояснил, что этот его бывший подчиненный, у которого он, кстати, увел жену, хватанул какого-то технического зелья и сжег глотку.

Я оглянулся, однако за соседним столиком никакого железнодорожного бомжа не углядел. Мужчины выглядели вполне пристойно, а тот, который сидел ко мне спиной, вообще смотрелся модником. На нем был новый дорогой ко-стюм, но именно он-то и хрипел испорченной глоткой. Я не поверил было собственным глазам и потому решил точно установить, не мой ли это вагонный собутыльник. Развернулся лицом к компании вместе со стулом и громко удивился:

— Хромов? Это ты, что ли?..

Признаться, я не рассчитывал, что он откликнется. Знакомство наше было вагонно-питейным, появление Маркелова для Хромова выглядело большой неприятностью, а нынешний его вид заставлял подозревать, что он кого-то неплохо провел в поездах, где обычно и промышлял. Поэтому реакция его была для меня совершенно неожиданной.

— Друг!.. — заорал он, вскочив. — Вот так встреча!

Тут же оборотился к собутыльникам, швырнул на стол горсть десяток, сказал тоном хозяина:

— Рассчитайтесь тут и отваливайте. Я друга встретил.

И пересел за мой столик. Глянул, что я пью, поморщился:

— Угощаю. Эй ты, за стойкой!

Здесь не было официантов, но продавец немедленно подбежал к нашему столику.

— Что желаете?

— «Туборг». Настоящий, без штучек. Тащи ящик для начала.

Буфетчик отсеменил на место, а Хромов, широко улыбаясь, оборотился ко мне.

— Рад, — прохрипел он. — Чувствительно. Славно тогда в вагоне посидели, да?

О Маркелове он не упомянул. Может быть, забыл, что я его знаю, может, просто не хотел вспоминать, поскольку стал каким-то иным. В дорогом костюме, модной рубашке с модным галстуком, мытый, чистый и причесанный явно в парикмахерской.

— Ты никак разбогател? — благожелательно спросил я.

— Да, подфартило. — Он широко улыбнулся. — Говорят, дуракам счастье прет. Я себя дураком не считаю, но мне приперло.

— Хороший банк сорвал?

— Круче бери. В лотерею миллион выиграл. Миллион!

Он залез в карман пиджака, вытащил горсть сотенных и потряс ими перед моим носом.

— Это что же за лотерея такая?

— Да там, на телевидении. Ответить надо, чтоб угадать. Ну как тут жизнь в Глухомани?

Он избегал разговоров о лотерее, да я на них и не настаивал. Я был убежден, что опытный вагонный мошенник кого-то споил и обчистил, и мне, признаться, это было малоинтересно. Покалякали вообще, попили хорошего пива — кстати, «Туборг» и впрямь был настоящим — и разошлись друзьями. Танечка не обратила внимания на мои огрузшие ноги, но я, пообедав, все же решил позвонить Маркелову. Мне показалось, что ему следует знать о появлении Хромова в нашей Глухомани.

— Знаю, — сказал Маркелов. — Он свою бывшую, а мою настоящую жену навещал, когда я был на работе. Уговаривал с ним уехать, тряс толстой пачкой долларов и утверждал, что теперь обеспечит ей и ребенку сказочную жизнь.

— Ты веришь, что он выиграл в лотерею?

— Нет. Обчистил кого-нибудь в поезде. А может, и пришил.

— Думаешь, он способен на убийство?

— Способен, — подтвердил Маркелов. — Он на все способен. Когда собираешься молоточком постучать у вдовы и сына?

Договорились о молоточке и, естественно, о шашлычке и положили трубки. Но новенький, прямо как из витрины Хромов застрял в моей голове. И под утро меня посетила вполне трезвая мысль: а не связано ли его внезапное богатство с обернутой тряпками трубой? Той самой, что проломила череп Метелькину?..

3

Только как это могло случиться, как? «Урал» машину Метелькина чуть зацепил и — не нарочно, я Федору верил. А убийца ждал его на выезде с проселка. Тут все машины останавливались, потому что выезд на шоссе был закрыт кустами. Очень удобное место, чтобы попросить довезти до города. Поэтому и орудие убийства было завернуто, чтобы не насторожить водителя. Но просить не пришлось, потому что Метелькин вышел сам.

Вот такая выстроилась комбинация, только была в ней огромная провальная дыра. А как Хромов мог оказаться здесь в нужный момент? Он же промышлял в поездах и в Глухомани появляться не стремился, потому что стеснялся возникать в полной униформе бомжа перед бывшей женой и ребенком. Это мне Маркелов когда-то, еще в поезде, объяснил, и моя очередная версия загадочной гибели Метелькина опять повисла в воздухе.

Но при этом где-то во мне все же застряла. И я — так, шутя как бы — рассказал Танечке о внезапной встрече с бомжем, который стал миллионером.

— Хромов?.. — она насторожилась. — А почему мне знакома эта фамилия, не знаешь?

— Не знаю, — сказал я. — Скрипит, может, поэтому.

А вскоре случилось событие, крепко встряхнувшее Глухомань. И мне стало совсем не до лавров Шерлока Холмса.

Как раз за сутки до этой истории, обернувшейся, к сожалению, трагически для многих глухоманцев, температура помидоров Кима упала до продажного состояния, и он отгрузил на рынок не только помидоры, но и огурцы, раннюю капусту, удивительно вкусную редьку — словом, весь свой урожай. Все это поместили в холодильник, Ким неторопливо и со знанием дела обошел овощные ряды, все посмотрел, ко всему приценился и, очень довольный разведкой, решил утром завалить своей продукцией заранее присмотренный уголок.

— Не хвалясь, скажу, что конкурентов у меня нет, — сказал он, зайдя к нам выпить по рюмке перед завтрашним овощным триумфом.

— Спать-то будешь? — помнится, спросил я.

— Не поручусь, но постараюсь, — серьезно сказал Альберт и несерьезно улыбнулся при этом.

День был субботним, торговым, но у меня, как назло, оказался рабочим. Видать, наши в Чечне расстреляли все подствольные гранаты, потому что из главка мне весьма строго наказали работать без всяких суббот. И эта как раз оказалась первой рабочей за все время нашей демократии, гласности и беспробудного пьянства. И на этом, так сказать, субботнике пахали, естественно, и мы с Танечкой, подавая пример беззаветного служения стреляющему отечеству. А хлопот выпало предостаточно, поскольку суббота — она и есть суббота, и голова у трудяг на всех фронтах занята не тем, чем хотелось бы главку.

Вот причина, почему я вынужден излагать события субботы, происшедшие вне вверенной мне и обнесенной забором территории, с чужих слов.

В пять утра Ким получил из холодильника свой товар. Его сопровождали трое акционеров, Лидия Филипповна и Катюша в качестве продавщиц, а также Андрей и Володька, которого отец решил приучать к рыночной деятельности с юных лет. Места, оплаченные ими заранее, были свободны, и они быстро разложили свой товар согласно виду, сорту и назначению. На это ушло часа два, и где-то в начале восьмого на рынок потянулись первые покупатели, поскольку Глухомань исстари встает ни свет ни заря.

Собственно, это еще не покупатели. Это специалисты покупок, любящие рынок как таковой, оценивающие товар со своей точки зрения и прикидывающие цену, в общем, правильно, поскольку конъюнктуры еще не возникло. Это время просыпания рынка, его потягивание, его ленивая неспешность и его очарование, подогреваемое безгрешной заинтересованностью любителей и знатоков. Именно в этот момент устанавливается прикидочная вилка цен на каждый продукт, если, конечно, не возникнет вдруг ажиотажного спроса.

С восьми рынок начал оживать. Уже не только рассматривали, приценивались да торговались, но и покупали, естественно, сначала слегка поторговавшись. И ароматная, теплая от ухода и внимания кимовская продукция начала распределяться по сумкам и кошелкам тех, ради кого Ким недосыпал, выращивая ее.

Около девяти, что ли, Андрея позвали в контору к телефону. Он торговлей не занимался, присматривая за порядком да помогая грузить тяжелые сетчатые кули. Звонили из совхоза — он все еще так назывался, и его директором все еще считался Ким. Андрей вернулся быстро, озабоченно сообщив новость малоприятную:

— Черномырдин с цепи сорвался, хлев разворотил и ушел в коровник. Все доярки разбежались.

— Поезжай, — сказал Ким. — Возьми мужиков погорла-стее и зоотехника. Может, он ему успокаивающий укол вкатит.

Черномырдиным звали огромного племенного быка, обычно обладающего спокойствием и чувством собственного достоинства, но иногда сходящего с катушек. Андрей тотчас же сел в машину и укатил в совхоз «Полуденный».

Приблизительно в это же время на рынке стали появляться неизвестные юнцы, одетые ярко и небрежно. Группы друг с другом не якшались, но и не ссорились: пили пепси и еще какую-то столь же дрянную воду, громко говорили, задевали девушек, хохотали, а кое-кто и прохаживался возле прилавков, не столько прицениваясь, сколько просто щупая и путая разложенные овощи. Таких становилось все больше и больше, и вскоре юнцы начали внаглую хватать огурцы, помидоры, лук, чеснок, а потом и все подряд. Продавцы, естественно, возмутились, стали звать милицию или сами защищать свое кровное. Милиция почему-то не появлялась (как потом выяснилось, она вся толпилась у входа на рынок, где кто-то то ли разбил стекло у припаркованной машины, то ли пытался ее угнать), и вскоре на рынке началась свалка.

Как говорили, сперва драки вспыхивали, но местные и не часто. Юнцы просто с гиканьем и руганью переворачивали прилавки, топтали овощи, ломали весы, обрушивали навесы. Продавцы сопротивлялись, как могли, но их сопротивление лишь раззадоривало погромщиков. Когда наконец явилась милиция, засвистела, засуетилась, кого-то хватая, кого-то награждая дубинками, было уже поздно. Наступила вторая фаза погрома, носившая характер хаотиче-ский и отчасти воровской. Юнцы брали «на хапок», что плохо лежит, отбивали своих у милиции, а когда это им в конце концов удалось, поскольку милиция особого желания драться не проявляла, то мгновенно исчезли, разбежавшись в разные стороны.

И остался погром. И среди этого погрома — Альберт Ким. Полноправный представитель лучших огородников в мире. И упал вдруг как подкошенный. «Скорая» увезла.

Лидия Филипповна укрыла Катюшу под прилавком, но ей и Володьке досталось изрядно. Она переживала разгром всех семейных надежд с плотно сжатыми губами, Катюша плакала и почему-то от всех пряталась, а Володька носил свои синяки, как ордена.

А Ким лежал в больнице. Ему досталось больше всех, потому что он стоял грудью и отбивался, как мог. И если бы были одни побои, то он бы и дома отлежался, но увезли его оттуда с основательным подозрением на инфаркт.

Уложив отца в больницу, Андрей сразу же разыскал Федора.

— Твои ребята?

— Нет, Андрей, моих там не было, — твердо сказал Федор. — Слово афганца, не было. И команд ни мне, ни в лагерь никаких не поступало. Все занимались по расписанию.

— Ты веришь, что спартаковские здесь ни при чем? — спросил я Маркелова.

— Я больше верю в совпадения.

— Какие совпадения?

— Загибай пальцы. И в совхозе бык с цепи сорвался, машину на стоянке кто-то раскурочить вздумал, и весь милицейский наряд оказался там. И еще… — Маркелов помолчал, вздохнул. — Еще — первая попытка Кима самому продать свои помидоры. А инициатива у нас с советских времен наказуема, это тебе хорошо известно. Равно как и то, что с тех, советских времен ничего не изменилось. Разве что болтать много стали. До поры, до времени.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

1

Следующим днем было воскресенье. Часов в одиннадцать я шел в больницу навестить Кима и сразу же обратил внимание на дополнительные наряды милиции вдоль нашей главной улицы, она же — федеративная автомагистраль. По тротуарам прогуливались постовые, а гаишники перекрыли шоссе, пуская водителей в объезд центра города и примыкающей к ней рыночной площади, где еще не успели убрать следы вчерашнего погрома.

— Случилось что? — спросил я у знакомого гаишника.

— Расчищаем дорогу для санкционированного марша протеста, — важно объяснил он. — Марш — по главной улице, митинг — он тоже санкционирован — напротив рынка. Поэтому движение здесь временно прекращено.

Время у меня еще было — врачебный обход заканчивался в двенадцать, — и я остановился поглазеть, что за марш протеста. И в своем любопытстве оказался не одинок: желающих было достаточно, а подходивших — еще больше. Однако я имел некоторое преимущество, потому что знакомый гаишник поставил меня в зону, запретную для всех прочих зевак.

Раздался грохот барабанов. Он звучал громко и дружно, команда на барабанный бой была явно отдана неподалеку от меня, на подходе к рыночной площади. И почти тотчас же из-за поворота появилась марширующая колонна молодых людей, одетых в ловко сидящую, подогнанную по фигуре черную униформу с эмблемой РНЕ на рукаве. Никакого знамени не было, но впереди старательно шагал бывший второй секретарь райкома партии товарищ Звонарев (это, стало быть, бывший Звонков) в такой же черной форме, но, правда, с дополнительными нашивками.

И тут же из дверей здания администрации появились новые районные вожди во главе с вечно невзрачным Хлопоткиным. Они развернулись перед входом, а поскольку вход этот оказался почти против меня, то я с некоторым удивлением обнаружил среди них и Спартака Ивановича. Правда, не в центре, поскольку наш бывший первый особо светиться теперь не любил.

А я потерял не только дар речи, но и дар движения. Я вдруг ощутил себя Каменным гостем, правда, лишенным права покидать пьедестал. Но слух при этом у меня сохранился, и я отчетливо расслышал аплодисменты уже многочисленной к этому моменту глухоманской публики.

Молодцы в ладной форме шли, печатая шаг, держа равнение, и, вскинув подбородки, глядели строго перед собой. И я успел подумать, что Федор потрудился на славу, когда раздалась отрывистая команда через мегафон. Колонна мгновенно остановилась и четко перестроилась, развернувшись лицом к публике и спиной к представителям администрации. И толпа на тротуарах вновь разразилась неистовыми аплодисментами, поскольку пренебрежение к властям глухоманцы любят исстари, не решаясь на него сами. Это — исполнение вековечной мечты, поклон в их сторону, признание и почтение, зримо выраженные в их глухоманский адрес. Никто, никогда, никакие пионеры и комсомольцы, не говоря уже о власть предержащих, не демонстрировал им такого уважения. К ним всегда стояли спиной. Тысячу лет стояли спиной, а тут вдруг — юными лицами и даже расцветшими по рядам приветливыми улыбками.

— Молодцы!.. — в неистовом восторге заорал кто-то позади меня. — Так держать!..

Зрители начали скандировать, отбивая такт ладонями:

— Мо-лод-цы!.. Мо-лод-цы!..

И эти молодцы — без всякой команды! — выбросили руки в столь знакомом нам «хайле». И дружно рявкнули:

— Служим России!

Зрители взревели уж совсем исступленно, но все перекрыл мегафонный голос:

— Митинг, посвященный защите простых людей России от посягательств преступных элементов и беспомощной власти, объявляю открытым!

Все у них было продумано и расписано. Едва заглох мегафон, как Звонарев, сделав два шага из строя, не очень ловко развернулся и пошел к центру построения, старательно печатая шаг.

А пока он его печатал, мне вдруг подумалось, что многие наши беды от того, что мы любим смотреть, как печатают шаг. Куда печатают, зачем печатают — это нас не интересует, потому что мы исстари рабы формы, а не содержания, буквы, а не смысла. Мы — наивные догматики, что и позволило большевикам без всякой логики задурить нам головы слепой верой во всеобщее счастье, названное светлым царством социализма, хотя социализм просто не может быть формой правления. А вот царство — может. С любым приложением, будь то монархизм, ленинизм или социализм. Столь свойственный нам стихийный догматизм выражается в наших душах сладким томлением перед формой как таковой.

— Дорогие глухоманцы, дорогие братья и сестры, дорогие отцы и матери наши! — начал Звонарев, дойдя до середины строя. — Мы ощущаем ответственность перед вами, как сыновья и дочери с болью и трепетом ощущают его перед родителями…

Он говорил в микрофон, и голос, которому он придал максимум проникновенности, разносился по всей площади. Говорил без всякой бумажки, хотя до этого — слава богу, я наслышался его предостаточно! — никогда без бумажек не выступал. И опять мелькнула у меня мысль, что дирижер этого очень слаженно играющего оркестра отлично учел все промахи прежней власти в ее общении с народом, и если прежний Звонков рапортовал районной партверхушке, то современный Звонарев сердечно говорил сейчас со своими земляками-глухоманцами.

Да, дирижер поработал первоклассно…

— Бандитское нападение, совершенное вчера при полном бездействии властей, ударило вас, дорогие наши земляки, по самому больному месту. Мы разделяем ваше горе. Оно лишило вас денег, заработанных тяжким трудом, оно лишило нас всех доступных по ценам продуктов, заставляя покупать американскую дрянь, сброшенную великой России с барской руки разжиревших богатеев…

Бывшего второго секретаря уже понесло по проторенной тропинке. Он забыл установку, с которой его выпустили лицом к лицу с горожанами, стал бормотать привычное о «происках империалистов», и неизвестно, чем бы все закончилось, если бы вдруг из репродукторов не грянула знаменитая александровская песня «Вставай, страна огромная…». Правда, без текста, одна музыка, но она напрочь за-глушила запутавшегося оратора и дала ему время опомниться.

Мелодию включили из радиоузла администрации. Причем включили по чьей-то команде и столь своевременно, что мне стало ясно, где в этот момент находился дирижер. Он явно слушал Звонарева, а это значит, что стоял он где-то среди высыпавшей на встречу с народом и чернорубашечниками районной администрации, хотя, конечно же, не в первом ряду.

Так мне показалось. И я даже обрадовался собственной прозорливости и малость возгордился.

Песня без слов звучала недолго — куплет с припевом, а потом оборвалась, поскольку радист явно получил отмашку. За это время бывший второй при первом Спартаке сообразил, что дал маху, заговорив с глухоманцами мертвым языком мертвой советской власти. И заново воспрял духом.

— Лучшие ваши сыновья и дочери — в наших рядах. И я счастлив сообщить вам, что мы все дружно поддержали их инициативу: взять под охрану все рынки и торговые точки нашей родной Глухомани! Смерть чеченским бандитам!..

Последний лозунг как-то не очень вязался со всем предыдущим выступлением, но его вряд ли расслышали те, кто стоял за моей спиной. При известии, что эти крепкие парни в красивой форме берут под охрану рынок, глухоманцы взревели от счастья и восторга. Наконец-то с ними заговорили на их языке, наконец-то вспомнили об их бедах, страхах и отчаянии, наконец-то в гонке за великими свершениями не позабыли о них самих.

А я стал выдираться из восторженной толпы. Я хотел перехватить врача сразу после обхода, но это была формальная причина. А реальная заключалась в параллели меж этим глухоманским восторгом и восторгом пятидесятилетней давности, расстелившим Гитлеру ковровую дорожку к власти.

2

Киму было плохо. Точнее, Киму стало плохо после кратковременной стабилизации, потому что он от кого-то узнал о марше неофашистов. И было ему сейчас так скверно, что я на всякий случай переговорил не только с его палатным доктором и главврачом больницы, но и еще с несколькими врачами с глазу на глаз. Чтобы сравнить, где не знают, а где просто темнят. И общий вывод был таким:

— Москва. Только там еще смогут вытащить, если перевезете очень срочно и очень аккуратно.

Если перевезете… Это ведь тоже примета нового времени. Не «если мы перевезем», а если вы перевезете. Вы, лично. Кому больно, тот и обеспечивает условия спасения своих близких после погрома не только на рынке…

Я позвонил в Москву из кабинета главного врача, чтобы не тревожить Танечку, и узнал главное. Да, все достижимо, господа. Перевезем санитарным самолетом под наблюдением лучших кардиологов, с уколами, лекарствами и капельницами. Да, положим в лучшую клинику и в отдельную палату с постоянно прикрепленной сестрой. Да, гарантируем все средства современной медицины. Только на все, все решительно нужны деньги. Деньги, а не бумажки. То есть у.е. И для нас с Танечкой очень большие у.е., которых у нас, естественно, не было. Да и быть не могло, поскольку на черный день откладывает тот, кто черных дней ожидает, а мы ожидали только дней солнечных.

Но об этом я никому не сказал. Я рассказал, что Ким пока в реанимации и что состояние его соответствует месту нахождения. А Танечка была очень обеспокоена не только Альбертом, но и его семьей, все надежды которой рухнули в одночасье. Однако мне удалось ее отвлечь, Танечка переключилась на иные темы и вдруг вспомнила:

— Ты как-то спрашивал, не знаю ли я какого-то Хромова? Еще сказал, что фамилия у него скрипит, как новые сапоги. Так я вспомнила, где могла слышать эту скрипучую фамилию. Порылась в старых записях на работе и нашла записку Херсона Петровича.

Танечка покопалась в сумочке и протянула мне листочек. На нем рукой моего прежнего заместителя было написано:

«ЕСЛИ ПОЗВОНИТ Т. ХРОМОВ, ПЕРЕДАЙ ЕМУ, ЧТО Я ЖДУ ЕГО ЗВОНКА В ЦЕХЕ ОТПРАВКИ ПРОДУКЦИИ».

Значит, Херсон знал Хромова. Ну и что? Мне тогда было не до этого, я думал, как помочь Киму.

Не могу сказать, что я долго размышлял, как раздобыть денег. Нет, я знал, где их взять еще до звонка в Москву. Я долго колебался, признаюсь. Очень долго и мучительно колебался, но выхода у меня не было. У меня друг умирал.

Я сказал Тане, что прогуляюсь, и с переговорного пункта позвонил по мобильному Юрию Денисовичу Зыкову. К счастью, я не выбросил номера его телефона.

— Вы еще не получили лицензию на охотничий клуб?

Возникла некоторая пауза, после чего Зыков спросил:

— А что, у вас появился товар?

— Кажется, появилась реальная возможность для возобновления наших переговоров.

— Такие дела по телефону не решаются, — с долей укоризны сказал Юрий Денисович. — Если это серьезно, то жду вас завтра в клубе деловых людей. Скажем, в… шесть вечера.

— А где он, этот клуб?

— Господь с вами, друг мой. Там, где мы неоднократно поднимали бокалы.

— В «Озерном»?

— Точно совершенно.

И положил трубку.

А я ощутил неуютное чувство зависимости после этого разговора. Словно Зыков знал, что я согласен на все, потому что мне позарез нужны деньги, и демонстрировал мне это свое знание. Но потом я как-то сумел уговорить самого себя, что просто не люблю, когда собеседник перехватывает инициативу и диктует мне условия. Впрочем, при этом менялась только форма, но это все же примирило меня с жизнью.

Значит, это теперь называется клуб деловых людей. Я угадал не столько название, сколько страсть глухоман-ских нуворишей к словам звонким и как бы определяющим доступ желающих. Простой любитель охоты с ижевкой шестнадцатого калибра даже в охотничий клуб не пойдет, там поди вступительный взнос в десять его зарплат, которых к тому же он и не получает. А про клуб деловых людей и говорить нечего. Туда вон даже Херсону Петровичу с его питейно-закусочным раем «До рассвета» вход заказан.

А мне, как вытекало из слов Зыкова, не заказан. Почему? Старая память о полупатронном-полумакаронном директоре или потенциальный капитал в его руках? Последнее представлялось более вероятным, и я ощутил некую стартовую уверенность в предстоящем мне разговоре.

А утром проснулся и понял, что никакая это не уверенность, а знакомая совковая радость, что начальство меня пригласить не забыло на очередное торжественное меро-приятие. Простая, как лопата, радость, ко рту ее не поднесешь и на вкус не попробуешь. Мне стало совестно до жара, я разозлился и позвонил Зыкову в обеденный перерыв. Сам не знал, зачем звоню, но сказал, что ради уточнения.

— Наша договоренность остается в силе, — сказал он. — Столик с армянским натюрмортом — за мной.

Столик за ним? Значит, твердо был уверен, что мы непременно договоримся.

3

Я приехал на служебной машине. Ее на территорию делового клуба, естественно, не пустили, поскольку она была всего-навсего немолодой «Волгой», а потому, как говорится, рылом не вышла. Я вылез и пошел к деловому клубу, только что отстроенное здание которого стояло рядом с ресторанчиком Херсона «До рассвета». Чья это была территория, кто у кого арендовал место — то ли ресторан у клуба, то ли клуб у ресторана, — я не знал, да и узнавать не собирался. Одна это была шайка-лейка, в которой меня почему-то терпели, хотя Федор что-то на эту тему, помнится, говорил…

Я вспомнил о Федоре, а заодно и о воскресном марше чернорубашечников из РНЕ. Они и впрямь взяли на себя охрану порядка на всех рынках Глухомани, и глухоманцы торговали там теперь спокойно. Неторопливо, достойно и — без опаски. Только вот Киму торговать было теперь нечем…

А Федора на том шествии не было. Нет-нет, не было ни в форме, ни без оной. И меня это, признаться, порадовало…

— Куда прешь? Куда?.. — заорали на меня грузчики со всей прямотой, столь свойственной нашему рабочему классу. Они волокли какие-то тщательно упакованные бутыли куда-то в сторону, к малоприметному старому зданию.

— Соображать надо, это же серная кислота!

— А куда вы ее тащите? — спросил я, уступая им дорогу.

— В «Астрахим», куда же еще!.. Вон, хозяйка на крыльце стоит. Товар ждет.

На крыльце стояла Тамара. Я почему-то помахал ей рукой — проклятое чувство чужого дома! — и она, чуточку помедлив, в ответ помахала тоже. А потом крикнула:

— В клуб идешь? Я загляну через часок!

Через часок я намеревался уже быть дома, но вспомнил о столике «по-армянски», и понял, что Тамара о нем не просто знает, но и намеревается за него усесться.

На входе в клуб деловых тоже что-то творили. Какую-то дверь, от которой тянулись провода. Охранник, как обычно, проверил, есть ли в списках приглашенных моя фамилия, жестом предложил проходить и чувствовать себя, как дома.

— Что строите? — поинтересовался я.

— Индукцию на вшивость.

Я понял, что городят контрольный вход для проверки оружия, но уточнять не стал. Пришли времена недоверия, и это обстоятельство следовало встречать без эмоций, как данность.

Зыков ждал меня в маленькой уютной гостиной, напоминающей кабинет, чему, правда, несколько мешала развратная оттоманка, расположенная против зеркальной стены. Поздоровались мы довольно сухо даже для официального приема, что, впрочем, Юрия Денисовича нисколько не огорчило. Он жестом пригласил меня присесть на упомянутую оттоманку и тут же закурил сигару с золотым обрезом. Теперь он курил сигары, и демонстрация этой слабо-сти должна была свидетельствовать о его силе.

— Догадываюсь, что вы нуждаетесь в крупной сумме. Причем желательно как можно скорее. В идеале — сегодня.

Разведка у него была на высоте. Но я ограничился нейтральным замечанием:

— Стало быть, у нас есть, о чем вести деловую беседу.

— Война расслаивает слабые системы и консолидирует системы мощные, — глубокомысленно отметил он.

— Я — система двойственная. С одной стороны я — военно-промышленный комплекс, но с другой — мирные макароны. Даже если они и по-флотски.

— Браво! — Зыков изобразил аплодисменты. — Какая сумма вас бы устроила?

У меня опять перехватывали инициативу. Мне всегда не нравилась такая игра, почему я и отказался от приманки.

— Это впрямую зависит от товара, который вы намереваетесь приобрести.

— Товар старый, однако ситуация несколько изменилась, поэтому — фифти-фифти.

— Простите, не понял.

— Что же тут непонятного? — улыбнулся Юрий Денисович. — Существует, насколько мне известно, два основных калибра. Следовательно, я о двух и говорю.

— Могу предложить только один.

— Два. И двадцать пять тысяч авансом.

— У. е.? — обалдело спросил я.

— Обижаете.

Зыков поднял с пола дипломат, положил его на стол, поколдовал с замками и откинул крышку. В дипломате лежали тугие пачки новеньких денежных купюр. И повеяло совершенно особым заграничным долларовым духом.

— Это спасет вашего бесценного друга. Наша сделка — стоимость его жизни. Кстати, нашего прокурора перевели в область с повышением. Вот что значит вести дела с учетом современных реалий. Хотите рюмку доброго виски под добрые доллары?

Доллары были злыми. Очень злыми. Но боль Кима была еще злее. Пока я прикидывал, что во мне перевесит — хотя знал же, знал, что именно перевесит, знал! — Юрий Денисович звякнул бронзовым колокольчиком, стоявшим на столике. И тотчас же в дверях вырос официант.

— Виски.

Официант исчез. Я молчал.

— Будете пересчитывать?

— Нет.

— Код — три шестерки, число Антихриста. Закройте, не стоит нервировать прислугу.

Я закрыл и снял дипломат со столика. Я не был уверен, решена ли этим участь Кима, но твердо знал, что моя участь — решена. А заодно и участь многих ребят в Чечне.

Официант принес бутылку виски, минеральную воду и два бокала. Наполнил, как учили — на полтора глотка. Тихо пожелал приятно провести время и вышел.

— Я знал, что мы обязательно встретимся. — Зыков пригубил виски и вздохнул. — Невеселые обстоятельства, но — обстоятельства. Аэродрома в нашей Глухомани нет, а до области вы можете не довезти человека с инфарктом. Я позвонил в Москву, договорился о санитарном вертолете, заботливом сопровождении, хорошей клинике и хорошей профессуре. Вертолет вылетит по моему сигналу, а я дам его после вашего согласия. Сумма оговорена, она — в дипломате. Там даже немного больше — так, для спокойствия. Разницу отдадите семье Кима. Разумеется, если вы согласны на предложенную сделку.

Полная договоренность, никаких хлопот, даже кое-что перепадет Лидии Филипповне. Пожалел он меня, что ли?.. Как бы там ни было, но тогда это помогло мне перейти к делу.

— Какие патроны?

— Винтовочные и автоматные. Советую употреблять идиомы, друг мой. Например, картежную масть — пики и трефы.

— Пики и трефы, — послушно повторил я. — Только как мне быть с этими самыми трефами? Они — строгой отчетности.

— У каждого свои проблемы. В этом суть бизнеса.

— Вы берете за горло.

— Я пользуюсь обстоятельствами, только и всего. С точки зрения обывательской морали это, безусловно, нехорошо, но под этим «нехорошо» обыватель прячет обыкновенную человеческую зависть. — Зыков улыбнулся. — Мы напридумывали множество глянцевых слов, суть которых — скрывать реальный смысл того или иного понятия.

— Например, фашизм.

— Представьте себе, и фашизм тоже. Что такое фашизм? Фашизм — это тот же национал-патриотизм, введенный в строгие берега, каналы и шлюзы закона. Или вас больше устраивают неупорядоченный национализм, погромы, насилия, грабежи, убийства?

— Германский фашизм именно этим и занимался.

— Бесспорно, однако в начале создания своей организационной структуры. А как только она была выстроена, тут же были уничтожены вчерашние погромщики — штурмовики Рема, а заодно и он сам. И после этого — чудеса! — ни погромов, ни насилий, ни грабежей больше не было. Структура потекла по руслу, успокаиваясь и теряя свою энергию в бесконечных парадах. А теперь экстраполируйте эту же ситуацию на российскую почву. Что, страшновато стало?..

— Кто вы по профессии, Юрий Денисович?

— Юрист.

Кажется, он не хотел этого говорить, но — сорвалось с языка. А показалось мне потому, что Зыков тут же схватился за бутылку, налил мне и поднял свою рюмку.

— Давайте выпьем за добрые отношения и, как говорят мудро ироничные французы, вернемся к нашим баранам. Без всяких глянцевых слов, поскольку бизнес их не признает.

Выпили. Я спросил:

— Что мне конкретно предстоит делать? Грузить апельсины бочками?

— Боже упаси. Вам предстоит дать согласие на пики с трефами в указанных мной соотношениях. Как только вы скажете «да», я звоню в Москву и прошу срочно выслать вертолет.

— Да!

По-моему, я даже гаркнул это совсем не глянцевое слово. Юрий Денисович невозмутимо достал мобильный телефон, набрал номер.

— Заказ семнадцать дробь ноль девяносто пять. Прошу немедленно выполнить договоренность. — Послушал, поблагодарил, дал отбой.

— Вертолет стартует через четверть часа. — Он достал нечто похожее на официальный бланк. — Ознакомьтесь и подпишите. Договор составлен в единственном экземпляре и является всего лишь гарантией того, что вы не ринетесь в ФСБ сломя голову. Он будет храниться здесь до той поры, пока получатель не подтвердит, что груз прибыл по назначению. А я пока сделаю необходимый звонок.

Набрал номер, сказал:

— Главврача, пожалуйста. Нет, нет, он не мог уйти, поскольку ждет моего звонка… Никита Петрович? Это Зыков. Вертолет за Альбертом Кимом вылетел. Вы позволите его проводить?.. Нет, нет, разговаривать не будем… Спасибо.

Он положил трубку.

— Нас ждут в больнице.

Я подписал бумагу, не читая.

4

Мы тут же выехали в больницу, поговорили с главврачом Никитой Петровичем, посетили Кима в отдельном боксе реанимационного отделения. Он то ли спал, то ли берег силы, потому как мне показалось, что дрогнули его ресницы. Разговаривать нам было запрещено, пожимать руку больному тем более, и мы, постояв и поглядев на Альберта, тихо вышли.

— Сколько? — спросил Юрий Денисович.

— Как договорились… — Главврач застенчиво опустил глаза.

— Отсчитайте ему три куска, — сказал Зыков.

— Прямо здесь? — шепотом осведомился я.

— Можете в сортире, если смущаетесь.

Я не очень смущался, но отсчитал все же в личном туалете Никиты Петровича и под его робкие благодарности вернулся к Зыкову.

— Позвоните мне по мобильному, как только взлетит вертолет, — сказал Зыков главврачу.

— Вы уж, пожалуйста… — беспомощно пробормотал я.

Пожал Никите Петровичу руку, и мы вышли.

— С официальной частью покончено, — улыбнулся Зыков. — Приедем и откроем часть неофициальную. В ресторане среди друзей, что будет куда приятнее.

— Ну, а каковы мои действия? — спросил я с некоторой долей раздражения, так как вид Кима мне решительно не внушал оптимизма.

Мы уже ехали в направлении столика с армянским натюрмортом.

— А, вы же поленились прочитать договор! Впрочем, черта чисто советская, поскольку мы растлены соцдоговорами и соцобязательствами. А в соответствии с подписанным вами договором вы должны загрузить два вагона своими изделиями. Соответственно присвоенным им мастям: вагон пик и вагон треф. Полная оплата после подтверждения получателя. Процентная надбавка за качество преду-смотрена.

Он играл со мной, как кошка с мышью. Его это вдохновляло, а мне было безразлично. Я весь был поглощен предстоящей мне преступной деятельностью по отправке патронов в воюющее государство. И в соответствии в этой заботой искренне признался:

— Жаль, что Херсон Петрович больше не числится в моем хозяйстве.

— Вы с ним еще успеете потолковать, — заверил Юрий Денисович. — Старая дружба не ржавеет. Тем более что мы идем в его царство отмечать удачное разрешение коллизии.

В царство Херсона мы шли подземным путем. Он был еще недостроен, еще возились с облицовкой плиточники, но — существовал как таковой. Подземный ход, соединяющий ресторан «До рассвета» с клубом деловых людей, где самому Херсону, как сказал когда-то Спартак, абсолютно нечего было делать. Делать было нечего, а подземный ход все же существовал. Поэтому я спросил:

— Он на кухню ведет, что ли?

— Конечно! — весело отозвался Юрий Денисович. — Это спецлаз по доставке закусок.

Ход вел, правда, не на кухню, но все же в подсобные помещения. Зачем — было неясно, потому что от ресторана до клуба было, что называется, рукой подать. Бессмыслица стоила недешево, почему я и поинтересовался, кто же вгрохал сюда деньги, ничего, по сути, не получив взамен.

— Меценаты, — сказал Зыков.

— Спонсоры? — довольно тупо переспросил я, поскольку относил меценатов к семейству давно вымерших мамонтов.

— Никоим образом, именно меценаты. Улавливаете разницу? Спонсор всегда норовит получить хоть какую-то прибыль со своих вложений, а меценат заранее знает, что не получит взамен ничего, кроме морального удовлетворения. Кажется, мы пришли слишком рано, и нам предстоит немного подождать сотрапезников в армянском кабинете.

Армянский кабинет выглядел бы весьма уютным, если бы не сводчатый потолок. Под центром купола располагался овальный стол с четырьмя креслами, расположенными так, чтобы всячески затруднить собеседникам общение друг с другом. На столе уже стояли закуска и множество плошек с цветами. Мы присели в стороне на тахту, и я спросил:

— А кого, собственно, мы ждем?

— Не беспокойтесь, люди вполне приличные.

Приличными людьми оказались Спартак с Тамарочкой. Я почему-то предполагал, что так оно и будет, а потому и не удивился. За столом ни о пиках, ни о трефах не было и намека, Спартак вполне удачно шутил, но эта незапланированная встреча не удостоилась бы записи в правнучке той тетради, что мне когда-то подарили кубинцы. Но я ее тем не менее записал, и вот по каким причинам.

Во-первых, Херсон Петрович так и не появился в кабинете, где мы расположились. А ведь был в ресторане, был: я отчетливо расслышал его голос. Значит, не хотел со мной встречаться. Возможно, из деликатности, порой свойственной ему, возможно, по каким-либо иным причинам. Я не спрашивал, понимая, что рассчитывать на ответ искренний здесь не приходится. Но почему-то мне это запомнилось.

Мы пересели за овальный стол. Каждому был предоставлен максимум пространства и свободы, но все разговоры общего характера приходилось вести несколько громче, чем обычно. Зато это позволяло ближайшим соседям общаться друг с другом вполголоса, и эти полуголоса посторонние уши услышать не могли при всем желании, поскольку все звуки плавали под сводами, не снисходя до обычного уровня. Херсон Петрович создал все удобства для частных бесед, никто ни к кому не прислушивался, и все шло, как и было предусмотрено заботливым хозяином.

Что-то говорил Юрий Денисович, но я его не слушал. Я маялся, что мобильник Зыкова не звонит, что никакого вертолета нет и в помине, и ко мне, признаться, стала по-пластунски подползать мыслишка, уж не разыграли ли со мной хорошо подготовленную шутку. В этом убеждали и крупная сумма денег, которые сунули мне, и три тысячи, которую сунул я главврачу без всякой расписки…

И тут запищал зуммер мобильного телефона. Зыков неторопливо достал его, а я подался всем телом, чтобы расслышать.

— Погрузили? Так. Как его состояние? Пришел в себя? Ага, и врачи хороши, и лекарство из столицы. Благодарю, Никита Петрович, ваш должник. Он рядом, сейчас передам.

И протянул мне трубку. Я схватил, прижал к уху и услышал голос главного врача:

— Докладываю, что Альберт Ким уже в воздухе. После укола пришел в себя…

Я поблагодарил, вернул телефон и с облегчением откинулся на спинку кресла. Нет, меня не разыгрывали, Ким летит в Москву…

И тут вдруг до меня ясно донесся голос Тамарочки:

— Парички носят при облысении…

Чуть позднее я сообразил, что, откинувшись, я вышел из зоны рассеивания звуков и попал в фокус, созданный их отражением от купола. Вероятно, это была единственная точка…

— Перестань бабство свое лелеять! — резко сказал Спартак.

Тамара обиженно примолкла, но долго молчать ей было невмоготу.

— Зачем ты столько кусков ему отвалил?

— Затем, что блесна должна сверкать. Только тогда ее заглотят.

Тут появились официанты с нагруженным снедью столиком, Тамара и Спартак вышли из точки слышимости, а я — из точки прослушивания. Я-то вышел, а прослушанное из меня выходить что-то не торопилось…

Для кого должна была сверкнуть блесна? Кто должен был ее заглотить — я или главврач нашей больницы?..

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

1

Танечке я про деньги не сказал. Я намеревался отдать их жене Альберта Лидии Филипповне, поскольку весь их товар был уничтожен, а долги оставались долгами. Зачем-то спрятал в гараже дипломат с числом Антихриста и долларами и явился домой чистым, как младенец. Обрадовал ее известием о Киме, от ужина, естественно, отказался, что очень Танечку расстроило, но в меня уже ничего не вмещалось. Я утешил ее сообщением, что завтра пойдем к Кимам, тут же прикусил язык, вспомнив, что деньги-то спрятал, а как теперь объяснить Танечке их внезапное появление? Но решил, что как-нибудь выкручусь.

Я терял лицо, как говорят китайцы. Уж слишком липкой была паутина, в которой я трепыхался. Мне выть хотелось, а не дергаться, но я выл в душе, а все же дергался.

Выкручиваться пришлось на следующий день, но выкрутился я скорее всего наполовину, сказав, что эти деньги мы должны отдать не в семью, а как бы из семьи. То есть заплатить ими хотя бы часть долга Зыкову. Танечка долго допытывалась, откуда они у меня, но я молчал, как топор. Я не мог сказать Танечке правду, не мог, хоть пилите меня на четыре части. Но она допытывалась очень обеспокоенно, и мне пришлось плести какую-то ахинею про внезапную премию, что ли. Но все в конце концов как-то утряслось, потому что моя Танечка свято верила каждому моему слову и долго сердиться не любила и не умела. И подсказала стоящую мысль: не говорить о деньгах Лидии Филипповне, а передать их Андрею с глазу на глаз.

— Только надо их где-то спрятать, — строго сказала она. — Думай, где и как. У тебя неплохой опыт.

В общем, мы слегка поцацкались с этим дипломатом из-за моего идиотизма. Но, слава богу, все обошлось.

Наше известие, что Альберт уже в московской клинике, обрадовало женскую половину Кимов до почти счастливых слез. Мужская половина была более сурова: Володька уже научился держать эмоции при себе, а Андрей смотрел на меня весьма подозрительно. И при первой же возможно-сти предложил выйти перекурить.

— Кто это организовал?

— Что организовал?

Я прекрасно понимал, что его интересует, но выигрывал время, чтобы хоть как-то обдумать ответ.

— Перевозку отца в Москву, — он вздохнул. — Не крути, крестный, тут не просто в деньгах дело. Тут принцип «ты — мне, я — тебе». А что ты можешь им предложить? Устроить их очередного земляка на место Херсона Петровича?

— Отца отправил в Москву Зыков, — сказал я. — Пойми, тут не до принципов. Глухоманская медицина отца не вытащит, я с главврачом говорил. Только Москва.

— Зыков, — он криво усмехнулся. — Совесть, что ли, у него заговорила, крестный? Ты веришь в такое сочетание — Зыков и совесть?

Я не мог ему сказать, чем оплатил перевозку Кима в столицу нашей родины. Не мог, он в Афгане воевал, он знает, как и от чего гибнут наши парни. Я просто молчал, и он молчал тоже. Потом сказал:

— Значит, правы мои разведчики.

— Какие разведчики?

Я спросил машинально, думая, как мне объяснить происхождение денег, которые во что бы то ни стало должен был уговорить Андрея взять. И хоть на время прикрыться от долга тому же улыбчивому Юрию Денисовичу. А потом придет подтверждение получателя, мне заплатят солидный куш или… Или я попрошу окончательно списать долги Кима. Вот-вот, и как я до этого раньше не додумался! Это же надо было поставить главным условием договора в одном экземпляре…

— Погром на рынке устроили ребята из спортлагеря. Только не местные, таких там тоже хватает, Глухомань на всю Россию распространяется. А свои на следующий день прошли торжественным маршем. Ать-два. И получили контроль над рынками. Как думаешь, крестный, дадут они моему отцу, корейцу, торговать? Сначала уберут чернозадых, как они выражаются, потом — чучмеков, а потом и до косо-глазых дело дойдет. И за всем этим — Зыков.

— Почему ты в этом уверен?

Спросил я без всякой собственной уверенности, что будет иначе. Будет именно так, как сказал Андрей.

— Есть два самых надежных источника информации: мальчишки и влюбленные девушки. Для мальчишек у меня — Володькины уши, а для девушек — Светланкины.

— Кого?

— Ну, дружу я со Светланкой… — Андрей несколько смутился. — Даже больше, чем дружу, стоит она того. И совсем не потому, что работает в конторе Зыкова, а вообще — очень стоящая.

— Жениться надумал?

— Как только отец поправится. Но дело не в этом. Дело, крестный, в том, что спортлагерь содержит Зыков. Это точно, потому что Светланка собственными глазами видела платежки. И из этого факта следует, что Зыков сначала отца угробил, а потом почему-то решил его спасти. Почему он так решил, крестный?

Тут меня, наконец, осенило. Содержать — значит кормить. Целую ораву молодых лбов в черной униформе. И я сказал:

— Пойдем.

И пошел. А Андрей пошел за мной. Я разыскал припрятанный дипломат, набрал Антихристово число и распахнул.

— Ого, — сказал Андрей.

— Заплатишь Зыкову часть долга. Молча заплатишь. А скажешь одну фразу: остальное через два месяца.

— Откуда у вас валюта? — строго спросил Андрей.

Даже на «вы» вдруг обратился. Значит, достали его эти у.е.

— Грешен я. Загнал Зыкову макароны для кормежки его погромщиков. Бери и делай, как сказал.

2

Уж не помню, почему я решил позвонить Маркелову в тот самый вечер, когда мы вернулись от Кимов. То ли рассказать ему, что Кима отправили в Москву, то ли выложить все, что Андрей мне поведал о Зыкове, то ли поделиться собственными впечатлениями о встрече за армянским натюрмортом. Однако позвонил. А он меня огорошил совершенно неожиданным известием:

— Жену в область на опознание вызвали.

— Кого опознавать-то?

— Понятия не имею, ей не сказали. Она почему-то разволновалась, и я решил поехать с ней вместе. Вернусь — созвонимся.

За время его отсутствия я предпринял тайные вскрышные работы в том забытом складе, где когда-то Херсон Петрович показывал мне припрятанные моими предшественниками цинки с патронами 7,62. Тогда запасливый Херсон предложил завалить стенку хламом, чтобы никто случайно не обнаружил его находку. И завалил. А я отвалил и ничего не нашел. Ни единого цинка и ни единого патрона.

Я связывал с этой пещерой Аладдина большие надежды, поскольку патроны нигде не числились и мой грех как бы уменьшался… Нет, делился с согрешившими до меня. Я даже ощупал стены, надеясь, что Херсон на всякий случай перепрятал нашу страховочную наличность. Но стены были, как в каземате, и я в конце концов был вынужден признать, что отныне знаю, что легло в фундамент страстной любви Херсона Петровича к трактирам. Легли исчезнувшие патроны, которые он загнал тому же улыбчивому Юрию Денисовичу. И в этом, по всей вероятности, заключалась причина, почему он стал меня избегать.

Это было крушением. И если я не хотел захлебнуться — а я не хотел, можете мне поверить! — оставалось одно. Строить плот из обломков былых возможностей.

Я переключился на чертежи будущего плота, крепежные связи и всяческие иные приспособления. В этом нельзя было ошибаться, почему я и старался избегать неприятностей. Мы всегда страдаем от суеты, вызванной лихорадочной поспешностью как можно скорее добраться до тверди земной. А суета — не помощник. Суета — вериги.

Я был очень ровен со всеми, заботлив и ласков с Танечкой, стараясь изо всех сил не вляпаться в суету. И — думал. Где-то там, на втором плане, стараясь никоим образом не выдвигать свои размышления в план первый. И уж не помню, по какому именно поводу спросил Танечку, не знает ли она некую Светлану.

— Светку? — она улыбнулась. — Конечно! А зачем?

— С Андреем у нее серьезные отношения.

Танечка радостно всплеснула руками:

— Правда?..

— Жениться собирается, — я тоже не удержался от улыбки.

— Замечательно! Светка — чудная девчонка, кончила бухгалтерские курсы, а танцует как!.. А почему ты о ней вспомнил?

— Она у Зыкова работает?

— Узн«ю, — Танечка кивнула с готовностью, потому что очень любила мне помогать. — Хоть сегодня. Я знаю, в какое кафе она ходит есть свои сосиски.

Слишком уж я был поглощен строительством плота, мечтая уплыть на нем на необитаемый остров вместе с верным Пятницей…

Через три дня моя Пятница доложила. Торопливо и с нескрываемым удовольствием:

— Я обедала в кафе и ела сосиски вместе со Светкой!

— Вкусные сосиски-то были?

— Ну, уж раз сам Зыков их ел…

— Где?.. — тупо спросил я.

— За соседним столом, он — большой демократ. И со мной очень мило поздоровался. Тебе — нижайший поклон.

Я вдруг почувствовал озноб. Знать, захлестнула мой недостроенный плот горькая морская вода…

3

Мне приснилось, будто я смотрю в подзорную трубу. Я видел Москву, нашу Глухомань и почему-то Пензу, в которой никогда не был. И все весело играло и переливалось, и я еще во сне понял, что смотрю не в подзорную трубу, а в калейдоскоп, и проснулся.

Проснулся я с мыслью, почему-то совсем невеселой. Я подумал, что мы, русские, все видим в калейдоскоп. И верим, что не счесть алмазов в пещерах наших душ. Каменных, как в арии Индийского гостя. И все у нас вывернуто. У нас вон коммунисты — это левые, а демократы — правые, хотя во всем мире наоборот. Потому что смотрим не в подзорную трубу, а — в калейдоскоп.

Вот такой то ли сон, то ли явь. Потом я обнял свою Танечку, прижал ее к себе покрепче, как прижимают самое дорогое, что только есть на свете, и опять заснул.

А утром — звонок. Я как раз на работу собирался, и трубку взяла Танечка. И крикнула:

— Валера!.. Валера, милый, откуда? От нас до вокзала — три минуты бегом!..

Я позвонил в свою контору, сказал, что задерживаюсь, что внезапно возникли… что дела, мол… Не помню, что я тогда бормотал, потому что очень уж тогда обрадовался. До счастья.

А Валера пришел не через три минуты, потому что бегать уже не мог. Ногу ему отмахали чуть ли не до колена, зато с протезом повезло. Он почти не хромал. Это очень по-русски: нам больше везет с протезами, чем с ногами, и мы этому радуемся. У нас вместо страны — большой-большой протез. И ничего. Даже гордимся.

Валера, правда, не гордился, но передвигался довольно легко. Пока сияющая Танечка шустро накрывала на стол, я спросил:

— Привык к протезу?

— Почти.

— Легкий?

— Австрийский.

— За валюту?

— За нашу валюту, — усмехнулся Валера.

Полез в нагрудный карман камуфляжной куртки и вытащил звезду Героя России.

— Поздравляю, Валерка. А чего же в кармане носишь?

— Да так, — он сунул звезду в карман. — Зачем пижонить? Андрей и Федор в Афгане по краю ходили, зачем же мне высовываться? Не надо об этом, крестный. Слишком много слез на наших наградах.

— Русских?..

Спросил не столько от природной тупости, сколько от неожиданности. Другим Валерий из Чечни вернулся, совсем другим. И я не очень его пока понимал, почему и весьма тупо выступил. Но он мне точно ответил. И все сразу стало ясным:

— Материнских. И детских. Слезы — они и есть слезы. Национальности не имеют.

Тут — Танечка, тут — выпили, тут я на свою макаронно-патронную службу умчался, и разговор тот оборвался.

Абзац в душе моей обозначился. Крутой ступенью библейского познания Добра и Зла.

А на работе думал не о том, как бы мне смухлевать с пиками и трефами, а больше о том, насколько же души наши загажены. Злобой, самодовольством полузнайства, ненави-стью ко всем, кто на нас не похож или кого просто приказали ненавидеть. Приказать ненавидеть — самый простой из приказов, потому что его перед строем зачитывать не приходится.

Конституционный ли порядок наводим, от террористов ли избавляемся — не с теми боремся, кто с ружьем в руках, а чаще всего с теми, которые — с ребенком. Так ли — не так ли, но страдают-то от нашей борьбы за Конституцию в массе своей те, которые с ребенком. Что там относительно слезы ребенка Достоевский говорил?..

Впрочем, мы теперь других авторитетов цитируем. В законе.

Ну, это так. Абзац.

А тогда я чокнулся с Валерой и потопал соображать насчет выпуска патронов и мухлежа с пиками и трефами. А Танечка с Валеркой отправились в семейство Кимов. Я тоже туда собирался, но тут неожиданно объявился дед Иван Федорович, и мы поехали в бывший совхоз вдвоем.

И все было бы ничего, если бы профессор, проходя мимо телевизора, который смотрели Катюша да Володька, вдруг не остановился. На экране шло вручение наград солдатам и офицерам, заработавшим ордена да медали собственным смертельным риском, что почему-то Ивану Федоровичу явно не понравилось. И он сварливо объяснил, почему именно:

— Между прочим, генерал Деникин отменил все награды на время гражданской войны. Он полагал, что за убийство соотечественников орденов не полагается. А большевики ввели не только революционные штаны, но и орден Красного Знамени и даже почетное оружие. Это — к вопросу о морали.

И пошел себе дальше. Ребята на это никак не прореагировали, но я заметил, как стиснул челюсти Валерий.

Потом вроде шло все нормально, поскольку Альберту стало лучше и Валерка появился целым и почти невредимым. Только Федора с нами тогда не было, да и сам Валерий не выглядел именинником. Судя по всему, о своей высокой награде он никому ничего не говорил, ну и я помалкивал тоже.

Хорошо выпили, хорошо закусили, вышли перекурить, пока в доме стол к чаю готовили. Андрей что-то говорил, Валера отвечал сквозь зубы, а я поддакивал, но больше помалкивал, чувствуя, что задели Валерку профессорские экскурсы в историю.

И вышли к пруду. Он примыкал к усадьбе Кима, но обычно мы около него почему-то не гуляли. А тут как нарочно… да нет, не нарочно: Валерий упорно к нему шел, ну а мы, естественно, за ним.

Пруд обмелел и заилился, а ведь, помнится, мы в него любили когда-то нырять. После баньки с возлияниями. Но все проходит. Все решительно. Даже чистые пруды становятся грязными.

Вдруг Валерий остановился, сунул руку в карман, вынул ее, стиснув что-то в кулаке, и, размахнувшись, швырнул подальше от берега.

И сказал:

— Мораль — для всех. А нравственность — для себя самого. Правильно, крестный?

— Тебе виднее, — вздохнул я, поняв, чт\ он выбросил в заиленный пруд.

— Что ты бросил, Валерка? — спросил Андрей.

— Генеральский поцелуй взасос, — сквозь зубы процедил Валерий. — Что-то стало холодать, а, ребята?..

И, ссутулившись, пошел к дому, чуть приволакивая протез.

4

О Валерии в Афгане говорили: не трус. Но он всегда в тени держался. Даже в тени Федора, не говоря уж об Андрее.

Он пошел в Чечню добровольцем не ради ордена. Он пошел ради самоутверждения и вернулся самоутвержденным. Удалось это ему, хотя могу представить себе, чего это самоутверждение стоило. При его-то совестливости и обостренном чувстве справедливости.

Многого стоило. Но он выдержал. Он не просто изменился — он постарел. Не годами — душой постарел. И в душе этой взошло посеянное. Посеянное всегда всходит, если — посеяли. Если не потравили семена угодничеством, не сгноили трусостью, не пропили с собутыльниками, наконец. Последнее — особенно для нас типично.

Даже его обращение ко мне изменилось. Прежде только Андрей да Федор называли меня крестным, а Валера — никогда. А вернулся из Чечни — стал называть. Не потому, что получил Золотую Звезду — я уже говорил, где она в результате оказалась. А потому, что получил внутреннее право. Может быть, даже нравственное.

— Знаешь, крестный, я о зачистках еще с рассказов бабушки знал. Она эту зачистку в сорок первом на себе испытала, в деревне Смоленской области. Немцы окруженцев искали, а кто-то донес, что их в бабушкиной деревне прячут. Ну и по всем законам зачистки: полное окружение, патрули по улицам и проход по хатам. Все — вон, прикладом в спину, если хоть секунду промедлил. И — полный обыск. Все ломают, все бьют, а какой у крестьянина скарб? Одни дети — вот и весь его скарб.

— Нашли кого-нибудь из окруженцев?

— Бабка сбежала, — Валерка скупо улыбнулся. — Где-то, видно, нашли, только он, окруженец этот, отстреливаться начал. От неожиданности немцы чуть растерялись, хоть это на них и не похоже. Но — отвлеклись, словом, и бабка рванула прямо через ржаное поле. По ней — из автоматов, а она — меж копешек. И ушла. Молодая была, шустрая.

Улыбнулся ласково, задумчиво как-то улыбнулся. Он вообще-то не из улыбчивых был, но — бабка…

— Ну, с ней-то, по тебе судя, все ладно.

— Ладно. До Ивановской области добежала, до текстильного городишки… Вечерний техникум закончила, работала начальником смены, замуж по любви вышла. И меня воспитывала. Дед ранен был, рано помер, я и не помню его.

— В зачистках приходилось участвовать?

— В Афгане — да, но там как бы другое дело. Там какой ни есть, а — противник. А здесь — наведение конституционного порядка. И я здесь ни в каких зачистках не участвовал, я — контрактник. А видеть приходилось, и я тогда бабушку вспоминал.

— Похоже?

— Хуже. Я — темный, я не понимаю, как можно порядок с любыми прилагательными устанавливать с помощью бомбежек и артобстрелов. Уж не говоря про зачистки. Это же наши люди, крестный. Наши люди, хлебнувшие горяченького до слез еще при Сталине. А мы — по его стопам. И куда как круче.

Сказать мне было нечего, почему я и промолчал. Валерий помолчал тоже, подымил сигаретой и, как я и ожидал, продолжил. Это был не рассказ, это скорее были размышления вслух, которые переполняли его, давно уж запертые в одиночку души.

— В госпитале я много читал. Лежишь, как бревно, все болит, а книга вроде отвлекает. Сперва ту муру читал, что всем по палатам разносят, только надоела она мне. А библиотекарша умненькая была, немолодая уже, знала, что читаем мы для того только, чтобы отвлечься. Разговорилась как-то со мной, когда соседа на очередную операцию увезли, я что-то разоткровенничался, и она мне вместо печатной муры стала книжки по истории приносить. Простенькие поначалу, но я увлекся. Увлекся и понял, что все, в общем-то, уже было однажды, только в другой форме, что ли.

— По спирали?

— По спирали, — он кивнул, не глянув на меня: себе отвечал на мой вопрос, а не мне. — Почему Россия — та, цар-ская — сильнее нас была? Не внешне, конечно, не ракетами, а — внутренне? Потому что она веры народной не трогала. Хочешь в Аллаха верить — верь, хочешь в Будду — на здоровье. А вера у всех народов с обычаями переплетена, значит, и обычаи не трогали. Уважали чужие обычаи и чужую веру. А мы только себя уважаем, для нас все остальные — чурки да чернозадые, — он помолчал. — Прости, крестный, запутался я, кажется.

— Да нет, все правильно, Валера.

— Коммунисты кричат, что в советские времена, де-скать, всех любили, всех уважали, декады разных народов устраивали, а земли дарили, как при феодализме. Крым — пожалуйста, Украине, не спрашивая самих крымских татар. Уральского казачества земли — пожалуйста, Казахстану, казаков не спросив. Нормально это, когда кто главнее, тот и прав? Опасно это, очень опасно. И сейчас то же самое продолжается, потому что не умеем других уважать. Ну и чем все это может кончиться?

— Чем может кончиться? Очередной подгонкой наручников и примеркой смирительных рубах.

Почему я так сказал, и сам не знаю. Просто из глубины бесконтрольно вырвалось. А Валерка покивал головой, вздохнул и очень серьезно сказал:

— Значит, самим решать надо. Самим, крестный, больше надеяться не на кого.

ГЛАВА ПЯТАЯ

1

На следующий день, что ли, позвонил Маркелов. На мой вопрос, кого опознали и опознали ли вообще, кратко молвил:

— Зайду.

Зашел в обеденный перерыв — он у нас совпадал по времени. Сказал угрюмо:

— Хромов это, как я и думал. Лицо разбито, жена по родинкам на плече узнала.

— Ограбление? Он вроде как долларами тряс.

— Пойдем перекусим.

Пошли в сосисочную, в которой, по словам Танечки, так любил обедать демократ Зыков. Сели за уединенный столик.

— Ты документы на отгрузку в Майкоп подписывал?

— Какие документы?

— Ну не на макароны, разумеется.

— Нет. Этим всегда Херсон занимался. И по штату, и по склонностям. А почему ты спрашиваешь?

— Потому что на Товарную заходил по делам. Случайно или намеренно, а только мне папочку с твоими документами подсунули. Потом, конечно, «Ах, извините, не та!..», но заглянуть я успел. — Он помолчал. — Твои подписи на документах.

— Этого не может быть!

— Ты уж извини, — развел руками Маркелов. — Я один документик из той папочки выдернул.

Он ничего не выдумывал, он вообще к этому был не склонен и говорил не только очень серьезно, но и очень озабоченно. Полез в карман, достал бумагу с моей подписью и передо мной развернул.

Наша была бумага, без сомнений. И подпись на ней… А подпись не моя. Ну, чувствовал я, что не моя. Очень старательно скопированная, и все же — подделка. Так я Маркелову и сказал.

— А личная печатка тоже не твоя?

А вот печатка была моей. Личной. Или — не личной?.. Тут требовалась экспертиза, тут на глаз да на авось ничего решить было нельзя.

— Дай мне для проверки, а? Ну хоть на два-три дня.

— Бери.

Пришел официант, поставил тарелки с сосисками, спросил, что будем пить. И узнав, что ничего пить не собираемся, отошел с видом весьма недовольным.

— Ты мне веришь? — спросил я Маркелова.

— Дурак, — беззлобно сказал он. — Я не верю, что Метелькина убили из-за липовых документов. Значит, кто-то отслеживал и принял меры. Это серьезнее, чем игра в веришь — не веришь.

Игра и впрямь была куда как серьезнее моих дурацких подозрений. Но в голову ничего не лезло, и я без толку ковырял вилкой в тарелке.

— Тебя кто-то подставил, — сказал тихо Маркелов. — Подпись скопировали, умельцы всегда найдутся. За бутылку, а ты — на крючке. Подсекут, когда сочтут нужным.

Я глотал, не разжевывая и не чувствуя вкуса. Я соображал, и мысли летели, как пейзаж за окном скорого поезда.

Кто подставил, кто?.. Херсон Петрович? Сам додумался или кто-то попросил?..

— Не журись, — усмехнулся Маркелов. — Дыши, пока дышится. Молоточком не хочешь на природе постучать?

— Хочу, — сказал я. — Вместе на машине поедем, если не возражаешь. Я досок припас на обшивку.

— Ну и лады, — сказал Маркелов. — Если захватишь рабочую силу, еще ладнее будет. За один день мы и домик им обошьем, и на шашлычок время останется. Может, в следующее воскресенье? Как смотришь?

Я смотрел положительно, о чем и сказал. А когда мы уже выходили из сосисочной, Маркелов вдруг вспомнил:

— Да, я в области Сомова встретил, его тоже по этому делу востребовали. Позвони ему, может, уже вернулся.

Я позвонил. Трубку снял Сомов.

— Приходи, — сказал он и бросил трубку.

Я зашел после работы. И сразу же показал бумажку, что взял у Маркелова. И образец собственной печати.

— Эксперты у тебя найдутся? Понимаешь, похоже, что меня кто-то подставил.

— Найдем, — хмуро сказал он и сунул мою бумагу в стол. — Хромов это. Бывшая супруга заранее про родимые пятна сказала, так что сомнений у меня нет.

— Ну, документов тоже.

— Да, карманы подчистили. Но кое-что недоглядели. — Он полез в стол, достал тоненькую папочку и вынул из нее клочок бумаги. — Вот. Ознакомься. Что это за цифры, как по-твоему?

На клочке бумаги уцелело всего шесть строчек цифр и букв, написанных подряд. Цифры были разными, но буквы повторялись.

— Похоже на номера банкнот.

— Точно совершенно, — подтвердил Сомов. — Это номера стодолларовых купюр. Вопрос первый: зачем Хромов их записывал?

— Может, боялся, что сопрут? — предположил я. — Сам промышлял мошенничеством в поездах. Все-таки какая-то гарантия.

— Допустим. Вопрос второй: откуда у него доллары?

— Говорил, что выиграл в какую-то лотерею.

— И получил долларами?

— Мог купить на обменном пункте.

— А мог и получить за оказанную услугу.

Я пожал плечами. Мы помолчали. Потом я не выдержал молчания:

— Тебе поручили расследование?

— Да, — Сомов вздохнул. — По месту прописки жертвы.

Мы опять помолчали. И Сомов опять тяжело вздохнул.

— Судя по вздохам, ты это дело спустишь на тормозах?

— Это концы зачищали, — сказал Сомов. — Погашенный тираж никому не нужен, а кое-какие знания — всегда опасны. Доллары у Хромова — плата за Метелькина, в этом я уверен. А копать, кто именно зачищал, уволь. Еще послужить хочу, а у нас — прокурор новый. Землю роет, как бульдозер, не обломали его еще.

Я усмехнулся:

— Ты когда-то мечтал поскорее с работы уйти. Или боишься, что на пенсию не проживешь? Так у тебя — участок треть гектара, как-нибудь прокормишься.

— Я тогда тоже погашенным тиражом окажусь, — туманно пояснил Сомов и протянул через стол руку на прощанье. — Себе дороже, как говорится. Документ твой на экспертизу отдам. Будь здоров и помалкивай. Дольше проживешь.

2

Я сказал Танечке о предложении Маркелова провести субботу на дачке у вдовы Хромова, и она восторженно принялась звонить, договариваясь с ребятами, кто за что отвечает, а с их подружками — кто чем нас порадует. На призыв откликнулись Андрей, предупредивший, что захватит с собой Светлану, Валера и несколько неожиданно — Федор, оказавшийся у Кимов в момент переговоров. Федор взял на себя шашлык и выпивку, Светланка обещала немыслимый торт, а Танечка — столь же немыслимые салаты.

Пришлось ехать на двух машинах, не считая грузовика, в котором в качестве штурмана ехал Маркелов. Он был немного огорчен, потому что его жена под благовидным предлогом отказалась участвовать в этом пикнике. Маркелов прекрасно понимал, почему она не поехала, но — вздыхал, потому что с нами оказалось много молодых женщин и он искренне хотел, чтобы она наконец-таки распрощалась со своим добровольным затворничеством.

Кроме Танечки и Светланы — очень миленькой, но, как мне показалось, чуть-чуть легкомысленной — с подружкой явился и Федор. Вот о ней я бы не сказал, что легкомыслие ей свойственно хотя бы в допустимой для молоденькой женщины степени. Она была высокого роста — чуть выше, чем хотелось бы, — статна и хороша, дружелюбна и улыбчива, но немногословна и, как говорится, себе на уме. Кроме того, мне показалось, что в их отношениях с Федором существовала какая-то напряженность. Может быть, я ошибался, но что-то, помнится, меня насторожило тогда.

Только Валерий был один. Его прежняя девушка вышла замуж, когда он уехал по контракту в Чечню вырабатывать стойкое отвращение к наградам Родины, и держался Валера несколько скованно, пока не взял под свою опеку осиротевшего сына Метелькина.

Парнишка выглядел растерянным и даже чуточку испуганным, что ли. Привыкший к одиночеству, застенчивый и робкий по натуре, он не знал, в какую щель ему лучше всего забраться, чтобы понадежнее спрятаться от множества незнакомых людей и в особенности от смеха звонких молодых женщин. Танечка это приметила сразу, попыталась было поговорить с ним, но парнишка замкнулся на все замки, и только Валера с его грубоватой мужской прямолинейностью сумел и разговорить его, и пристроить к делу.

— Надо стол во дворе соорудить. Помогать будешь, мне без помощи никак не обойтись.

Мы вместе с Маркеловым и Андреем обшивали добрыми досками несчастную эту засыпушку, а подружка Федора, которую звали Ирочкой, нам помогала. Серьезно, толково и, главное, вовремя. За работой выяснилось, что она работала медсестрой в спортлагере и, кажется, имела на Федора самые серьезные виды. И в три молотка с такой сообразительной помощницей дело у нас продвигалось споро и весело.

Сама хозяйка руководила девичьей бригадой, которая готовила нам закуску. Впрочем, глагол «руководила» мало подходил Полине. Она была растерянна и тронута нашим внезапным вторжением, смущалась, как смущался и ее сын, но Танечка и Светлана вели себя мудро, включая ее в разговор и непременно спрашивая совета во всех своих кулинарных творениях. И она тоже успокоилась и заулыбалась столь облегченно, что я все время побаивался ее внезапных счастливых слез.

А Федор в одиночестве занимался костром для шашлыков. Попросил, чтобы ему не мешали, сославшись, что знает секрет, как именно готовить шашлык, но сразу же откликался, когда нам требовалась мужская помощь. Мне почему-то не нравилась эта его замкнутость, но я помалкивал. Андрею в данной ситуации было виднее.

— Была у них милиция, — сказал Маркелов, когда мы с ним приколачивали очередную доску, а Андрей отошел. — Не то странно, что была, — это как раз понятно. Странно, что все в доме перевернули вверх ногами. Что искали — вопрос.

— Значит, не все документы им достались, — сказал я.

— Он перед отъездом костер для сына затеял. Вот в нем-то все то и сгорело, что им не досталось.

— О чем спрашивали?

— Да ни о чем, как Полина говорит. Милиция тоже светиться не хочет, Сомова с ними не было, да и он стал теперь человеком осторожным.

Пришел Федор. Доложил, что угли в костре добрые, шашлыки нанизаны и что он только ждет команды. Начал нам помогать, дело пошло споро, у хозяек наших тоже. А поскольку Валерий с парнишкой сколотили стол, то Полина стала на него накрывать, а девочки решили пока искупаться в пруду. Полина выдала им полотенца, они убежали, а мы в четыре молотка закончили с обшивкой к их возвращению с купанья.

Полевой обед наш прошел весело, тем более что шашлык и впрямь оказался на редкость вкусным. Все было как-то по особенному легко и непринужденно, как бывает после дружного общего труда. Даже несчастный мальчик стал смеяться.

Веселье наше кончилось, когда за Федором и его подругой Ирочкой пришла машина из спортлагеря. За рулем ее оказался мой бывший личный шофер Вадик, которого я уволил, как мне кажется, вполне своевременно. Он был и остался все тем же переростком, какими остаются мальчики, коим не суждено стать взрослыми мужиками до гробовой доски. Он радостно приветствовал меня, а я его — безрадостно, обратив куда большее внимание на его черный берет, нежели на него самого.

— Что это у тебя на голове?

— Беретка, — он для достоверности потрогал ее рукой. — В лагере выдали. Я теперь там, при гараже. На дежурных машинах работаю.

— Всем выдают?

— Ну, что вы! Только тем, кто первую ступень прошел.

— Какую еще супень?

— Посвящения. Вот Федор и Ира прошли, так им все положено. И полная форма, и право на ношение оружия, и вот меня за ними послали…

А я не мог оторвать глаз от медсестры Ирочки: она к машине шла. После купания она изменила прическу и теперь кого-то стала мне напоминать. Я совсем недавно видел ее вблизи, чуть ли не напротив себя, только она — если, конечно, это была она — была тогда в ладно подогнанной форме и стояла в строю…

Вспомнил только дома, когда Танечка в своих рассказах упомянула о странном медальоне на шее этой Ирочки:

— Знаешь, это не крестик. Это такой кружочек, а в нем — четыре скошенные спицы. Самая настоящая свастика, только как бы в колесе, что ли. Я спросила, что это, и она сказала, что это — коловрат. Старинный арийский знак.

И я сразу увидел молодецкий строй перед разгромленным рынком. Медсестра Ирочка стояла в этих рядах. Прямо напротив меня. И вскидывала руку в приветствии: «Служу России!»

— Эта коловратная Ирочка о чем-нибудь расспрашивала?

— Нет, не очень. Она рассказывала о спортлагере, а Светка сказала ей, что знает, чью кашу они там едят…

Абзац. Со звоном. Аж оборвалось у меня все внутри…

3

Перечитал, что записал после разговора с Танечкой, и остался недоволен собой. Когда на Кубе после всех моих рассказов об африканском сафари кубинцы подарили мне роскошную толстую тетрадку, я дал себе зарок, что буду записывать в нее только веселые истории. Но веселое таяло, как мороженое в экваториальной жаре, и в результате получилось то, что получилось. Нет, не скажу, что все уж так третьестепенно для читателя, в котором вдруг взыграло любопытство узнать кое-что о нашем времени, но все же вчерашняя запись показалась мне маловразумительной и, главное, малоинтересной.

Ну, в самом деле, влюбился парень в девушку, которая испытывает восторг в строю и любит амулеты с коловратом. Ну, и господь с нею, сердцу не прикажешь…

Только перед обеденным перерывом мне позвонил Маркелов.

— Пообедаем вместе? Только не там, где любит закусывать сосисками Юрий Денисович.

Встретились не там. Сели за столик, Маркелов что-то заказал, а когда официант удалился, сказал приглушенно:

— Вчера, если помнишь, кому-то пришла в голову идея собрать деньжат для Полины.

Идея пришла Танечке. Но я только кивнул в ожидании продолжения.

— А сегодня Полина приехала в Глухомань и прибежала ко мне. Несколько, я бы сказал, взволнованная. Ну, вчера она разбирала деньги, которые мы почему-то складывали в старую шапку…

— Подобная взаимопомощь исстари называется «шапка по кругу», — пояснил я.

— Да не в названии дело, — с досадой сказал Маркелов. — Дело в том, что в той шапке оказалось три сотни долларов сотенными купюрами. Полина никогда их в руках не держала, чисто по-советски перепугалась и примчалась ко мне, чтобы узнать, что с ними делать. Я вспомнил о том клочке, что тебе Сомов вручил… Ну, с номерами… И купил у нее эти сотенные по максимальной таксе. Вот их номера.

И отдал мне бумажку со старательно переписанными номерами.

— У меня тот, хромовский, клочок дома.

— Проверишь и отзвонишь, — строго сказал Маркелов. — Им в спортлагере что, долларами стипендии платят?

— А почему ты думаешь, что эти доллары — из спортлагеря?

— Интуиция.

Я проверил дома его интуицию. Из трех записанных номеров один номер сошелся точно. Цифра в цифру и буква в букву.

— Интуиция тебя не подвела, — сказал я Маркелову при встрече. — Только что это доказывает?

— Для суда — ничего. А для нас — многое.

— Например?

— Например, следует держаться от них на безопасном расстоянии. Согласен?

Я окончательно запутался в лабиринте каких-то мелких то ли доказательств чего-то, то ли просто совпадений, а потому ограничился вздохом. Правда, достаточно глубоким.

На мне висело то, о чем Маркелов и помыслить не мог в самом кошмарном сне. На мне висел высокий договор в одном экземпляре, надежно спрятанном в сейфе Юрия Денисовича. Договор о том, что я получил весьма кругленькую сумму как за вагон пик, так и за вагон треф. Правда, строгие сроки исполнения в нем не оговаривались — мои контрагенты понимали, что это не очень просто, и пока не загоняли меня в угол, в котором я мог натворить глупостей. Пока. И я не знал, до каких дней и часов простирается это «пока».

Только не подумайте, что я хотя бы на миг единый пожалел о том, что влез в эту уголовную кабалу. Нет, ни разу, даже мысль не шевельнулась такая. Ким уже ходил, уже по вечерам звонил домой, и мы считали дни, когда Андрей за ним поедет.

Другие мысли копошились в моей голове. Шмыгали, давили, грызли и не давали спать. Как же сделать так, чтобы эти криминальные пики с трефами не попали на игральные столы паханов глухоманского криминала?..

4

На другой день позвонил Валера. Сказал, что зайдет, чтоб непременно ждали. Мы обождали с ужином, и он пришел.

— Я с парнишкой тем подружился, — сказал он несколько таинственно, когда Танечка вышла на кухню. — Он по муж-скому вниманию стосковался, бедняга, и все мне выложил.

— Что — все?

Валера достал из кармана черный пакет от фотобумаги крупного масштаба и протянул мне.

— Посмотри. Я кое с чем познакомился и понял, что, может быть, это и искали на даче после убийства Метелькина.

Я вытряхнул содержимое пакета на стол. Там были фотокопии каких-то документов, одна кассета магнитофонной записи, какие-то записки и фотографии. А Валера рассказывал, пока я раскладывал по порядку содержимое черного пакета.

— Он отца очень любил и очень его слушался. И Метелькин, видно, любил его. Сначала хотел сжечь все это, но мальчику очень нравились фотографии — он, кстати, фотографиями считает и фотокопии, — и тогда Метелькин ин-сценировал сожжение, сказав парнишке, чтобы хорошенько спрятал пакет и говорил бы всем, что его сожгли на костре. А я сказал, что тоже люблю фотографии, попросил дать мне переснять и обещал завтра вернуть. Нельзя больного парнишку обманывать, завтра поеду.

— Значит, сегодня смотреть будем, — сказал я, разложив фотографии. — Знакомые все лица. Только немного не в фокусе и, обрати внимание, никто не позирует. Даже Спартак Иванович, что на него непохоже.

— Да. Деловой разговор после легкого подпития. И Херсон Петрович — в обнимку со Спартаком.

— Это явно Метелькин снимал. Наверно, аппарат встроил в дипломат, с которым не расставался.

— И Зыков с ними. Собственной персоной, — сказал Валера. — А это кто?

— А это — прикормленный подполковник Сомов. Лицо смазано, а погоны видны. Видишь, две звездочки?

— Как же они ему снимать-то разрешали? — удивился Валера. — Неужели не знали, что у него аппарат вмонтирован?

— Может, не знали. Только он ведь от великого ума сам им об этом доложил по телефону.

— Ну, и что криминального в этих снимках? Это же — не разговоры.

— Есть и разговоры, — сказал я, доставая из вороха бумаг, которые мы еще не просмотрели, кассету. — Поставь, может, что и услышим.

Валера поставил кассету в магнитофон. Или скорость была не та, или звук плохо проникал в микрофон, но мы услышали только какие-то обрывки разговора. Смазанные, вырванные из контекста, но — любопытные:

— … Нет, Кима не трогать… — Голос похож на спартаков-ский. — Он и вправду огородник…

Явно голос Зыкова:

— Довести до полного краха и в меру подкармливать. Пусть свои огурчики нам поставляет…

— Андрей…

Кто это сказал?.. Густой бас, не поймешь.

— Андрей за Федором числится…

Опять — Спартак Иванович. Это — почти точно. Только что он имел в виду под словом «числится»?..

Валерка сразу насторожился:

— Числится, он сказал? Ну-ка, крестный, давай еще раз прокрутим.

Прокрутили и убедились, что сказано было именно так. «Числится».

— Плохое слово, — нахмурился Валерий. — Слушаем, что еще расслышим.

Расслышали:

— … друзья? Нет. Он — жадный. А друг должен быть добрым. Вот объект номер один…

— … тот за друга отдаст все. Помешан на дружбе…

— А это, крестный, похоже, о тебе разговор, — усмехнулся Валера.

Дальше шел сплошной треск и шум. Конечно, от него можно было бы избавиться, но на специальных аппаратах. С фильтром и частотным усилением.

Мы оставили прослушивание и вернулись к фотографиям. Там была одна с женскими лицами. Мы без труда узнали Тамару, но вторая — постарше — поставила нас в тупик.

— Мальчики, накрывайте на стол! — закричала из кухни Танечка.

— Загляни на минутку, — отозвался Валерий. — Тут поважнее вопрос.

— Что может быть важнее ужина? — с неудовольствием сказала Танечка, но пришла.

— Ты не знаешь эту даму? — спросил я, показав на соседку Тамары.

— Конечно, знаю, — сказала Танечка. — Это Матильда Афанасьевна. Она знакомила нас с телефонной связью на курсах и была то ли старшей по смене, то ли уже заместителем заведующего телефонного узла.

— Кто-нибудь из твоих приятельниц там работает?

— Да, она сама отобрала двух. Тихие такие девочки.

— Поболтай с ними при случае об этой Матильде. Почему-то эту фотографию Метелькин хранил в общем пакете.

— А ужинать когда будем?

— Подождем с ужином. Надо документы посмотреть.

Танечка ушла, горестно вздохнув: у нее все то ли пережаривалось, то ли остывало. А мы занялись документами. И первое, что бросилось в глаза, — фотокопии моих распоряжений об отправках в Чечню патронов. С моей подписью, о чем мне сказал Маркелов. И здесь же — надпись: «Подпись подделана. Удостоверяю. Метелькин».

— Так вот зачем он у меня подпись брал… — вздохнул я.

Второй документ был озаглавлен:

"В процессе выяснения:

1. В марте прошлого года на проволочный завод, владельцем которого является акционерное общество закрытого типа «Алволок», пришел эшелон с алюминиевыми чушками. Там он был переоформлен как алюминиевый брак и вывезен через выборгскую таможню в Финляндию.

2. В Финляндии закуплена партия иномарок, которая была реализована через областную базу в торговую сеть.

3. При ликвидации войсковой части 0173/44Т парк грузовых автомобилей марки «Урал» был списан как не подлежащий ремонту и реализован через ту же областную торгбазу".

И еще документы.

"Досье.

Зыков Юрий Денисович, нотариус областной нотариальной конторы, был отстранен от работы и заключен под стражу за махинации с наследством гражданина Юркина Федора Ивановича. Зыков был осужден на год, лишен права заниматься юридической деятельностью, но выпущен из тюрьмы с учетом предварительного срока тюремного содержания".

«Общества закрытого типа — „Алволок“, „Астрахим“, „Хрусталь“ и „Интервторчермет“ — принадлежат, судя по всему, одному лицу. Выяснение его — дело времени».

— Веселые у нас с тобой знакомцы, — сказал я Валере.

— Скопируйте все. Завтра я обещал вернуть эти реликвии парнишке. Танечка, мы готовы закусить!

5

Против обыкновения ужинали мы не очень весело, что несколько озадачило нашу хозяйку. Мы вкратце ознакомили ее с найденными документами и уже втроем принялись размышлять, что именно мы узнали и как это может отразиться на нашей жизни.

— Из этого следует, что вся Глухомань растащена по новым хозяевам, — сказал я. — Ну, и как же их величают?

— Их величают Юрий Денисович и Спартак Иванович, — уверенно сказал Валерий. — За Зыковым — уголовная школа и юридическое образование, он — мозговой центр. А за гладиатором — сила спортивного лагеря. Боевые отряды неплохой подготовки и жажда служить новой России.

— Два медведя в одной берлоге? — недоверчиво спросил я. — Это вряд ли. Мне сдается, что хозяин — один. И зовут его, этого нового хозяина всероссийской глухомани, Спартаком Ивановичем.

— У Спартака никогда не хватит разума просчитать операцию на два хода вперед, — сказала Танечка. — А тут — сплошные спектакли. Ну хотя бы с разгромом рынка, а потом взятием его же под жесткий контроль. Нет-нет, дорогие мои, тут поработала хорошая голова.

— Ходы вперед может просчитывать и Зыков, — вздохнул я. Уж очень не нравилось мне наше открытие. — За определенный процент или разовую мзду.

— А что ты посоветуешь, крестный?

— Молчать, — очень серьезно сказал я. — Эти обрывки не примет никакая прокуратура, потому что они — не документы. Они — разрозненны и случайны, и поэтому могут насторожить только нас. А молчать — надо. Метелькина вспомните. Люди там беспощадные. Но копии мы снимем. Только — никому ни полсловечка!

ГЛАВА ШЕСТАЯ

1

Валерий уехал на дачку к осиротевшему мальчику, чтобы вернуть ему бесценные отцовские сокровища. Там, как потом выяснилось, пришлось кое-что доделать, почему он опоздал на последний автобус и остался ночевать. А около двух часов ночи в нашей Глухомани произошло бессмысленное и жестокое убийство. Я не был его свидетелем, поэтому записываю, как развивались события, со слов очевидцев.

В девять вечера к Андрею приехал Федор с Ириной. Они намеревались пойти на ночную дискотеку и пригласили с собой Андрея и Светлану. Андрей тут же согласился, они заехали за Светланкой и через час уже были на дискотеке.

Эти танцульки под оглушительную музыку происходили регулярно по четным дням в здании бывшего клуба стеклозавода. Он располагался — а это важно — на пересечении двух основных магистралей нашего города, почему там и находился опорный пункт местного ГАИ. Этакий кирпичный куб с камерой для задержанных и общей комнатой до-знаний и отдыха дежурных милиционеров. Дискотека гремела до двух-трех часов ночи прямехонько напротив, но гаишникам это нисколько не мешало.

Не знаю, по какой именно причине наша глухоманская дискотека славилась в округе. Попасть на нее стремились многие, из-за чего порой там происходили драки местных с пришлыми или наоборот, но это особо никого не тревожило, потому что стычки из-за девочек, а уж в особенности оскорбления при них вызывали естественный отпор оскорбленных. Все было в порядке вещей, как и встарь, и поэтому Андрей и Светлана, страстно любившая танцы, брали с собой заметно подросшую и, главное, прелестно расцветшую Катеньку.

Несколько дней назад двое подвыпивших парней (как потом выяснилось, доставивших кому-то товар в нашу Глухомань из самой Москвы) довольно нагло привязались к Катюше. Она танцевала в стороне от старших с местными старшеклассниками, среди которых уже имелись ее поклонники. Эти ребята кинулись ее защищать, но один из московских парней вытащил нож, и они отхлынули. Поднялась сумятица, девочки закричали, музыка смолкла, и Андрей наконец-то увидел, что к сестре привязались не на шутку. Он немедленно бросился к ней, быстро разоружил парня с ножом и за этот обнаженный нож так избил москвичей, что они угодили в больницу. Милиция дела открывать не стала, поскольку все присутствующие горой встали на защиту Андрея, и москвичей быстренько выперли из нашей Глухомани.

И в тот роковой вечер все началось заведенным порядком. Танцевали парами, но куда больше — в куче, теряя партнеров и вновь находя их. Это всех устраивало, и все шло мирно. До поры, до времени.

В половине второго, как и было договорено, Вадик подъехал на дежурной машине за Федором и Ириной. Но танцы были в самом разгаре, танцоры только вошли во вкус, и он обречен был ждать, когда они вдоволь напрыгаются. У Вадика как раз в эту смену дежурил приятель-однокашник, работающий в ГАИ. Вадик знал его расписание, а потому решил ждать своих начальников не в ночной прохладе, а попивая чаек в теплом помещении с приятными разговорами.

Однако дверь вопреки обыкновению оказалась закрытой. Вадик постучал, из-за нее донесся настороженный отклик:

— Кто?

— Свои, Алеха! — крикнул Вадик. — Открой, мне тут ждать…

И услышал осторожный шепот. Как он мне говорил, похоже было, что шептали в замочную скважину:

— Вадик?.. Вали отсюда немедленно! Вали, слышишь?.. Садись в машину и…

И в этот момент из-за угла вылетели «Жигули». Вадик и опомниться не успел, как из машины, чуть притормозившей напротив входа, выпрыгнули двое в темных комбинезонах с наброшенными на головы капюшонами. Они в два прыжка одолели ступеньки, припали на колени и открыли огонь по людям, только-только закончившим очередной танец.

— Я сразу за угол будки упал, как только стрельба началась, — возбужденно рассказывал Вадик. — А они выпустили по паре очередей и — тут же в машину.

— Номер заметил?

— Какое там заметил! Я голову от земли оторвать не мог. Я только тогда и опомнился, когда они в машину попадали да с места рванули на всех газах. А из дискотеки Федор выбежал и им вдогонку послал всю обойму из своего пистолета.

Когда я увиделся с ребятами, возбуждение их еще не прошло. Федор рассказал, что, когда танец закончился, он с Ириной в углу оказался, а Андрей со Светланой — в самом центре. Светка очень хотела пить, и Андрей пошел к буфетной стойке, чтобы купить ей пепси. А тут — двери настежь, двое — в капюшонах и автоматные очереди без предупреждения.

— Если бы Андрюха за водой не ушел, лежать бы ему там, — говорил Федор. — Его только это и спасло. А вот Светку — не спасло…

Вместе со Светланой была убита еще одна девушка и двое ранены. Поэтому я говорил с Федором — Андрею было не до рассказов…

Все сведения я пересказал Валерию, когда он вернулся. Правда, в общих чертах он знал о неожиданном налете на дискотеку, поскольку слухами был переполнен весь утренний автобус.

— Бог Андрея упас, — вздохнул он. — А все спишут на бандитские разборки.

— Уже списали, — сказал я. — В семь утра по местному вещанию выступал Хлопоткин и объяснил, что это были мстители из Москвы. Мол, сами мы виноваты, что не сумели договориться по-людски с теми двумя подонками. Все нужно стремиться решать путем договоренностей, ну и так далее. Непротивление злу насилием.

— Любопытная мысль, — усмехнулся Валерий. — И с этой целью наша доблестная милиция заперлась в своем блиндаже в точно оговоренное время? Их, что же, москов-ская группировка предупредила о налете? Нет, крестный, непохоже это на москвичей. Милиционеры такому объяснению сильно мешают, ты не находишь?

— Значит, под их прикрытием…

— Вот это — ближе.

Это действительно было ближе, как определил Валерий. Я подумал об этом, взвесив все известные мне факты. И сказал:

— Думаешь, Андрей был целью?

— Думаю, крестный, что цели были две. В одну попали.

— В Светланку?

— Платежки за спортлагерь помнишь?

— Значит, опять небольшая инсценировочка?

— Значит, — жестко подтвердил Валерий. — Уж больно своевременно и милиция закрылась на замок, и Федор со своим пугачом отважно за ними бросился.

Он подумал и вдруг неожиданно поднялся с места.

— Я пошел.

— Куда?

— Посмотреть на место действия.

И вышел. Отсутствовал около часа и вернулся вместе с Вадиком.

— Ну-ка повтори крестному все, что мне рассказал. Когда ты подъехал к дискотеке, как постучал в запертый пост ГАИ и что тебе в ответ нашептали. А ты, крестный, запиши все дословно.

— Я ничего не буду говорить! — испуганно закричал Вадик. — Не впутывайте меня!..

— А тебе известно, что полагается за сокрытие убийства? — сурово спросил Валерий. — От пяти до семи строгого режима, парень. Так что лучше диктуй.

Вадик был трусом весьма высокой пробы, а потому все и продиктовал. Я записал с его слов, мы заставили его расписаться, и он ушел в страшном смятении.

— А теперь — главное. Федор выбежал из помещения, когда машина еще не успела тронуться с места, и сразу открыл огонь. От него до машины было десять шагов от силы. После первых выстрелов машина сорвалась с места, но Федор продолжал стрелять, пока не расстрелял всю обойму. Я осмотрел все деревья и стены домов по пути хода машины и не нашел ни одного следа пули. Тогда я вернулся к подъезду дискотеки и стал искать патроны из его «Макарова». Я нашел два и еще кое-что.

Он достал из кармана бумажку и осторожно ее развернул. Там лежали два обгорелых кусочка ваты.

— Что это? — спросил я, догадавшись, что это такое, но еще не решаясь себе в этом признаться.

— Пыжи. Он выковырял патроны и забил гильзы ватой. Он стрелял холостыми патронами, крестный. Заведомо холостыми, а это значит, что он знал о налете.

— Не может быть…

— Вот тебе еще одно, правда, косвенное доказательство. Милиция тщательно подбирает гильзы от автоматов, но одну мне все же удалось спрятать в карман.

Он протянул мне автоматную гильзу. Я посмотрел маркировку. Это была гильза моего предприятия.

— Это моя гильза.

— Вот потому-то милиция их так старательно и собирает, — сказал Валера. — Они положат данные экспертизы в твое досье, крестный. Так, на всякий случай.

— Я поставляю автоматные патроны в армию, а не в торговую сеть. Это — не доказательство.

— Для суда. А для того чтобы прижать тебя?

Я задумался. В чем-то — а точнее, в той игре, которую крутили вокруг меня в нашей Глухомани, Валерий был прав. И еще я подумал об экспертизе печати, провести которую просил Сомова и заниматься которой подполковник явно не спешил. Взвесив все, я понял, что надо постараться упредить удар.

— Поехали к прокурору. К этому, новому, который пока еще роет, как говорят некоторые.

— Пожалуй, стоит, — сказал Валера, подумав. — Записки Метелькина брать?

— Записки Метелькина — наш боевой резерв, о них ни-кто не знает, ну и прокурору незачем знать. Будем говорить только о странностях налета на дискотеку.

Прокурор принял нас без всяких проволочек. Он и вправду либо старательно «копал», либо старательно прикидывался, но я склонялся к первому варианту.

— Уголовное дело мной возбуждено по факту вооруженного налета на дискотеку, — начал он чуть ли не в дверях. — Прослеживается версия московского следа. Криминальная разборка…

— Покажи ему, Валера, признание Вадика и свои находки…

Я довольно невежливо перебил прокурора. Уж очень мне не понравилась демонстрация борьбы за справедливость с уже подсказанным уклоном.

Валерий по-армейски четко и сдержанно доложил прокурору результаты своих расследований, не предъявляя никаких вещественных доказательств.

— Стрелял холостыми, говорите? — прищурился прокурор. — Ну, это еще доказать требуется. Если это вообще доказуемо.

Валерий молча выложил на стол один из обожженных пыжей. И пока прокурор рассматривал его, сказал:

— Нашел на ступеньках входа на дискотеку.

— Заактировано? — спросил прокурор.

— Нет. Милиционеры гильзы собирали, не хотел отвлекать.

— Н-да, — вздохнул прокурор, откинувшись на спинку стула. — Нет акта обнаружения — нет и доказательств. Хотя… — он почесал лысеющую голову. — Хотя, конечно. Учитывая признание свидетеля. Заставили задуматься. Серьезно задуматься.

И встал, протягивая руку через стол.

— Не смею задерживать. Будем разрабатывать и эту версию.

Мы вышли.

— Ничего он не будет разрабатывать, — вздохнул Валера. — Он будет искать возможность отбросить все наши доказательства.

— Вот тогда мы и обратимся в область, — сказал я. — Один пыж у нас все же имеется. Только Андрею об этом не проговорись.

2

Андрея в эти дни мы не видели. Дважды ездили к Кимам, ежедневно им звонили, но Андрей целыми днями пропадал в семье погибшей Светланы. Прощался с ней, рвал из сердца, занимался похоронами и дома практически не ночевал, появляясь очень поздно и уходя на рассвете. Катюша сказала, что он почернел, похудел и — изменился. Исчезла улыбка, выпятились скулы.

— Даже взгляд у него изменился, — рассказывала она. — Будто глаза навсегда высохли.

— Свадьбу они наметили, — тихо сказала Лидия Филипповна, беспрестанно вытирая слезы. — Светочка белое платье в ателье заказала. В понедельник примерка должна была быть…

Увидел я Андрея только на похоронах. Жертва ночной пальбы лежала в гробу в белом подвенечном платье. А на поминках, которые Андрей уговорил родителей погибшей Светланы устроить в кафе, улучил момент перемолвиться. Только слов у меня в этот самый момент не оказалось. Пропали куда-то все слова, и я просто обнял его и сказал:

— Держись. Ты теперь — опора семьи.

Он кивнул, поднял на меня безжизненные глаза.

— За отцом надо съездить.

— Давай. Когда скажешь.

— Скажу, когда с Федором о свидании договорюсь. А свидание — у тебя. Не возражаешь?

— Какие могут быть возражения.

Он опять кивнул. И уточнил:

— Для серьезного разговора при свидетелях. Пора точку ставить. Самое время точку поставить. Я позвоню тебе за сутки. Неплохо, если и Валерку позовешь. Два свидетеля лучше, чем один.

И пошел.

Я позвонил Валерию — он работал грузчиком, несмотря на протез, и дослужился до бригадира, — рассказал об Андрее и еще раз предупредил, чтобы он и намеком не обмолвился о том, что Федор стрелял холостыми именно тогда, когда убили Светлану.

— Ну, не круглый же я идиот, крестный.

Это свидание состоялось через три дня. Федор говорил горячо, не замолкая, а потому все его соболезнования и воспоминания о том, какой замечательной была Светлана, вы-глядели неприятно. Особенно для нас с Валерием, которые знали, насколько они фальшивы и неискренни. И понимали, что Федор не умолкает потому, что до ужаса боится Андрея.

Андрей долго, терпеливо и весьма хмуро слушал его, но в конце концов не выдержал:

— Не для этого собрались. Помолчи лучше.

Федор сразу осекся. Заискивающе улыбнулся, развел руками:

— Ну, извини.

— Я собрал всех только с одной целью, — сказал Андрей. — Ты, Федор, мне устроишь свидание с Зыковым. И как можно скорее.

— Слушай, ну как же я смогу? — Федор очень растерялся. — Ну, сам посуди, Андрей. Кто — он и кто — я.

— Ты устроишь свидание с Юрием Денисовичем Зыковым, — жестко повторил Андрей, и я понял, что он готов сорваться. — Я заплачу ему все проценты, если он даст слово, что не тронет отца. Я приеду к нему с долларами, а не с пистолетом, понял? А коли понял, то так ему и скажешь. И пусть сам выбирает место и время встречи, я не играю втемную. Я заплачу проценты за обещание не трогать больше отца. Отец расплатится овощами или деньгами с их продажи, если ему дадут возможность спокойно торговать на рынке.

— Но, Андрей, послушай…

— Нет, это ты послушай, — резко перебил Андрей. — Если не сделаешь, плохо будет тебе. Ты меня понял? Тебе, лично!

— Ладно, сделаю, что смогу. Только не горячись.

— Мы говорим при свидетелях, так и скажешь Зыкову. Если со мной что-нибудь случится во время этого свидания, то крестный и Валера знают, на каких условиях я поехал, к кому и ради чего.

— Да, уж ты постарайся, чтобы Андрей вернулся целым и невредимым, — сказал Валера. — Иначе его обещание о том, что тебе будет очень плохо, выполню я.

— Да что вы, в самом-то деле! — нервно выкрикнул Федор. — Как будто я враг Андрюхе. Да мы с ним Афган…

— Заткнись! — выкрикнул Андрей. — Я хочу передать деньги Зыкову не позднее недели, пока не выписали отца. Значит, у тебя — ровно семь дней в запасе. Если не сделаешь, будешь иметь дело со мной. Понял?

— Понял, — сквозь зубы выдавил Федор.

— Тогда ступай к Зыкову сейчас же. О договоренности позвонишь крестному либо домой, либо на работу.

Федор вышел не попрощавшись.

— Суров ты с ним, — вздохнул я. — Есть причины?

— Он — трус, — резко ответил Андрей. — Я не знаю, чего он так боится, но в нем все внутри дрожит от страха.

3

Уже на следующий день мне позвонил Юрий Денисович. Говорил, как всегда, легко и непринужденно, хотя вопрос был весьма серьезным. Особенно для меня.

А для меня потому, что я умудрился-таки не только наштамповать не проходящую ни по каким документам продукцию, элегантно именуемую пиками и трефами, но и без шума загрузить ею два вагона, наняв для этой отнюдь не благой цели мужиков из Белоруссии, докатившихся и до нашей Глухомани в поисках заработков. Они ни о чем не спрашивали, работали всю ночь и были очень довольны, получив честно заработанные русские деньги. Вагоны я оформил в южном направлении через Ростов с помощью Маркелова, который тоже не вникал ни в какие мои действия. Оформить-то оформил, но всячески тянул с отправкой и держал вагоны на своих путях, потому что никак не мог преступить через некую невидимую черту внутри самого себя.

А тут вдруг — почти задушевные вопросы, что я там прикупил на мизере: пики или трефы. Этакий дружеский треп вполне респектабельного тона. С одним, правда, маленьким примечанием:

— Я искренне начал за вас беспокоиться. Не играйте без верной шестерной на руках при таких ставках за вист.

— Игра близится к финалу, — сказал я. — Мне, например, осталось сделать последний ход.

— Убеждены, что он будет последним?

В тоне Юрия Денисовича прозвучало что-то предостерегающее. И я поспешил исправиться:

— В крайнем случае, предпоследний.

— Весьма рад, — трубка прямо-таки улыбалась мне в ухо. — Всего самого наилучшего.

Он положил на рычаг свою улыбку, оставив меня в глубокой задумчивости. Мне почему-то показалось, что у него нет никакого желания вооружать чеченских повстанцев моими патронами. Почему-то показалось, что патроны эти нужны ему для какой-то иной, так сказать, внутренней цели, но я не испытывал ни малейшего облегчения от этого. И где-то внутри был твердо убежден, что вооружать криминальные банды московской национальности куда отвратительнее, нежели незаконные формирования воюющей Чечни.

И тут вдруг влетела сияющая Танечка.

— Я иду в гости!

— Куда? — тупо спросил я, поскольку прежде всегда слышал фразы типа «Мы идем в гости».

— На девичник, — сообщила она, уже распахнув шкаф и роясь в своих нарядах. — Ирочка — ну, та, подружка Федора — пригласила меня на свой последний девичник. Послед-ний, это ты понимаешь?

— А почему последний?

— А потому последний, что Федор сделал ей официальное предложение и они уже подали заявление на регистрацию. Поэтому она собирает девчонок, чтобы мы отпели ее девичество.

— Где?

— Ну, естественно, в спортлагере, где же еще?

— Нет, — твердо сказал я и даже, помнится, строго поднялся с места и строго сдвинул брови.

— Да, — тихо и спокойно сказала она и подошла вплотную. — Тебе интересно узнать, кто убил Метелькина? Тебе интересно, почему погибла Светлана? Тебе необходимо узнать все, все их тайны! А все девчонки на свете болтливы, как сороки, особенно когда хватят пару рюмочек. А откровенно болтать они будут только в своем кругу, и только я, я одна могу поддерживать их современный треп!

— Ты для них — не своя, — тупо продолжал сопротивляться я.

— Меня приглашает сам штандартенфюрер или как там у них это называется! Сама Ирочка, а это и есть удостоверение, что я для них — своя от каблучков до прически. О, кстати — о паричке! Я его непременно водружу сегодня на свою рыжую голову. Завистливые девчонки болтают еще больше ради самоутверждения.

Действительно, Танечка получала исключительный шанс услышать если не факты, то слухи, которые бешено циркулируют в девичьем пространстве. Спортлагерь был в определенном смысле закрытой зоной, свободный выход из которой разрешался только младшему командному составу или, по определению Танечки, местным штандартенфюрерам. Конечно, существовал определенный риск, как Танечка распорядится услышанными слухами, но я, поразмыслив, все же согласился с Танечкиными доводами, учитывая ее природное умение больше слушать, нежели говорить.

Танечка приоделась, напялила паричок на свои рыжие кудри и помчалась на место свидания, где ее ожидала машина с самой невестой. А я остался ждать и терзаться.

Впрочем, терзаться мне пришлось недолго, потому что заявился Валера. У его бригады оказалась ночная смена, чему он был весьма рад, во-первых, потому, что за ночные авралы больше платили, а во-вторых, потому, что сам он и до сей поры спал очень мало по причине первой рукопашной в Афгане, где ему пришлось задушить душмана.

Валерка принес с собой бутылку, и я спросил, не помешает ли она его ночной работе.

— Наоборот, крестный, — улыбнулся он. — Мы разгружаем какие-то сосуды с кислотой, и если, не дай бог, произойдет утечка, то спирт надежно прикроет меня от посторонних паров.

— Кому же понадобилась кислота в нашей Глухомани? — полюбопытствовал я.

— Тому самому АО «Астрахим», про которое упоминал Метелькин в разделе «Досье».

— А владельцем его является Тамара, — сказал я. — Сведения точные, сама мне похвасталась.

Валерий жарил яичницу на сале, чтобы сытости хватило до утра, и поэтому я не затевал с ним серьезного разговора. Я пока накрывал на стол, доставал из холодильника закуски, резал хлеб. Наконец Валерка объявил, что сковородка благородно шкворчит, и мы уселись за стол.

После первой рюмки я рассказал о звонке Зыкова, не вдаваясь в подробности его советов относительно игры в преферанс с высокой стоимостью вистов.

— Знаешь, что это означает? — спросил Валерий, выслушав мой весьма поверхностный рассказ. — Это означает, крестный, что Федор пересказал ему весь свой разговор с Андреем и упомянул о нашем присутствии.

Я был с ним согласен, но не ответил по той причине, что мне вдруг пришло в голову исповедаться перед Валерием о вагонах на заводском дворе и попросить его совета. Я размышлял, потому что еще не дозрел до такой откровенности. А дозрел я после третьей рюмки и все ему выложил. Про Кима, за спасение которого меня вынудили подписать договор, о своих моральных терзаниях и опасениях и о том, что сроки поджимают, на что Зыков особо обратил мое внимание.

— В хорошем ты дерьме оказался, крестный, — вздохнул Валерий, молча выслушав мои чистосердечные признания.

— Понимаю, — вздохнул и я.

— Ничего ты не понимаешь, — Валера тоже вздохнул. — Если ты не выполнишь условия договора, тебя устранят тем или иным способом. Либо пристрелят, что вряд ли, либо взорвут, что вполне вероятно. А если выполнишь, твой договор окажется на столе у глухоманского представителя ФСБ и двадцать лет каторги тебе обеспечено.

— И это я понимаю, почему и решил не просто поставить тебя в известность, но и попросить о помощи.

Я сказал это по возможности спокойным тоном, хотя вывод Валерия о пересылке моего договора (в единственном экземпляре!) в ФСБ до сей поры не приходил мне в голову. Валерка был прав: именно это они и имели в виду, подсунув мне этот высокий договор. Не потому, что им тогда не пришлось бы выплачивать большие деньги, а потому, что таким простейшим путем они навсегда избавлялись от единственного свидетеля. И меня обдало холодом, когда я сообразил, что выхода у меня нет. Но сдержал все страхи и эмоции при себе и спросил:

— У тебя есть надежные парни, чтобы перехватить эти вагоны по пути и сунуть их пока в тупик, допустим, по чисто техническим причинам? Ну там обода треснули или еще что-то, требующее ремонта?

— Есть. — Валерий впервые улыбнулся. — У меня — два очень даже серьезных парня в Ростове. Знаю их и по Афгану, и по Чечне, парни проверенные. Давай номера вагонов и копии всех сопроводительных. Я завтра же вылечу в Ро-стов и все им растолкую лично. Мы перехватим инициативу, крестный! Они окажутся связанными в своих действиях, мы получим фору во времени, а дальше ситуация сама подскажет, как нам следует действовать. Как — вопрос риторический, потому что действовать придется только наступательно. Согласен?

— Согласен, Валера. Это — единственный путь, который они нам оставили. Вот мы по нему и пойдем, а там видно будет. Главное — спрятать вагоны под предлогом простого ремонта.

4

Танечка явилась поздно, уже под утро. Она была крайне взволнована, хотя степень ее взволнованности мог определить только я, поскольку Танечка умела держать себя в руках.

— Я не зря потратила время, — очень серьезно сказала она, поцеловав меня как-то особенно нежно.

— Может быть, завтра расскажешь? — спросил я, учитывая ее волнение и усталость.

— Нет, дорогой. Время не ждет. Сейчас приму душ, выпью кофе и все расскажу. Приготовься слушать.

Танечка быстренько привела себя в порядок, неторопливо и со вкусом выпила кофе, хотя я все время в нетерпении задавал ей наводящие вопросы. Кто там был, как прошел девичник, навещал ли их Федор. Но она только улыбалась, сознательно разжигая мое любопытство. Наконец с кофе было покончено, Танечка удобно расположилась в кресле, поджав ноги и закутавшись в плед, так как у нас шел очередной аварийный ремонт парового отопления. И приступила к рассказу.

— Начнем с того, что мне жутко повезло с самого начала. Помнишь, я тебе рассказывала, что телефонная Матильда, преподававшая на наших секретарских курсах, взяла к себе двух наших девчонок? И каково же было мое удивление, когда я встретила этих девчонок на девичнике! Мы заорали, бросились друг друга целовать, а так как они были в своей черной униформе, а меня привезла сама штандартенфюрер Ирина, то я сразу же стала не просто своей, но своей закадычной! Я нарочно стала вспоминать самые смешные истории, которые только случались в нашей курсистской жизни, все хохотали и веселились, и разговор сразу же превратился в болтовню на девичьих посиделках. То есть без всякого внутреннего контроля и запретных тем. Я — молодец?

— Ты — молодец из всех молодцов, — искренне сказал я и поцеловал свою женушку.

— Подожди, то ли еще будет! — лукаво сказала она. — Я такого наслушалась, что одними поцелуями тебе не отделаться.

— Тогда рассказывай скорее.

— Хочешь сразу дорваться до моих козырных тузов? Не выйдет, сударь, я вас сегодня неплохо помучаю!

— Танечка, не вынимай из меня душу преждевременно.

— А я — курила, — вдруг неожиданно призналась она. — Знаешь, они там все дымят, ну и мне не хотелось выглядеть белой вороной. Так что не сердись.

— Прощаю, — сказал я. — Только, умоляю, не тяни. Все стало значительно серьезнее…

— Будет еще серьезнее, дорогой мой, — невесело вздохнула Танечка. — Будет еще серьезнее, когда я расскажу тебе, о чем наболтали девчонки под коньяк, запиваемый почему-то ликером. Они все окосели, уже не контролировали, что болтают, а хвастались своей осведомленностью. Ну, а я изо всех сил изображала полный отвал, но… Но признаться тебе, что я сделала перед тем, как идти на эти посиделки?

— Придется.

— Я заставила себя проглотить три сырых яйца и зажевала их кусочком хлеба с огромным куском масла. И по этому скользкому накату скатывался весь хмель.

— Ирина тоже напилась? — с некоторой настороженно-стью спросил я.

— Еще как! Рыдала, что не любит Федора, но ей велели изо всех сил изображать безумную влюбленность.

— Кто велел?

— Вот этого она не сказала, а мне спрашивать было неудобно. Сам понимаешь.

— Это верно, — согласился я. — Но сам по себе этот факт…

— Так с него-то все и началось! — перебила Танечка. — Я вцепилась в ее рыдания, как рысь, и стала нахваливать Федора. И вот тут-то… Нет-нет, все — по порядку.

— Да, уж лучше по порядку. А то я запутаюсь окончательно, потому что твой яично-масляный пыж не до конца скатил с тебя несколько озорное настроение.

— Тогда сначала то, что мне сказали девчонки-сокурсницы еще до попойки, когда были абсолютно трезвы. Представляешь, Матильда строго-настрого приказала им прослушивать разговоры тех абонентов, которые обозначены в особом списке. Сама принесла магнитофон, подключила его к телефонной сети и потребовала, чтобы они нажимали кнопку, если фамилия хотя бы одного абонента упомянута в списке. Потом они обязаны перепечатывать эти записи в одном экземпляре, стирать с магнитофонной ленты запись, а ее распечатку представлять ей. За это она очень хорошо им платит из рук в руки, вот почему девчонки передо мной и расхвастались: мол, они теперь богатые невесты. Интересно, не правда ли?

— Интересно, — сказал я. — А нас с тобой нет в списке этих абонентов?

— Этого я не знаю, — вздохнула Танечка. — Я не могла об этом спросить, потому что агентурный разведчик всегда должен думать о возможности своего провала, как нас тому учит наша кинематография. Хотя не удивлюсь, если выяснится, что наш номер телефона занесен в этот список под номером один.

— Вполне возможно.

Танечка с горечью покачала головой. Настроение ее вдруг резко изменилось. Даже лицо изменилось. Возле губ вдруг возникли горькие взрослые складки, и совсем уж взрослая складочка пролегла между всегда задорно вздернутых бровей.

— А теперь — наверное, самое страшное. Во всяком случае — самое неприятное и тяжелое для всех нас.

— Ты меня пугаешь?

— Я тебя готовлю, — очень серьезно сказала она. — Когда Ира, напившись, стала рыдать, что ей приказали выйти за нелюбимого, я стала ее утешать и, как могла, хвалить Федора. А она вдруг крикнула: «Он — убийца!..» Ну, я сразу подумала, что она в истерике, при которой женщины валят в одну кучу все самые страшные обвинения в адрес ненавистного мужчины. И попыталась успокоить, говоря, что она ошибается. А она оттолкнула меня и закричала в лицо: «Он получил приказ перекрыть Метелькину выезд на шоссе и ждал его рядом, за кустами!.. А когда увидел, что Метелькин этот несчастный едет, выехал и ударил крылом. И сразу же остановился. Метелькин выскочил, начал на него кричать, а сзади подкрался еще кто-то и ударил газетчика по голове. Потом они вдвоем затолкали тело в машину, Федор взял какие-то документы, отвез убийцу до остановки автобуса, идущего в область, и приехал в спортлагерь. А когда докладывал нашим начальникам, как они кокнули Метелькина, я по наряду убирала зал заседаний. Дверь они не закрыли, и я слышала каждое слово. А потом незаметно ушла, потому что знать такие вещи — верная пуля». Я растерялась, стала говорить, что ей, наверно, почудилось, что все было не так, — продолжала Танечка. — А она: «Да он же деньги с них требовал за исполнение! А они ему не дали. Сказали, что заплатили тому убийце и что пусть этот убийца поделится с Федором…»

— Что?..

— Теперь тебе ясно, кто убил Хромова? Именно это и имела в виду Ирина, рыдая на моей груди.

Ирина устроила истерику, рыдала на груди Танечки и выболтала тайну, за которую Федора могут крепко подцепить за жабры. Только — кто может? Милиция? Нет, Сомов очень даже боится выйти в тираж. Прокурор — разумеется, новый, а не Косоглазов, поспешно переведенный в область с повышением… Новый, как говорят, пытается рыть и, кажется, пока не очень связан с местными вершителями судеб…

Ну, а если это — спектакль, разыгранный для Танечки, чтобы проверить ее и мою реакцию? Возможен такой ход? Вполне. Вполне возможен, потому что легко поддается проверке.

Так, может быть, это и есть та самая блесна, на которую пытаются подсечь меня со всеми моими патронными потрохами? Возможно? Вполне возможно тоже. И очень похоже, что наживка, то бишь блесна, подброшена нам двоим.

Это все пронеслось в моей голове за доли секунды: когда боишься за жизнь любимой, это случается с нашими мозгами…

— А если это инсценировка?

— А я похожа на идиотку?

— Пока — не очень, — улыбнулся я.

— Это мужчину можно провести, выдав ему истерику, потому что амплуа всех мужчин без исключения — простаки. А женщин на истерику не подцепишь, у нас не разум анализирует, нас интуиция предупреждает. А во мне никакого звоночка не прозвенело, и я убеждена — убеждена, понимаешь, дорогой, — что Ирина горевала совершенно искренне. В ней мало святого, согласна, может быть, она способна и на преступление, не исключаю. Но она совершенно искренне, даже фанатично верит в любовь, и предать эту любовь даже чисто физически для нее — великое преступление. А она все время бормотала о каком-то Вадике, предать любовь которого ей приказали. Это вы, мужчины, — шумовой оркестр, а мы — в большинстве своем — все-таки скрипки, которые, правда, исстари вы прячете не в те футляры.

— Браво, — сказал я. — Отличный спич.

— Я бы не рискнула его произнести, если бы сама во-очию не убедилась в его правоте. Я мудрено сказала? А все очень просто: на наш девичник пожаловала твоя бывшая супруга со своим Спартаком. Увидела меня и аж позеленела со злости. Но выдавила улыбку, поздравила Ирину и сказала, что, мол, конечно, слезы — удел женщин, но… Распахните уши, мой повелитель, ибо я цитирую дословно!

— Распахнул, — сказал я.

— Она сказала: «Стерпится — слюбится, Вадик тебя не стоит, сама вскоре поймешь. Утрись и развеселись». После чего эта пара удалилась тотчас же.

— Погоди, погоди. Не в нашего ли Вадика втюрилась твоя Ирочка?

— Ну, что ты, — с некоторой брезгливостью улыбнулась Танечка. — Наш Вадик — жалкое ничтожество, которому еще нужна мама.

— Вот-вот, — подхватил я. — А Ирина — натура сильная, что бесспорно. А в сильных женщинах часто просыпается материнский инстинкт, и порой задолго до рождения ребенка. И они всегда путают его с любовью. Недаром на Руси куда чаще говорили «жалеть», чем «любить». В русском языке это — почти синонимы.

— И ты думаешь… — помолчав, начала было Танечка.

— Я не думаю. Я уверен в этом. Любопытно, не правда ли?.. Вот почему этот Вадик так не любит Федора…

— Ты думаешь… — вновь, но уже растерянно повторила Танечка.

— А почему он с такой легкостью заложил Федора после расстрела на дискотеке? Почему? Ты можешь это иначе объяснить?..

Танечка подавленно промолчала.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

1

Я долго думал, как мне подойти к следующим событиям, чтобы их взаимосвязь с событиями предыдущими и возникшими впоследствии была понятна тебе, Танечка. Тебе или тем, кому ты дашь почитать эти записки. И не нашел ничего иного, как пересказать их не от лица автора, а как бы со стороны, что ли.

При этом я ничего не сочиняю и даже не предполагаю, что было именно так. Я знаю, что было именно так.

Знаю со слов самого Федора. Я слышал их при свидетеле, в честности которого нет ни малейших оснований сомневаться.

На следующий день после развеселой девичьей попойки Иру вызвали в штаб. Она пришла с заметно помятым, несмотря на старательный макияж, лицом, четко вскинула руку и выкрикнула:

— Служу России!

В кабинете присутствовали трое. Сам Спартак Иванович, Тамара и Федор.

— Проспалась? — спросила Тамара.

— Так точно!

Тамара вплотную подошла к ней и стала молча смотреть в глаза. Ирина стояла, как положено стоять по стойке «смирно», и, стараясь не мигать, не отводила глаз,

— Ты пригласила эту девку?.. В паричке?

— Так точно!

— Зачем?

Ирина молчала.

— Зачем, я спрашиваю!

— Я думала… Федор часто бывал у них в доме. Я думала…

— О, слышите? Она, оказывается, и думать у нас умеет! А пьяную истерику ты тоже закатила от великого ума?

— Нет. — Ирина уже сбилась с единственно правильного тона, стала бормотать, оправдываться. — Федор часто бывал… Он очень дружен с Андреем Кимом, а Андрей…

— Психолог! — Тамара яростно улыбнулась. — Что ты ей наболтала в пьяных слезах? Что?.. Отвечай!..

— Я… Я ничего. Я просто перебрала немного…

— Ах, ты немного перебрала? Немного?.. Ты напилась, как уличная девка!..

И, размахнувшись, с силой ударила Ирину по щеке. Ирина невольно вскрикнула и прикрыла щеку ладонью.

— Смирно!.. — гаркнула Тамара.

Ирина покорно вытянула руки по швам, и Тамара с не-истовостью начала хлестать ее по щекам. То по правой щеке, то по левой. Ирина продолжала дисциплинированно держать руки по швам, голова ее дергалась то влево, то вправо, по щекам текли слезы.

— Ну, хватит с нее, — сказал Спартак.

— Таньку убрать! — крикнула Тамара.

— Преждевременно, — сказал Спартак. — Новый прокурор возбудил дело по Светлане, и это дело уже доложено в Москву, минуя область. Так что Татьяне придется еще пожить на этом свете.

— Припугнуть, — буркнул Федор. — Крепко припугнуть, и она будет молчать. Берусь устроить.

— Ты сам помолчи! — вдруг крикнул Спартак, не на шутку разозлившись. — Зачем ты, идиот, холостыми стрелял? Они ведь знают, что холостыми, прокурорские работнички все облазили, мне Сомов доложил. Теперь ты — в полном дерьме, а сделаешь еще одну подобную глупость, мы все в дерьме окажемся. Это ты хотя бы понимаешь?

— Понимаю, — угрюмо сказал Федор. — В своих попасть боялся.

— Не-ет, напугать Таньку мало, — вдруг сказала Тамара. — Не-ет, я для нее кое-что припасла. Кое-что очень даже действенное.

— Не лезла бы ты в наши дела, — с неудовольствием сказал Спартак.

— А это, Спартачок, наше дело, бабское, — зло улыбнулась Тамара и повернулась к Ирине. — Я поручу его тебе, поняла? Только между нами. Если не выполнишь — будешь разжалована перед строем за измену, и уж на панель я тебя пристрою. Можешь в этом быть уверена. Все тебе ясно? Тогда вон отсюда!..

Ирина четко повернулась и вышла строевым шагом.

— Что она задумала, не знаешь? — спросил Спартак.

— Откуда же мне знать? — Федор пожал плечами.

— Да, заварили вы с Ириной кашу, — вздохнул Спартак. — Самому докладывать пришлось, а сам — человек серьезный. Без сантиментов.

— И что? — тихо спросил Федор.

— А то, что пока самим разбираться велел. Главную задачу ты знаешь, но теперь из-за прокурорского звонка в Москву придется немного обождать. Скажешь Андрею, что Юрий Денисович выехал в Москву на несколько дней и просил отложить их встречу…

2

Повторяю, все предыдущее мы узнали позднее. Здесь все записано достоверно, но не объяснить этого сейчас, до событий, означает, что, кто бы ни читал эти записки, он воспримет дальнейшее столь же сумбурно и путанно, как воспринимали его мы, не зная, что побудило наших противников действовать так, как они действовали.

Вскоре после загульного визита Танечки в спортлагерь мне позвонил Андрей.

— Звонил Федор, крестный. Зыков согласен на свидание на моих условиях, но просил чуть повременить, так как сегодня ненадолго уезжает в область по делам. Как только вернется, просит пожаловать к нему. Гарантирует столик с армянским натюрмортом.

— Как отец?

— Врачи пока его не отпускают, но отец так соскучился, что просил меня забрать его поскорее.

— Я могу за ним съездить, Андрей.

— Спасибо, крестный. Только лучше, если это сделаю я. Вот повидаюсь с Зыковым и на другой же день смотаюсь за отцом.

У меня был аврал, я целыми днями пропадал на работе, домой приходил поздно. Танечка кормила меня, укладывала спать, я вставал очень рано и мчался опять на работу.

Дома меня застать было практически невозможно, по служебному телефону — бессмысленно, потому что я пропадал в цехах. И поэтому я почти не удивился, когда меня отловил на работе Валера. И сразу же почему-то пригласил меня в мой личный душ-сортир.

— Извини, крестный, что беспокою, — сказал он, открыв все краны ванной. — Но у меня — приятные известия. Из Ростова.

— Чем же обрадуешь?

— Согласно нашей договоренности оба вагона отогнаны в тупик под охрану. Все оформлено как вагонный дефект. То ли обода треснули, то ли еще какая-то железнодорожная напасть. Будьте готовы к возможным звонкам и удивлениям.

— Спасибо, Валера, — сказал я, почувствовав огромное облегчение. — Теперь я во всеоружии и буду вступать в переговоры с учетом этого всеоружия.

Валера аккуратно завернул все краны и вышел. Я обождал, пока за ним не захлопнулась дверь моего цехового кабинета, и вышел следом, демонстративно вытирая руки.

Настроение мое заметно улучшилось. Во-первых, вагоны с пиками и трефами застряли в Ростове под надежной охраной, а во-вторых, у меня появилась надежда уцелеть по крайней мере до той поры, пока мои покупатели не разо-брались в действительных причинах задержки этих патронных вагонов с документами на мое имя.

Впрочем, ненадолго поправилось мое настроение. Уже на следующий день мне в панике сообщили о серьезной поломке конвейера автоматных патронов, и я ринулся в цех. Выяснив реальную серьезность этого чепе, я сразу же отзвонил Танечке и предупредил, что ночевать не приду.

— Андрей звонил, — сообщила она, выразив вначале свое отношение к нашей до невозможности изношенной заводской технике.

— Что у него нового?

— Просил передать тебе одну фразу: «Еду на армянский натюрморт». Ты что-нибудь понимаешь?

— Понимаю, — сказал я. — И целую. В лучшем случае жди меня под утро. Не раньше.

И положил трубку, подумав, что Зыков почему-то изменил свои планы и то ли не поехал в область, то ли внезапно вернулся в Глухомань.

3

Я пропадал на заводе, пытаясь оживить сдохший конвейер, и поэтому все события следующего дня знаю только по рассказам очевидцев. Правда, один из этих очевидцев чудом не стал действующим лицом.

Утром, в строго оговоренное время, за Андреем Кимом заехал Федор. На служебной — из гаража спортлагеря — машине, за рулем которой сидел Вадик.

— А почему не ты за рулем? — удивленно спросил Андрей.

— Так ведь — столик с армянским натюрмортом, — улыбнулся Федор. — Ох, и выпьем же мы с тобой, Андрюха! А Вадик — трезвый водила. Он вообще не пьет ни грамма. А что это ты с дипломатом?

— Должок, — хмуро пояснил Андрей. — Точнее — все, что сейчас мы можем вернуть. Если не будет трогать отца — постепенно вернем остальное. С процентами, естественно.

— А чего ты его на коленях держишь? Поставь между нами. И нам удобно, и ему удобно.

Федор был непривычно оживлен и говорил куда больше, чем всегда. Они с Андреем сели на заднее сиденье, и Федор скомандовал, чтобы Вадик ехал пока прямо.

— Дальше укажу, куда сворачивать.

— Только заранее, — попросил Вадик. — Я сразу не люблю заворачивать, потому что так не положено.

— Старательный, — пояснил Федор. — Заранее скажу, не беспокойся. А пока езжай по прямой.

— Далеко? — спросил Андрей.

— А разве в нашей Глухомани бывает что-нибудь далеко? — Федор опять улыбнулся. — Я за это ее и люблю, Андрюха, честное слово! Все рядом, все знакомо, не то что в Москве. Следующий поворот налево, водила.

Вадик аккуратно повернул налево. Федор болтал не переставая, но то был треп, не имеющий содержания. Андрей слушал молча, а Вадик ехал осторожно, потому что глухоманцы исстари привыкли ходить не по тротуарам, а по улицам.

— …Ну, а мужик-то — не в курсе, представляешь? — продолжал тем временем Федор. — Позвонил в дверь…

Заверещал мобильный телефон. Федор достал его из нагрудного кармана, включился.

— Слушаю… А, Юрий Денисович? Да, едем, едем, спешим к армянскому натюрморту… Что?.. Купить сигар? Табачный магазинчик — на углу Первомайской? А продавец знает, что вы курите. Да, Андрей рядом. Даю ему трубку.

И протянул мобильник Андрею.

— Меня? — удивленно спросил Андрей.

— Тебя. Юрий Денисович.

Андрей взял трубку. Сказал хмуро:

— Андрей Ким. Добрый день. Ждете?.. Поговорим за натюрмортом? Ну, хорошо. Сигары кончились? Заедем, конечно, нет проблем. До встречи.

Вернул мобильник Федору.

— На угол Первомайской, водила. У табачного магазинчика притормозишь, я за сигарами для шефа сбегаю.

Табачный магазинчик оказался недалеко, Вадик притормозил. Улица была пустынна, но Федор, вылезая, тем не менее велел поставить машину на противоположной стороне улицы.

— Тут рокеры лихачат. Ну, я пошел.

И скрылся в магазинчике. Вадик дисциплинированно перегнал машину, поставив ее напротив магазинчика, но — через улицу. И сказал:

— Можно мне выйти? Живот что-то прихватило.

— Иди, раз прихватило, — сказал Андрей.

Вадик вышел и побежал за угол в поисках подходящего заведения. Вскоре из магазинчика вышел Федор с пачкой сигар, заботливо обернутых в бумагу и даже перевязанных ленточкой.

— Где Вадим?

— По-моему, сортир ищет, — пожал плечами Андрей.

— Нашел время! — Федор был очень напряжен. — Обожди, я крикну ему, чтобы немедленно…

И захлопнул дверь автомобильного салона…

— Вадим!.. Бегом ко мне!..

Дальнейшее — со слов Вадика. Так, как записано в милицейском протоколе:

— Я вышел из-за угла как раз тогда, когда Федор захлопнул дверь салона. Но не успел сорваться с места по его приказу, когда увидел, как Федор вдруг пригнулся и бросился за багажник. Там он почему-то присел и обхватил руками голову. И почти тотчас же в салоне грохнул сильный взрыв. На меня дохнуло горячей волной, но я не упал и успел увидеть, как Федор рванулся к дверце, открыл ее, схватил дипломат Андрея и что есть силы побежал в противоположную сторону…

4

Я следил за сборкой конвейера, когда мне позвонили из проходной и сказали, что какой-то мужчина требует, чтобы я немедленно вышел к нему. И что с ним — чумазый парень, который рыдает навзрыд. Я немедленно бросился к проходной и увидел Валеру и Вадика.

— Что случилось?

— Андрея взорвали в машине, — изо всех сил сдерживая себя, сказал Валерий. — Я на работу шел, вдруг слышу: взрыв. И что меня понесло к месту взрыва, не могу объяснить. Но прибежал первым: никто кругом и ухом не повел, уже привыкли не рыпаться. Вижу — возле машины этот в истерике бьется, а в машине… — он с трудом проглотил комок… — в машине — Андрей. Полчерепа разнесло, всю лицевую часть.

— Андрей? Наш Андрей?..

— Наш Андрей. Я сразу же вызвал милицию. Они приехали тут же — ехать-то всего ничего. Хотели Вадима за-брать, потому что лицо — в гари от взрыва, но он сумел им все объяснить. Отпустили под подписку, я поймал машину и — к тебе, крестный. Это — Федор. Вадим указал на него, его уже ищут, только он — далеко от нашей Глухомани.

— Меня убьют теперь. Меня убьют, — бормотал Вадик, размазывая слезы на грязном лице. — Убьют. Я их знаю…

— Не убьют, не реви! — гаркнул Валера. — Я тебя так спрячу, что мама родная не найдет. Что будем делать, крестный?

— Поедем ко мне. Сейчас отдам распоряжения на конвейере, возьму машину и — к нам.

— Да не к тебе! — с досадой поправил Валера. — К прокурору ехать надо, пока ему какой-либо версии не подкинули. Давай, крестный, ждем. И не теряй головы.

Я бежал в цех отдать распоряжения с жарким чувством стыда в душе. Валерий был абсолютно прав: я растерялся от его новости и в известной мере перестал здраво оценивать обстановку. Андрея не вернешь, как ни мучительно в этом признаваться. Осиротела вся семья, потому что я даже подумать боялся, что теперь будет с Альбертом Кимом, только-только начавшим приходить в себя после инфаркта. Мне предстояли очень тяжелые дни, и следовало как можно скорее брать себя в руки.

Дав указания на конвейере, я помчался в дирекцию, чтобы объяснить, где меня искать в случае острой необходимости. Танечка встретила меня таким взглядом, что я сразу понял: ей уже все известно. И сказал:

— Да. Андрей.

— Знаю, — тихо сказала она. — Тебе звонили.

— Кто?

— Зыков, прокурор, Хлопоткин и, конечно, Спартак Иванович с Тамарочкой.

— Выражали соболезнование? — Я криво умехнулся.

— И призывали к совместной борьбе с криминалом.

— Я — к прокурору.

— Звони.

К прокурору мы смогли прорваться только через три дня. Он рыл по свежим следам, и мы понимали, что органам следствия сейчас просто не до нас. Но оставили записку с просьбой позвонить, он наконец-то позвонил, и мы попросили о срочном свидании.

— Большое несчастье, — сказал прокурор, пожимая руки.

— Вот свидетель, — сказал я, положив Вадику руку на плечо, чтобы он опять не начал трястись. — Все на его глазах.

— Как?.. — Показалось мне тогда, что прокурор был неприятно озадачен этим обстоятельством. — Мои работники докладывали, что никакого свидетеля нет, что…

— Он со страху сразу ко мне сбежал.

— Догадываюсь, — вздохнул прокурор. — Ну, рассказывай. Что и как.

Вадик к тому времени уже успокоился. Он нам доверял, а значит, убежден был, что мы ему всегда поможем.

Он, вполне вразумительно и строго следуя очередности событий, рассказал прокурору все, что было и что он видел. Не заикался, не запинался, ничего не выдумывал, и прокурору вроде бы это понравилось.

— Никуда не уезжай, — сказал он. — Ты — главный свидетель. Может, спрятать тебя куда-нибудь?

— Не надо, — мужественно отказался Вадик.

— Ну, разберемся. — Похоже, последние слова Вадима прокурору не понравились. — Ступайте и обождите в коридоре. А ты, — это касалось меня, — задержись.

Парни вышли. Я задержался.

— Я тебя почему задержал, — как-то неуверенно сказал прокурор, глядя при этом в стол. — Я ведь не местный, и знаешь, что в глаза бросилось? Слухам вы здесь верите с лету и без всяких доказательств. Ну, к примеру, возьмем стрельбу в дискотеке. Я открыл дело в соответствии, кстати, с показаниями твоих парней…

— Моих?

— Ну, которых ты и сегодня привел. В этом смысле. Доложил в Москву через голову области, поскольку — убийство. А мне — неправильно мыслишь, не теми категориями. Это разборки меж группировками, и ваши здесь ни при чем. Налет совершили подмосковные, то ли из Люберец, то ли из Софрина. Мы сами это дело ведем, так что закрывай свою глухоманскую самодеятельность. Ну, выговора не вкатили, но на вид поставили. Так что очень тебя прошу, помалкивай, а? И ребятам своим прикажи, чтоб язычок — на замок. Без вас разберемся.

— Андрея Кима взорвали в машине. — Во мне все вскипало, но я старался держать себя в руках. — Афганца, его не только у нас знают, его и в Москве знают. Бомбу под видом коробки сигар принес Федор Антипов, друг по Афгану, между прочим. И Вадима взорвать надеялся, да его случай спас, не было его в машине, а взрыватель уже секунды считал. И Федору только и оставалось, что присесть за багажником, но Вадим-то все видел.

— Видел результат, так он нам и без твоего Вадима изве-стен. А бомбочку этот друг афганский взял в табачном магазине. Ты знаешь этот магазин?

— Нет. — Я был несколько растерян напористостью прокурора.

— И никто не знает, потому что не было его до дня взрыва, — жестко продолжал прокурор. — Там была частная зубодерня, в которой, как известно, никаких сигар не продают.

— Ну и что?

— А то, что дня за два до преступления зубной врач получил телеграмму с вызовом в область вместе с женой. Срочная телеграмма о критическом состоянии его матери. Он прикрыл свой зубной кабинет и тут же уехал. А на другой день, по свидетельству соседей, прибыли какие-то молдаване, убрали старую вывеску и повесили новую. А соседи даже не поинтересовались, почему вдруг, такие у нас теперь нравы. Вот к этой новой вывеске «Табачная лавка» Федор и приказал мальцу ехать за сигаретами. Теперь тебе понятно, как готовилось покушение? То, что Федор сунул Андрею Киму в руки бомбу, это ясно, и Федора мы искать будем. Но он — исполнитель, а кто за ним стоит? Кто всю эту кровавую комедию разыграл? А ты шумишь и следствию мешаешь.

— Погоди, погоди. А Зыков что говорит?

— А Зыков говорит, что попросил купить ему сигар, только и всего.

И крепко, с надеждой, что ли, руку пожал.

Вышел я от прокурора крайне им недовольный. Он уже не рыл, как когда-то говаривали про него, он зарывал убийство Андрея, изо всех сил пытаясь обвинить во взрыве каких-то варягов. Как то было с расстрелом дискотеки.

Так я думал, все во мне кипело, и на вопрос Валеры, как, мол, там дела, гаркнул вдруг:

— На место! К тому табачному!

Прибыли к «тому табачному», на котором теперь красовалась вполне скромная доска рядом с входом:

«ЗУБНАЯ ТЕХНИКА. УДАЛЕНИЕ И ВОССТАНОВЛЕНИЕ».

— За Вадика отвечаешь, — буркнул я Валере и бросился в «Зубтехнику», будто три ночи не спал от боли. Вошел в маленький кабинетик на одно кресло, а оглянуться так и не успел…

— Друг ты мой ситный! — возопил вдруг некий белый халат и стиснул меня в объятьях. — Сколько лет, сколько зим!..

Господи, зубной техник Николай, да вдобавок и с супругой Виолеттой, которых я знал еще до всяких там бурских выстрелов. Тот, что всем дамам предлагал рвать здоровые зубы, обещая вставить еще лучше.

Еле дошел до дела, расцеловав и его, и ее трижды и дав слово непременно их навестить. Он приехал только вчера вечером, но о взрыве и гибели Андрея уже знал, потому что в области с него снимали показания, как зубной кабинет превратился в табачную лавку. Он мне все это подтвердил, а потом вздохнул и, понизив голос, добавил:

— Знаешь, что тут самое главное? Самое главное, что моя мама, дай ей бог здоровья, никакой телеграммы нам с Виолеттой не присылала. Я сказал прокурору об этом и телеграмму ту, срочную, передал. А он и говорит:

— Ваши показания мы в протокол вносить не будем, чтобы вас лишними вызовами не беспокоить, а вот телеграмму в дело включим. Это вещественное доказательство.

— Значит, телеграммка уже исчезла, а твои показания не включены в протокол, — я усмехнулся и покрутил головой. — Ну, ловкачи!..

Николай виновато развел руками.

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

1

— Вот и закона у нас уже нет, — с горечью усмехнулся Валерий, когда я ему рассказал о последнем напутствии прокурора зубному Николаю.

У меня было такое же ощущение, только не горечь я испытывал, а нечто совсем иное. Что-то вроде злого непослушания. Желание не подчиниться обстоятельствам, а сопротивляться им из последних сил. Нет, не представителям закона, а тем, кто заставлял этих полномочных представителей с радостной готовностью отказываться от уже возбужденных уголовных дел либо зарывать их в грудах второстепенной текучки. Вроде бы ищем, вроде бы стараемся, а воз и ныне там, потому что не там ищем и не для вас, дорогие граждане, стараемся.

С этими мыслями я прокрутился в постели до рассвета. Вставал, курил, вновь пытался заснуть, а в висках стучало: «Почему? Почему? Почему?..»

А потом вдруг понял. Понял, что форма нашей жизни не соответствует ее содержанию. Не тот костюмчик напялили мы во времена дешевой распродажи собственной демократии…

Тяжелее дней не припомню. Поехали к Кимам, «неотложку» в кустах спрятав. Я лично все рассказал Лидии Филипповне, а она, оказывается, и без меня все уже знала. Наша беспощадная к врагам правопорядка милиция ее на опознание вызвала.

— У него лица нет, — очень тихо сказала она. — Совсем нет, взрывом его лицо унесло.

И — не слезинки. Окаменела. Танечка шепнула мне, чтобы я вышел и оставил их наедине. Я пробормотал что-то необязательное, дежурное что-то и к дверям направился. А Лидия Филипповна вдруг:

— Подготовь как-то Альберта. Пожалуйста. Я не смогу. Я не смогу.

— Завтра же утром выеду, — сказал я и вышел.

И правильно Танечка подсказала. Пока я ходил вместе с ничего еще не знающим Володькой, слушал его, ничего не слыша, и курил одну сигарету за другой, Танечка заставила Лидию Филипповну зарыдать. И «неотложка» не понадобилась.

2

Утром я, проторчав ночь на конвейере и окончательно наладив его, на самолете помчался в Москву. Самолет был старым, маленьким — словом, нашим, глухоманским, нам тут других не положено. Его швыряло и бросало, он скрипел всеми своими суставами, но — дотянул до Москвы, хотя я полагал, что такой подвиг ему уже не под силу.

Я схватил такси и из Домодедова погнал прямо в больницу. Голова трещала и от недельных недосыпов, и от бессонной ночи, но больше всего, конечно, от тех слов, которые я должен был найти в себе, чтобы не угробить Альберта. А их не было, и я их напрасно искал. Передо мной все время стоял живой Андрей Ким, знаменитый среди воинов-афганцев разведчик, и лицо его на моих глазах исчезало, разорванное взрывом. И я никак не мог избавиться от этого наваждения…

И все рассказал заведующему отделением, который сейчас лично наблюдал Альберта. Все, вплоть до кровавого месива, которое сделало из лица его сына сработавшее в руках взрывное устройство.

— Сказать необходимо, — начал он, выслушав меня и хорошо подумав. — О том, что лица нет, ни слова. Просто — погиб. На похороны я его все равно не отпущу.

— Он так любит сына…

— Я хочу, чтобы ваш друг жил, — жестко ответил доктор. — Сейчас ему сделают укол, вы пока обождите. Когда укол подействует, я его сам к вам приведу. И предупреждаю, буду присутствовать при разговоре.

— Он все равно на похороны сбежит.

— Не сбежит, потому что будет спать не менее десяти дней. Под капельницей. И кормить будем через трубку. Ждите в моем кабинете, я скажу, чтобы сюда никого не пускали.

И вышел.

Через полчаса он вернулся вместе с Кимом. Альберт выглядел сонным, говорил заторможенно, но все понимал, и я сообразил, что ему вкатили добрую порцию какого-то сильного успокаивающего средства. Я сказал, что Андрей погиб от взрыва в машине, не вдаваясь в подробности. Он обмяк, я обнял его, а он прижался ко мне, как маленький. И молчал. И только две жалкие слезинки сползли по его щекам.

Дома ждал Валера.

— Я спрятал Вадика, — сказал он. — Где — не спрашивай, надежно спрятал. А потом поехал в спортлагерь вместе с Сомовым, который почему-то согласился туда поехать без всяких моих просьб. В лагере нас чуть ли не под конвоем добрых молодцев в форме провели прямиком к Звонареву. Он, как выяснилось, временно исполняет обязанности начальника.

— На время отсутствия Спартака Ивановича, — вставила Танечка. — Я знакома с их иерархией.

— Возможно, он не докладывал, — суховато ответил Валера. — Сомов предъявил копию показаний Вадима и потребовал выдачи Федора. На что Звонарев сказал, что они сами ищут Федора и Вадима. Что они утром взяли по наряду машину, она взорвалась, кто-то там погиб, а оба скрылись. И спросил, что нам известно о месте пребывания Вадика. Сомов с чистой душой признался, что милиция сама его ищет, а я сказал, что знать не знаю и ведать не ведаю. На этом мы и расстались. Как, по-твоему, крестный, он врет или они и вправду ищут Федора?

— Может, врет, а может, и вправду ищут. Федор засветился на крупном преступлении, многое знает, и они его, по всей вероятности, уничтожат.

— Значит, я должен найти его первым, — жестко сказал Валерий и встал.

— Ты куда? — спросила Танечка. — А ужин?

— Искать Федора, пока они его не нашли, — отрезал Валерий. — Крестный прав: Федор многое знает. И все расскажет мне, если я его найду первым.

— Федор очень упрям, — вздохнула Танечка. — Если он упрется, ты и клещами из него слова не вытащишь.

— Сам расскажет без всяких клещей, — недобро усмехнулся Валера. — Я знаю его слабое место. Пока.

И вышел.

3

На другой день — обычный, рабочий — Танечка отпросилась с работы сразу после обеда: она решила поехать к Кимам и приглядеть за Лидией Филипповной. Я отпустил ее, сказав, чтобы не торопилась возвращаться, что поужинаю сам, а Кимам надо помочь, так как через два дня ожидались похороны Андрея.

Я пришел домой вовремя, поскольку авралы наши заканчивались столь же внезапно, сколь и начинались. Танечки дома не было, я поставил разогревать ужин и только уселся с газетой в руках, как раздался звонок в дверь. Я прошел в переднюю, открыл…

На пороге стоял Спартак Иванович собственной персоной. Без Тамарочки, но зато с увесистой кошелкой в руке.

— Ну, чего обмер? Так и будешь меня на пороге держать? Я жрать хочу. И выпить.

Я молча посторонился, усиленно соображая, что привело Спартака ко мне. А Спартак прошествовал на кухню, даже не спросив, где Танечка. Здесь он допустил крупную ошибку, поскольку я сообразил, что его визит связан с агентурными донесениями. И разведка донесла, что я в этот вечер одинок, как белеющий парус.

Пока я соображал, Спартак вернулся и вручил мне сумку с бутылками. И — опять ворчливо:

— Думаешь поди, разведка работает? С таким лопухом, как ты, никакая разведка не нужна. Я позвонил в твой секретариат, и твоя дежурная сказала, что Татьяна отпущена с работы, а ты где-то в цехах. Отсюда я делаю вывод, что Танечку ты отпустил к Кимам, а сам в одиночестве придешь домой. И решил, что лучшего времени объясниться под бутылку мне бог не даровал. И вот я здесь. Давай на стол накрывать. Быстро и грубо. По-мужски.

Накрывали грубо, по-мужски, то есть ставили самое необходимое, без чего не сглотнешь и не прожуешь. Процедура эта занимала минимум времени, поэтому Спартак, запу-стив линию накрывания в моем лице, отправился на кухню и, когда я кончил метать тарелки, вилки и рюмки, вернулся с тремя тарелками. С ветчиной, колбасой и сыром.

— Доставай хлеб, и поехали, — сказал он, выгружая бутылки с коньяком и минералкой.

Когда я принес хлеб, рюмки уже были наполнены под обрез.

— Бери, — сказал Спартак. — И не садись. Первая — поминальная.

— Совесть у тебя не шевельнулась? — тихо спросил я.

— С совестью у меня — старая договоренность. — Спартак вздохнул, помотал головой. — Мое дело — душу очи-стить, твое — пить или не пить за ее очищение. Принимаешь такое вступление?

Я промолчал. Но рюмку поднял.

— Я не знаю, какая сволочь заказала Андрея Кима, — начал он, помолчав. — Но я знаю, кто выполнил этот заказ…

Я невольно вздрогнул, а Спартак заметил сквозь зубы:

— Коньяк не расплескай. Мои ребята ищут Федора точно так же, как его ищут твои, милиция и прокуратура. Давай дадим друг другу слово, что если его найдем мы — твои ребята или мои, без разницы, — он сдохнет без всякого суда. И сдохнет смертью мучительной. Нечеловеческой смертью. Даешь слово?

— Федор прячется в твоем спортлагере, — сказал я. — И ты об этом прекрасно осведомлен.

— Клянусь!.. — Он прижал руку к сердцу. — Чем хочешь, клянусь. Самым святым, памятью матери, что в лагере его нет. Поверь мне, поверь!..

Говорил он со столь несвойственной ему искренностью, что я опять промолчал. Я пребывал в полном смятении, понимая, что Спартак играет со мной в какую-то неведомую мне игру, правил которой я не знаю. Играет легко, шутя, с удовольствием и азартом, но в данном случае говорит правду. И я не мог ни спорить с ним, ни соглашаться. Я мог только молчать и слушать. И это пассивное восприятие его велеречивых откровений было тем максимумом, на который сейчас была способна моя воля.

— Молчание — знак согласия. П\шло звучит, как и всякая банальность, но в данном случае — точно.

Сказал он эти слова с какой-то горькой насмешкой, но тут же вздохнул, помолчал, став очень серьезным, и продолжил:

— Я ведь Андрея просил помочь мне в лагере со строевой подготовкой и боевой учебой. Андрея, а не Федора, потому что Андрей всегда был для меня Андреем Кимом, знаменитым командиром разведотряда в Афгане, а Федор так и остался всего лишь Федором. Но Андрей меня не любил и мне не доверял, а потому я получил жадного, глупого и же-стокого инструктора вместо умницы и настоящего мужика. И это ничтожество в конце концов и угробило Андрея. И я его найду. Будешь ты мне помогать или нет — все равно найду. Федору не жить, клянусь в этом. А Андрею Киму — светлая память.

Торжественно поднял рюмку, и мы выпили столь же торжественно и молча.

— А заодно найду и его дружка и сообщника, этого кретина Вадика, — негромко добавил Спартак, вытаскивая из тарелки ломтик лимона.

Не скажи он этой фразы — все пошло бы по-другому. Не только тогдашний разговор наш, но и все последующие события. Все, убежден. Но он — сказал, и я сразу же понял, с какой целью затеян этот поминальный спектакль. Они искали Вадима, искали в поспешности и, как мне показалось, в панике. А это означало, что Вадим знал нечто такое, что представлялось им крайне опасным и что должно было с ним вместе заглохнуть навсегда. И куда-то подевалось то внутреннее, сковывающее напряжение, я мог улыбаться, отвечать шуткой на шутку и принял игру Спартака, потому что, как мне показалось, понял ее правила.

— Садись. Нормально поедим, нормально закусим. А что касается поисков Федора, я готов соответствовать тебе всеми силами.

Спартак глянул на меня несколько подозрительно — вероятно, почувствовал внезапную метаморфозу, перевернувшую все в моей душе, и занял свое место за столом.

— У тебя есть хотя бы предположения, где Федор может скрываться?

— У тебя в лагере, — сказал я, лучезарно улыбаясь. — Верю, что ты об этом можешь и не знать. Искренне верю и буду искренне рад, если ошибаюсь относительно твоей осведомленности.

— Радуйся, — он улыбнулся в ответ. — В спортлагере его нет и не было. Как, по-твоему, он мог улизнуть из нашей Глухомани?

— А почему бы нет?

— Да вроде все схвачено надежно, — вздохнул он.

— А проселки? Попутные машины? Автобусы, наконец? Скажи откровенно, у него деньги есть?

— Есть, — признался Спартак, основательно подумав перед тем, как сказать. — Ведь это он убил Хромова и забрал весь куш.

— А из чьего кармана этот куш?

— Не знаю, — буркнул Спартак, разливая коньяк. — Знал бы, так Федор давно уже жарился на том свете. Да ладно, не стоит этот подонок нашего разговора. Давай еще раз за то, чтобы наша земля пухом была для настоящего мужика Андрея Кима. А потом я тебе кое-что скажу. Не чокаясь.

Выпили, зажевали. Спартак молчал.

— Ну?

— Что? — он встрепенулся. — Прости, задумался. Так об Андрее. Его похоронят на аллее Героев, я уговорил Хлопоткина и всю его демократическую ораву. Да и не где-нибудь, а рядом с нашим первым глухоманским героем Славиком — там местечко каким-то чудом уцелело. Это нелегко было провернуть, признаюсь, но решение принято, послезавтра — торжественные похороны. Я ведь и с командиром полка договорился. Он выделяет автоматчиков и взвод для почетного марша. Вот после этих торжественных похорон мы с тобой и потолкуем, где и как искать Федора. Лады?..

Быстренько налил и быстренько чокнулся. Будто ставил точку.

А я выпил как-то машинально, что ли. Я подумал вдруг о странных совпадениях в жизни, которые иначе, как мистикой, и не назовешь. Это ведь Андрей привез в Глухомань пустой цинковый гроб, который стал для Глухомани первым «грузом-200» и отсчетом павших в Афгане и Чечне глухоманских парней. А теперь ляжет рядом с ним под номером «два». А по сути — под первым номером, потому что первый — пустышка. Как в домино…

4

Андрея хоронили через два дня, как и сказал Спартак, и таких похорон наша Глухомань не видела, пожалуй, никогда. Была масса венков (самый роскошный — от Юрия Денисовича Зыкова), троекратный салют автоматчиков и торжественное прохождение взвода при склоненном знамени. Народу было великое множество, я стоял возле Лидии Филипповны, чтобы помочь в случае нужды, хотя на соседней аллее дежурила неизвестно кем вызванная машина «скорой помощи». А Танечка — где-то неподалеку, как мне казалось (в начале церемонии я еще видел ее, но потом Танечку куда-то оттиснули, когда стали возлагать венки). И хоронили Андрея Кима рядышком с могилой, в которой был торжественно закопан пустой цинковый гроб. Который лег в основу всего нашего глухоманского геройства в чеченской войне.

А до этого было множество речей. Из Москвы приехали аж две делегации воинов-афганцев: одну прислал комитет афганцев, а вторую — воины-десантники. Уж не говорю про бывший совхоз, а ныне акционерное общество, не говорю о школьных друзьях, не вспоминаю вообще о глухоманцах, которых было, как никогда прежде. Кроме них оказалось множество официальных, общественных и всяческих иных организаций не только из области, но даже из Москвы. И когда я увидел это необычайное для глухоманских похорон многолюдство со скорбными лицами и венками, я подумал, что прощаются не просто с подло взорванным в машине хорошим, смелым и добрым парнем, но в большинстве своем исполняют чье-то указание, играют спектакль все того же неизвестного мне, но весьма даже расчетливого режиссера.

Впрочем, подумать-то подумал, но мне было не до размышлений. Лидия Филипповна еле держалась на ногах, медсестра из «скорой помощи» капала ей какие-то капли, а я поддерживал ее, потому что самостоятельно она бы не устояла.

Не устояла просто потому, что неизвестный мне режиссер расписал речи для представителей чуть ли не всех делегаций, не говоря уже о комитете воинов-афганцев и местной власти во всех ее звеньях. И это было не просто фальшиво, это было жестоко, потому что удлиняло и без того процесс мучительный. И несчастная Лидия Филипповна прилагала все силы, чтобы не потерять сознание хотя бы до того, пока не опустят гроб в яму.

Но, слава богу, сил у нее хватило. Отговорили, отплакали, попрощались — что, кстати, тоже вылилось в длинную очередь, — и могильщики наконец-то опустили гроб, наконец-то засыпали его и сформировали холмик. И опять началось долгое прощание, так сказать, прощание номер два. Люди шли и шли, чтобы возложить венки или хотя бы свой собственный скромный букетик. И это длилось мучительно, потому что очередь желающих двигалась медленно и мы не могли уйти. Многие глухоманцы уже начали покидать кладбище, я окончательно потерял из виду Танечку, а люди все еще шли с венками и букетиками…

Вот тогда я и расслышал дикий женский крик. Я никогда в жизни и представить себе не мог, что женщина способна так кричать, а потому не испугался, а насторожился, подумав, что в толпе, валом валившей с кладбища, кто-то наступил или упал на уже упавшую женщину, что образовалась куча мала, что со страху закричала какая-то особенно истеричная. Так я подумал, а если бы и не подумал, то все равно не двинулся бы с места, потому что Лидия Филипповна окончательно обессилела и я практически держал ее на весу. От этого женского вопля, полного боли и ужаса, у нее подкосились ноги, и я сказал медсестре, чтобы та бежала за врачом. Она и побежала, криков больше слышно не было — или мне тогда казалось, что их уже не было. Медсестра стала продираться к машине, очередь с цветами начала двигаться быстрее, и люди спешили к выходу куда энергичнее, чем до этого, а я все равно вынужден был оставаться на месте, поддерживая Лидию Филипповну вместе с Володей и Катюшей.

Наконец «скорая» прорвалась на нашу аллею, мы с Володькой кое-как дотащили до нее уже теряющую сознание Лидию Филипповну, и все трое — то есть я, Катюша и Володька — забрались в машину и поехали в больницу не через выход, по которому большинство покидали кладбище, а через официальные ворота.

Лидию Филипповну уложили с сердечным приступом, я поговорил с врачами, узнал, какие требуются лекарства, отвез домой осиротевших детей и только после этого вернулся домой. И очень удивился, увидев, что Танечка дома еще не появлялась.

Такое у нас случалось: Танечка всегда спешила сначала туда, где чувствовала себя особенно нужной, а уж потом, когда оказывала какую-то помощь, успокаивалась и бегом бежала домой. На похоронах подобное вполне могло случиться хотя бы потому, что много девушек были тайно влюблены в Андрея, и поэтому я не волновался. Принял душ, переоделся, приготовил ужин. А Танечки все не было и не было.

Тогда я сел на телефон и стал обзванивать всех ее подружек и знакомых. Нет, никто о ней ничего не знал. Да, ее видели на кладбище, а потом потеряли точно так же, как потерял и я. И лишь одна с каким-то странным недоверием спросила:

— Как?.. Вы ничего не знаете?..

— Ничего, — с вдруг вздрогнувшим сердцем сказал я. — А что, собственно, случилось?

А там бросили трубку. Я стал набирать снова и снова, но трубка отвечала короткими гудками, и я сообразил, что, дав отбой, ее просто не положили на рычаг. Девица эта не принадлежала к числу подружек — просто когда-то была ее одноклассницей, и я позвонил ей только потому, что номер ее телефона оказался в нашей телефонной книжке. Но разговаривать там со мной явно не желали, вопросы меня скорее насторожили, чем испугали, поэтому я перестал ей дозваниваться. Положил трубку, побродил по комнате, но, как говорится, посеянное всходит, и я стал ощущать всевозрастающее беспокойство. Я уже метался по квартире, решая, куда пойти, когда телефон зазвонил. Звонок был длинным, междугородным, я бросился к телефону, поднял трубку.

— Крестный? — Голос Валерки звучал очень напряженно. — Я отвез Танечку в область и устроил в хорошую больницу, так что не беспокойся. Жить будет.

— Что?!

Я не сел — я рухнул на стул.

— Жить будет, я тут с врачами консультацию провел…

— Что случилось, Валерий? Что с Танечкой?

— Ты что, не знаешь?

— Нет. Да говори же, говори! Я ничего не знаю!

Возникла длинная пауза, но я слышал, как трудно дышит Валерий, и поэтому молчал.

— Я шел впереди, там — узкий проход, я ей дорогу прокладывал. Вдруг — дикий крик за спиной. Оглядываюсь: наша Танечка, согнувшись, двумя руками закрывает глаза. И ни слова на все мои вопросы, только стонет. Я хватаю первую же машину, сажаю Танечку и — в областную больницу. Там обследовали и сказали, что в нее то ли плеснули чем-то, то ли в лицо ударила струя газа из газового баллончика. Сказали, что она — в шоке, чтобы я с ней не разговаривал, а сразу же позвонил тебе. Но она уже вне опасности, крестный. Жди, сейчас выезжаю. Как только поймаю машину. Все, жди, подробности — по приезде.

И трубка загудела короткими гудками.

И — ПОСЛЕДНЯЯ

1

Я метался по квартире, и мысли мои с еще большей бестолковостью метались в голове. Кто прыснул Танечке в лицо из газового баллона? Кому, зачем и для чего это было нужно? Случайность?.. А почему такой, словно передавленный голос у Валерия? Почему он дважды сказал «жить будет», явно повторяя слова врачей? Почему? Почему? Почему?

Зазвонил телефон. Я бросился к нему, схватил трубку.

— Да!..

И в ответ — бархатный голос:

— Не потревожил? Тогда добрый вечер. Это Юрий Денисович рискнул вас побеспокоить.

— Побеспокоили. Какие проблемы?

— Проблемы у вас, уважаемый друг. У вас. Трефы с пиками сбросили в прикуп на станции Ростов. Это вам известно?

— По техническим причинам. Узнавал.

— Один вагон действительно с треснутым ободом. А почему задержан с ним вместе второй? Узнавали?

— Одна накладная на оба вагона.

— Допустим. Однако вам, уважаемый друг, придется отправиться в Ростов и протолкнуть оба вагона до станции назначения. Иначе известный вам документ внезапно появится в ФСБ.

— Слушайте, Юрий Денисович, у меня с женой несча-стье. Она в больнице…

— Это не несчастье. Это — предупреждение.

И — короткие гудки.

Предупреждение?.. Это в корне меняло дело. Это была уже не случайность, а сознательный и очень расчетливый удар по моему самому больному месту. И самому незащищенному. Противник знал, куда и как бить, чтобы его пики с трефами принесли ему баснословные барыши.

Спать я так и не ложился, понимая, что все равно не усну, только намаюсь. В семь утра наконец-таки позвонили в дверь, я открыл и увидел Валерия с лицом странным, измятым и каким-то потерянным, что ли. Он молча прошел в квартиру, молча снял плащ.

— Ну, что там?

— Там — плохо, крестный, — тихо сказал он. — У тебя водка есть? Давай врежем по стакану, а то, боюсь, не все ты выдержишь.

— Она жива?

— Она жива. Не в этом дело. Наливай водку, остальное — после доброго стакана.

Спорить с Валеркой было бессмысленно: он был упрям и стоял на своем до конца. Поэтому я покорно достал бутылку, два стакана, разлил их под обрез, и мы выпили.

— Ну? Рассказывай.

Валерий долго молчал, крутя стакан в руке. Потом сказал, не поднимая глаз:

— В нее плеснули серной кислотой, крестный. Плеснули на голову, но одна струйка стекла на лицо по прядке. Она ведь носила прядку над левым глазом. Так глаза нет больше. Выжгло его. И по всей левой щеке…

Он вдруг замолчал, протянул стакан.

— Наливай.

Я налил просто потому, что у меня не было ни слов, ни сил. Я отупел и одеревенел настолько, что требовалось время, чтобы я снова стал человеком разумным.

Валера залпом выпил второй стакан, аккуратно, без стука поставил его на стол.

— Но она будет жить, крестный. Будет. Это я тебе говорю. И это — самое главное.

— Я утром поеду к ней.

— Нет, ты никуда не поедешь. Танечка очень просила, чтобы ты не приезжал.

— Почему? Как так — не приезжал? Я же люблю ее. Люблю!

— Дурак ты, крестный, — вздохнув, сказал Валера. — И она тебя любит, понимаешь? А она — женщина, и пока ей не пересадили кожу, она тебе показываться не хочет, это ты, надеюсь, понимаешь? Женщина она. Настоящая женщина, не то что эти вертихвостки кругом.

И я понял, что и Танечка права, и он — прав. И мы замолчали. Потом Валерий молча поднялся и направился на кухню.

— Куда ты?

— Жрать хочу. Есть что в холодильнике? Я приготовлю, ты сиди покуда. Привыкай к новостям.

И вышел.

А я ни о чем не мог думать. Я не мог собрать мысли для того, чтобы ими пользоваться. Предо мной стояла Танечка. Моя Танечка. Моя рыжая Танечка, которая однажды надела паричок…

Стоп. Не понимаю, почему, но мысли мои встали в строй и опустили руки по швам. Паричок. А о нем дважды упоминала Тамара, ненавидя за этот паричок мою Танечку. Один раз это промелькнуло в записях Метелькина, которые сохранил несчастный сын его, думая, что это — фотографии. А второй… Второй — в армянском зале ресторана Херсона Петровича, когда я случайно отклонился и попал в точку, в которой услышал разговор Спартака с Тамарой. Она что-то упомянула о паричке, а он ее оборвал, сказав — я ясно вспомнил эту фразу:

— Оставь свое бабство!..

А сегодня мне звонил Зыков. Спросил о застрявших в Ростове вагонах и сказал:

— Это не несчастье. Это — предупреждение.

Это — предупреждение. То, что искалечили мою Танечку, всего-навсего предупреждение мне, чтобы не вздумал задерживать вагоны с пиками и трефами. Если я этого не сделаю, они найдут способ убить Танечку. Сомнений тут быть не может. Никаких сомнений: деньги сегодня — превыше всех жизней, не говоря уже о любви.

Вернулся Валерий с сковородкой яичницы на сале.

— Есть будешь?

— Нет. Слушай, Валерий, если мы их не уничтожим, они убьют сначала Татьяну, а потом и нас с тобой. Ты это понимаешь?

— Понимаю, крестный, — сказал он, с аппетитом поглощая яичницу. — Я уже решил, что делать.

— Что именно?

— У тебя есть отличная взрывчатка на заводе. Я обмотаюсь ею, подключу взрыватель, приду в их логово и взорву всех к чертовой матери.

— Ты решил стать камикадзе? С чего это вдруг?

— Потому что я люблю твою Татьяну. Люблю давно, она об этом не знает, а тебе сказал только потому, что ради такой женщины я готов взорвать себя вместе со всей этой кодлой. Надеюсь, ты не ревнуешь?

— Тебя не подпустят к этой кодле и на пушечный выстрел. Там очень охрана будь здоров.

— Как-нибудь…

— Как-нибудь не получится. Туда пропустят только меня, если я сошлюсь на застрявшие вагоны. Но при этом ощупают с ног до головы, и вся твоя затея со взрывчаткой тут же и закончится, а меня пристрелят в подвале. Это — первое. Второе в том, что покуда где-то гуляет взорвавший Андрея Федор, мы должны остальное пока отложить. Время еще есть, потому что они не могут убить меня, не получив своих вагонов. Вот его мы и потратим на то, чтобы поймать Федора. Поймать и наказать так, как ему и не снилось в кошмарном сне.

— Какое-то время у нас есть… — задумчиво сказал Валера.

— Андрей говорил, что лучшие разведчики — ребятишки. Используй их пронырливость, если сможешь.

— Понял, крестный. Это — дело. Посплю часа два и…

Он внезапно замолчал.

— Чего ты примолк?

— Посплю два часа и поеду к Танечке. Ты уж извини меня, но ей это необходимо. А потому я пошел спать. Вернусь от Танечки — продолжим, как говорится, наши игры. Не беспокойся, Федор от нас не уйдет.

— Да, еще одна новость, — вдруг вспомнил я. — Ко мне заходил Спартак. Спрашивал, где Федор, клялся всеми святыми, что в лагере его нет, и, знаешь, я ему поверил. Ты это учти, пусть парнишки шуруют в других местах.

— Понял, крестный. Я пошел спать.

И вправду рухнул на диван, даже не сняв ботинок. Я его кое-как раздел, накрыл одеялом и стал ждать неизвестно чего.

2

Так мы объявили войну. Войну противнику, который был заведомо и многократно сильнее нас, и если бы узнал о наших планах, нас бы уничтожили быстро, ловко и беспощадно. Отсюда следовал вывод: никому, никогда и ни под каким видом не проболтаться о нашей сверхзадаче. О нашем мщении за женщину, которую, как выяснилось, мы оба любили.

Значит, пока следовало играть в их игры. Играть безошибочно, не переигрывая, но и не поддаваясь без известной доли сопротивления. И пока Валера спал, я позвонил Юрию Денисовичу.

— Не разбудил?

— А, это вы. — Голос был сонным. — Глаза продрал, но уже соображаю. Что-нибудь новенькое?

— Просто хотел доложить, что переговорил кое с кем в Ростове. Так, по старым связям. Мой знакомый подробно-стей не знает, но акт о выбраковке вагонов видел собственными глазами. Обещал поговорить с теми, от кого это зависит, и попросил на это два дня.

— Два дня — слишком большой срок.

— Зато это надежно.

— Ну, что же, — подумав, сказал Зыков. — Этот срок я принимаю. Даже больше скажу: даю вам четыре дня. Результаты ваших переговоров с третьим лицом прошу в обязательном порядке передавать мне. Полагаю, что мы, как всегда, отлично поняли друг друга. Всего наилучшего.

И положил трубку. Но я был доволен: четыре дня безопасного существования нам были гарантированы. А дальше… Дальше видно будет, что и как.

Валерий три часа проспал, что называется, на одном боку, позавтракал и поехал в область. А я, естественно, пошел на работу.

Через два дня Валера вернулся. Танечку из реанимации перевели в обычную палату, сейчас подлечивают, а затем начнется период пластических операций. От свиданий со мной она по-прежнему отказывается, но говорит это виновато, все время повторяя, что я должен ее понять.

Я ее понимал, что было, в общем-то, не удивительно. Удивительным было то, что с Валерием мы любили одну женщину, а ревности к нему я никакой не испытывал. Не могу объяснить, почему это так, но для подобного чувства в моем сердце места уже не было. В нем почти все занимала любовь к моей Танечке, а тот кусочек, что еще оставался, был туго набит ненавистью.

Да, это ни в коем случае не было любовью втроем. Это было обожание вдвоем.

На работе я регулярно звонил в Ростов, морочил там кому-то голову идиотскими намеками и разудалым пани-братством. В конце концов там бросали трубку, но я, так сказать, отмечал свои старания, памятуя о том, что некая Матильда велела своим девочкам записывать все мои разговоры и даже платила за это. Девочки исправно получали свои доллары, а меня никто пока за руку не схватил.

На третий, что ли, вечер внезапно, без звонка пришел Валерий. Не раздеваясь, объявил, едва закрыв за собой дверь:

— Выяснено.

— Что выяснено?

— Где Федор бывает. Я пошел его брать, поскольку, по всем расчетам, он там сегодня должен объявиться. Если все пройдет, как задумано, позвоню и скажу одно слово: «Андрей». И ты сразу же приедешь на недостроенный кирпичный завод. Знаешь, где он?

— Рядом с карьером?

— Точно. Жди.

И вышел. А я стал ждать.

Если вспомнить, что было самым мучительным в этот период моей жизни, то могу сказать точно. Им было ожидание. Оно накладывалось на мои постоянные думы о Танечке, о том, как ей больно и как ей плохо. Только об этом, и ни о чем больше.

Я ничего не мог делать. Я слонялся из угла в угол, курил одну сигарету за другой и ни о чем, решительно ни о чем не мог думать. Даже о том, где именно Валера надеялся перехватить Федора.

Звонок телефона раздался, когда только-только начало темнеть. Я схватил трубку:

— Слушаю.

— Андрей. — И трубку бросили на рычаг.

Но я узнал голос Валерия и сразу же выехал на забытое и заброшенное строительство кирпичного завода подле тоже забытого и уже заросшего карьера. Это было за чертой города, в месте уединенном и отдаленном от жилья.

У развалин завода стояла машина Валерия. Я остановился за нею, и он тотчас же вышел ко мне из правой дверцы. За рулем, как тут же выяснилось, сидел Вадик.

— Ну? — тупо спросил я.

— Ты был прав, крестный, — усмехнулся Валера. — Мальчишки — лучшие разведчики. Уже через сутки после получения задания донесли, что Федор через два дня на третий посещает некую молодку, и всегда в одно и то же время: около девяти. Ну я и взял его в темном подъезде без шума и толкотни.

— Где же он?

— На заднем сиденье. Связан и обмотан пластырем, как кукла. Сейчас мы вместе с Вадиком оттащим его в присмотренный мной подвальчик под этими руинами, снимем пла-стырь и поговорим по душам.

Они отволокли Федора куда-то вниз по загаженной лестнице. Когда я спустился следом за ними, тот лежал на грязном полу почти в полной темноте, потому что в этот подвал свет проникал только через крохотное окошко под самым потолком. Валерий отрывал от лица Федора ленты лейко-пластыря, и Федор мычал от боли.

Когда ленты были сняты, Валерий достал фонарь и направил яркий луч прямо ему в лицо. Федор вертел головой, поскольку руки оставались связанными, но луч бил неумолимо.

— Перестань светить в глаза, — прохрипел Федор.

— Они тебе больше не понадобятся, — холодно сказал Валера. — Нас здесь — ровно трое. Знакомое число, правда? Правильно: чрезвычайная тройка.

За моей спиной тяжело вздохнул Вадик и перекрестился.

— Не вздыхай, — сказал ему Валерий. — Тебя бы он не пощадил.

Потом он спокойно сложил две кучки кирпичей, уселся на одну из них напротив Федора и пригласил меня присесть на соседнюю. Все это он проделывал неторопливо, не отрывая яркого луча фонаря от лица Федора. А усевшись, закурил и сказал:

— Сейчас ты будешь точно и быстро отвечать на мои вопросы.

— Да пошел ты… — Федор грубо выругался.

— Не строй из себя героя, ты им никогда не был. Из этого подвала ты уже не выйдешь, потому что я тебя убью. Но смерть бывает разной. Бывает мгновенной от пули, а бывает и иной. Вадик, там в углу — мышеловка. Принеси ее мне.

Вадик послушно принес большую, из толстой проволоки мышеловку, в которой сидела крупная омерзительная крыса.

— Я не кормил ее три дня, и она очень хочет есть, — сказал Валерий. — Так вот, даю тебе возможность самому вы-брать свою смерть. Либо ты рассказываешь нам все и получаешь пулю. Либо ты молчишь или врешь, и тогда я привязываю мышеловку к твоему животу, выдергиваю заслонку, и эта тварь начинает тебя грызть в поисках выхода. Это очень больно и очень долго, Федор, так что выбор — за тобой.

Федор закричал. Он вопил изо всех сил совершенно бессвязно, потому что понял, что пришел конец всей его жизни. Валерий невозмутимо курил, Вадик, кажется, тихо плакал от ужаса за моей спиной, а я — молчал. Да, мне было нелегко, но я все время думал об Андрее. Упорно думал об Андрее и моем друге Альберте Киме.

Наконец Федор замолчал. Точнее, не замолчал, а стал тихо и жалобно выть. По лицу его текли слезы.

— Не слишком ли ты жесток? — тихо спросил я Валерия.

— Это — черный человек, крестный, я в областной прокуратуре читал его дело. Он был осужден за соучастие в групповом изнасиловании, но в колонии вел себя паинькой и добился, чтобы его отправили добровольцем в Афгани-стан. Следователь, который вел это дело, убежден, что первую скрипку играл именно Федор, но у него не хватило доказательств. Так что думай об Андрее и Танечке и не мешай мне.

За моей спиной (он словно прятался за меня) вновь тяжело вздохнул Вадик.

— Итак, вопрос первый, — начал Валерий. — Расскажи подробно, как ты участвовал в убийстве Метелькина.

— Я его не убивал! — закричал Федор. — Не убивал, не убивал!.. Богом клянусь!..

— Бога оставь в покое. Твой «Урал» подбил «жигуленок» Метелькина на выезде. Кто тебе приказал это сделать?

Федор молчал.

— Не расслышал?

— Меня убьют, — еле слышно сказал Федор.

— Конечно, — спокойно подтвердил Валерий. — Ты лишь из двух смертей выбираешь самую легкую. Поэтому лучше отвечай, крыса у меня изголодалась.

Федор всхлипнул.

— Приказал мне Зыков. Сказал, что я должен сделать, и приблизительное время. Я ждал на шоссе, оттуда просматривается дорога к даче Метелькина. Когда увидел его машину, поехал и… ударил в левое крыло. Он выскочил, и я вы-скочил. А сзади из кустов вылез Хромов и ударил Метелькина по голове.

— Сходится, — сказал Валера. — Ты забрал документы из машины?

— Так было приказано. Забрал и передал Юрию Денисовичу.

— Молодец, пока не врешь. Вопрос второй. Ты убил Хромова?

— Он мои деньги прикарманил! — закричал вдруг Федор. — Все, что Зыков нам двоим, он себе забрал!..

— Ладно, черт с ним, с Хромовым. Это тоже проверка на твою вшивость. А теперь расскажи нам, как и по чьему приказанию ты расправился с Андреем.

— Мне приказал… — Федор судорожно сглотнул. — Зыков. Сказал, что позвонит, где будет замаскированная мина. Ну, как будто сигары. Я велел там остановиться, пошел в ларек и взял…

— Врет!.. — вдруг закричал Вадик. — За день до этого я возил тебя к этому магазину, а у тебя была сумка. Ты вышел через час без сумки. Это ты, ты снарядил эту мину. Ты, а не Зыков!.. А потом за машиной спрятался и, как только взорвалось, выхватил дипломат Андрея и убежал. Я видел все, видел!.. Ты же и меня хотел вместе с Андреем взорвать, только я вышел по надобности.

— Не кричи, — сказал Валера. — Что, Федор, накладка вышла? Не удалось тебе свидетеля убрать? Значит, не Зыков давал тебе приказ, а ты сам, сам решил убрать Андрея, а заодно и Вадика. Так или… Или крысу к животу привяжу.

— Не я, не я, клянусь… — забормотал Федор. — Андрей мне жизнь в Афгане спас, как же я мог?.. Приказали мне. Приказали…

— Кто? Кто тебе приказал?

— Спартак Иванович, — чуть слышно произнес Федор.

— Громче!

— Спартак!.. — крикнул Федор. — Спартак приказал, он всегда говорил, что они Кима не приручат, пока Андрей жив…

Валерий посмотрел на меня. Я не очень уверенно кивнул:

— Может быть и так.

— Допустим, — сказал Валерий. — Тогда — последний вопрос. Кто облил кислотой Татьяну?

— Тамарка! — не задумываясь, выпалил Федор. — Она же этим заведует, как его… «Астрахимом»! Она и облила, больше некому.

— Врешь, — сказал я. — Ты врешь, Федор, только не понимаю, зачем врешь. Тамара стояла против меня у могилы Анд-рея. Рядом со Спартаком, он венки укладывал.

— Кого ты прикрываешь, Федор? — спросил Валера.

Федор рыдал. Слезы струями текли по его почерневшему, вдруг страшно осунувшемуся лицу. Страшно потому, что я неожиданно увидел в нем умирающего старика.

— В последний раз спрашиваю, кто облил кислотой Татьяну?

— Не знаю… — Федор мучительно вздохнул. — Ну, чем тебе поклясться? Не знаю, не знаю, не знаю. Не посвящали меня в это, я ведь уже в бегах был, если помните.

— Пожалуй, он говорит правду, — сказал я. — Он ведь и в самом деле тогда от всех прятался.

— Жаль, — вздохнул Валерий. — Но ничего, найдем. Найдем, крестный… — Он помолчал. — Выйди. И Вадика с собой забери. Не надо вам видеть, как я эту тварь пристрелю.

Мы молча вышли. Я достал сигареты, но прикурить не успел. Из подвала донеслось два выстрела…

3

Мы отвезли Вадика на тайную квартиру Валеры. Они ушли, а я остался ждать в машине, и ждать мне пришлось долго. Хватило на две сигареты.

Наконец появился Валерий с сумкой через плечо. Сел рядом, сказал:

— К тебе. Выпьем за упокой черной души и наметим план дальнейших действий.

— Почему ты стрелял дважды? — спросил я, трогаясь.

— Крысу пристрелил, чтоб не мучилась, — нехотя сказал Валера.

Дома он занялся ужином, а я накрывал на стол и открывал бутылку. Вскоре явился Валерий с неизменной яичницей на сале, разложил ее, налил водку, и мы наконец-таки сели за стол. Молча выпили первую рюмку, закусили. А разговор начался, когда утолили первый голод.

К тому времени я все уже продумал. Ожидания, которыми были столь богаты последние дни моей жизни, позволили мне все разложить по полочкам. Почему я и сказал:

— Немедленно передай своим парням, чтобы вскрывали наши коробки тотчас же. В присутствии прокуратуры и понятых.

Валерий сразу поднялся, взял телефон, прошел в ванную и включил там воду из всех кранов. За время его разговоров с Ростовом я нарезал помидоры, колбасу, хлеб. И едва все поставил на стол, как из ванной вышел Валерий.

— Приступят завтра с утра. Друг мой — парень толковый, хватает с лету, так что здесь будет полный порядок.

Сел к столу, задумчиво повертел в пальцах рюмку.

— Ты понимаешь, что после этой операции тебе угрожает?

— После этой операции я пойду к ним и… тебе придется снарядить меня самым лучшим образом.

— Это самоубийство, крестный.

— Ты туда не просочишься, а у меня есть шанс. Между клубом и рестораном Херсона Петровича есть подземный ход, по нему из ресторана доставляют заказы. Я пойду вме-сте с официантом, и никто меня не станет ощупывать.

— Ты уверен, что Херсон Петрович разрешит тебе это?

— Уверен. Он не в курсе их игр, на их сборищах не бывает, а потому и не знает, что меня перед свиданием требуется обыскать. Это единственный вариант, Валера, я все продумал.

— Вариант… — Он вздохнул. — Завтра утром я тебя подготовлю, но для этого мне надо сейчас съездить… в одно ме-сто.

— Зачем?

— Идея одна пришла, когда ты сказал, что рассчитываешь пройти в их берлогу без обыска.

Сорвался с места и ушел. Я тем временем подготовил взрывчатку, которую за эти дни принес с завода: меня ведь там не обыскивали. Я отбирал самую мощную, и, должен признаться, если бы мне удалось пронести хотя бы третью часть того, что я подготовил, весь их клуб деловых людей взлетел бы на воздух до самого фундамента. И я очень рассчитывал на всегда спокойного и исполнительного Херсона Петровича. Я должен пройти по подземному коридору, минуя охрану и всяческие контрольные проходы.

Я понимал, что часы отсчитывают последние минуты моей жизни. Понимал, как ни странным покажется, по ноющей рези в животе, но совсем не разумом. Разум четко и ясно говорил, что шансов остаться в живых нет, а если хоть какая-то частичка этого шанса и остается, то заплатить за нее придется не только свободой своего "я", но и честью этого "я". Меня сделают рабом, который будет беспреко-словно подчиняться хозяевам, расплачиваясь за свою жизнь поставками патронов и подствольных гранат для чеченских боевиков, для криминальных банд — да для кого угодно. Кто заплатит, тому меня и заставят поставлять оружие в обмен на жизнь. На жизнь?.. Нет, на рабское прозябание. Раба ведь даже убивать не будут, а просто сдадут прокуратуре или ФСБ. И мгновенная смерть мне представлялась единственным выходом из капкана, в который я угодил. Мгновенная, а следовательно, и безболезненная. И этой безболезненной смертью я выкупал мою родную русскую глухомань из лап все схвативших в ней шустрых и беспощадных мерзавцев.

И кроме всех этих рассуждений мое решение твердо опиралось на любовь Валерия к моей искалеченной Танечке. Я верил ему и был свято убежден, что он ее не оставит.

Все это было мной продумано давно. А тогда, в тот поздний вечер в ожидании Валеры, я просто еще раз проверил свои мысли. Проверил со всей тщательностью и пришел к окончательному выводу, с которого в России начинаются все воинские приказы: «Я РЕШИЛ…»

Вернулся Валера с какой-то коробкой. Открыл ее, достал миниатюрный микрофон, тончайшие плоские провода и небольшой магнитофон.

— Это очень чувствительный аппаратик, — сказал он. — Я раздобыл его в Чечне, он иностранного производства и пишет даже шепот. Я нацеплю его на тебя вместе со взрывчаткой и запишу все их разговоры. А там — посмотрим, может быть, ты и уцелеешь.

— Я уцелею при одном варианте. Если ты никогда не оставишь Танечку. Она, судя по твоим словам, абсолютно беспомощна.

— Ты мог бы этого и не говорить, — с упреком сказал Валерий. — Решение такое. Спим до семи, в семь ты звонишь в свой секретариат и говоришь, что заболел, вызвал врача, что сегодня не придешь на работу. Я тебя снаряжаю, а дальше — как сложится, но у меня такое впечатление, что все сложится именно завтра.

— Почему ты в этом уверен?

— Потому что у них — свой человек там. И он им донесет, что коробки вскрыты. В этом я убежден, но у нас есть время немного поспать. Ты должен быть в полной форме, крестный.

4

Мы так и сделали, только уснуть я не смог. Вероятно, я переживал чувства приговоренного к смерти, но они не были окрашены в черные тона. Наоборот, я почти торжествовал, зная, что гибель Метелькина и Андрея, мучения Танечки и семьи Кимов будут оплачены высокой ценой. И эту цену я заставлю заплатить вкрадчивого Юрия Денисовича.

А Валерка спал беспробудным сном, изредка всхрапывая во сне. Молодость есть молодость… И потом, не ему же предстояло завтра подниматься на эшафот.

Я встал значительно раньше его, взял телефон в ванную, открыл кран и позвонил на завод дежурному, сказав, что плохо себя чувствую и пойду не на работу, а к врачу. Там посочувствовали, спросили, не нужно ли чего, пожелали выздоровления и обещали навещать.

Вот тогда я и сел за свои записки, чтобы занести в них все, что произошло за последние часы. Написал прощальные слова Танечке и пошел на кухню что-нибудь приготовить на завтрак. Поставил на огонь сковородку, налил масла, покрошил лук, и тут… Тут мне в голову пришла одна мысль, не записать которую я не мог. Но в этот момент в кухню вошел заспанный Валерий.

— Доброе утро, крестный.

— Доброе, — сказал я. — Сейчас будем завтракать.

И вдруг раздался звонок. Я взял трубку и услышал неприветливый голос всегда вежливого Зыкова:

— Вам известно, что прокуратура прибрала к рукам все наши карты?

— Известно, — как можно спокойнее сказал я. — Они требуют прикуп, и все будет решено.

— И большой прикуп?

Кажется, голос его стал чуточку мягче.

— Нетелефонный разговор.

— Ждем вас с полным отчетом сегодня, скажем… В двенадцать часов.

И бросил трубку на рычаг.

— Зыков? — спросил Валера.

— Он самый. Приказано в двенадцать прибыть.

— Вот после завтрака и займемся снаряжением, — сказал он, очень серьезно и очень твердо глядя мне в глаза.

— Я попробую пройти через ресторан «До рассвета». Если удастся, тогда…

— Да, тогда, — буркнул Валерий. — Давай перекусим, крестный.

Завтракали мы молча, что, в общем-то, было понятно. После завтрака Валерий велел мне раздеться до пояса и начал тщательно крепить пластины со взрывчаткой, провода и прочее необходимое снаряжение. Он много раз занимался такого рода делами, но та старательность, с которой он превращал меня в бомбу, была работой высочайшего класса.

— Кнопка магнитофона — под левой рукой. Постарайся включить его незаметно. А взрывная — под средней пуговицей рубашки, видишь ее? Можно не расстегиваться.

— Понял.

— Ну вот и все, крестный. — Он вздохнул. — Одевайся, пока это безопасно. Опасность я включу перед самым твоим выходом. Давай выпьем по рюмочке на прощанье.

— Выпьем, — сказал я. — Только я кое-что запишу в тетрадь. Вот тут они хранятся, и после моей записи ты все тетради возьмешь с собой. Квартиру могут обыскать, опечатать. Сделаешь?

— Сделаю, крестный.

Я извлек тетрадь из тайника, записал все, что произо-шло в это утро, и добавил фразу, которая зашевелилась во мне, когда я готовил завтрак. И тем поставил точку в своих записях…

ЭПИЛОГ

Эпилог пишу уже я, Таня. Я почти поправилась, мне сделали несколько пластиче-ских операций, но один глаз у меня не видит совершенно. Волосы на голове начали отрастать там, где корни не сожгла кислота, но они — серые. Когда погибает любовь, все становится серым, и я постоянно ношу теперь паричок. Конечно, не кубинский подарок моего покойного мужа. Тот куда-то пропал еще на кладбище, когда меня облили кислотой. Наверно, я сама сорвала его с головы от боли и ужаса, не помню. Но Валера раздобыл мне новый, нашего изготовления и нашего серого цвета. В больнице у меня обнаружили беременность, но моему мужу не суждено было узнать, что он станет отцом.

Мы с Валерой переехали и живем теперь в другой глухомани. В какой — не имеет значения, их множество на Руси. Валера работает бригадиром грузчиков на пристани, а я привожу в порядок тетради моего мужа. Я проставила главки, потому что он писал даты, но тогда многое не стыковалось, и мы с Валерой решили, что главы и подглавки будут понятнее. Я пишу не для своего ребенка, который зреет во мне, я пишу для всех детей. Для всего завтрашнего дня, и Валера сказал, что он непременно найдет издателя для этой истории.

Все получилось так, как они задумали. Мой муж за час до назначенной Зыковым встречи пришел в ресторан и встретился с Херсоном Петровичем. К великому счастью, магнитофон работал исправно и все записал с момента их встречи наедине.

Вот текст записей.

"— Я побеспокоил вас, Херсон Петрович, потому что мне нужен ваш совет. Вы занимались сбытом, когда мы вместе работали, вот я и подумал, как вы можете мне помочь.

ХЕРСОН ПЕТРОВИЧ. Вы знаете, почему живы до сей поры?

— То есть…

ХЕРСОН ПЕТРОВИЧ. Потому что я запретил вас ликвидировать. Хотя вся эта шушера очень на этом настаивала.

— Шушера?..

ХЕРСОН ПЕТРОВИЧ. Подонки, весьма скверно оправдывающие свою очень высокую зарплату. А вы — не такой. Вы искренни, щедры и голову положите за други своя. Вот если бы вы согласились работать в моих структурах…

— Ваших структурах?..

— Я заработал свой первый миллион — естественно, долларов — еще тогда, когда эти мои помощнички верно служили партхозяевам. Я занимался перевозками и сумел так запутать пару эшелонов с бронетехникой, что они пришли к Дудаеву. Ну, потом началась приватизация, а деньги у меня уже были, и я за бесценок скупал самые выгодные предприятия. Один раз засветился перед прокуратурой, но Зыков сумел всучить взятку, и меня выпустили за отсутствием состава преступления. Я немедленно укатил в Глухомань вашим заместителем, потому что не хотел висеть на прокурорском крючке. И здесь мы с вами неплохо поработали как на меня, так и на благо отечества. Это было нетрудно, потому что быстро нашелся умелец, который подделал все ваши печати и штампы.

— Тарасов?

— Вы догадливы. Знаете, почему я вам все это рассказываю?

— Приступ откровенности. Это бывает.

— Потому что вы либо подпишете документ в присутствии свидетелей о полном и безоговорочном подчинении, либо не уйдете никогда.

— Вы прекрасно понимаете, что никакого документа я подписывать не буду. Ради ваших денег…

— Вот за что я вас уважаю. Сейчас мы с вами выпьем коньячку — настоящего, отлично выдержанного — и я вам на прощанье расскажу, что мне деньги не нужны.

— Что, достаточно наворовали?

— Да, заработал я много. Даже очень много, только ведь дело в том, что в отличие от подавляющего большинства наших соотечественников деньги для меня не цель, а — средство.

— Средство чего?

— Достижения полной и абсолютной свободы. При этом форма правления может быть любой — демократической или авторитарной, монархической или президентской — это не имеет значения. Имеют значение только те несколько семейств, которые дергают за ниточки, управляя куклами. Народу это абсолютно безразлично, ему нужны стабильная зарплата и приемлемое жилье. А любить, рожать, орать и пить водку он будет точно так же, как занимался этим тысячу лет. Мы — иные, золотоордынское иго проросло в каждом из нас. Свободные внешне, мы внутри — рабы, которые воспринимают свободу только как волю, а не как некое пространство, строго ограниченное законами. Вы с этим согласны?

— А какая вам разница? Вы излагаете мечту, а мечта — неделима. Зачем же вам мое мнение о вашей мечте?

— Резонно. А для того чтобы эта сумасшедшая мечта превратилась в реальность, нужно не давать стране опомниться. И лучший способ для этого применительно к России — война. Это ведь мы, будущие кукловоды, развязали первую чеченскую, а наши люди взорвали дома, чтобы спровоцировать вторую. Россия не умеет думать, она лишь заучивает слова. Заучили слово «патриотизм», хотя, что это такое, никто объяснить не в состоянии. Вчерашние лютые безбожники ударились в православие, хотя подавляющее большинство из них никогда не держали в руках Евангелия, не говоря уже о Библии. Догадываетесь, к чему я веду речь?

— Мне сейчас не до догадок. Скажите мне откровенно, вы знаете, кто облил мою жену кислотой?

— Узнал только после случившегося, прошу мне поверить. Я пресекаю любую самодеятельность, а потому исполнитель будет наказан самым жестоким образом, уж это я вам обещаю. Но повод для этого изуверства — межвидовая борьба, которая на Руси всегда отличалась небывалой жестоко-стью. Гражданская война — всего лишь один из способов этой межвидовой борьбы за место под солнцем, какими бы красивыми словами мы ее ни называли.

— Скажите имя. Я ведь все равно живым отсюда не уйду.

— Вы сами увидите этого исполнителя во время совещания.

— И все же.

— И все же — нет. Давайте выпьем коньячку и пойдем. Мои холуи поди уже ждут нас.

— Вы презираете всех людей. Даже тех, которые служат вам верой и правдой.

— Если бы. Увы, они — не вы. Они способны служить только за деньги, без всякой веры и без всякой правды. Я мечтал работать с вами, а не с мини-фюрером Спартаком и не с пластилиновым Зыковым. Но вы — кремешок, и все мои путы ни к чему не привели. Жаль, искренне жаль, потому что мы с вами сумели бы кое-что сделать полезного для этой хронически больной страны.

— Угробить ее окончательно?

— Вы не поняли меня. Я ведь люблю Россию, доказательством чего является место моего обитания и моей деятельности. Я преспокойно мог бы жить в вилле на Лазурном берегу, но я хочу поднять Россию до уровня Запада, а не скатиться самому на его уровень. А эти… Мне пока нужны штурмовые отряды Спартака, хотя я ненавижу фашизм. И как только Спартак выполнит свою миссию, он разделит участь Рема. А Зыков… Нет, с Зыковым я пока погожу. Он пройдоха и умница, он еще пригодится. Однако нам пора. Посошок на дорожку?

— Благодарю. Прикажете одеваться на выход?

— Зачем же? Там — охрана, а я испытываю физическое отвращение, когда их лапы ощупывают моих гостей. Мы пойдем через подземный переход. Нас уже ждет накрытый стол. Кто там?

ЖЕНСКИЙ ГОЛОС. Я, милый.

Шум отодвигаемого стула. Вероятно, мой муж вскочил.

— Ольга?.. (очень удивленно).

ЖЕНСКИЙ ГОЛОС. Понимаю, как вы удивлены.

ХЕРСОН ПЕТРОВИЧ. Оля — моя жена. Ее роль на банкете неплохо сыграла актриса из областного театра.

ЖЕНСКИЙ ГОЛОС. Я вам очень благодарна за одиноких матерей, которым вы отстегнули целых пять тысяч. Нам с Херсоном это очень тогда пригодилось.

ХЕРСОН ПЕТРОВИЧ. С помощью этих пожертвований Зыков и вытащил меня из лап прокуратуры. Ну, что же, пойдем? У вас, случайно, нет пистолета в кармане?

— Можете меня обыскать.

— Ну зачем же? Я вам верю. Пошли?

Дальше шуршали только звуки шагов да отдельные реплики. Под землей магнитофон работал плохо.

Слышимость появилась, когда они, судя по всему, вошли в клуб. И первым громко и очень отчетливо прозвучал голос моего мужа:

— Тамара?.. Приятная неожиданность. О, и Ира здесь!

ГОЛОС ТАМАРЫ. Ира — молодец, и я никогда не забуду, что она сделала для меня лично. Дай, я тебя еще раз поцелую, Ирочка!..

Затем какие-то голоса, общие приветствия, среди которых ясно различались слова моего мужа:

— Здравствуй, Спартак. Рад вас видеть, Юрий Денисович.

ГОЛОС ХЕРСОНА ПЕТРОВИЧА. Садитесь. Выпьем по рюмочке, закусим и обсудим наши дела.

Шум отодвигаемых кресел, звон посуды, приборов, хрусталя. И отчетливый голос Зыкова:

— Может быть, первый тост мы предоставим нашему гостю, Херсон Петрович?

ХЕРСОН ПЕТРОВИЧ. Это справедливое предложение. Вы скажете что-нибудь нам?

— Скажу.

Пауза. И — крик:

— Прощай, Танечка!.."

И…

И больше мы ничего не слышали. Ничего абсолютно. И все, что я изложу ниже, — из следственных показаний единственного оставшегося в живых — Юрия Денисовича Зыкова.

"Он закричал «Прощай, Танечка!» и ударил себя в грудь кулаком. И все очень удивились, а Херсон Петрович сказал:

— Ну, зачем тратить столько патетики? Сядем, выпьем, закусим…

И мой муж сел с очень растерянным видом. А потом вдруг схватил блюдо с паштетом и швырнул его через стол в лицо сидящей напротив Ирины. Блюдо, правда, не долетело, но паштет до ее лица долетел. И Тамара закричала:

— Спартак, зови охрану! Он с ума сошел!..

— Охрану мы отпустили, — сказал Спартак. — Осталась только внешняя.

— Так угомони его сам!

Спартак встал, но тут уже все смешалось. Все повскакали с мест, Тамара кричала, чтобы Спартак достал пистолет, а тот кричал, что пистолет — в пиджаке, а где пиджак, он не помнит. Мой муж (по словам подозреваемого) рвал на груди рубаху, обещая всех взорвать, Херсон Петрович пытался его схватить, падали кресла, сам Зыков почему-то полез на стол, прямо по блюдам и тарелкам, намереваясь прорваться к выходу.

— Я вырвался, пока они дрались и швырялись закусками, — говорил он следователю. — Выбежал в дубовую гостиную и от греха залез под стол. Он дубовый, надеялся отсидеться. А тут выбежал Спартак с криком: «Где мой пиджак?..»

Следом за Спартаком выбежал мой муж. Но Спартак успел найти пиджак, выхватил пистолет и стал стрелять. Муж пытался убежать, какая-то пуля в него попала, по словам Зыкова, но он уже почти добежал до двери, когда Спартак выстрелил ему в спину и…

— Помню только взрыв, — как рассказывал Зыков. — Взрыв очень большой силы, и я уцелел потому лишь, что лежал под столом. Меня завалило, но стол был очень прочным, и я только потерял сознание…"

Да, мой муж очень растерялся и, вместо того чтобы нажать на кнопку взрывателя, ударил кулаком в микрофон. Все провода отсоединились, и никакого бы взрыва не было, но Спартак последней пулей попал в пакет со взрывчаткой. Она взорвалась, и тогда, как мне объяснил Валера, сдетонировали все взрывпакеты…

— Его растерянность естественна, — сказал Валера, вздохнув. — Он не воин, ему не приходилось убивать. Но он заставил их совершить собственное самоубийство и ушел из жизни с чистой совестью.

ИЗ ОБЛАСТНОЙ ГАЗЕТЫ:

"Страшный взрыв прогремел вчера в Глухомани в клубе деловых людей. Взрыв сровнял с землей недавно выстроенный двухэтажный особняк, а возникший пожар окончательно уничтожил все. После тушения пожара обнаружены останки нескольких людей, в живых остался лишь один человек. Это Зыков Юрий Денисович, адвокат концерна «До рассвета».

Следственная бригада под руководством полковника Сомова занимается идентификацией останков и выяснением причин столь гибельного взрыва…"

Вот и все, что осталось от моего мужа на этом свете. Нет, остался его ребенок, и я рожу его, чего бы мне это ни стоило. Я слепну с каждым днем, у меня постоянно болит голова, но наше дитя увидит божий свет. И Валера не оставит его, я знаю.

Здесь нас не знает никто. Да и не узнал бы, если бы встретил. Валера отпустил бороду, а я… Меня даже зовут по-иному, Валера где-то раздобыл документы.

Мы живем, как все, как вся русская глухомань. Старательно отвечаем общими фразами, слова в которых бегают, как бегают наши глаза.

Мы растерялись, растеряли сами себя. Мы не помним, что было вчера, и не ведаем, что будет завтра. Мы живем сегодняшним днем, только сегодняшним днем. Ничего не случилось?.. Слава богу! Удалось поесть?.. Удача. Переночевали без пожара, наводнения, налета неизвестно кого — то ли незаконных бандформирований, то ли законных… Господи, пронесло!..

Почему мы живем так неуклюже, так громко и так фальшиво? Воруем, верим обещаниям, врем, пьем и бездельничаем? Почему? За что нам это проклятие?..

Мне кажется, что многое, очень многое объясняет последняя запись моего мужа:

«ЭТО НЕ МЫ ЖИВЕМ В ГЛУХОМАНИ. ЭТО ГЛУХОМАНЬ ЖИВЕТ В НАС».

Отрицание отрицания

Всеобщее отрицание жизни

Россия — странная страна. Ее истоки следует искать не в писаной истории, не в легендах и даже не в мифах. Она — прямое порождение ледника, а потому согласно законам диалектики и гибель ее заключается в леднике. Тепло населяющих ее душ обязано заледенеть изнутри, уничтожив все. Ласку и приветливость, добродушие и сострадание, любовь и нежность.

Россия — дочь Отрицания жизни, родившая от ледника иное, выборочное Отрицание.

Эту предпосылку необходимо развернуть. А потому оглянемся и посмотрим далеко-далеко, в сизые льды, когда-то медленно и неторопливо отступавшие на север. А на отдаваемом им месте постепенно появлялись лишайники и мох, трава, плауны, ползучие плети хвощей, изредка выбрасывающих из своих узлов робкие столбики, похожие на крохотные елочки. На согретых ими местах робко начали появляться первые кустики, они накапливали корни, выбрасывали новые побеги, и упрямо росли. Росли вопреки всему. Бедной почве, ледяному прослою земли, студеным, злым ветрам. Росли вопреки всему, и этот рост вопреки через много лет привел к господству кустарников.

Они заполонили собою все пространство, нехотя, с метелями и жгучими морозами уступаемое ледником. Лоза, мелкий осинник, ольха, крушина, волчьи ягоды, березняки, нескончаемые заросли малины и красной смородины, таволги, крыжовника, черемухи, багульника заняли все пространство свободных земель России, не давая никакой возможности прорастать деревьям. Они губили их семена во мхах и травах, они крали у них нежаркое солнце и высасывали все соки из тощей почвы. Это было их царство, за которое они боролись с остервенением, ничего нигде не уступая.

И когда могучие деревья все же вознесли свои кроны, научились прятать семена в шишках, разбрасывая их повсюду, кустарники продолжали борьбу. В конце концов тайга победила, выгнала их из-под своих непробиваемых солнцем крон, кусты по — прежнему продолжали свою тихую войну, захватывая всякое свободное пространство. Борьба эта продолжается и поныне, хотя деревья гордо возвышаются над ними где лесом, где рощей, а где и отдельными гордыми упрямцами.

И поныне кусты упрямо лезут на нивы, пажити и даже в огороды. И люди были вынуждены включиться в эту войну на стороне деревьев, беспощадно вырубая упрямые кусты.

Столбовые деревья и сегодня ведут свой нескончаемый бой с упорной кустарниковой ратью. И война эта бесконечна, ибо опирается на социальное Отрицание.

Ведь и в человеческой жизни кусты изо всех сил мешают деревьям, а деревья стойко продолжают борьбу. И только тогда, когда кустарник дозрел до мысли об объединении, получил численное преимущество, армии кустов смели с лица России ее последние тысячелетние дубы и вековые сосны.

Однако начнем разговор не с капризов природы, а с отрицания, как дела рук человеческих.

Итак…

Отрицание второе или Гунькина коза

1.

Почему так называлась малоприметная возвышенность в чистом поле, никто уже и не помнил. Даже старожилы из ближайшей деревни Хлопово, в которой, правда, кроме старожилов уже никто и не проживал. А на самой возвышенности не было ни козы, ни Гуньки, а только хрен. Дремучие хреновые заросли, которых хватило бы на всю область. Правда, если бы было, с чем его есть.

Ну, представьте себе картину гнезда бывшей Великороссии, ныне за что-то прозванной Нечерноземьем. От селища до селища — выстрел из береговой батареи. Здесь укрупняли обедневшие вконец деревни, как утверждалось, того ради, чтобы запустить могучую сельскохозяйственную технику, а на самом — то деле, чтобы народишко подсобрать из разбежавшихся селений. Тут, почитай, каждый парень, на службу призванный, в родную избу уж и не возвращался, а девчонки, каждый год таким государственным раскладом без женихов оставаясь, на любую стройку завербовывались, лишь бы в старых девах не оказаться. Месили голыми ногами ледяной бетон на Великих Стройках Коммунизма, лопатами рыли каналы и котлованы, клали неподъемные шпалы без всяких подъемных кранов, добровольно записывались прокладывать метрополитен, пробивать в горах тоннели, поднимать целину, строить новые города в глухомани. Природа, она природа и есть, и никакой завтрашний социальный рай ей не требуется. Ей сегодняшний нужен, чтоб сама жизнь не прекращалась.

А вместо жизни получили пампасы из хрена.

Так и тащились тут со времен радостных гармошек при коллективизации. А чего гармонь через пузо не растянуть, когда соседа раскулачивают? Оно, конечно, самое полезное для хозяйства куда-то утекало, но и соседям перепадало если не старая лошадь, так хоть старый хомут. Только вот старики на завалинках толковали, что и до коллективизации она уже была. Эта самая коллективизация. Только что называлась по другому, так разве ж в названии дело?..

— Порешил сход помещика-кровопийцу из дома выселить со всем семейством, а землю никакому не колхозу, а крестьянству по жеребию, — важно рассказывал седой до мертвой желтизны старик. — Ну и имущество, конечное дело, тоже по жеребию, как положено. Чтоб, значит, всем, а не одному крикуну-агитатору. Помню, в двадцать четвертом годе солдаты с войны вернулись, сход собрали да и порешил тот сход…

— Какой еще сход? — не понимая, а потому с унтер-пришибеевким раздражением перебил корявый, без руки, но весь в медалях очень заслуженный солдат.

— Сказали, мол, такая установка нынче, что, значит, всем всего поровну. Без всяких кровопивцев…

— Катись ты, дед, со своим сходом! И не сход вовсе, а мы, которые кровь проливали, порешили все то дело.

А неподалеку жили-были — тому уж добрых две сотни лет — мелкопоместные дворяне Вересковские. Земля чахлая да и немного ее, а в семье одних детей аж пять душ. Старший сын Александр на фронте с пятнадцатого, слава Богу, до командира батальона дослужился, орденов — поликоностаса да плюс — солдатский Георгий, особо почитаемый именно офицерами, так как давался по ходатайству роты за личную отвагу в рукопашном бою. За ним две дочери-погодки последовали — Таня и Наташа. Хорошие девочки, в губернском городе в гимназии учились. Таня с Золотой медалью закончила и без экзаменов в Московский университет поступила на Медицинский факультет. В связи с войной в него теперь и женщин принимали. Наташа из-за болезни на год опоздала, кончила только в Семнадцатом и мечтала о Консерватории. Еще — Павел. Ну, с ним сложнее дело обернулось, а последней Настенька родилась. Любимица, красавица, только что здоровьем тоже вроде бы слабовата, как считала мама Ольга Константиновна. Семья имела в губернском городе квартиру с прислугой, но старшие предпочитали жить в поместье, а в квартире проживали девочки, когда учились в гимназии. За ними Антонина Кирилловна присматривала, ну, и горничные, естественно.

В старые-престарые времена Вересковским принадлежали две деревеньки, а села ни одного не было, так что и церковь-то чужой оказалась, подле которой они упокоившихся своих хоронили. Когда-то предок очень по этому случаю расстраивался, но последние хозяева в меру заразы атеистической нахватались. Во храм ходили по привычке — крестины да похороны, двунадесятые праздники да привычные свадьбы. И расстройство предка забылось, и в долги, по счастью, не залезли.

Старшие в поместье жили безвыездно. Хозяин, отставной генерал Николай Николаевич ученым был, что-то там писал историческое, а жена Ольга Константиновна за дворней присматривала. Был у них старый дворецкий, хозяина в детстве обихаживавший, повар, экономка , да две горничные. Еще кто-то мелькал, но это так. Приживалы, что ли. Или — долгие гости скорее. Вересковские хлебосольством на всю округу славились.

С соседями своими — то бишь, с бывшими крепостными — жили душа в душу. Парни каждое рождество в каждой деревне елку ставили, а девочки ее украшали вместе с местными ребятишками и девчатами. И так это всем нравилось, что с елок тех ни разу ни одной игрушки не пропало. Крестьянам это по душе было, мальчишек приструнивали, а парни тогда особо не озорничали, схода побаиваясь. Ведь рекрутский набор обществом решался по заведенной издревле привычке, тут было, от чего забояться.

И вот в конце того же двадцать четвертого года, что ли, бывалые, колотые и стреляные, тертые-перетертые, газом травленные и казачьих сабель навостренность собственным телом постигшие, свою сходку собрали. Сказали, правда, что любой дед-прадед с правом спора на нее приглашаются, как и все прочие самостоятельные по всяким хворям не служилые мужики. Только бабам ход туда был заказан, потому как стосковались солдаты без бабьего слезного воя настолько, что уж и слушать его не захотели.

— Равенство нам обещают после дождичка в четверг! — проорал косматый солдат. — А наши подзолистые души не в четверг, а сегодня дождичка желают! Какой сегодня день, старики уважаемые?

— Четверг.

— Самое, стало быть, оно!

Рванули было с места да на рысь, только тот древний пожелтевший дед вовремя закричал тоненько:

— Ишь, куды ж?.. Ружья наземь… клади!..

И вся рысь замерла. Положили солдаты ружья — аккуратно положили, как вот такими дедами велено было — а потом пошли шагом. Тоже привычным — четыре версты в час. За ними чуть поодаль бабы шли, малышни орава да мужики не служилые. А парнишки постарше неспешно вели под уздцы нестроевых крестьянских лошадок с пустыми телегами. Это обратно кони должны были потрудиться, так как наступление всеобщего равенства предполагалось после доставки добычи.

Приехали. Нестроевые с парнишками остались, а бывалые, пороха понюхавшие вперед вышли.

— Эй, хозяева!

Хозяева на крыльце появились. Сам Николай Николаевич, сама Ольга Константиновна и — девочка Настасья, а остальных детей лихие дни раскидали, неизвестно куда. И она, это последняя девочка что-то радостно закричала, углядев в третьих рядах знакомых подружек, с которыми каждый год весело наряжала в деревнях елки.

Но толпа безмолствовала, что, как известно, ей свойственно в ситуациях озадачивающих.

— Грабить пришли? — помолчав, спросил Сам.

— Грабить — слово буржуйское, — хмуро сказал солдат с отсохшей рукой. — А наше слово — зекс… эксприация.

— Не понял, — сказал Сам.

Тут старик желтый, передних раздвинув, к крыльцу вышел и достал мятую бумагу, которую еще не успели раскурить в козьих ножках. Развернул ее и зачастил, не читая:

— Постановление схода. Всего нашего общества, то есть. Все ваше личное имущество можете взять с собой, мы вам даже телегу дадим, только лошадок своих коников нам оставите, они вам больше без пользы. Потому тогда грабеж, когда личные вещи берут. А когда не трудом, а наследством это называется, нет на то согласия бедняцкой части.

— Да у меня предки во всех коленах за Россию кровь проливали, — хозяин даже в грудь кулаком тюкнул. — У меня старший сын Александр на фронте с пятнадцатого год, три ранения получил, четыре ордена имеет и солдатским Георгием награжден за личное мужество!

— Достоин, стало быть, — сказал старик. — Потому мы и не грабим, как некоторые. Мы по-людски. Полчаса на сборы хватит?..

Заплакали Ольга Константиновна и барышня, если, стало быть, по-старому считать. Но сам генерал Николай Николаевич Вересковский зыркнул глазом, и пошли они собираться.

А толпа стояла и молчала. Может, и копошилась в какой — ни то душе некоторое несогласие, но наружу не вылезало. Опыт уже был — свое при своем храни, дольше проживешь. Потому-то и молчали все.

Вышли хозяева и все их горничные вместе со старым дворецким. И каждый — с чемоданом, и девочка с чемоданами, а Сам — аж с двумя баулами. Но тут взроптали сами солдатики: мол, чего прешь-то, хозяин? Может, золото какое?

— Золото, — сказал хозяин и открыл оба баула.

Подошли. Посмотрели.

— Бумажки какие-то…

— Работа это моя, — вздохнул хозяин, застегивая баулы. — Всей жизни работа… О русской армии.

Промолчали все с уважением. Даже не спросив: «Почему, мол, русской, а не Красной?»..

Еще живо было, видать, в их уже тронутых бессердечием душах уважение. Это потом с ним, с уважением то есть, расстанутся, потом, когда придет соответствующее распоряжение. А тогда еще такого распоряжения не было. Потому и никто в опустевший дом и не ринулся. Пока бывшие жильцы да телега с ними да пожитками их с глаз не скрылась.

Медленно, мучительно медленно расставался народ со всем этим духовным своим богатством. Это погодя, потом все ускорили, когда церкви да монастыри громить распоряжение вышло. А заодно и могилы раскапывать в поисках золотишка под бдительным надзором молодцов в кожаных куртках с маузером через плечо аж до колена.

Да и в пустой дом не навалом, не кто первый, тот и в дамках, вошли. А вполне степенно и даже, как бы мы сегодня сказали, словно на экскурсию. На стенах — картины в рамах, на полу — ковры, кровати все постелены, а в буфетах — их целых три оказалось — чего только нет! И все — чистое, все хрусталем отливает, серебром отсвечивает и красками — словами и не перескажешь. Бабы первыми не выдержали, разахались, но старик, которого сход выделил, сказал строго:

— Делить все — по честному.

А как так — по честному-то? А так. Ты, к примеру, спиной к буфету оборачиваешься, я во что-то тыкаю, а ты кричишь, кому достанется. Можешь, конечно, и «Мне!..» заорать, а вдруг не угадаешь, во что глазища завидущие уткнулись? Вот потому и орешь:

— Марье!

Ан Марье-то заветное и досталось. Очень от таких дележей сердца изнашиваются, очень. Считается, что к 37-му году совсем износились, ученые так говорят.

Вот так, в общем-то мирно и тихо, и шел дележ. Насте — поварешку, Федору — седло, Игнату — кресло, Прасковье — стул, ну, и так далее. И все бы вполне мирно и закончилось бы, если бы бывалые да настырные солдаты в погреб не заглянули. Заглянули… Батюшки, все полки — в бутылках, все бочки — с вином!… И это — при сухом-то законе!.. Так они оттуда и не вылезли, от запаху обалдев. Это сперва от разного запаху, а потом и от разного вкусу.

А наверху тем временем дележ шел.

Все разделили по справедливости, то есть с условием, когда за тебя кто-то выбирает. Так мы с седых времен ее, то есть, справедливость, и воспринимаем. И когда эта справедливая дележка была закончена, и все, что только оказалось в доме, было вытащено через окна и двери, тогда все и ушли, про солдат и не вспомнив. И очень довольные разошлись по домам. А дома приняли на грудь самогоночки по семейному любовному соглашению. И принявши по согласию, закусили, чем Бог послал, и завалились спать, устав от непривычного дня. И никто о солдатах так и не вспомнил, за исключением тех семей, откуда они происходили. Но и в тех семьях особо не кручинились, привыкнув, что русский солдат сам собою возникает и сам собою растворяется..

Только ночью полыхнуло вдруг в полнеба злым багровым заревом. Тут уж не до сна стало, тут проклятье библейское за злодейство, как попы с малолетства всем талдычили.

Повскакали тут. Заорали спросонок:

— Усадьба горит!…

Ну, тут все дружно поднялись, как извеку положено было. Кто с ведром, кто с багром. Только ветер тоже поднялся и погнал дым, искры да и само пламя точнехонько на деревню. Заметались все, кто избы тушит, кто скотину выводит, кто добро подальше от огня оттаскивает, кто ревмя ревет и зазря под ногами путается. А лето то, как на грех, сухим выдалось, и как ни кричали, как ни суетились, как ни плескали на огонь, сгорела та деревня дотла.

Тогда заорали:

— Пожог!.. Баре проклятые с полпути вернулись!..

— В Чеку!.. В Чеку заявить надобно! Пусть пожогщиков накажут прилюдно!.. На месте, сами глядеть желаем!..

Послали двух верховых. Часа через четыре вернулись они вместе с крепким милицейским отрядом и пожарной машиной с колоколом. Только тушить уж было нечего.

А в деревне вой стоит, детишки мечутся, скотина ревет. Тут и начальство местное пожаловало. Поглядело, вой послушало и велело завалы после тушения разбирать. Да не деревенские — там все дотла выгорело — а бывшего хозяина Вересковского. Разобрали, а там — два сгоревших под завалами да два в усмерть упившихся в подвале. Тогда и Чека приехало, только ничего это Чека не нашло. А личности быстро установили: вояки деревенские. И причину пожара по обломкам рояля, который ни в какую дверь не пролезал, почему его и не тронули. А два пьяных воина — тронули. Рояль разломали да и жечь его начали. Может, поджарить чего хотели, кто ж их теперь поймет.

Погорельцам по решению области поселок построили по типичному образцу. В каждом бараке — по четыре квартиры и при каждой квартире — маленький палисадничек. И построили не на старом месте, а на выгоне. Ряд в ряд, как казармы. И назвали Вересковкой. То ли чтоб карты не переделывать, то ли в насмешку, кто уж теперь разберет.

Только вот хлевов в этой новой Вересковке никто не предусмотрел, Помаялись новоявленные вересковцы со скотинкой, повздыхали да и порезали. А что делать прикажете, когда из крестьянского сословия они напрочь выпали, а в рабочее сословие еще не впали.

Но власть решение приняло, и все трудоспособное население помаленьку начало обживать бывший уездный городишко. Там аккурат кое-что строить начали, а тут — рабочая сила. И построили вскорости целых три предприятия. Завод колючей проволоки, фабрику пошива шинелей да почему-то парашютный завод. Про запас, что ли?.. Но местный автобус зато пустили, и все бывшие вересковцы, в одну огненную ночь превратившиеся в пролетариат, стали теперь ездить туда на работу. Точно к началу трудового дня.

Зато, правда, в колхоз не угодили, почему и имели на руках паспорта, которые колхозники получили только через семнадцать, что ли, лет. А им — повезло, почему они с красными флагами и просветленной душой радостно ходили на всякие демонстрации.

Вот какая история стала прологом интенсивной индустриализации данного энского района.

2.

А теперь отъедем назад. В 1917-й год. Понимаю, что в жанре повествования это не очень-то принято, но нарушим традиции ради связного рассказа.

Роковой для России год этот застал штабс-капитана Александра Вересковского в военном госпитале губернского города Смоленска. Угодил он туда в июне, не упав вовремя от огня австрийского пулемета. Мог упасть, но заставил себя не делать этого. Вообще не любил при солдатах осторожничать, но главное — уже фронты разваливались, уже солдаты в атаки бежали с неохотой, уже офицеры после отказа государя ни во что не верили. Кто — в победу русского оружия, кто — в восстановление монархии, а кто — вообще. Не верил вообще ни во что, безадресно не верил, потому что все ему в окопах надоело, и это представлялось Александру особенно зловещим предзнаменованием.

— Оставьте, господа, — говорил он в Офицерском Собрании. — Россия обречена на монархию несмотря на то, что иногда ее монарха зовут Борисом Годуновым. Ну, поорет Россия, постреляет, пожжет, пограбит, а потом все равно восславит очередного батюшку царя.

— Кого, капитан, кого? Михаил отказался от скипетра, цесаревич мал и безнадежно болен.

— Может, родственников из-за границы пригласить?

— Да нет, уж. Своего искать надо.

— Горластого социал-демократа.

— Керенского, что ли?

— Что вы, господа офицеры? Россия ненавидит интеллигенцию, так что скорее согласится на любое пролетарское происхождение.

— Ну, вас-то как раз солдатики любят.

— А я из воинов, а не лавочников. И тайком под одеялом офицерский паек не жру. Я его слабосильным отдаю, как то предками было заведено, а сам ем из солдатского котла.

Смертельно уставший на долгой, грязной, бессмысленной войне никого любить не может, потому что для любви нужны силы, а их уже нет, исчерпались они ковшом кровавым. Александр об этом знал, не обманывался, но — верил в своих солдат и берег, как мог. Как предки завещали. И потому-то перед пулеметом не упал: командирский пример на солдат действует, как неизбежность. И они не испугались, а наоборот, в ярость пришли. И пулеметчика гранатами забросали, и в окоп ворвались, закрепились, и санитарам время дали, чтобы командира вытащить.

За этот бой он получил последний орден. Но не последнюю награду, о чем, естественно, еще не догадывался.

Из госпиталя его выписали в конце сентября, но не на фронт, а в офицерский резерв, обязав раз в неделю ходить на перевязки и осмотр. Не он один на эти процедуры ходил, зато первым отметил процедурную сестру милосердия. Так их исстари на Руси называли, но когда милосердие себя до донышка исчерпало стали именовать сестрами медицинскими. Чтобы еще с какими-нибудь сестрами не спутали, что ли.

Назвать сестру милосердия красивой или даже хорошенькой было бы затруднительно. И скулы чуть выше положенного залезли, и носик подкачал, и фигурка не статуэтка, как говорится. И все же в ней что-то было. Что-то необыкновенное, прочное что-то. Вглядеться следовало, и Александр вгляделся не окопным истосковавшимся взором, когда все женщины становятся прелестными, а отдохнувшим, что ли. Или ухом, уже достаточно привыкшим к шуршанию юбок за время постельного режима.

Словом, звали ее Аничкой, и это Александру понравилось. Что так по-домашнему зовут: не Анечка, а Аничка.

— А меня — Александром.

— Вы — господин капитан, — Аничка мило улыбнулась.

И он улыбнулся.

— Вы — местная?

— Смолянка.

— А я никогда в Смоленске не был. Госпитали чёрт-те где, извините. То есть, на Покровской горе.

— Весь Смоленск — на юге. За Днепром. Там — крепость и очень красивый центр самого города.

— Если бы вы согласились быть моим гидом.

— С удовольствием. Послезавтра, если вам удобно.

— Благодарю, мадемуазель Аничка.

— Подцепил? — усмехнулся сосед по комнате. — Она, между прочим, дочка патологоанатома.

— Я не суеверный, поручик.

Через день он нанял коляску и заехал за Аничкой в условленное место. День был солнечным и задумчиво тихим — не вздрагивали даже начавшие наливаться бронзовым цветом листья кленов. И яблок еще не собрали, и торчали те яблоки через заборы нестерпимо сочными боками, и оскомины не вызывали.

— Смотрите, какие яблоки искусительные, — сказал штабс-капитан. — Вам бы мне хоть одно протянуть, Ева.

Ева, то бишь, Анечка промолчала.

Спустились вниз, к Рыночной площади, где привычно шумели вокзалы, пересекли Днепр и через пролом в крепостной стене въехали на Большую Благовещенскую..

— Влево уходит улица на Рачевку, — поясняла Анечка. — Там теперь лесосплав, плоты сплачивают и буксиром тащат до Рославля. А когда-то там протекала река Смядынь, на которой изменник повар зарезал несчастного князя Глеба.

Возле огромного собора толпились прихожане, нищие, беженцы, бродяги. А дальше улица круто взяла вверх, лошадь перешла на шаг, и ее шустро обогнал маленький звонкий трамвай.

— В нашем городе был пущен первый электрический трамвай, — не без гордости объявила Анечка. — Зимой обычная конка не могла подниматься по этой крутизне. Лошади падали.

— А почему трамваи вниз скатываются пустыми?

— Дешевле, — улыбнулась Анечка. — Горожан до Днепра и ноги донесут. Левее Большой Благовещенской идет параллельная улица, которая называется Резницкой. Папа говорит, что ее прозвали так потому, что по ней текли реки крови, когда поляки ворвались в город, который оборонял боярин Шеин. А это — женская гимназия, в которой я училась…

Анечка смущалась, и поэтому болтала без умолку. А Александр поймал себя на том, что старательно запоминает все улицы и переулки, о которых она рассказывает. Почему? Инстинкт боевого офицера, что эти знания когда-то понадобятся ему?.. А ведь — понадобились…

— … А это — центр Смоленска: видите часы? Это знаменитые часы, от них отмеряют все расстояния, а под ними назначают свидания. Направо уходит Кадетская, улица вечерних прогулок с дамами и тросточками. Но мы сначала поедем прямо. К Молоховским воротам.

Проехали к узким, сводчатым и мрачноватым Молоховским воротам, которые упорно не сдавались Наполеоновским войскам, полюбовались на памятник 1812 года, где орлица, охраняя гнездо, цепко держит руку галла с мечом. Проехали вдоль крепостной стены и южных башен до плаца для парадов по праздничным дням под сенью обелиска в честь защитников Смоленска велели кучеру ждать и прошли в Лопатинский сад.

— Его заложил губернатор Лопатин, почетный гражданин города. А его дети расписались на развалинах второго крепостного вала, позже превращенного в застенок. Хотите посмотреть?

Перешли по красиво изогнутому над протокой меж прудами деревянному мостику и очутились в проломе старинного крепостного вала, заросшего поверху деревьями. Входы в его таинственные подземелья были закрыты тяжелыми коваными решетками.

— Это была страшная подземная тюрьма, — сказала Аничка почему-то приглушенным голосом. — Здесь сидел Кочубей со своим верным Искрой в ожидании казни.

Александр с уважением подергал решетку.

— А теперь посмотрите, что выбито перед нею.

— Ка-бо-грал-ло. Что это значит?

— Это значит «Капитолина, Борис, Григорий, Александр Лопатины». Дети губернатора Лопатина. Остались на века.

— На века останется только Смоленск, — сказал Александр. — Древнейший город собственно России. Насколько мне известно, он упомянут в византийских хрониках еще шестого века. Извечный страж Москвы, как его когда-то называли наши предки.

— И не случайно, — сказала Анечка. — Идемте, господин капитан. Я покажу вам документ, подтверждающий это гордое название.

Они пересекли Лопатинский сад и остановились на внешнем валу, к которому с обеих сторон примыкала крепостная стена. На левой стене красовалась памятная табличка:

«СМОЛЕНСКАЯ КРЕПОСТЬ ВЫДЕРЖАЛА ПЯТЬ ОСАД».

Александр одернул мундир, вытянулся во фронт и вскинул руку к фуражке. И застыл, отдавая честь безымянным защитникам Руси. Потом почему-то смутился, спросил:

— Гордитесь своим городом?

— Самый лучший в мире!

— И внуков научите гордиться, — улыбнулся Александр.

— И правнуков, если Бог пошлет.

Александр с непонятным самому почтением поцеловал ее руку.

— Прошу отобедать со мной в ресторации. Пожалуйста, не откажите раненому офицеру.

— С удовольствием. Я проголодалась

— Случайно не знаете, где можно достать хорошие вина? Я понимаю, сухой закон…

— Случайно знаю, — Анечка улыбнулась. — Недалеко от Днепра, на Энгельгардтовской.

Они вкусно пообедали с отличным рейнским вином, после чего Александр доставил Анечку домой. Прощаясь, она сказала:

— Следующий обед — у нас, господин капитан.

— Благодарю, — он поцеловал ее руку. — Буду жить этой надеждой, мадемуазель.

— Ну и какова же она в постели? — спросил сосед, когда капитан вернулся в офицерский резерв.

— Две извилины в военное время — редкое достояние для офицера. Либо — «за», либо «против». Удобство для времен по-русски смутных и по-русски непредсказуемых.

— Смеетесь, капитан? — спросил, помолчав, поручик.

— Никоим образом, поскольку у меня — всего одна. Да не извилина, а — ров, через который не переберешься. Слева — физиологические желания, а справа — фамильная честь.

3.

Через неделю после ознакомления штабс-капитана Вересковского с достопримечательностями губернского города Смоленска владелец Вересковки генерал — майор в отставке Николай Николаевич Вересковский отмечал свое пятидесятилетие. Он терпеть не мог никаких праздников, а уж тем паче, искусственных, потому что они отрывали его от любимой работы. Николай Николаевич был крупнейшим специалистом по истории русской армии и единственным знатоком дворянского корпуса России. Однако профессорского звания не имел, потому что предпочитал не учить избранных, а растолковывать всем читающим героическую историю России в научных трудах и популярных книжках. И ничего не желал кроме трудов и покоя среди карт и схем, книг и рукописей, но пришла супруга Ольга Константиновна, нарушив привычный покой.

— Извини, друг мой, но я — с просьбой и надеждой.

— У надежды более трепетные крылышки, — улыбнулся генерал. — Так что начнем с нее.

— Изволь, друг мой. Я очень надеюсь, что ты не откажешь мне в личной просьбе.

— Полагаю, она в моих силах?

— Вполне. Устроим бал по поводу твоего юбилея.

— Какого юбилея? — Николай Николаевич слегка опешил.

— Увы, через два года тебе исполнится пятьдесят лет.

— Вот тогда и отметим. Раньше времени неприлично.

— Не будь суеверным букой. Тебе это не идет.

— Ох, — он недовольно поморщился. — И дата некруглая, и время неподходящее.

— Неподходящее, — тотчас же согласилась Ольга Константиновна. — Особенно для наших девочек.

— Что ты имеешь ввиду?

— Войну, мой друг.

— Войну… — генерал вздохнул, и вдруг оживился. — Знаешь, какая парадоксальная мысль меня неожиданно посетила, Оленька? В войну убивают тела, но не души, которым достается благодарная память потомков. А во времена террора гибнут прежде всего души. Террор убивает души людские!

— Нашим девочкам нужны романтические влюбленности, Коля, — озабоченно сказала Ольга Константиновна, проигнорировав научный восторг супруга. — И мы с тобой откроем этот бал вальсом, как в доброе старое время. Интересно, но все старые времена в России всегда почему-то считаются добрыми.

Балу предшествовал легкий банкет, поскольку генерал выговорил себе право на рюмку-другую доброго коньяка. Он чтил законы, но полагал, что они касаются водки, которую поэтому и не держал в доме. А, как известно, вторым Указом после объявления состояния войны с Германией бы Указ и «Сухом законе», который Николай Николаевич и относил к потреблению водки и всяческих настоек, поскольку всегда пил только вино. Или очень хороший коньяк.

На банкете именинник произнес тост.

— Дамы и господа! Я горжусь тем обстоятельством, что на моем празднике присутствует столько молодежи. Ей принадлежит завтрашний день, а нам — увы, мы уже сделали, что могли. Так каким же он будет для них, этот завтрашний день? Время определяет не столько бой часов, сколько бои нашего Отечества. Мы — вечные пограничники меж Европой и Азией, меж Христианством и Исламом, меж кочевниками и землепашцами. А потому сила нашей Отчизны не в торговле, не в мореходстве, не в пшеничных закромах и тысячных гуртах скота, а в армии ее. А мощь армии — в ее дворянском офицерском корпусе, в исторически сложившейся военной касте России. Ныне эта мощь исчезает на наших глазах. И не только потому, что дворян-офицеров заменили скороспелые прапорщики из конторщиков, но и потому, что немецкая пропаганда разлагает нашу армию. Немецкие кабинетные идеи легко усваиваются конторщиками, но им не по силам управлять Россией с учетом ее особой, пограничной роли. Нельзя забывать, что мы — вечные пограничники. Если когда-нибудь забудем, все кончится небывалым в мире террором.

Генералу похлопали с тем особым старанием, которым каждый прикрывает свое полное непонимание. Николай Николаевич это почувствовал, но не расстроился. Он полагал, что исполнил свой долг, предупредив легкомысленную юность, каково будет тяжеломыслие их возможных завтрашних вождей, и как они, эти вожди, станут его компенсировать. Он сказал то, что обязан был сказать, хотя, признаемся, почему=то испытывал некоторое внутреннее неуютство.

Но оно рассеялось, как только Павел восторженно начал читать стихи. Он любил Блока не только, как поэта, но и как соседа по имению, у которого бывал в гостях. За ним следом сестры — погодки в четыре руки исполнили «Времена года», и тоже не просто потому, что любили Чайковского, но и сам великий Чайковский жил совсем недалеко, в Клину, и это делало сестер Вересковских как бы причастными к его трудам.

А потом начался бал, который открыли Николай Николаевич и Ольга Константиновна вальсом, Пройдя круг со старомодным изяществом, они поклонились присутствующим и заняли кресла зрителей.

— Друг мой, извини, но ты забыл представить наших девочек, — с тихим огорчением сказала Ольга Константиновна.

— Кого?..

— Но мы же затеяли этот бал ради…

— Да, да, я запамятовал. Важнее было предупредить их.

— О чем предупредить?

— О том, что никакого счастья у них не будет.

— Не будет?..

— Не будет. Не надо обманываться.

Супруги помолчали. Потом Ольга Константиновна огорченно вздохнула и тихо сказала:

— А они все равно познакомились. Танечка с юным Майковым, он в университете учится. Наш сосед, внучатый племянник поэта. Очень милый юноша. Наташа — с прапорщиком Владимиром Николаевым, он в отпуске по ранению. А Настенька…

— Ни с кем.

— Молода еще, но прошла два круга с Павликом. Он — добрый мальчик, — Ольга Константиновна помолчала. — Зачем ты пугал их?

— Незнание — почва для ужаса. А ужас парализует.

— Странно слышать это от военного историка. Как будто наша армия впервые терпит поражения.

— Меня страшит не разгром армии, а кабинетные немецкие идеи о всеобщем благе, легко усвояемые вчерашними конторщиками, не говоря уж о безграмотных солдатах, друг мой. Им с детства рассказывали сказки о Беловодьи, и это навсегда осталось в их душах.

— Что-то я не знаю такой сказки.

— Тебе читали другие сказки. Братьев Гримм, Перро, Андерсена. А им — о благодатном крае, где нет помещиков, а земля рожает сама собой. Только бросай семена да — опять на печь.

— Все сказки хороши, друг мой.

— Кроме социальных о всеобщем равенстве, потому что существует только равенство безделья, а равенства труда в мире не существует и существовать не может. Так вот, вся марксистская доктрина построена на этой самой русской легенде о Беловодьи.

Многое, очень многое знал кабинетный генерал, блестящий знаток как истории русской армии, так и, в особенности, ее дворянского офицерского корпуса. Но и в страшном сне не мог предугадать, каким эхом отзовутся его слова в самом недалеком будущем.

Может быть, его жена что-то предчувствовала утонченной тысячелетиями женской интуицией? И поэтому сказала:

— И все же не надо стращать детей, друг мой.

4.

Но дети жили своей жизнью, и не подозревая, что их может устрашить что бы то ни было. Уж так они все устроены, эти дети, что их завораживают сказки, когда они маленькие, а жизнь — как только они начинают ощущать, что она струится именно по их жилам. Тогда девочкам снится любовь, а мальчикам — героические подвиги, чтобы ее заслужить.

Только старшей, Танечке, ничего подобного не снилось, потому что она знала, кем будет. Она закончит Медицинский институт, будет лечить детей и в строгом соответствии с медицинскими показателями подбирать себе мужа. Чтобы ее дети росли здоровыми, умными и счастливыми. Танечка была самой целеустремленной в их семье. Эта черта начала прорастать в ней еще в детстве и весьма почему-то настораживала отца.

— Для нее цель важнее средств.

— Господь с тобой, — пугалась Ольга Константиновна. — Просто девочка пытается найти рациональную дорогу к женскому счастью, с девочками это случается сплошь да рядом. Это — мечты. А влюбится, даст Бог, и все встанет на свои места в ее душе.

— Она не умеет грезить.

— Ну уж этому свойству девочки обучаются со сказочной быстротой. Дай ей Бог влюбиться, и все войдет в норму.

Вот тут мамина тысячелетняя память предков, которая почему-то упорно именуется интуицией, знание дочери и основательный житейский опыт вдруг расписались в своей полной беспомощности. Дочь не только не отвергла молодого Майкова, но, наоборот, обратила на него внимание, какого доселе никто не удостаивался. Она охотно и не без удовольствия танцевала с ним, мило улыбалась, мило болтала и — изучала. Неспешно и очень дотошно.

Несколько сутуловат, но дворянской стати не растерял. Ловок и грациозен в танцах. Бесспорно умен, и, что хорошо, этого не афиширует. Легко поддерживает светские беседы ни о чем. О политике говорить не любит, что тоже неплохо. Судя по рукам, достаточно силен, а по дыханию — отменно здоров. Тогда почему же его не взяли в армию?.. Щурится. Следовательно, близорук, но застенчив. Застенчив. Значит, не уверен то ли в себе, то ли в своей неотразимости. Или — воле, что еще лучше…

Фигуры кружились в вальсе, чинно и грациозно раскланивались в полонезе, сходились и расходились в контрдансе, рисуя узорчатую вязь на сверкающем дубовом паркете. А Танечка, мило улыбаясь, неторопливо и тщательно вела записи в досье на господина Сергея Майкова.

Наташа танцевала не только телом, но и всею душой своей. Она любила танцы, веселые разговоры и сонную, еще не проснувшуюся, еще потягивающуюся природу на утренней заре.

И в этот день, как, впрочем, почти всегда, встала раньше всех. Вышла в сад через веранду, которая не закрывалась даже в морозы, вздохнула полной грудью густой, за ночь накопившийся аромат, пропитанный цветочной росою, и вдруг радостно подумала, что живет в России.

— «Какие же мы счастливые! Ну, что там, в жарких странах? Сухой период, дождливый период. А у нас зимою — сон природы, ее отдохновение. И в снежные бури Мороз-воевода дозором обходит владенья свои. А весной все начинает просыпаться, потягиваться, сквозь снег пробиваются подснежники, мать-и-мачеха, и за ними начинает все расцветать, как в раю. А воздух, настоянный на цветах, хочется пить и пить, вливать в себя и чувствовать, как бурно расцветают твои собственные силы, как тебе вдруг хочется петь и танцевать.

А какой карнавал устраивает весна перед тем, как уступить дорогу лету и уйти! Уйти навсегда, совсем уйти, потому что через год придет уже другая Весна, другая девушка. И она, зная это, изукрашивает цветами все деревья и кустарники, разворачивает свежие липкие, трогательно нежные листочки, добавляет ярких красок даже в хмурые ельники. Нет, ни Париж, ни Рим, ни Венеция, ни даже Бразилия не видывали ничего подобного и не увидят никогда. Это — одновременно и похороны Весны, и торжество вечной жизни. Это вакхическое торжество жизни над смертью, и я даю себе слово, что меня похоронят именно так. Я непременно потребую этого торжества в завещании и заставлю нотариуса его заверить всеми печатями».

Но сейчас Наташа отдавалась танцам всей душой, не забывая мило улыбаться раненому офицеру. Только вот мысли ее были далеки и от танца, и даже от кавалера. Она азартно придумывала все новые и новые подробности ритуала собственных похорон.

Господи, чего только не взбредет в девичью голову в безмятежных шестнадцать лет!..

Было, было время, когда все молодые были счастливы, хотя сегодня вы можете мне и не поверить. И вы будете правы, и я останусь при своем мнении. Счастье — производное не только возраста человека, но и возраста собственной страны. Когда она еще злой, обовшивевший, потерянный и вечно голодный ребенок, она мстит. А месть одинаково лишает счастья обе стороны. И ту, которой мстят, и ту, которая мстит. И обе стороны не понимают, за что же им такая мука. А Россия вплоть до Семнадцатого года еще сохраняла веру в безусловной греховности мести, как формы существования.

А во всей большой семье Вересковских самым счастливым был Павлик. Меж поместьем и деревней никогда не было глухого забора, предупреждающей о частном владении просеки или хотя бы устного запрета. Вместо них существовали сложившиеся обычаи, которые не нарушала ни одна из сторон. В поместье можно было придти только по делу, в деревню — на праздники. На Пасху, Рождество, святки и тому подобное. И взрослые и, в особенности, дети Вересковских по иному поводу обычно в деревне не появлялись. Никто — кроме Павлика.

В нарушение всех исторически сложившихся традиций Павлик не только ходил в деревню каждый день, но и приглашал с собою своих деревенских приятелей, которыми весьма быстро обзавелся. Отец смотрел на это сквозь пальцы, но Ольге Константиновне подобное поведение решительно не нравилось. Она пыталась объяснить сыну, что это не просто не принято, но и неприлично. А уж водить в сад ватагу босоногих мальчишек — извините. Это, как говорится, ни в какие ворота не лезет.

— А что, мне с девчонками в индейцев играть?

— Друг мой, вразуми нашего сына, — умаявшись уговаривать Павлика, Ольга Константиновна обратилась к супругу.

— Вразумлю, — кратко ответил Николай Николаевич.

И купил сыну монтекристо, патронташ и целый ящик патронов.

В лесу за забором началась веселая пальба, которая мешала работать, И Александр оборудовал тир непосредственно в саду. Там были расставлены мишени, фанерные фигурки зверей, и мальчишки лупили теперь по ним, вместо того, чтобы пытаться нанести урон местной фауне.

И только Павлик по-прежнему упорно стрелял птиц. Всех подряд. Ворон и сорок, синиц и соловьев. Что летало или пело, в то и стрелял. И — радовался, что метко стреляет.

Павлик не бросил своих деревенских друзей и тогда, когда поступил в гимназию. Приезжая домой на каникулы, при первой же возможности разыскивал их, в тире начиналась стрельба, а в лесу — охота на пернатых. Но тут пришла война с немцами, во всеуслышание объявленная Второй Отечественной, и в стрельбе появился определенный смысл.

— Я буду готовить из них снайперов.

— Молодец, — сказал Александр, приехавший повидаться с родными перед отправкой на фронт. — Так держать!

За войной последовала революция, но Павлик упорно продолжал готовить своих снайперов и не оставил этого занятия даже после Октябрьского переворота. Теперь, правда, неизвестно, для какой из воюющих армий предназначались эти гипотетические снайпера

Татьяна в августе поехала в Москву поступать в Университет. По пути — в губернском городе у нее была пересадка на московский поезд — зашла в гимназию, поблагодарила учителей, попрощалась с ними и, нагруженная советами и пожеланиями, отбыла во вторую столицу. Писала аккуратно, но редко и очень уж коротко.

Никаких распоряжений о гимназиях пока не поступало, но ходили упорные слухи, что большевики введут всеобщее образование, закрыв гимназии и реальные училища, равно как и коммерческие вместе с кадетскими. Говорили, что преимущества получат дети рабочих и сельских бедняков, которые не будут сдавать никаких экзаменов вообще. И что хорошо бы обзавестись справкой о том, сколько классов гимназии закончил учащийся из среды лишенцев. Павлика тут же снарядили в город, указали, чтобы остановился на квартире, получил бы справку в гимназии и немедля отправился бы домой. В родное именье Вересковку.

Павел тут же выехал и… И пропал. Для очень многих — навсегда.

Выпал в отрицание.

5.

— Всякая революция есть отрицание живого организма нации, сложившегося тысячелетиями. Его судьба прерывается, накопленные традиции, обычаи, привычки да и вся естественно создавшаяся мораль общества разрушается, погружаясь в муть и тину далекого прошлого, откатываясь в детство свое…

Патологоанатом госпиталей Смоленска Платон Несторович Голубков — крупный мужчина с мощными плечами и устрашающе огромными ручищами — очень любил пофилософствовать. Общаясь с двумя одичавшими помощниками да бесконечным потоком трупов в мертвецкой, он отдыхал в возвышенных разговорах с друзьями и гостями.

— Возникает иная цепочка развития, поскольку в полном согласии с диалектикой. всякое отрицание рождает свое отрицание. Отрицание отрицания — не только непреложный закон диалектики, но и закон, предупреждающий общество о зловещем постоянстве бесконечного отрицания.

Александр с большим вниманием слушал известного в Смоленске профессора. Не с приторно вежливым молчанием гостя, а с искренним интересом. Он повидал то, в чем ежедневно копался патологоанатом Голубков. Он до сей поры не мог отмыться от липкого запаха смерти, ему и до сей поры виделись горы окровавленных трупов с оторванными конечностями, разможженными черепами и сизыми внутренностями, вывалившимися из разорванных животов. Еще живые, дышащие, доживающие свою жизнь внутренности. И его не раз убивали, и он не раз убивал, и насильственное отрицание жизни для него было явью, реальностью, а не устрашающими рассказами для гостей…

— Вспомните Великую французскую революцию. Отрицание королевской власти рождает гильотину, гильотина — невиданный всенародный и прилюдный террор. И отрицание шло за отрицанием, породив в конечном итоге Наполеона. И опять — реки крови, горы трупов, артиллерийский огонь по толпам санкюлотов. Не говоря уже о том, что великий корсиканец распространил террор далеко за пределы Франции, включив в него всю Европу. А ведь все началось с революции, переломавшей хребет французскому народу. И принцип отрицания отрицания перестал действовать только тогда, когда Франция вернулась к началу, возвратив власть королевской династии и тем самым отринув саму причину диалектического возмездия.

— Полагаете революцию злом?

— Величайшим! А особенно — для России.

— Слышу голос ура-патриота, профессор.

— А они правы, утверждая, что Россия — страна особая. Это не Европа, но и не Азия, а некая косоглазая меженица. На Руси кто на Запад смотрит, кто — на Восток, да так пристально смотрит, что и под ноги себе не глянет: не там ли утерянный грош завалялся?

— Но все же радуются падению царизма, папа, — заметила Анечка. — Искренне радуются.

— Радуются, доченька, — Платон Несторович вздохнул. — Радости так мало отпущено было народу нашему, что он собственные похороны готов в праздник превратить. Все восторгаются, все нацепили алые банты и славят свободу, свободу, свободу… Какую, позвольте спросить?.. Ведь русский человек и ведать не ведает, что свобода — разрешительный коридор, выстроенный государством. Вот в стенах этого коридора ты — свободен, а как только черту перешел — свисток полицейского, и пожалуйте в участок. Вот, что такое свобода. Мы, русские, этого движения по коридору не знаем и не признаем. Мы признаем только волю. Гуляй, душа русская!… И вот все это наше внутреннее инстинктивное безграничье и отпустили на волю. Полагаю, что подобное случилось бы и тогда, когда Пугачеву удалось бы захватить Москву.

— И каковы же следуют выводы из вашей странной аналогии? — спросил Александр.

— Выводы воспоследствуют. Причем, очень скоро. Общее отрицание, отрицание всего и вся, уже произошло в душах. И как только солдаты, то есть, мужики с ружьями вернутся домой, придет второе отрицание. Отрицание сущего порядка, помяните мое слово.

— И все же?

— Явление нового Пугачева и есть новый виток отрицания. История — не веревка, ее заново не свяжешь, однажды разрубив. Понадобится новая веревка, которую и начнут вить из народа.

— Нет, — вдруг тихо сказала Анечка. — Не из народа. Совсем не из народа, который принес домой винтовку. Из нас.

Все несколько озадаченно помолчали. Потом Александр сказал с неудовольствием:

— Но государство не может существовать без элиты.

— Может, — буркнул Платон Несторович. — Очень даже комфортно может существовать. Государству нужна безраздельная власть, а отнюдь не уровень культуры, определяемой элитой общества. И оно создаст свою элиту, отвечающую удобному для него уровню культуры. Хотите — Средневековому абсолютизму, хотите абсолютизму просвещенному, хотите — пещерному. На свете не существовало и не может существовать государство, целью которого была бы забота о населении, а не об удобствах и процветании самой этой власти. Любая власть самодостаточна, а потому существует только ради самой себя и во имя самой себя. Это аксиома. Любая власть, кроме наследственной, потому что наследственная власть существует ради собственных детей, внуков, правнуков и пра-пра — пра. Я что-то не припомню альтруистов во главе государства.

Помолчали. Потом Анечка робко спросила:

— А как же Александр Федорович?

— Керенский?

— Да. Его же буквально носят на руках. Я сама видела фотокарточку в журнале.

— А кто носит, разглядела? Засидевшиеся в девах гимназистки да истеричные дамы полусвета. Керенский — интеллигентный, милый, добрый человек, которого гнетет свалившаяся на его плечи забота о будущем России. И он при первой же возможности сбросит с плеч эту историческую суму неподъемную. И это будет следующим звеном цепочки отрицания отрицания, только и всего. Революция запустила конвейер беспрерывного отрицания сущего, что неминуемо приведет к возникновению личности, в которой сконденсируются все отрицания. Это будет сам Отрицатель Отрицания, для которого не может быть и не будет ничего постоянного, ничего святого!

— Папа, сознайся, что ты нас пугаешь.

— Предупреждение об опасности всегда вселяет страх. А это вполне естественно, потому что законы диалектики неотвратимы и, следовательно, беспощадны.

— С законами диалектики бороться бессмысленно, — сказал Александр. — Но у всяких законов есть следствия их проявления. И вот со следствиями бороться не только можно, но и необходимо. Особенно, если зло начинают творить люди во имя собственных корыстных интересов. И мы, фронтовики, будем бороться. Будем!.. Во имя спасения Отечества своего — до плахи, виселицы или расстрела. А чтобы этого не случилось, мы вздыбим всю Россию.

— Так уж и всю, — насмешливо прищурился Платон Несторович. — Россия велика безгранично, потому что она внутри каждого из нас. Покинуть Россию невозможно, потому что каждый покинувший увозит ее с собой. Непременно всю, от края и до края.

— Мы создадим офицерские армии, мы призовем казаков, мы объясним народу, что такое отрицание отрицания, — с непривычной горячностью сказал штабс-капитан Вересковский. — Это — гибель всего и вся, семьи и личности, потому что это гибель России…

— Попытаетесь остановить диалектику? Но диалектика — не поезд, на подножку которого умудрилась вскочить Матушка Россия. Она не остановима. Отрицание отрицания — непреложный закон бытия. Непреложный!..

И могучий, как трехсотлетний дуб, патологоанатом вдруг тяжело вздохнул и горько покачал седой косматой головой.

6.

Настенька подхватила простуду с высокой температурой и заложенными бронхами. Трудно дышала, бредила по ночам, и родные, использовав все домашние средства, послали в город за врачом Трутневым Петром Павловичем. Они познакомились с ним недавно, но доктор был немолод, что вселяло надежду в Ольгу Константиновну, поскольку молодым врачам она решительно не доверяла. Кроме того, в Трутневе было еще одно качество, которое Ольга Константиновна подсознательно ставила выше его профессиональных достоинств. Он сохранял святую верность жене, погибшей в молодости во время родов, и душа генеральши трепетала пред таким постоянством.

На этот раз, однако, доктор приехал не один. Его сопровождал очень серьезный молодой человек лет девятнадцати, еще не раздавшийся в плечах, а потому и выглядевший несуразно длинным. Просто — длинным, и все. И эта особенность затмевала все иные черты. Ольга Константиновна даже не могла вспомнить, какого цвета у него глаза.

— Мой новый фельдшер, — представил Петр Павлович. — Беженец из Трансильвании и редкий знаток лекарственных трав. Имя сложное, зовите просто Игнатием, как Лойолу.

— Очень приятно познакомиться, — сказала генеральша, потрясенная длиной, в которой все исчезало.

— С вашего позволения мы осмотрим больную.

— Но… — Ольга Константиновна неожиданно смутилась. — Она — девица, а молодой человек…

— А молодой человек представитель нашего сословия. А у нас нет ни девиц, ни юношей, ни прочих измерений, а есть только больные и здоровые. Куда прикажете проследовать?

Проследовали в спальню Настеньки под конвоем мамы. Настенька застеснялась, натянула одеяло на голову, но доктор стащил одеяло, сердито сказав:

— Врачи не смотрят, а лечат, девочка.

Молча, очень внимательно осмотрели больную, прослушали и простукали. Затем Трутнев спросил:

— Ваше мнение, коллега?

— Сильный бронхит, осложненный ангиной. Однако бронхит поверхностный, и воспаления легких я не ожидаю.

— Как намереваетесь приступить к лечению?

— Сначала приведу температуру к норме.

— Действуйте. Ольга Константиновна, Игнатий останется здесь, а меня извините. Больных полгорода.

— Но как же так, Петр Павлович? — растерялась Ольга Константиновна. — Какой-то фельдшер… А она — девочка…

— А так, что все аптеки просроченными лекарствами завалены, дорогая госпожа Вересковская. Безвластие, никакого контроля нет, и лечить сейчас можно только по старинке. Травками, знаете ли, травками, медом да малиной. А лучше Игнатия травника в городе нет. Его бабка воспитывала, самая известная знахарка тамошняя.

И уехал. А длинный Игнатий остался и продолжал ежедневно лечить Настеньку. Ставил ей банки и припарки, делал растирания, а Ольга Константиновна потеряла покой окончательно. Днем она неусыпно следила за каждым шагом диковатого внука трансильванской знахарки, а по ночам вместо здорового сна прислушивалась, не крадутся ли эти шаги в спальню любимой дочери.

Но шагов не было, и она почти успокоилась. Настолько почти, что позволила себе подремать перед рассветом, а проснулась вдруг… от шагов. И крались те шаги, осторожно крались!..

Накинула пеньюар, сунула ноги в домашние туфли, выскочила. А длинный трансильванец сапоги в передней натягивает.

— Куда это вы?

— Нужные мне травы по росе собирают. А больную пора на питье переводить, мокроты много.

И вышел, аккуратно, без шума притворив за собою двери в сад. И Ольга Константиновна почему-то окончательно успокоилась.

Вернулся он через час. В доме уже прислуга готовила завтрак, горничные осторожно начинали прибирать нежилые помещения. Игнатий прошел к себе, позвал экономку:

— Мне нужен фарфоровый чайник и три фарфоровых миски.

— Это уж как хозяйка скажет, господин хороший.

— Ну так спросите у нее.

— Не вставали еще.

— Придется встать, когда вопрос касается здоровья ее дочери.

— Батюшки!..

Всплеснула полными руками, бросилась к Ольге Константиновне. Пока бегала, фельдшер развернул пакет, полный трав, цветов и кореньев, и стал неторопливо раскладывать содержимое по кучкам.

— Что вы меня, сударь, с утра пугаете? — сердито спросила хозяйка, едва переступив порог.

— Распорядитесь, чтобы кухарка выдала мне то, что я просил. Все должно быть чистым безукоризненно. А вас, Ольга Константиновна, я очень прошу подняться в мою комнату.

— Ваша Настенька стала барышней, Ольга Константиновна, — сказал он, как только они вошли. — Кажется, это несколько преждевременно, но вполне безопасно. И если вы спокойно растолкуете ей, как следует вести себя при этих новых обстоятельствах…

— Как… — Ольга Константиновна захлебнулась в праведном гневе. — Это… Это бессовестно!..

— Все естественное разумно, — пожал плечами Игнатий. — Для этого ее совсем не обязательно обследовать. Вполне достаточно посмотреть на радужную оболочку ее глаз.

Поскольку хозяйка растерянно замолчала, Игнатий позволил себе нечто, отдаленно напоминающее улыбку.

— Моя бабушка никогда не раздевала больных, чтобы поставить диагноз. И, представьте, никогда не ошибалась.

Ольга Константиновна продолжала молчать. Игнатий вдруг взял ее за плечи и развернул лицом к окну.

— У вас нездоровая печень. Боли обычно ощущаете ночью, после сытного ужина. Прошу вас ужин отдавать врагу, как то всегда полагали латиняне.

— Да, — растерянно подтвердила она. — А что сейчас следует делать с Настенькой?

— Настеньке следует пить отвары. Я набрал росных трав, к вечеру все приготовлю. Но о том, что с нею произошло и происходит, должны растолковать ей вы. Мама.

7.

Поздняя осень выдалась в Смоленске на редкость дождливой, черной, неприветливой. Постоянные ветры сдували последние листья каштанов и кленов, ими, мокрыми и скользкими, были усеяны все улицы, даже Большая Благовещенская. То ли дворники уже не успевали ее сметать, то ли уже не хотели, поскольку в самом смятенном воздухе города витало нечто скользкое, прилипчиво мокрое и отвратительно вчерашнее. И даже на самой главной улице города Смоленска Большой Благовещенской трамваи скользили и сползали назад, вниз, к Днепру. И все вокруг, стремясь вперед, неудержимо сползало назад, словно вся Россия бессильно и обречено скатывалась неизвестно куда. Куда-то вниз, вниз, вниз…

И все митинговали. На Рыночной площади, на Блонье, на плацу, даже на Соборной горе, тесня верующих, упокоившихся и завтрашних покойников. Митинговали эсеры, анархисты, большевики, социал-демократы всех оттенков и только социал-обреченные старались нигде не появляться. Смутное время уже рвалось на улицы и площади, и удержать его было невозможно. Страна вдруг разуверилась в своем вчерашнем кумире Александре Федоровиче Керенском и даже в самом процессе ленивого выбора вершителей судеб России. То бишь депутатов в Учредительное Собрание.

— Настоятельно рекомендую господам офицерам появляться в городе только группами никак не менее трех человек, — сказал Александр. — Естественно, вооруженными.

Здесь следует напомнить о реальностях, которые осознанно забывались советскими историками и по непонятной инерции забываются и сегодня. Дело в том, что к началу 1917 года Российская империя потеряла два флота: Черноморский и Балтийский. Первый был частично разгромлен Турцией и Австро-Венгрией, а то, что уцелело от разгрома, оказалось надежно запертым в Севастополе и Новороссийске. И все южное побережье от Одессы до причерноморских степей было переполнено списанными на берег и болтающимися без дела морячками с наколками и нестерпимо острой жаждой выпить и закусить, что и привело многих из них во время гражданской войны в многочисленные бандитские формирования юга Малороссии.

Та же участь постигла и флот Балтийский, в результате разгрома оттесненный и запертый в Кронштадте и Питере. Единственным боевым кораблем, уцелевшим в этих трафальгарах, был крейсер «Аврора», который бездеятельно стоял на Неве, не решаясь высунуть нос в когда-то открытое, а ныне, увы, прочно запертое море. Тысячи списанных на берег моряков-балтийцев болтались неприкаянными в Кронштадте и Питере. Однако поблизости не было раздольных степей ни Новороссии, ни Малороссии, а потому эти сухопутные морячки и примкнули к большевикам, соблазненные лозунгом «Грабь награбленное!». Вот они-то и ринулись штурмовать Зимний Дворец, хотя штурмовать было абсолютно некого. Бывшая царская резиденция, где ныне заседали члены Временного Правительства, никем решительно не охранялась.

От неминуемого ограбления Зимний Дворец караулили юнкера, а внутри Дворца с этой же целью располагались уцелевшие в единственном бою с немцами отважные дамы из созданного Керенским Женского батальона.

Вот их-то, то есть, необстрелянных мальчишек и женщин, и ринулась штурмовать с ревом и матом вечно полупьяная матросня, выписанные из госпиталей солдаты да многочисленные босяки, сбежавшиеся в столицу Империи со всей России. Никакие представители рабочего класса в штурме замечены не были, поскольку руководство профсоюзов запретило своим членам участвовать в разграблении народного достояния. Этот декоративный штурм проходил под лозунгами «Вся власть — Учредительному Собранию!», как будто кто-то покушался на эту самую власть. И все погибшие при штурме Зимнего, кроме застрелившегося юнкера, на совести (если она была, конечно) окончательно спившихся и очумевших от безделья морячков. Равно как и пропажа ценностей на сумму свыше пятидесяти тысяч золотых рублей. Герои большевистского эпоса о воле народа в тельняшках, перекрещенных пулеметными лентами, умноженного всем искусством советского времени, оказались единственными, кто тогда поддерживал большевиков, почему и захват Лениным единоличной власти представился одной из неразрешимых загадок и без того загадочной истории России.

Этим деянием никому доселе особо неизвестный некий швейцарский житель Владимир Ульянов-Ленин устранил Керенского, обеспечив за это его исчезновение со всеми личными документами и некоторой части копий документов государственных, и снабдив суммой денег, позволивших безбедно прожить всю оставшуюся жизнь. Кулисы истории, а, в особенности, ее костюмерные хранят неисчислимое количество карнавальных масок, личин, картонных корон и вполне осязаемых скипетров. А работяги за кулисами отлично знают, когда и какой именно занавес опустить или поднять для уважаемой публики, именуемой народом.

— Вот и получили компот с грибами, — вздохнул Николай Николаевич. — Уж эти-то и перед возрождением каторги не остановятся, можете не сомневаться. Грибки-то в компоте смертельно ядовитые. Швейцарско-Марксовские.

— Ядовитые? — настороженно спросила Ольга Константиновна.

А второй доморощенный философ, патологоанатом Голубков, отец Анички, вздохнул с густой горечью:

— Вот вам и начало смертельного колеса диалектики. Отрицание отрицания включилось в историю Руси…

8.

Александр обладал изрядной долей офицерской харизмы, заразительно действующей не только на солдат, но и на офицеров. Этот природный дар, умноженный на незаурядную энергию и хорошее домашнее воспитание и снискал ему главенствующее положение в среде раненого офицерства. Кроме того, он обладал уменьем трезво взвешивать обстановку и делать выводы не на основании заученных правил и привычных стереотипов, как то случается сплошь да рядом и с людьми весьма образованными, а из самой создавшейся обстановки. Словно предчувствуя нечто — а он и вправду предчувствовал нечто — штабс-капитан старался расширить возможности получения сведений из первых рук, почему и завел знакомство с телеграфистом Юрием, брат которого прапорщик Алексей, лежал в том же госпитале, а потом долечивался в том же офицерском резерве, что и сам Александр Вересковский. И вскоре перевел это «просто знакомство» во взаимную дружбу, хотя многое тут противоречило его личным дворянским предрассудкам, поскольку Юрий, равно как и его брат, были сыновьями приходского священника.

Больше всего Александра поразил разговор с патологоанатомом Голубковым, отцом Анечки. Он прекрасно понимал, что диалектика для офицерства — звук пустой, но для него он был тревожным гласом трубы Иерихона. Для него это было еще одним предупреждением, что система отрицания взяла в России старт, и что ее движение чрезвычайно трудно остановить. Он знал, кого имел в виду Платон Несторович, говоря о новом витке отрицания, поскольку не ленился читать на фронте не только листовки о штыках в землю, но и «Искру», которую ему приносили его же подчиненные. И больше не верил в разрешенные довыборы депутатов Учредительного Собрания, потому что и сами эти довыборы поставили под жесткий контроль большевики-ленинцы.

Он физически ощущал необходимость решительных действий если не завтра, то уж после выборов в «Учредиловку», как тогда говорили — это точно. Штабс-капитан верил в свой внутренний голос, а потому и начал готовиться заранее к неминуемой схватке, отлично поняв, что распрекрасно красноречивую русскую интеллигенцию это подвигнет разве что на очередные распрекрасные беседы под вечерний чаек с малиновым вареньем. Да и то — в сумерках.

Приятельство с телеграфистом Юрием было первым звеном подготовки, как разведка — первое звено боевых действий. А из задушевных разговоров с его братом прапорщиком Алексеем Богославским Александр легко выяснил, что остатки оружейных складов, располагавшихся на Покровской горе неподалеку от госпиталей, охраняются списанными в запас георгиевскими кавалерами из унтер=офицеров. Складами, правда, давно уже не пользовались, поскольку центр фронтовых операций сместился к югу, но Александр не без основания полагал, что использовать все запасы армия не могла. По крайней мере винтовки и патроны должны были там сохраниться. Должны были, и он пошел к караульным кавалерам, из всех своих орденов оставив на груди только солдатский Георгий.

— Вы не хуже меня знаете, господа кавалеры, что немецкие шпионы принудили царя-батюшку отречься от престола, — сказал он, собрав всех, свободных от караулов. — Ныне немецкие наймиты большевики захватили силой дворец Его Императорского Величества Государя Николая Второго, за что их вожак беглый каторжник Ульянов, называющий себя Лениным, получил миллион марок золотом. Завтра он отработает эти деньги, лишив жизни царя и всю его семью. Неужели мы, истинные русские патриоты, доказавшие своей отвагой преданность Государю и Отечеству своему, позволим кучке отпетых негодяев захватить Россию, убить Государя-Императора и подписать позорный мир с Германией, которая немедленно захватит наши лучшие земли?

Кавалеры воинственно взревели, но Александр поднял руку, и все тут же примолкли.

— Я поднимаю всех господ офицеров, чтобы не допустить этого. Но у нас практически нет оружия, почему я от имени Отчизны нашей России прошу вас открыть нам склады…

Склады были открыты. Правда, там, как и предполагал штабс-капитан, не оказалось ничего, кроме винтовок и патронов к ним. К счастью, нашлись несколько ящиков гранат, чему Александр был бесконечно обрадован. Кавалеры перетащили винтовки и ящики с патронами и гранатами в указанное штабс-капитаном место, кое-кто из них, еще не окончательно покалеченный, примкнул к господам офицерам, а остальные отправились агитировать в воинские команды, располагавшиеся в Смоленске неподалеку от госпиталей

Вернувшись, Александр поручил пятерке крепких офицеров перетащить оружие в помещение офицерского резерва, сам тем временем разбил свой отряд на дружины, назначил в них командиров и связных, и поставил задачу во что бы то ни стало прорваться в центр города, закрепиться в нем, разгромить или уничтожить рабочие отряды и приступить к мобилизации населения.

К концу его распоряжений оружие и ящики с патронами и гранатами уже были доставлены. Пока офицеры привычно вооружались, подгоняя оружие к собственному снаряжению и удобно подвешивая гранаты, штабс-капитан вдруг почувствовал, что ему позарез необходимо кое-кого повидать. Времени было очень мало, но он все же рискнул:

— Мне необходимо кое-что уточнить в топографии города. Капитан Штапов остается за старшего.

И умчался. Прямиком к дому Анечки.

— Мы решили захватить Смоленск и тем дать большевикам пример первого сопротивления.

— Чему? — усмехнулся Платон Несторович, открывший дверь как на грех, раньше прислуги и Анечки. — С диалектикой, запустившей свое чертово колесо, бороться бессмысленно.

Тут, слава Богу, появилась Анечка, и Александр не стал ввязываться в никчемные споры.

— Офицеры выбрали меня командиром, и мы выступаем прямо сейчас. Я зашел попрощаться.

— Стало быть, понадобится сестра милосердия, — невозмутимо отметил Платон Несторович. — Аничка, надень форму сестры милосердия и не забудь о косынке с красным крестом. А я пока соберу тебе сумку со всеми необходимыми медицинскими причиндалами.

И оставил молодых людей наедине.

— Вы не пойдете со мной, — твердо сказал Александр. — Не пойдете, вам там нечего делать.

— Я иду не с вами, господин капитан. Я иду помогать раненым, и тем исполняю свой долг милосердия.

— Милосердия? — неожиданно зло улыбнулся Вересковский. — Какое может быть милосердие в междоусобной схватке, где враги ненавидят друг друга и боятся друг друга вот уже тысячу лет?

— Чтобы меньше боялись и меньше ненавидели я и должна идти. У каждого свой долг, капитан. У каждого.

— Я воюю с ними по понятиям чести, а не долга. Я ничего им не должен, а потому ничего и не собираюсь им отдавать. Ни имущества, ни земли, ни, уж тем более, власти!

— Вами управляют сословные предрассудки, а мною — любовь и милосердие к несчастным. И потому мы никогда, никогда, слышите? Не поймем друг друга. Никогда!.. Но пойдем вместе…

А пока шла эта сословная перебранка, солдаты запасного батальона сапогами и прикладами добивали последнего из трех георгиевских кавалеров. Двое других уже были растерзаны.

А в чем их обвинишь сегодня? Ведь большевики им Беловодье обещали, где землицы, сколь душа пожелает, и бар никаких нету. Ни бар, ни урядников. И, главное, пахать не надо, такая там землица. Бросил зерна по весне, и хоть до урожая с печи не слезай…

9.

— Задача: прорваться в центр города и атаковать все места скопления солдатни и сторонников большевистских советов, — штабс-капитан отдавал боевой приказ, а потому и речь его была неукоснительно твердой и непреклонной. — Шинелей не надевать, кто боится подхватить в бою простуду, пусть лучше пребывает в резерве. Вопросы есть?

Вопросов не было, как, впрочем, и особого энтузиазма. Всем было уже решительно все равно, но харизма командира действовала, и никто не посмел отказаться.

Однако прорваться по мостам в южную часть города с первого лихого удара не удалось. С мостовых укреплений неожиданно ударили пулеметы, и Александр приказал лишь демонстрировать атаку, всячески сковывая противника.

— Я возьму две дружины, переправлюсь у лесопилки и ворвусь в город, минуя мосты.

Штабс-капитан принял на себя командование основной группой не только потому, что это стало направлением главного удара, сколько уводя с собою Аничку от остервенелого пулеметного огня боевых отрядов красных, предупрежденных солдатами запасного полка.

— Со мной пойдет сестра милосердия.

— Я не…

— Не спорьте, мне нужен проводник в городе.

Он уводил Анечку во-первых из-за пулеметного обстрела, а во-вторых, ему и впрямь нужен был проводник в Смоленске. Тут он лгал всем и прежде всего — самому себе. Во-первых, сестра милосердия уже ознакомила его с городом, хотя и в общих чертах. Во-вторых, проводник у него был: он включил в свою дружину не только телеграфиста Юрия, но и его брата, прапорщика Богославского…

« Во-первых, во-вторых… Чушь какая-то, считать начал, как конторщик», — с неудовольствием подумалось ему.

Просто интуиция сработала. Та самая, фронтовая, надежная, которая бросает тебя вдруг наземь, когда пуля уже летит в твою голову. Интуиция — память предков, заложенная в генах, и в это мало во что верящий фронтовой штабс-капитан верил, как в «Отче наш».

С утра пошел дождь. Робкий, осенний, безнадежный какой-то. Стали темнеть смоленские кирпичные тротуары, зажурчали первые ручейки с горок к Днепру, посыпались последние листья.

«— Хорошая погода, — подумал Александр. — По такому дождичку и не высунется никто».

На лесопилке никого не оказалось, поскольку красные отряды еще воевать не умели. Офицеры-фронтовики еще не служили в ее армии, не обучили ее, не организовали, не передали ей свой фронтовой опыт, рожденный не без помощи предков своих, вековых защитников Руси. Это потом им нехотя начали доверять, потом, когда сообразили, что офицеров не на части рвать надо, а заставлять служить в Красной армии. А тогда…

А тогда у мостов стрельба началась. Палили все и со всех сторон, но опытное ухо определило точно: у красных было, как минимум, четыре пулемета. И патронов они не жалели, почему на открытых мостах через Днепр идти на них в атаку было верной гибелью

По счастью, на берегу оказались рыбацкие лодки. Сбили замки, столкнули в воду, расселись.

— Куда лучше?

— К Чертову рву, — сказала Анечка. — Спускайтесь по течению ближе к правому берегу.

— Всем, кроме гребцов, лечь на дно, — распорядился Александр.

Пристали в устье ручья, вытекавшего из глубокого ( «Чертова», как пояснила Анечка) рва. Быстро выгрузились, вытащили лодки на отмель, разобрали оружие, окружили Александра.

— Вдоль крепостной стены скрытно — к мостам, — распорядился штабс-капитан.

— Обождите, — сказала Анечка. — Мы попадем в Крепость через башню Веселуха. Мне кажется, это проще, чем силой пробиваться через центр города к Козьей горе.

— А зачем нам эта гора? Необходимо прежде всего нащупать их штабы, места скопления.

— На Козьей горе раньше был штаб фронта. Большевики вполне могли его использовать.

— Это весьма серьезное предположение, — сказал штабс-капитан. — Ведите, мадемуазель.

— Сначала — вверх по ручью. Следуйте за мною, господа. Только на всякий случай не разговаривайте.

Дождь размочил крутые глиняные откосы. Ноги скользили, кое-где приходилось ползти на четвереньках

— В Смоленске ходит легенда, будто свое имя «Веселуха» башня получила потому, что в ней устраивали оргии французские офицеры при захвате города Наполеоном. Но это всего лишь легенда. Башня названа так за свою красоту. Она действительно самая красивая во всем ожерелье крепости. Красный кирпич кладки через равные промежутки отделан поясами из белого камня…

Анечка болтала без умолку из-за некоторого смущения, остановившись перед крутым подъемом. Ей предстояло показывать дорогу офицерам, и она очень беспокоилась, не станут ли при этом мелькать ее панталончики. Но другого выхода не было, и она, подавив вздох, сказала

— За мной, господа.

И отважно полезла к башне, по последней крутизне Чертова рва. За нею, оступаясь и оскальзываясь, гуськом последовали офицеры, стараясь не брякать снаряжением.

— В детстве мы любили здесь кататься на салазках, — чуть задыхаясь, сообщила Анечка.

— Берегите дыхание, — строго сказал Александр. — В башню первым проникну я, за мною — двое офицеров, и только потом — вы, мадемуазель. Там осмотримся, и вы расскажете — в общих чертах, разумеется — план Смоленска. В каком направлении нам лучше отходить, если придется выбираться в одиночку.

В башне перекрытий уже не осталось, а пол был замусорен, загажен и завален ржавым железным ломом. Две столь же замусоренные лестницы вели на крепостную стену правого и левого крыла.

— Поднимемся наверх, — сказала Анечка. — Только на стене попрошу всех по возможности скрываться за зубцами. На всякий случай, этот район весьма плотно заселен.

Она поднялась первой, пропустила вперед офицеров, но задержала штабс-капитана.

— Останьтесь, здесь — лучше обзор. Нас просто примут за влюбленных, если кто-нибудь и заинтересуется.

Офицеры скользнули за зубцы, а Александр, оставшись рядом с Анечкой, одной рукой обнял ее за плечи.

— Господин капитан…

— Для вящей убедительности, мадемуазель Аничка. Рассказывайте, что перед нами. И танцуйте от Собора. Это — точка привязки, он виден из всех районов города, если не ошибаюсь.

— Танцую от Собора, господин капитан. Между крепостной стеной, на которой мы стоим, и Собором — местечко, населенное более состоятельными евреями, чем те, которые проживают на Покровской горе. Здесь обосновались ремесленники, мелкие торговцы, мелкие ростовщики, ссужающие деньги под проценты своим же землякам. Козья гора, на которой прежде располагался штаб фронта, левее этого места. Он стоит на улице, которая напрямую ведет к центру города, возле Часов пересекает Большую Благовещенскую и выходит на Блонье. Вокруг Блонья расположены здания Городской Управы, особняк Губернатора и другие службы города. Полагаю, что сейчас их заняли Советы.

— Стало быть, у нас две цели для внезапных ударов, — сказал Александр. — Первая — бывший штаб фронта, который советские дружины могли приспособить для своих надобностей. И вторая — всяческие ревкомы, комитеты и тому подобные карикатуры на власть освобожденных трудящихся.

Все промолчали.

— Тогда вниз.

Все так же молча спустились в башню.

— Разделимся, — приказал штабс-капитан. — Пять человек — со мной, остальных мадемуазель скрытно проведет к центру. Там ждать, пока не подойду. Если не появлюсь через час, приказываю действовать самостоятельно.

Разошлись. Анечка повела свою группу левее Собора, чтобы миновать Большую Благовещенскую и там перебраться через нее в правые улицы. А штабс-капитан, дождавшись, когда они скрылись, приказал разведать подходы к штабу.

Разведчики вернулись быстро.

— К штабу не подобраться, — сказал телеграфист Юрий, которого Александр оставил при себе, как знатока города, а как человека гражданского послал поглядеть подходы к штабу. — Само здание штаба хорошо охраняется. Возле него — пулеметная точка. А на всех перекрестках, переулках и дворах вокруг стоят патрули.

— Обидно, но делать нечего, — вздохнул штабс-капитан. — Идем на соединение с нашими. Ведите, Юрий. Только не тем путем, чтобы не примелькаться. Может быть, чуть выше собора.

— Тут евреи живут, — сказал телеграфист. — Народ робкий.

Еврейский поселок был плотно застроен одноэтажными домишками с палисадниками перед лицевыми окнами и небольшими огородами за жилыми строениями. Улочки были кривыми и запутанными, никто из застройщиков особо не прицеливался к их разметке, и не мощеными, почему дождь и превратил дорогу в трудно преодолимое препятствие. Офицеры, оскользаясь, цеплялись за ограды, которые, как правило, тут же и ломались, поскольку не были рассчитаны на мужскую тяжесть.

— Ведите напрямик, — с неудовольствием сказал штабс-капитан. — Сами же сказали, что народ робкий.

— Два погрома пережили, — вздохнул Юрий. — Это серьезное испытание.

И повел офицеров напрямик.

Шли по жирной огородной земле, пудами налипавшей на сапоги. Ломали плетни и изгороди, топтали грядки, пока не уткнулись в глухой забор из добрых трехаршинных досок.

— Этот не сломаешь. Обходить, что ли?

— Обойдем.

Сочно шлепали по грязи, унылый дождь глушил шаги. Телеграфист шел впереди, но, завернув за угол, отпрянул.

— Часовые у входа в дом.

Александр поднял руку. Офицеры привычно замерли. Штабс-капитан шагнул к Юрию, осторожно выглянул.

Как ни мгновенен был его натренированный взгляд, он успел засечь все. И часовых на крыльце, и красный флаг над входом, и грузовой автомобиль чуть ниже дома. Это был «Уайт» с низким железным кузовом и работающим на холостом ходу мотором. Отпрянул за угол, оглянулся, шепнул.

— Атакую бомбой. После взрыва — все в кузов автомобиля. Лечь на пол и не двигаться до моей команды.

Выдернул кольцо гранаты, зажав в кулаке рычажок взрывателя. В сумраке увидел растерянное лицо телеграфиста.

— Пробирайся к Анне, я знаю дорогу в центр. Скажешь ей, чтобы немедленно отводила всю свою группу к башне и далее — на лодке через Днепр, к офицерскому резерву.

— Я…

— Живо!..

В шепоте штабс-капитана было столько ярости, что Юрий поспешно передвинулся подальше. За последнюю спину выстроившихся за Александром офицеров.

— Раз… Два…Три!..

Швырнул гранату и — дым еще не рассеялся — рванулся из-за угла к автомашине. Не оглядываясь, кто там стонет, кто — кричит, включил передачу и отпустил ручной тормоз. Машина покатилась неспешно, ревя мотором, потому что штабс-капитан притормаживал им, по грохоту кузова определяя, сколько человек из его дружины успело впрыгнуть на ходу и лежит сейчас за его спиной.

— Стрелять из-за бортов, не высовываясь! Лучшим стрелкам, по очереди и — только по целям!

Целей хватало, потому что сейчас он катил с Козьей горы по параллельной улице. Здесь оказалось много красных, растерявшихся как от внезапного нападения, так и от неизвестно кем занятой машины. Офицеры палили из-за бортов, но сам Александр на стрельбу не отвлекался, предчувствуя, что этот путь скоро кончится, и ему придется выворачивать на прямой спуск с Козьей горы. Он представлял себе еврейскую старательно изолированную от центра застройку собственных местечек в утробе крупного русского города. Тем более, что именно в Смоленске и начались первые погромы.

Параллельная улица и впрямь упиралась в тупик, а отходящий от нее переулок вел вниз, к Днепру, откуда и до сей поры слышалась неспешная перестрелка. Притормозил, крикнул.

— Прыгайте! Найдите группу, которую вела сестра милосердия, и прежним путем уходите на тот берег Днепра. Меня не ждать, сам выберусь через…

Он замолчал, поскольку забыл о заповеди командира. «Никогда не объясняй подчиненным того, что их непосредственно не касается». Заповедь была фронтовой, ясной, многократно проверенной. Поэтому как только последний пассажир покинул кузов «Уайта», Александр круто заложил руль и, ломая плетни, вылетел на прямой спуск с Козьей горы.

10.

Доктор Трутнев Петр Павлович нагрянул к Вересковским неожиданно. Не потому, что не уведомил о приезде, а потому, что надобности в нем не было. Настеньку лечил Игнатий, в уездном городишке, где практиковал Петр Павлович, пациентов хватало, а он — взял да и прикатил. Занятый своими думами генерал не обратил на внезапность его появления особого внимания, но Ольга Константиновна мельком поинтересовалась, не случилось ли чего-либо экстраординарного.

— Никоим образом, Ольга Константиновна, что вы! — торопливо забормотал Трутнев. — Никоим образом.

Нервно ответил. Очень нервно.

— Решили проведать нас или своего фельдшера?

— Да, да. Он — лучший травник. У него бабка — знаменитая знахарка в Трансильвании. — Доктор говорил торопливо и маловразумительно, потому что правду почему-то сказать не решался. — Простите великодушно, любезная Ольга Константиновна, не может ли Николай Николаевич принять меня?

— Разумеется, Петр Павлович, он будет весьма рад. Прошу пройти прямо в кабинет.

Трутнев поспешно, а потому несколько неуклюже поклонился и прошел к генералу-историку.

Николай Николаевич и впрямь был рад видеть друга семьи. Что-то говорил, пожимая руку и усаживая гостя в кресло. Что-то, разумеется, необязательное, но в ответ слышал еще более необязательное:

— Да, да. Да, да.

— Что-нибудь случилось, Петр Павлович?

— Как бы сказать… — доктор помялся. — И да, и нет. Словом, после переворота я пошел в полицию, и там сказали, что я совершенно свободен и могу ехать, куда захочу.

— А причем тут полиция?

— Я ведь был выслан сюда под надзор, — вздохнул Трутнев. — Я не решался признаться, что моя супруга вовсе не умерла при родах, а была осуждена на десять лет одиночного заключения в Бутырском замке, а я — определен под надзор полиции в этом городишке. Нет, нет, ничего уголовного, дорогой Николай Николаевич, иначе не осмелился бы навещать вас. Нет, нет, хуже. То есть, лучше. Приличнее как-то. Она была в какой-то тайной организации, в какой — я не спрашивал. И ее арестовали. А сейчас — выпустили.

— Вам сказали об этом в полиции?

— Нет, что вы. Она сама прислала телеграмму…

Петр Павлович суетливо и долго шарил по карманам, и, наконец, протянул генералу телеграфный бланк:

«ТЕМНИЦЫ РУХНУТ, И СВОБОДА

ВАС ВСТРЕТИТ РАДОСТНО У ВХОДА,

И БРАТЬЯ МЕЧ ВАМ ОТДАДУТ!».

— Без подписи, — сказал генерал.

— Конспирация, — пояснил доктор. — Но это — она. Она всегда, всегда придерживалась конспирации.

— Вы поедете к ней?

— Немедленно. Только…

И вдруг замолчал.

— Что именно, Петр Павлович?

Трутнев вздохнул, помялся.

— Приютите у себя моего Игнатия. Он — беженец, живет без документов. Простите, но… И Настенька не совсем здорова.

— Разумеется, Петр Павлович.

Доктор повздыхал, помялся. Он вообще был не очень уверен в себе, когда дело не касалось его непосредственной специальности. Спросил, наконец:

— Как по-вашему, Николай Николаевич, большевики долго еще продержатся?

— Большевики — это размах русского молодца. Отобрать, выпить, закусить. Не дадите, отберут силой, причем, с веселым удовольствием. А продержатся до той поры, пока на Руси будет, что отбирать. Это — сила разрушительная, а не созидательная. Вот новую дубину или плеть они сотворить могут, а что-либо разумное, доброе, вечное — извините. Это не по их части, как говорится.

— Но ведь Россия — очень богатая страна.

— Вот когда станет очень бедной, тогда и большевики кончатся, уважаемый Петр Павлович. Не раньше. Закон предельного насыщения, который действовал на татар, на них не распространяется.

— Не распространяется, — уныло вздохнул Трутнев. — Закон и — не распространяется. Удивительно, почему не? А?..

— Люмпены и маргиналы пишут законы сами. Точнее — для себя. Потому-то Маркс и выкинул лозунг «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!». А в древнем Риме пролетариями называли городских бездельников. Теперь представьте себе на одно жуткое мгновение, что эти городские бездельники захватили власть. Представили? Так вот, они ее уже захватили. Точнее — сцапали. Завтра приступят к написанию удобных для себя законов.

— А справедливость? Существует же какая-то справедливость, за которую шли на плаху и на каторгу?

— Справедливость на Руси с успехом заменяется целесообразностью. А целесообразность — необходимостью затянуть гайки или урезать норму хлеба до фунта в день. Или — своеобразием текущего момента. Между прочим, Ульянов-Ленин — юрист по образованию. Присяжный поверенный, и уж что-что, а законы составлять умеет. Скоро сами в этом убедитесь, дорогой Петр Павлович. На собственном горьком опыте.

11.

На заснеженном и разъезженном подъеме к центральному перекрестку Смоленска, где висели знаменитые городские часы, лошади поднимались чуть ли не на коленях. Все было в липкой глинистой грязи, все оскользалось, падало или норовило упасть, и пожилые люди на всякий случай обходили этот подъем по другим, мощеным улочкам.

«Уайт» гремел всем своим железом. Его нещадно мотало, потому что гладкая резина, которой были облиты его колеса на манер танковых траков, не цепляли дорогу. Однако мотор тащил вперед, и грузовик, виляя задом, кое-как взбирался по крутому склону.

Позади началась разрозненная стрельба. По ее бессмысленности штабс-капитан понял, что офицеры ею не руководят, что каждый стреляет, как ему сподручнее, без общей задачи. Это давало шанс успеть проскочить гребень подъема, пока случайная пуля не попадет в него. Густые сумерки неосвещенного города были на его стороне, равно как и то, что красные упорно не стреляли залпами.

«— Уйду…» — радостно подумал он и тут же отогнал от себя эту утешительную мысль

Он верил, что мысль притягивает. Не веря ни в какую чертовщину, он тем не менее в это верил. Он слишком долго находился под огнем, чтобы не верить в эту чертовщину.

Руль «Уайта» был расположен по центру, пассажиров не было ни справа, ни слева, Александра свободно мотало по жесткому сиденью, и он держался только за рулевое колесо. И это позволяло ему, болтаясь из стороны в сторону, не упускать из виду дорогу.

Он вылетел на центральный перекресток с диким ревом и грохотом, миновал Часы (отсчет расстояний и место встреч, как объясняла когда-то Анечка, показывая ему город), и погнал напрямик по усыпанной каштановыми листьями респектабельной Кадетской.

Этой сумрачной полуночью здесь никого не было, а стрельба прекратилась сразу же, как только Вересковский миновал подъем. Но скорость он не сбрасывал, понимая, что выигранное время — его единственный боевой резерв.

И на той же ревущей и грохочущей скорости вылетел к Блонью. Этот аккуратный, всегда ухоженный сквер с памятником композитору Глинке окружал продуманный ансамбль зданий, занятый государственными и общественными службами. Александр хорошо запомнил слова Анечки, что если городской центр — это Часы, то управленческий — район Блонья. Запомнил и резко свернул налево, против движения и часовой стрелки. Но сейчас он собирался перевести все часы города Смоленска назад.

Здесь, как он помнил из объяснений Анечки, должна была находиться Городская Управа. Приближаясь к ней, он сорвал с ремня гранату, зубами вырвал кольцо и метнул ее в подъезд. Промчался мимо, услышал, как грохнул за спиной взрыв, Но, едва свернув направо, как услышал еще один. Оглянулся и увидел перед собою напряженное, но весьма решительное лицо прапорщика Алексея Богославского.

— Вы?..

— Ну, я. Еще круг вокруг Блонья, капитан. Пока они не очухались. Перед поворотом у большевиков что-то вроде Ревкома. Я метну гранату в момент, когда вы будете поворачивать.

Александр кивнул, слов тратить было некогда. Чуть притормозив перед

следующим поворотом направо, услышал взрыв и какие-то крики, как ему показалось. Да, крики, потому что опять началась частая, но одиночная стрельба. Из нагана, как на слух определил он.

— Еще раз направо! — крикнул прапорщик. — Второе действие!.. Дайте мне ваши гранаты и не отрывайтесь от руля!..

Капитан отцепил гранаты, протянул за спину, уже не оглядываясь, но подумал, что этот поповский сын на фронте не проповедовал, а очень даже неплохо занимался делом. Распоряжения его были вполне разумными, и Александр ощутил вдруг некое подобие тепла в охолодевшей от войны душе. Появился надежный товарищ, фронтовик, с которым стоило поделиться судьбой.

На второй длинной стороне Блонья прапорщик дважды метал гранаты, но штабс-капитан уже не отвлекался от дороги. Уже началась стрельба, уже все выходы из четырехугольника, по которому они гоняли ревущую машину, были заняты набежавшими солдатами. Пулеметных очередей пока не слышалось, пальба была разрозненной, но штабс-капитан не сомневался, что это — только вопрос времени. А временем располагал противник, и следовало отрываться от стрельбы как можно скорее.

— Куда сворачивать? — крикнул он прапорщику.

— В Лопатинский сад! Ломайте ворота!

На втором круге Александр резко повернул налево, крылом снес железные узорчатые ворота городского парка и погнал по центральной аллее. Она была достаточно широка, нависавшие деревья немного прикрыли ее от дождя, но песок впитал воду. Здесь громить было некого, и прапорщик Богославский перебрался на переднее сиденье.

— Впереди, кажется, тупик? — спросил Александр.

— Да. В конце бросим машину.

— Ну уж нет! — Усмехнулся капитан. — Такого трофея они от меня не дождутся.

— За Королевским бастионом — очень крутой скат. Там невозможно удержать автомобиль.

— Перед скатом — прыгайте.

— А вы?

— А я угроблю грузовик и поднимусь к вам.

Промчавшись через мостик, который рушился за их спинами, они миновали садик с беседкой, вдоль левой крепостной стены поднялись на Королевский бастион. Штабс-капитан чуть притормозил.

— Прыгайте, прапорщик.

Богославский спрыгнул. Александр на второй передаче поднялся на гребень вала, а когда машина перевалила через него, поставил на нейтральную скорость и выключил двигатель. Машина продолжала катиться с крутизны. Убедившись, что она не остановится, штабс-капитан выпрыгнул подальше, перекатился и на четвереньках поднялся на вал. Оглянулся.

«Уайт» продолжал свободно катиться, все больше набирая скорость. Потом вдруг высоко подпрыгнул на каком-то ухабе, перевернулся и рухнул. И раздался мощный взрыв.

— Ну, вот и все, — сказал Александр. — Прощай, старина. Ведите, прапорщик. Полагаю, вдоль стены?

— Вдоль стены нельзя, — сказал Богославский. — Ниже пойдут кварталы рабочих льняного завода, где нас немедленно схватят. Надо пробираться мимо них по крепостной стене, я знаю, где можно на нее подняться.

— Заранее готовили побег?

— Играл здесь мальчишкой. Я же — смолянин.

Пройдя вдоль стены, он указал место, где высыпались кирпичи. Здесь и впрямь можно было подняться наверх.

— Только осторожнее, капитан. Пробуйте кирпич, прежде чем поставите на него ногу. Мы потяжелели с детской поры.

Поднимались они медленно и осторожно. Они и вправду существенно стали тяжелее, и то, что в детстве было просто забавой, сейчас оказалось испытанием терпения и спокойствия. Под Александром дважды рушился кирпич, но, к счастью, не под опорной ногой.

Прапорщик взобрался раньше, подал Вересковскому руку, и оба оказались на целом куске смоленской крепости.

— За мной до угловой башни. Там спустимся.

— Ползти? — осведомился штабс-капитан.

— Просто пригнитесь.

Благополучно добравшись до угловой башни, спустились по заваленной кирпичами и мусором лестнице. Прапорщик осторожно выглянул, прислушался, потом вышел. Александр ждал, укрывшись в нише. Богославский вернулся, сказал приглушенно.

— На берегу никого. Дождь разогнал.

Тихо пробрались на берег, где стояло множество лодок, вытащенных на берег. Прапорщик быстро отыскал легкую лодочку с веслами. Пояснил зачем-то.

— Рыбачат тут помаленьку. Подкармливаются.

Столкнули в воду. Штабс-капитан сел на весла.

— Оттолкните, прапорщик.

— Я переправлю, — сказал Богославский. — Переправлю и вернусь. Тут в церкви служит мой дядя. Укроюсь пока у него.

— Может быть, со мною в офицерский резерв?

— У него безопаснее, до сей поры шум в городе не затих. И лодку надо на место вернуть, а то наверняка вычислят, что кто-то переправлялся. Слышите, как ищут нас?

Александр прислушался. В пропитанном дождем воздухе глухо раздавались чьи-то шаги вразнобой, неразборчивые голоса, где-то далеко грохнул винтовочный выстрел.

— Крепость обшаривают, — сказал прапорщик. — Вам, капитан, тоже нельзя появляться в резерве. Постарайтесь пробраться к отцу Анечки, он спрячет. Дорогу найдете?

— Найду.

— Я высажу вас поближе к его дому, — Богославский влез в лодку, сел за весла. — Если, не дай Бог, вдруг выйдет луна, на всякий случай пригнитесь.

Переправились благополучно. Когда лодка заскребла днищем по песку, Вересковский спрыгнул в воду. Протянул руку.

— Спасибо, прапорщик. А вообще нам следует пробираться на юг. К казакам.

— По Днепру сплавляют баржи от льнозавода до Рославля. Это — реальная возможность, капитан. Удачи!..

12.

Татьяна писала редко и слишком уж сухо. Жива, здорова, сыта, одета. А в следующем — вдруг длинное объяснение, почему она решила поступать не на Медицинский, а на Исторический факультет. Дескать, папин труд всегда был для нее примером, ну, и так далее.

— А живет-то как? — озабоченно спрашивала Ольга Константиновна. — И как с этим самым поступлением? Ведь не отменили же прием без экзаменов для золотых медалисток?

— Сообщила бы, если бы отменили, — генерал в то утро был не в духе, потому что никак не мог припомнить, куда он задевал папку с заметками по сражению под Мукденом. — Почта пока еще…

Он не закончил фразы, поскольку почта и вправду была «пока еще», уже работая с перебоями и запозданием доставок.

— Все — «пока еще»… — вздохнула супруга. — Мы живем в обществе «пока еще». Пока еще полиция, но уже — рабочие дружины. Пока еще есть хлеб, но уже за ним — очереди с утра. Пока еще есть какая-то власть, но уже ее как бы и нет. Пока то, пока се… Все стало призрачным, друг мой. Миражом и бутафорией все стало. Будто ушли актеры, не доиграв пьесы, а декорации остались, в зале — публика, а на сцене — пустота и вооруженные рабочие за кулисами.

Ольга Константиновна не была склонна к монологам. Поэтому слегка удивленный генерал сказал «Да-с» и ушел разыскивать папку по русско-японской войне в свой кабинет, до невозможности перегруженный книгами, папками и бумагами. Папки он так и не научился подписывать, полагаясь на свою память, но последнее время она порою почему-то отказывала, и тогда начинались шумные бессистемные поиски.

Николай Николаевич понимал, как нервничает супруга. Александр где-то в Смоленском госпитале, от Павлика ни слуху, ни духу, Татьяна озабочена только собой, а почта, как было упомянуто Ольгой Константиновной — «пока еще». И впрямь, до какого еще «пока», спрашивается? Свихнулась Россия, свихнулась, а она — сила темная и непредсказуемая. Она — не в Петрограде, не в Москве, не в старых барских усадьбах — она где-то живет вне. Вне городов, вне рабочих поселков, вне всего… А солдаты бегут с позиций, а господа офицеры ничего, в сущности, поделать не могут, а за хлебом — с утра очереди с записью на ладонях химическим карандашом. А оружия в стране — прорва, и в чьих руках окажется это оружие, тот и закажет танцы. То ли вальс с полонезом, то ли вприсядку под гармошку.

Вздыхал генерал. И папка с русско-японской войной порою ему уже казалась не очень-то нужной. Что исследовать, когда время исследований либо уже прошло, либо еще не наступило. А что наступило?.. Междометие. Время междометий. Одних междометий вместо существительных с глаголами.

Осторожно постучали в дверь. Так стучит дворецкий.

— Что тебе?

— Господин прапорщик Николаев.

— Отправь его в сад. Там Наталья с цветочками общается.

— Они вас спрашивают. Для совета.

— Какого совета?

— Мне не сказано. Вашего, наверно.

Вздохнул генерал. Опять какое-то междометие.

— Проси.

И вошел прапорщик Владимир Николаев. Худощавый, даже скорее — не откормленный, проступает юношеская худоба. Значит, из студентов, почему-то решил генерал.

Но доложил по всей строевой форме. «Ваше превосходительство…» и так далее.

— Присаживайтесь, прапорщик. Прошу.

Николаев сел. Аккуратно, на краешек кресла. Николай Николаевич с приятностью отметил хорошее воспитание.

— И что же вас привело ко мне, отставному генералу?

— Скорее всего — растерянность, ваше превосходительство — прапорщик неуверенно улыбнулся.

— Мое превосходительство зовут Николаем Николаевичем. Тем более, что мы знакомы.

— Благодарю вас, Николай Николаевич, а меня — Владимиром, — прапорщик вздохнул. — Ко мне с фронта прибыла делегация в составе унтер-офицера и двух старослужащих из моей роты. Привезли коллективное письмо.

— Личного характера?

— Не совсем, Николай Николаевич, — прапорщик достал письмо, протянул генералу.

— «Господин прапорщик, — забормотал генерал, читая письмо вслух. — Сим извещаем вас, что общее собрание роты в составе унтер-офицеров…». Таких-то… »…а также рядовых…» Таких-то… »избрало вас Председателем ротного Комитета, так как все господа офицеры дезертировали, и что нам делать, мы не знаем пред лицом злобного врага…».

— Дезертировали, а солдаты не знают, что им делать пред лицом злобного врага!.. — сердито проворчал генерал, возвращая письмо Николаеву. — Ну, и что же им делать пред лицом этого злобного?

— Керенский мира не заключал, Николай Николаевич. Так что войну следует продолжать.

— Да, войну следует продолжать, но как ее продолжать при дезертировавших офицерах? Как? Да еще при сплошном междометии? Нонсенс! Вы откуда? Из запаса?

— Да. Недоучившийся студент. Имею некоторый боевой опыт, награды. И буду воевать…

— Не-ет, — генерал потряс пальцем. — Вы не будете воевать в старом смысле этого слова. Вы будете исполнять волю какого-то там Комитета. Откуда комитеты, откуда? Где командование, штабы, планы, задачи, разработка операций? Я, знаете ли, документы по всей русско-японской войне утерял. Символично? Весьма. Весьма символично. И все, все решительно утеряли документы. Страна утерянных документов!.. Воюют несчастные юноши, которые не утратили чести. И это все! Все, что осталось от великой державы. Междометие! Междометие, но вас, юноша, это не касается. Вы — смелый человек, позвольте пожать вашу руку.

И торжественно, даже несколько картинно пожал руку растерянному прапорщику.

Пригласили к чаю. Генерал начал было что-то выспренно излагать о необходимости защиты родины в эпоху кошмарных междометий, в систему которых она угодила, когда вошла Наташа.

— Могильный венок флоры, — сказала она, водрузив посреди стола веник из увядающих листьев. — Красный цвет — знак ее гибели и торжества фауны. И клыкастая фауна уже готовится к своему торжеству. Здравствуйте, Владимир.

— Прапорщик на фронт уезжает, — вздохнула Ольга Константиновна. — Налить тебе чаю?

— Зачем? — резко спросила Наташа. — Зачем вы едете на фронт? Убивать? Быть убитым?.. Это — бессмыслица. Бессмыслица!.. Какая-то чудовищная нелепость!…

— Но ведь — война, мадемуазель, — смущенно сказал прапорщик. — Наша родина воюет с тевтонами…

— Тевтоны, славяне — какая средневековая чушь. Война несет смерть, а смерть — отрицание жизни. Как красный цвет для флоры. Посмотрите на эти листья — красивое удобрение, не правда ли? Красный цвет — заготовка удобрений, а удобрение щедро поставляет война.

— Война, к сожалению, не прекращена Временным Правительством, — генерал был слегка озадачен напором дочери. — И долг подданных государства Российского…

— Папа, папа, извини, но это все — багаж прошлого, сданный в камеру хранения не до востребования, а за ненадобностью. Нет больше Российской империи, нет, не существует ее! Отказались от нее владыки, политики, генералы, солдаты. И нашему гостю лучше исчезнуть на время, спрятаться хотя бы у нас, а когда хоть что-то изменится или хотя бы станет понятным…

— Но, мадемуазель Натали, я — офицер, а война продолжается, и я обязан своей честью…

— Междометие! — вдруг громко объявил генерал. — Кончилось существительное вместе с глаголами. Вякать теперь будем. Вякать да мычать, когда на бойню поведут!..

И все, сидящие за столом, растерянно примолкли.

13.

Анечка осторожно отводила свою группу к нарядной башне Веселуха,, когда в центре города уже слышались взрывы, суматошная стрельба, беготня, крики. Сейчас все внимание было отвлечено на противоположную от Большой Благовещенской сторону, и Аня не думала, что внимание перекинется на нее.

Поэтому ей удалось не только беспрепятственно выйти на берег, но и не терять время в извивах Чертова рва. Она переправила офицеров через Днепр под шум и выстрелы, указала им кратчайшую и безопасную дорогу к госпиталям, а сама открыто пошла к мосту.

Вскоре остановили окриком;

— Стой! Кто такая?

— Милосердная сестра.

— А тут чего?

— Стреляют, — кратко пояснила Аничка.

— Да то ж с госпиталя, — сказал второй. — Процедуры ставит. Давай, сестричка, давай отсюдова.

Анечка не стала спорить. Она сделала главное: отвлекла солдат запасного полка, выиграла время для офицеров, и ей самой надо было уходить.

Это выигранное время позволило Александру перебраться на северный берег Днепра. Едва спрыгнув на заваленный хламом песок, штабс-капитан сразу же постарался спрятаться в куче каких-то нетесаных досок. Требовалось оглядеться, понять шумы, сообразить, где оказался, а уж потом прокладывать наиболее укрытый путь к госпиталям и стоявшем на отшибе дому Анечки. Там отлежаться, пока не утихнут поиски, и во что бы то ни стало пробраться на юг.

Недвижимо лежа под полусгнившими досками, штабс-капитан Вересковский старался понять, где же он оказался. То, что он — на Покровке, было понятно, но как с этого захламленного пустого берега добраться до госпиталей, следовало тщательно продумать.

Итак, это — восточная часть Покровской горы. Кто здесь живет? Кто?.. Анечка что-то говорила, но — что? Что?.. Поляки? Нет, польские улицы — южнее Собора. Литовцы? Тоже нет, они в южном углу. Татары?.. Может быть, они оседали под Крепостью. Татары не станут вмешиваться, будут держаться нейтрально. Они не станут участвовать в чисто российских играх, их не касается ни отрицание прошлого, ни возникновение порочного круга неумолимой диалектики.

Не будут?.. Слишком категоричное заключение. Скажем так: они не должны влезать в наши дела. Стало быть, готовность номер один, штабс-капитан Вересковский.

Осторожно выбравшись из-под досок, Александр долго прислушивался, хотя унылый октябрьский дождь глотал все звуки. Не уловив ни шагов, ни учащенного дыхания, ни тем паче топота сапог, он бесшумно двинулся от берега, не забывая перед каждым шагом носком сапога притаптывать собственный след.

Он миновал прибрежный песок, оставлявший следы. Здесь росла трава, а дождь не прекращался, и штабс-капитан испытал некое облегчение. Капли размоют следы, противник потеряет его направление. Оглянулся, пытаясь сквозь дождливую сетку разглядеть, куда следует уносить ноги от опасного берега, ничего толком не увидел, шагнул…

— Стой! Стрелять буду!..

Александр, падая, выстрелил на оклик, дважды перекатился по мокрой траве и замер.

— Куда пальнул? — спросил другой, басовитый голос.

— Да вроде стоял кто-то.

— Показалось.

— А выстрел?

— А сколько их? А нас двое. А им с земли мы — как на ладошке. Тут связываться — себе дороже.

Вересковский разглядел две фигуры в сплошной смути ночного дождя. И почему-то подумал, что устав пока действует. Вот когда без оклика стрелять начнут, тогда…

Он не додумал, что тогда будет, потому что фигуры окончательно растворились в моросящей мгле. Пора было уходить самому, и уходить кружным путем, отрываясь от реки подальше.

Ноги сами несли его через татарскую слободу. Он убедил себя, что они не полезут в русский бунт, не задержат, не станут стрелять из-за угла, а потому есть крохотная надежда, что он где-либо отлежится. Отлежится, переднюет, сориентируется, а там решит, как пробираться на юг. В крайнем случае, вернется в Офицерский резерв, а там видно будет. Может быть, придется на время спрятаться у Голубковых.

Одного не учел опытный окопный офицер. И ведь отметил это, но — не продумал. Устав еще действовал, а потому те двое патрульных солдат и при первой возможности доложили по команде. Встретили, мол, группу, оказавшую вооруженное сопротивление.

И потому на подходе к замершей татарской слободке, где даже собак в домах попрятали, чтоб не лаяли зазря, капитан был вновь предупрежден уставным окликом:

— Стой! Стрелять будем!..

Обещающий глагол обещал множество. Это капитан сообразил мигом и тут же нырнул в сенную одурь какого-то сарая. Сено, перевязанное шпагатом в тяжелые параллелепипеды, лежало по обе стороны прохода. Прятаться здесь было неразумно, утрамбованную упаковку сена одному с места не сдвинуть, и штабс-капитан тут же перебрался на левую сторону, ногой вышиб доску, увидел перед собою стену другого сарая, перепрыгнул, выломал доску дулом нагана и скрылся во втором сарае, который оказался нормальным сеновалом с узким, усыпанным сенной трухой проходом в центре. За ним шел третий такой же, четвертый — целая цепь сеновалов, которые, правда, неизвестно, куда именно вели. Сзади орали, стреляли, бегали, топали, но Александр вовремя сообразил, что где-то придется поглубже зарыться в сене.

К счастью, не успел. Дымком потянуло, и он понял, что солдаты просто подожгли сеновалы, чтобы выкурить оттуда неизвестных с оружием. Тяга была, как в фабричной трубе, огонь уже шумел за спиною, и капитан прыгнул в дождливую темень, поскользнулся, упал и на четвереньках полез в гору к смутно темнеющим строениям.

Штабс-капитан уже не думал о солдатах, потому что пламя мгновенно занявшихся сеновалов оказалось между ним и его преследователями. Они не могли его видеть и, достигнув строений, Вересковский остановился и внимательно огляделся.

Он оказался в районе, застроенном казенного вида кирпичными трехэтажными зданиями. Строгая планировка, мощеные кирпичом улицы были почему-то знакомы, и Александр догадался, что вышел к госпиталям с другой, мало ему известной стороны. Где-то неподалеку должен быть корпус Офицерского резерва, клиника, куда он ходил на перевязки к Анечке, и — ее дом. С отцом-философом с огромными ручищами и вкусным обедом. И идти следовало не в Офицерский резерв, где наверняка уже была выставлена охрана, а — к Анечке. Но идти очень осторожно, чтобы не притащить с собою преследователей.

Тенью скользя вдоль стен корпусов и, пригнувшись, пересекая улицы, Вересковский добрался до стоящего на окраине возле морга дома патологоанатома Платона Несторовича Голубкова. Постоял, прислушиваясь, и три раза стукнул пальцем в стекло тускло освещенного окна. Кто-то чуть откинул занавеску, но окно не открылось, и капитан постучал вторично. И снова — три раза.

Окно распахнулось, из него высунулся патологоанатом:

— Кому я понадобился?

— Капитан Вересковский. Мне вы пока еще не понадобились, но если пустите в дом, буду премного обязан.

На секунду мелькнув перед окном, чтобы доктор мог удостовериться, штабс-капитан скользнул к двери. За нею звякнула щеколда, и дверь приоткрылась.

— Быстро, — шепнула Анечка, пропуская его в дом. — Вы устроили такой тарарам, что они могут нагрянуть с обыском.

— Можете спрятать?

— Могу, — сказал Платон Нестерович, появляясь в дверях комнаты. — Мертвяков не боитесь?

— Насмотрелся.

— Тогда прошу, — доктор посторонился, пропуская Александра. — Аничка, будут стучать, заговори их, пока не вернусь.

Он молча провел Вересковского в свой кабинет, откуда шел коридорчик в прозекторскую. Здесь остановился.

— Раздевайтесь до белья.

— А оружие?

— Я спрячу.

Штабс-капитан торопливо разделся, оставшись в одном белье. Платон Нестерович сам сдернул с его ног носки и протянул марлевую повязку, закрывающую рот и нос.

— Дышать только через марлю и, по возможности, неглубоко, — открыл баночку. — Натрите ноги.

— Холодит.

— А вы — покойник, — невозмутимо пояснил патологоанатом. — Если кто и коснется, сомнений не возникнет. Прошу в мертвецкую

Открыл дверь в подвал, где горела тусклая электрическая лампочка. Первым спустился, и следовавший за ним в кальсонах и нижней рубахе капитан невольно остановился на последней ступеньке.

В углу лежала груда трупов. Кто в нижнем белье, кто — в чем мать родила.

— Единственный способ, — несколько виновато пояснил Голубков. — Придется полежать под ними, пока гости не уйдут.

Сильными руками он отбросил в угол несколько трупов, подвинул еще два. Образовалась впадина, на которую Платон Несторович и указал своей огромной ладонью:

— Прошу, капитан. Дышать только через марлю.

Александр послушно улегся на живот, всем телом ощутив вдруг мертвый, безжизненный холод окоченевших тел. Положил лоб на согнутый локоть, чтобы дышать по возможности собственной живой теплотой. Спина чувствовала, как его заваливают сверху. Чувствовала не столько тяжестью, сколько жутковатым потусторонним холодом. Услышал голос:

— Не шевелиться. Ни коим образом не шевелиться.

Скрипнула дверь, и свет погас.

Вересковский лежал, не шевелясь и дыша через нос, как было велено, но смутное чувство внутренней тревоги не оставляло его. Нет, он не боялся, что его предадут или найдут: иной была эта тревога. Тревога из детской, из сказок, легенд, баллад, слухов и каких-то детских, смутных представлений о потусторонности, в которой нет ничего живого, кроме упырей. Он понимал, что это — оттуда, из царства страхов без причин и последствий, но ничего с собою не мог поделать. И мечтал только о том, чтобы все побыстрее закончилось.

Скрипнула дверь, вспыхнул свет, послышались шаги.

— Вот мои постояльцы, — он узнал голос патологоанатома. — Предупреждаю, все — от сыпняка. Не подцепите ненароком.

— А чего ж тут бережешь? — голос был чужим, грубым, махоркой прокуренным.

— Для того, чтобы сжечь их, требуется заключение врачей с тремя подписями и разрешение от Управы.

— Мы теперь Управа.

— Ну, так дайте разрешение и бочку керосина.

— Зачем тебе керосин? Пришлем интеллигентов, зароют.

— Померших от сыпного тифа сжигать положено. Инфекция в землю уйдет, а там и в Днепр.

— Ладно. Чтоб завтрева заявка была.

Вышли. А Вересковский и не слышал, что вышли. Обморок, что ли. Очнулся, когда Платон Несторович мертвые тела с него сбросил и чего-то понюхать дал. Из склянки.

14.

На окраинах собственно России то есть, той территории, которая долгое время именовалась Московской Русью, сохранилось немало губернских центров, весьма важных для времен мирной торговли и мирного управления. Их невозможно представить себе без особой стати редких городовых, обязательного памятника какому-либо императору, степенных торговых рядов, степенных лавочников, воображающих себя купцами, и хитроглазых купцов, на всякий случай выглядящих лавочниками в миллионных сделках на лен или коноплю. Здесь летом непременно гуляют по вечерам с тросточками и зонтиками вдоль реки, а в осеннее ненастье собираются в Благородном Собрании или Купеческом Товариществе, где пьют исключительно французские вина из Таганрога и некое безадресное шампанское с пеной, способной погасить небольшой пожар. Это — царство благодушия и несокрушимой веры в завтрашний день, который зреет в двух гимназиях, реальном училище и общественном приюте для особо одаренных девиц, утративших отцов-кормильцев. Жизнь в таком городе не течет, как река-кормилица, а струится из мраморных губок амура, которого подарил городу предпоследний губернатор. Вот почему при наступлении времен смутных и непредсказуемых жители этой тихой заводи и оказались никому абсолютно ненужными, и лишь путались у всех под ногами.

Таким губернским городом, как вскоре выяснилось и стал тот, в гимназии которого набирался ума и знаний общий любимец семьи Вересковских Павлик. Здесь у них была городская квартира, где он и остановился, плотно перекусил, опоздал в гимназическую канцелярию и отправился разглядывать город, ощущая себя почти взрослым, самостоятельным и независимым.

А в городе происходила очередная смена власти. И началась она с проверок шатающегося без дела населения не столько ради введения жандармского порядка, сколько ради пополнения вдруг отощавшего местного бюджета посредством наложения штрафов.

А у легкомысленного гимназиста ни денег, ни каких-либо документов при себе не оказалось, и его загребли в участок. Павлик объявил эти действия произволом и наотрез отказался назвать лицо, которое могло бы за него поручиться. Поступал он так из юношеского убеждения, что свобода не столько общественное достояние, сколько личное, и это убеждение, как выяснилось, и определило всю его дальнейшую жизнь и судьбу.

В участке на него никакого внимания не обращали — хочет сидеть, пусть сидит — и занимались собственными делами. А тут власть в городе опять переменилась, и захватившие ее борцы за свободу первым делом начали улучшать жилищные условия неимущих граждан. И городская квартира Вересковских была тут же объявлена коммуной, всех ее жильцов попросили немедленно ее покинуть, а так как мандатом служил товарищ маузер, то все очень быстро ее и покинули.

Павлик об этом не знал, продолжал упорствовать, поскольку в участке его кормили и поили, а борцы за удобства неимущих приступили ко второму пункту своей немудреной программы, объявив лютую борьбу интеллигенции, как классу, от которого нет решительно никакой пользы. Полицейские участки стали переполняться, кое-как допрошенную интеллигенцию тут же спихивали в тюрьму, а так как Павлик подходил под эту категорию, то в конце концов туда же спихнули и его. Он перепугался, поспешно назвал адрес того, кто мог бы подтвердить его личность, но по указанному адресу проживали уже какие-то коммунары, почему его слезную просьбу и оставили без внимания. Тут, как на грех, власть снова переменилась и стала сажать в тюрьмы вчерашних социально-близких, которых во всем просвещенном мире называли просто уголовниками. Интеллигенцию стали отпускать после легкой проверки, но Павлика это не коснулось, поскольку его уже успели зарегистрировать в участке, как беспаспортного бродягу.

Вначале было сносно. Дружно хлебали баланду, возмущались несправедливостью, горевали, гадали, спорили. Блатные играли в карты и никого не трогали, потому что деньги пока путешествовали по кругу. Но потом стали все чаще задерживаться в одних руках, матерщина начала крепчать, а в конечном итоге проигравшиеся блатняки начали все чаще нехорошо оглядываться на прочую публику. Наконец, не выдержав, один из них вскочил, неожиданно схватил Павлика за шинель и заорал:

— Ставлю на кон!

Ставка была принята, с Павлика сорвали шинель, которая через два круга уплыла в собственность снявшего банк. Павлик кричал, остальные возмущались не столь громко, но игра тем не менее продолжалась с прежним азартом.

Павлик кричал, пытался сопротивляться, получал по шее, а сорванные с него вещи неумолимо оказывались чьей-то собственностью. Когда Павлик остался в одной нательной рубашке, босиком, но пока еще — в штанах, он ринулся к двери и забил в нее кулаками.

— Откройте!.. Откройте!..

Повезло, в коридоре охранник оказался. Открыл.

— Чего тебе?

— Раздевают!..

— Отыграйся, — ухмыльнулся охранник, намереваясь закрыть дверь.

— Погодите, погодите… — зачастил Павлик. — Я в армию добровольно записываюсь.

— В какую армию?

— В эту… В вашу.

— Эй, Семен! — закричал охранник кому-то в коридоре. — Какая армия сейчас у нас в городе?

— Да бог его знает. Вроде бронепоезд левых эсеров пришел. На втором пути стоит. А что?

— Да тут доброволец у меня сыскался.

— Выводи. Добровольцев велено отпускать. Народу у них не хватает, что ли. Отведи пока к дежурному, он на станцию позвонит.

— Ну пойдем… доброволец, — сказал стражник. — Пока штаны ворью не проиграл.

И повел Павлика к дежурному по гулкому пустому коридору.

Через два часа гимназист Павел Вересковский стоял на перроне второго пути перед штабным вагоном бронепоезда «СМЕРТЬ ИМПЕРИАЛИЗМУ!» в сопровождении матроса, одетого в кожаную куртку с деревянной коробкой маузера, спускавшейся ниже колена. Морячок был свойским, болтал всю дорогу, поносил международный империализм и поднимал до небес левых эсеров.

— За нас они, понимаешь? За потных людей.

Павлик не очень понимал, почему нужно заступаться за людей, не успевших вовремя вымыться, но не спорил.

Распахнулась дверь вагона, в проеме появилась фигура столь же экзотического морячка, что и сопровождающий, только с пулеметной лентой через плечо.

— Чего надо?

— Да вот. Доброволец до нас.

— Доброволец? — матрос с пулеметной лентой иронически поглядел на Павлика. — Погоди тут. Доложу.

И исчез.

— У товарища Анны — глаза, — вдруг шепнул сопровождающий. — Вообще-то серые, но коли поголубеют, значит под счастливой звездой тебя родили. А коли почернеют — все.

— Что — все?

— На распыл. Тут же.

В проеме тамбура появился морячок с пулеметной лентой.

— Проходи, доброволец.

Павлик с трудом взобрался на высокую подножку, ощутив вдруг незнакомую дрожь в коленях. Матрос подтолкнул его в спину, и он пошел по узкому коридору штабного вагона.

— Стой.

Остановился. Матрос дважды ударил кулаком в бронированную дверь, и ее тотчас же открыли. Это было двухместное купе, в углу которого у бронированной щели окна сидела худощавая женщина лет сорока в казачьих штанах с лампасами и кожаной куртке, наброшенной на плечи, А у выхода стоял щуплый очкарик в студенческой тужурке.

Сопровождавший матрос закрыл дверь, и наступила тягостная для Павлика пауза. Он не отрывал настороженного взгляда от глаз женщины, хотя и не видел их, потому что сидела она в темном углу. Видел только два провала, а ему нужен был цвет ее глаз.

— Значит, доброволец? — резко спросила она.

— Хочу сражаться за…

— Мы не сражаемся «за». Мы сражаемся против.

— И я тоже.

— Против чего?

Павлик этого не знал. Он просто не хотел, чтобы его ставили на кон в воровской карточной игре.

— Разрешите, товарищ Анна, я с ним поговорю, — сказал молодой человек в студенческой тужурке. — Запуган парнишка.

Женщина в углу у оконной щели бронепоезда промолчала. Очкарик открыл дверь и сказал:

— Прошу.

Павлик затравленно посмотрел на товарища Анну, потоптался, вздохнул и вышел из купе. Студент вышел следом, молча провел по узкому, ощетиненному амбразурами коридору, открыл одну из дверей и еще раз сказал:

— Прошу.

Павлик вошел в насквозь прокуренный матросский кубрик, где трое морячков играли в карты.

— Выйдите все, — сказал его сопровождающий. — Мы ненадолго, потом доиграете.

Все вышли. Студент молча указал Павлу, где сесть, после чего плотно прикрыл дверь и сел напротив.

— Знаешь ли ты, кто такая товарищ Анна? — строго спросил он. — Товарищ Анна — святой человек, отдавший себя на заклание во имя идеи. Она собственной рукой казнила наиболее жестоких представителей царской бюрократической машины, в том числе и одного губернатора. Ее присудили к смертной казни, которую она встретила спокойно и гордо. Смертная казнь была заменена вечной каторгой, и товарищ Анна написала письменный отказ. Эту вечную каторгу она отбывала в одиночке Бутырского тюремного замка, откуда ее вызволила лишь Февральская революция.

Все это очкастый студент рассказывал с невероятной гордостью, будто не товарищ Анна, а он лично выслушивал приговор и собственноручно писал письменный отказ. Горящие неистовой верой глаза его светились сквозь стекла очков, и на Павлика смотрел уже вроде бы и не человек, а некий светящийся восторг сам по себе.

— И добровольно вступая в наши ряды, ты должен принять ту же клятву, которую я дал себе.

При этих словах студентик со светящимися линзами очков вытащил из кармана складной нож и открыл лезвие.

— Какую клятву? — запоздало насторожился Павел.

— Кровавую.

— Да что ты?..

— Откажешься — матросов позову. Мы все ее дали, весь наш бронепоезд «Смерть империализму!». Позвать?

— Не надо, не надо. Даю.

— Обнажи грудь, — он подождал, пока Павлик лихорадочно расстегивался. А теперь протяни палец. Да не тот, безымянный.

Растерянный Павлик протянул безымянный палец левой руки. Очкарик чиркнул ножом, пошла кровь.

— Пиши кровью на груди четыре святых буквы «АННА». Если крови не хватит, еще надрежу. Поглубже.

— Господи… — Вздохнул Павлик.

И написал. Только на самый хвостик последнего «А» крови не хватило.

— Допишешь, когда ранят, — утешил очкастый фанатик.

15.

Редко и очень сухо писавшая письма Татьяна вообще перестала их писать. Ольга Константиновна, испугавшись не очень, правда, понятно, чего именно, попробовала было жалобно поплакать, но Николай Николаевич пресек это занятие на корню:

— Стыдитесь, сударыня! Вы — дворянка.

Сам он никогда прилюдно не страдал и не позволял себе ничего громкого, кроме криков по поводу очередной затерянной папки. Но молчание московской студентки обеспокоило не только домашних, следствием чего явился визит тихого внучатого племянника поэта Майкова.

— Вам Танечка пишет? — робко спросил он.

— Кавардак! — ответствовал генерал. — Когда происходит ломка сущего, все впадают в эйфорию, которая является всего-навсего формой сумасшествия. И все перестают работать. Чиновники — на почте, полиция — на улицах, дворники — во дворах, рабочие — на заводах, а прочие — на местах. Все идет кувырком, а Россия радуется, потому что работать она не любит. Она любит пить самогон и орать лозунги, почему плохо живется…

Он выпалил монолог на одном дыхании, задохнулся и вынужден был замолчать ради нового вдоха. Это и дало возможность Майкову задать давно мучивший его вопрос;

— Но хоть какие-то известия о ней есть?

— Увы… — Ольга Константиновна прижала платочек к левому глазу, потому что именно из него вдруг выползла слезинка. — Николай Николаевич слушать меня не хочет…

— Дорогая, Николай Николаевич сказал, почему именно не хочет. И просит помнить его слова.

Генерал всеми силами скрывал собственное беспокойство по поводу молчания дочери в столь неопределенные, а потому и тревожные времена. Он был историком, верил в законы возвращения событий в иной, непривычной внешне, но вполне соответствующей внутренне трагической сущности повторения. Боялся русской Смуты, которая всегда перерастала в русский бунт, бессмысленный и беспощадный как по форме, так и по содержанию.

Он знал и ужасался, а Таня не знала, но предчувствовала. Предчувствовала неминуемый приход чего-то озверелого, что беспощадно перечеркнет прошлую жизнь. Все ее мечты, все надежды, все планы… Да что там планы с мечтаниями! Потрясет сами основы. Она предчувствовала неизбежность великого русского сотрясения. И для себя называла его Русотрясением, потому что сотрясаться будет не Земля русская, а сам русский народ.

Предчувствие родилось не на пустом месте. Московский университет издавна славился свободомыслием, на которое власти смотрели сквозь пальцы, из жизненного опыта зная, что эта говорильня исчезнет сама собой, как только вчерашний студент получит по окончании приличное место службы. Однако после Февральской революции эти споры перекинулись в аудитории и конференц-залы, втягивая в бесконечные диспуты и профессуру. Здесь гремели речи об историческом пути Отчизны, в котором никто не сомневался, а всего лишь предлагал нечто свое. Но после Октябрьского переворота единая в принципах аудитория вдруг начала заметно раскалываться.

И вот тут-то Таня, всегда упрямо спорившая о путях развития России, внезапно примолкла. Она приметила то, что раскол среди яростно спорящих проходит не по убеждениям, а по классовой принадлежности, и представители дворянской интеллигенции при этом оказывались в меньшинстве.

Лидером и лучшим оратором противников был некий Леонтий Сукожников, который во всех выступлениях непременно поглядывал на Таню. И Татьяна прекрасно понимала, что говорит-то он только для того, чтобы она слышала. И чисто по-девичьи давно вычислила, что она ему нравится. Но стать госпожой Сукожниковой… Брр!.. Помилуйте. А потому она с ним никогда не то, что не спорила, но даже старательно смотрела в другую сторону. Впрочем, еще и потому, что Леонтий Сукожников был одарен простоватой деревенской красотой.

Но — странное дело! — после взятия власти большевиками Танечка изменила направление своих девичьих взглядов, от которых, как выяснилось, было рукой подать до взглядов большевистских. И перестала писать родителям, а уж тем паче — внучатому племяннику некогда известного поэта Сергею Майкову. Татьяна умела просчитывать свою женскую судьбу, путая ее с судьбою самой России, до которой, в сущности, ей не было никакого дела.

Легко одолев немудреную Марксистскую теорию классовой борьбы и убедившись, что она рассчитана на рабочий класс Европы, но никак не на Россию, Таня быстро усвоила марксистскую фразеологию. Выступая на многочисленных митингах, она с искренним энтузиазмом агитировала за то, во что не верила сама, и звала туда, куда идти было бессмысленно, как бессмысленно пытаться достичь линии горизонта. И когда эта мысль пришла ей в голову, она поняла, что Ленинизм и есть обещание всеобщего счастья за видимой линией горизонта. И с еще большим пылом стала убеждать слушающих стремиться к этому счастью за горизонтом с винтовкой наперевес.

Бунт в России был непреодолим потому, что обещал. Обещал счастье для всех разом. И следовало пристроиться в очередь за обещанным счастьем. Причем, желательно — в первой десятке.

И Татьяна, не колеблясь, первой в университете зарегистрировала официальный гражданский брак. С рослым деревенским красавцем Леонтием Сукожниковым. Секретарем университетской партии большевиков. Взяла фамилию мужа и тут же вступила в Российскую Социал-Демократическую Рабочую партию большевиков, ячейка которой давно существовала в университете.

А вот самого университета уже не существовало. Было множество залов и аудиторий, в которых шли нескончаемые митинги. Зато был муж, секретарь могущественной организации, и с его помощью Татьяна получила диплом, формально сдав экстерном за лекции, которых давно не посещала, и курсовые работы, которые некогда было писать.

В избранном Татьяной пути не было места для ее дворянской семьи, все мужчины которой были офицерами чуть ли не с Петровских времен. И она изъяла все свои документы из университетской Канцелярии. А во всех многочисленных анкетах подчеркивала свое пролетарское происхождение, утверждая, что ее отец погиб на баррикадах Пресни еще в 1904 году. Это семейное несчастье подтверждала твердая печать Районного Комитета большевиков, во главе которого утвердили верного ленинца Леонтия Сукожникова.

Татьяна строила свою жизнь в строгом соответствии с предложенными

Российской историей обстоятельствами. Неуклонно, последовательно и твердо. И не позволяла себе вспоминать о семье и даже думать о чем-либо постороннем, научившись волей изгонять из сознания сны о прошлом. О семье, о детстве, о девичьих мечтах, в которых смутно мелькал Сергей Майков. Но изгнать все из подсознания ей было не по силам, и порою, на смутном переломе сна и действительности ей виделась семья за столом, кипящий самовар, пенки от только что сваренного клубничного варенья, которые мама делила по блюдечкам, чтобы досталось всем понемножку. И отец шевелил губами, что-то рассказывая, а ей чудилось — «Никто из нас не осуждает тебя, доченька. С волками жить — по-волчьи выть…». И она мгновенно просыпалась, и щеки ее почему-то долго пылали нестерпимым пыточным огнем.

Но потом и это прошло. Потом, позже, в Частях Особого Назначения. Тогда они назывались сокращенно — ЧОН — как, впрочем, и все. Все было тогда сокращено вплоть до жизни человеческой.

А началось с того, что мужа Леонтия Сукожникова внезапно, в разгар рабочего дня вызвали нарочным с пакетом. Секретарь райкома взломал печати, расписался на конверте, отдал его нарочному, а бумагу, дважды внимательно прочитав, старательно сжег.

Татьяна молча смотрела на него. Он поймал ее напряженный взгляд, сказал озабоченно:

— В Центр вызывают. Срочно.

И тут же умчался. Тане стало почему-то тревожно — согласно основному чувству тогдашнего времени — и она усиленно занималась текущими делами, чтобы изгнать эту безадресную тревогу. А муж прибыл счастливым:

— Назначен командиром чоновского отряда. Будем в тылу контрреволюционную нечисть уничтожать без всякой пощады и интеллигентской мягкотелости, как товарищ Ленин говорит.

— Я с тобой.

— Уверен был, о чем и объяснил товарищам. Собирайся. Тебе надо лично мандат получить.

— Какой мандат?

— Какой положено. С печатями, поручительствами и подписями. Ты комиссаром в мой отряд назначаешься, а так как ты университет закончила, то заодно и следователем с правом применения высшей меры социальной защиты.

— Так ведь я же числюсь историком, а не юристом, — растерялась Татьяна. — Я с таким обилием прав, боюсь, распорядиться не сумею. Или распоряжусь не так. Я даже законов не знаю. Никаких. Ни уголовных, ни процессуальных…

— Нет законов против идейных врагов, золотопогонников и прочей контрреволюционной сволочи? И правильно, что нет, потому что сейчас торжествует только закон защиты нашей социалистической родины. Для этого и предназначены части особого назначения. Так что одевайся и… — он прищурился. — Красную косынку на голову. Это теперь твой обязательный головной убор.

— Навсегда? — попыталась пошутить Таня.

— Нет, — он широко улыбнулся, даже подмигнул. — До победы мировой революции.

— Тогда потерплю, — сказала Татьяна, надевая косынку. — Честно говоря, меня весьма беспокоит предстоящая следственная работа. Я в ней ничего не смыслю, так может быть стоит взять какого-нибудь толкового юриста в качестве моего личного консультанта?

— Работа наша секретная, и никакая гнилая интеллигенция к ней не должна иметь касательства.

— Значит, возьмем не из гнилой.

— Не гнилой интеллигенция не бывает. Так Владимир Ильич сказал, так что никаких сомнений на этот счет.

— Бывает, Ленечка, бывает, — вздохнула Татьяна. — Например, моя семья, а в особенности — отец…

Сукожников вдруг строго, даже зло, посмотрел на нее. Сказал, увесисто помолчав:

— Твой отец погиб на баррикадах Пресни в четвертом году. Смотри, если когда забудешь об этом…

— Что ты, что ты, — спохватилась бывшая потомственная дворянка Вересковская. — Я пошутила. Просто пошутила.

Он продолжал сурово смотреть на нее, сдвинув брови к переносью и куда-то убрав собственные губы.

— Я очень неудачно пошутила, — тихо сказала она. — Прости, пожалуйста. За глупость.

— Такая глупость головы может стоить, — угрюмо сказал Сукожников. — За нами, партийцами, в четыре глаза глядят и в шесть ушей слушают. Мы есть пример, и сиять должны, как пример для всего народа. И болтать попусту…

— Прости ты свою глупую бабу, — Татьяна обняла его, крепко прижалась, и Леонтий улыбнулся.

— Ладно уж, пошли мандат получать.

— Прощена?

— Если еще раз ляпнешь да, не дай Бог, при посторонних, худо будет. Всем нам худо может быть.

— Слово партийца.

— Тогда — вперед.

А на улице пока ждали трамвая, припомнил:

— Да, после получения мандата нам еще в особый склад необходимо заехать , учти.

— Какой склад?

— Кожанки получить надо. Кожанка — теперь форма наша. Ну, и беспощадность, конечно, тоже.

16.

Во вторую ночь своего дежурства на бронепоезде «Смерть империализму!» Павлик Вересовский поклялся, что никогда в жизни по собственной воле на подобном чудовище передвигаться не будет. Койки были короткими и жесткими, откидных сидений и не предполагалось, а стены узкого — встречные еле-еле менялись местами, подтягивая животы — коридора шершавыми, как самая грубая наждачная бумага. И эта узкая кишка освещалась только щелями бойниц да единственной лампочкой мощностью в двадцать свечей, висевшей под самым потолком перед дверью командного пункта.

Все прелести этого помещения испытал на себе Павлик, назначенный подносчиком пулеметных лент в первом же бою. Отсек боепитания располагался в противоположном от пулемета конце коридора, Павлик не смог зараз поднять цинковый ящик, кое-как вскрыл его и таскал ленты охапками ко всем пулеметным точкам броневагона. От бесконечного грохота выстрелов, пороховых газов, мгновенно заполнивших все пространство, он ошалел, терял ориентировку, а заодно и ленты, которые расстилались теперь по всему полу от отсека боепитания до противоположного конца, где располагалось пулеметное гнездо. У него текли слезы от пороховых газов, потому что вентилятор не работал, мучительно першило в горле. Павлик надрывно кашлял, путался в пулеметных лентах, падал, поднимался и снова бежал то за лентами, то к прожорливым пулеметам, непременно при этом падая, в какую бы сторону он не бежал. И с ужасом думал только о черных глазах товарища Анны.

Наконец, прорвались. Потные, голые по пояс пулеметчики, поскальзываясь на расстеленных вдоль всего коридора лентах и матерясь, пробирались к спальным отсекам то ли пить воду со спиртом, то ли — спирт с водой. Павлик собирал ленты, уже ни о чем не думая. Он оглох и словно бы ослеп, что ли, потому что все время тыкался о шершавые стены плечами. Вагон немилосердно качало, поскольку поезд спешно набирал ход, уходя от негостеприимного безымянного полустанка, где ждала непредвиденная засада.

Из штабного купе вышел очкарик. Спросил с надеждой:

— Тебя не ранило?

— Цел, — хрипло сказал Павел.

— Жаль. Конец буквы не допишешь. Иди, товарищ Анна ждет. Иди, иди, чего глаза вытаращил?

Это был конец. Павлик понял, что конец, по ноющей боли в животе. И, не умываясь, задрожавшей рукой чуть откатил дверь.

— Вызывали, товарищ Анна?

— Входи, — сказала товарищ Анна, увидев его в щели.

Он вошел, прикрыл дверь и остановился у входа.

— Поздравляю с первым боем.

Павел ответить не смог, только плямкнул губами.

— Иди сюда, — Анна плеснула в оловянную солдатскую кружку, протянула. — Пей.

Павлик судорожно сглотнул:

— Не могу. Это ведь спирт, да?

— Если я говорю, значит, ты — можешь. Чуть выдохни, выпей одним глотком и, не дыша, запей водой. Вода — в графине. Пробку с графина сними, а то еще задохнешься.

Вересковский выпил, как велено. Но глотнув из графина, снова судорожно закашлялся.

— Сейчас эта пороховая гарь осядет. Ты хорошо воевал, старательно. За это получишь мою награду. Раздевайся.

— Как?.. — растерялся Павлик.

— Догола. Ну, чего топчешься? Это — приказ.

— Сейчас, сейчас…

Павел торопливо начал раздеваться, путаясь в одежде. В голове мутило от выпитого спирта.

— Какова твоя политическая ориентация? — вдруг строго спросила товарищ Анна.

— Я?.. Я — с вами.

— А я — против большевиков. Это ведь они устроили нам засаду на полустанке. Теперь — до конца. Пойдешь со мной до конца, гимназист? Или отвалишь, дыма наглотавшись?

— До конца, товарищ Анна.

— Тогда раздень меня.

— Я?.. Я не умею.

— Потому-то и зову, что не умеешь, это в тебе проглядывает. Только сначала замочек в дверях поверни.

Утром Павел Вересковский покинул купе Анны в должности адъютанта. Он ожидал неприятного разговора, но студент улыбнулся, вздохнул с видимым облегчением, отдал ему браунинг в желтой кобуре и лично водрузил на голову нового фаворита собственную студенческую фуражку.

— В ней больше формы, чем содержания в наших бронированных условиях. Но все же — дарю.

Маленький, но хорошо вооруженный бронепоезд метался по второстепенным дорогам юга России, захватывая полустанки с местечками, пополнялся топливом, заливал воду, отнимал все вооружение, которое только находил, и беспощадно грабил местное население.

О грабежах Павел узнал позднее. Анна на боевые операции его не отпускала, при дележе добычи он не присутствовал, как, впрочем, и товарищ Анна. Все это происходило по отработанной системе, нарушителя которой — об этом знали все — ожидал немедленный расстрел на месте.

Впрочем, он не особенно рвался. Ненасытная товарищ Анна восполняла утерянное на каторге с таким пылом, что у Вересковского и сил-то никаких не оставалось. Может быть, не столько сил — он был еще очень молод и легко их восстанавливал — сколько желания. Как выяснилось, желание узнать нечто новое утрачивается быстрее всех прочих желаний. Или — изнашивается, что ли. И наступает состояние полного безразличия ко всему, что происходит по ту сторону серых бронированных стен.

Однако полное превращение юного гимназиста в племенного жеребца не входило в интересы товарища Анны. На каком-то этапе их бессонных декамероновских ночей она решила, что пришла пора готовить из любовника верного боевого соратника.

И как-то ранним утром после скоротечной пальбы по очередному полустанку, вызвала командира личной охраны еще до остановки бронепоезда.

— Возьмешь в город моего адъютанта. Покажешь, как геройски воюют наши доблестные бойцы. Предупреждаю, Кузьма, под твою личную ответственность.

— Все будет в полной ладности, товарищ Анна, — густым басом ответил двухметровый балтиец с перекрещенной пулеметными лентами грудью и маузером в деревянной кобуре ниже колена.

Бравый личный телохранитель товарища Анны Кузьма понял свою задачу своеобразно. Вместо того, чтобы провести Павлика через баррикады, блиндажи и окопы вредного населения, он показал ему, как отважные бойцы бронепоезда «Смерть империализму!» уничтожают этот самый империализм на примере захудалого еврейского местечка.

Вой стоял над местечком. В него вливались плачь, вопли, крики и мольбы о пощаде. Жители и думать не посмели сопротивляться откормленным воинам революции. Старейшины преподнесли хлеб-соль, какие-то подарки, платки, букет цветов. Все это уже валялись на земле, втоптанное в пыль, красавицу, преподнесшую цветы, тут же и изнасиловали, но хоть не убили, не проткнули живот, даже помогли убраться, пока жива. А сотворив это добросердечие, ринулись по мазанкам перетряхивать тряпки в поисках спрятанных сокровищ, грабить съестное, взламывать сундуки. А не найдя ничего, орали: «Где прячешь?!.», таскали стариков за бороды, снимали с девчонок мониста и рвали серьги у женщин прямо с мочками ушей. И Вересковский часто потом видел кровь, текущую из мочек в горячечных беспокойных снах…

— Домой!.. — закричал тогда он. — Веди меня домой, Кузьма!..

— Життя у нас такая, — вздохнул Кузьма.

— Я нарочно тебе показала все эти мерзости, — вздохнула Анна, когда он, дрожа от ужаса и негодования, рассказал ей, что творится в местечке. — Я прошла через избиения, насилия и издевательства, и все это — еще при царе, при законной для всего населения власти. А революция всегда разрушает власть, и наружу вырывается террор. Не террор индивидуального наказания негодяев в мундирах, чем занимались левые эсеры во имя возмездия, а террор массовый, как мера устрашения народа. К нему и прибегли большевики, и будут прибегать, пока останутся у власти, добиваясь рабской покорности…

— Они насиловали женщин!.. — закричал Павлик, тыча рукой в дверь. — Они, а не большевики!..

— Успокойся, — Анна погладила его по голове, прижала к груди. — Насильники будут расстреляны под нашим окном.

— Не верю!.. Не верю!..

— Кузьма! — крикнула Анна.

Вошел Кузьма. Остановился, прикрыв дверь.

— Расстреляешь насильников. Чтобы мы слышали залп. Ты понял меня, Кузьма?

Кузьма молча поклонился и вышел. Анна налила полкружки спирта, протянула Вересковскому. Павел отрицательно замотал головой и всхлипнул снова. Совсем еще по-детски.

— Пей! — резко выкрикнула товарищ Анна. Дождалась, пока Павлик, давясь, проглотит спирт, сунула ему графин, чтобы запил водой прямо из горлышка, и жестко продолжила. — Большевики создали Всероссийскую Чрезвычайную Комиссию по борьбе с террором и саботажем, тебе известно об этом? Во главе ее поставлен Феликс Дзержинский, человек уникальной жестокости, который добился для ВЧК права бессудного расстрела. Я его знаю, я была под его началом, что и послужило главной причиной моего расхождения с большевиками. Я говорила тебе об этом, но ты ничего не понял. Маховик террора уже запущен, и его ничто не в силах остановить. Он будет вертеться и крушить людей, пока они не превратятся в овечье стадо, способное существовать только под присмотром пастуха…

Она замолчала, подбирая слова, потому что Павел по-прежнему молчал, слегка, правда, осовев от спирта.

— Знаешь…

Под окнами внезапно грохнул залп. Вересковский вздрогнул, спросил почти испуганно:

— Кто это? Большевики?..

— Насильников расстреляли, — улыбнулась товарищ Анна. — Но ты прав, нам пора отправляться дальше. Приляг, укройся. Я распоряжусь, чтобы собрали всех. И — в путь.

— Какой путь, какой… — заплетающимся языков пробормотал Павел. — Нет у нас пути, в руках у нас — винтовка…

И опять мчался бронепоезд, сея смерть отнюдь не империалистам, поскольку не было их отродясь на станциях и в городишках второстепенных путей. А Павел лежал на узкой койке, укрывшись с головой солдатским одеялом, да и ел только тогда, когда ему после долгих уговоров приносили котелок.

Его болезнь огорчала весь экипаж. Где-то раздобыли снятую с расстрелянного чекиста кожаную тужурку. И Павел впервые вроде бы чуть оживился, потому что спросил:

— А фуражка есть?

Принесли и фуражку. Он повертел ее, примерил даже, но потом опять уткнулся носом с стенку.

— Ожил! — решила братва. — Радости ему надо.

Разгорелся спор, что есть радость. Долго толковали, спорили, пока кто-то не предложил:

— Да девку ему надо! Мясистую, враз оживет!..

Обрадовались такому простому рецепту. Кузьме сказали, а он только плюнул с досады:

— А товарищ Анна тоже обрадуется?

И враз примолкло экипажное толковище.

В одном из захваченных местечек привели доктора. Тщательно осмотрев, прослушав и простукав Павлика, он сокрушенно вздохнул и беспомощно развел руками:

— Сильное нервное потрясение. Покой, глубокий сон, никаких волнений. Микстуру я выпишу. Два раза в день по столовой ложке, легкая диета и никакого алкоголя.

— Ну какая микстура устоит супротив спирта! — негодовала братва, с уважением, как было велено, проводив доктора и шустро сбегав за прописанным лекарством.

Однако Анна лечила, как указал местечковый врач. Поила, кормила с ложечки, регулярно давала предписанное лекарство. Только Павлу легче от этого не становилось. Он лежал на койке, с головой укрывшись от железного грохота поезда, и не хотел разговаривать. Молчал или отвечал односложно — «Да» и «Нет». И решительно отказывался гулять.

А потом ему стало значительно лучше. То ли доктор хорошо знал свое ремесло, то ли молодое тело хотело жить вопреки всем хворям, а только он начал разговаривать и даже робко улыбаться. А, главное, вставать, и его уже не нужно было волочить на руках в уборную.

Товарищ Анна была счастлива. Еще бы, ведь ее личный адъютант снова ей улыбался.

Только однажды из вояжа в уборную вернулся странным, бледным и никак не мог залезть на полку. Хотел и — не мог.

— Что с тобой? — испуганно спросила Анна.

— Голова закружилась. Гулять надо, гулять.

— Вот займем следующую станцию, и Кузьма погуляет с тобой.

— А потом куда поедем?

— На Просечную.

— Нет, я лучше здесь погуляю.

Надел чекистскую кожанку, фуражку. Сказал:

— Через час — полтора от силы.

Поцеловал Анну, вышел. А Анна велела Кузьме глаз с него не спускать. Ни на миг.

— Будет сделано, товарищ Анна.

Кузьма был предан, старателен, но шея у него отсутствовала, и голова начиналась прямо из налитых силой плеч. А коли не было шеи, то и уйти от него не представляло никакого труда, поскольку нечем было вертеть головой. Кроме того, он очень любил азартные игры, и как только застрял возле играющих в очко, Павел тут же неторопливо подался назад, вылез из толпы, постоял, озираясь, и бросился к еще не разгромленному телеграфу.

— Депешу, срочно, — сказал он телеграфисту.

— Только по распоряжению…

Вересковский сунул ему через окошко браунинг, подаренный товарищем Анной еще прежнему адъютанту. Он рисковал, очень рисковал, поскольку знал о кнопке тревоги под ногою телеграфиста. Но выхода не было, да и телеграфист выглядел трусоватым.

— Куда телеграмму?.. — голос у него дрогнул.

— Диктую. «Станция Просечная, срочно. К вам идет бандитский бронепоезд „Смерть империализму!“. Взорвите выходную стрелку, а по проходе — входную. Мобилизуйте воинские части и рабочие дружины. Огонь открывать сразу при выгрузке бандитов. Подтянуть взрывников и взорвать штабной вагон, там — командование. Подтвердите прием. Уполномоченный Берестов».

Телеграфист застучал ключом. Павел не уходил, а ждал ответа, непроизвольно втянув голову в плечи. Наконец, в ответ застучал телеграфный аппарат.

«Меры примем. Благодарим товарища уполномоченного».

Вересковский зачем-то поднял воротник кожаной чекистской куртки, и вышел. Где-то неподалеку шуровали морячки с бронепоезда, он обошел их задами, стараясь держаться подальше от центра, вышел к какому-то парку, прошел по его единственной аллее. Она кончалась задумчивой скамейкой над обрывом. Павлик, не раздумывая, прыгнул в обрыв, спустился по нему к ручью, миновал ее и, поднявшись на противоположный берег, скрылся в густом березняке.

А неповоротливый Кузьма ошалело бегал по городишку, расспрашивая

встречных о пареньке в чекистской куртке и чекистской же фуражке, но все только испуганно шарахались в сторону. Он метался весь день, рискнув появиться перед товарищем Анной лишь в сумерки. И она молча воззрилась на него.

— Сбежал?

Голос был глухим, безжизненным. Кузьма не раз слышал эту безжизненность и весь покрылся потом, ожидая выстрела в голову. Выстрела навскидку, потому что его командир стрелял без промаха.

— Так точно. И сам не пойму, вроде рядом был, и вдруг — нету его. Нигде нету

Анна отвернулась к окну, замерла. Кузьма тоже молчал, но ему вдруг показалось, что плечи Анны странно вздрогнули, словно она изо всех сил сдерживала собственные рыдания.

— Может, заблудился где, — тихо сказал он. — Завтра людей возьму, городишко вверх дном перевернем…

— Сумку! — вдруг резко выкрикнула она. — Да не эту, синюю!

Покопалась в ней, тщательно просматривая бумаги. Отбросила сумку, бумаги разлетелись по купе.

— Так и есть. Мандат пропал.

— Какой мандат?

— Чекиста, которого ты в расход пустил. То-то ему тогда фуражечка чекистская понравилась…

Замолчала, опять в окно уставилась. Кузьма, изо всех сил сдерживая дыхание, собрал бумажки, положил на стол.

— Проверь, все ли вернулись. Если все, прикажи немедленно следовать дальше.

— Куда? — растерянно спросил Кузьма.

— Прямо! — резко сказала она. — На Просечную.

— Есть на Просечную.

Он уже развернулся в узком проходе купе, когда она сказала словно про себя, не оборачиваясь:

— Нового адъютанта мне подбери. Помоложе. Ты мой вкус неплохо знаешь. Ступай.

— Ага, — сказал Кузьма и вышел, тихо, без стука притворив тяжелую бронированную дверь.

17.

Великое русотрясение, как говорила Татьяна, уже началось. Девятые валы накатывались на города и селища, на пашни и луга, на людей и скотов, беспощадно смывая их с лика Земли в бездонную пучину братоубийственной бойни. И большинство не понимало, за что оно гибнет, за что гибнут их родные и близкие, за что убивает сам, за что Святой Руси этот гнев Божий. Мольбы и проклятия, слезы и кровь черным туманом застилали горизонты, и вкус их был горше полыни. Никогда доселе, ни разу единого не переживала Россия за всю тысячелетнюю историю свою хотя бы чего-либо похожего на происходящее. Брат восстал на брата, сестра предавала сестру, и жена отрекалась от мужа.

Радуга вскинутых над Россией знамен не предвещала никакого очистительного дождя. Красное мешалось с белым, царское оранжевое — с русским трехцветным, черное анархистское — с зеленым повстанческим, и никто толком не знал, за что именно он проливает свою и чужую кровь. Все сражались за свою правду, и никто не поднял праведного меча за общую истину.

— Россия сошла с ума, — резюмировал генерал Вересковский. — Война в сумасшедшем доме то ли за лучшего врача, то ли за лучшего повара, то ли против смирительных рубашек, то ли против горьких лекарств. Я не в состоянии припомнить ни одной войны подобного рода, хотя неплохо знаю историю. Если взять интеграл сегодняшнего времени, то получим бессмысленный бунт, если попытаться дифференцировать — бунтарская бессмысленность.

На багровом фоне этой бессмысленности махровым цветом расцвели казни, которых не знало Средневековье в самые сумрачные свои времена. Выстрел в затылок и повешение, сожжение живыми в избах и паровозных топках, плети — до смерти, и железные прутья — тоже до смерти. Утопление — так целыми ротами, отравление газами — так половину Тамбовской губернии. Расстрел — так каждого пятого, третьего, второго или десятого — как начальнику вздумается. Зарывали живыми в землю, и сутками кричала и шевелилась та земля. Сбрасывали в пропасть и со старых крепостных стен, перерезали сухожилия под коленями и оставляли умирать мучительно медленной смертью, перебивали прикладом хребет, и человек долго и беспомощно корчился на земле, подобно полураздавленному червю. Да разве перечислишь все виды фантазии русского человека, когда вопрос касается казни соседа по хате?..

Есть великое множество определений гражданских войн. Войны за освобождение рабов, крестьянства, пролетариата, буржуазии. Классическое — гражданская война есть вооруженная борьба двух культур в едином государстве. Какое из них подходит к гражданской войне в России — решать историкам. Разве в ней крестьянская культура сражалась с культурой буржуазно-городской?.. Увы. И крестьяне у нас воевали между собою, и офицерство вместе с буржуазией — тоже между собою. По той простой причине, что все в России воевали только за власть, может быть, кроме Батьки Махно. За безграничную власть над всей огромной территорией и над душами, населяющими ее, поскольку все твердо знали, что власть в тысячелетней Руси — власть всегда единовластная. Не ограниченная ни парламентом, ни законами, ни юриспруденцией, ни общественным мнением, ни самими тысячелетними традициями народа. Ее обманом захватили большевики, не имевшие даже крестьянской программы в крестьянской стране.

Именно поэтому гражданская война продолжалась в России почти сорок лет. В форме уничтожения крестьянства, как класса свободных производителей. Уничтожения интеллигенции, которая большевикам была не нужна, поскольку они верстали управленцев, руководителей и даже ученых, пропуская их сначала через жернова Ленинской Коммунистической партии большевиков. Уничтожения военных, славы и таланта которых боялись большевики. Уничтожения буржуазии, церковнослужителей, старообрядцев, сектантов, миротворцев, толстовцев. Ради этого и приступили к строительству небывалого в мировой истории количества концентрационных лагерей, в которых исчезали навсегда не только их политические и идейные противники, но и их жены, дети, внуки.

Проверенным безотказным оружием большевиков всегда был террор, возглавляемый Дзержинским и его преемниками. Небывалый по мощи и организации террор, с помощью которого они сокрушили даже тысячелетнюю Русскую Православную Церковь. А сокрушив до основанья все, что не нравилось, оказались на пустыре, который был настолько пропитан страданиями, что хлеб пришлось закупать заграницей…

Сколько же погибло народу во время гражданской войны, коллективизации, голода двадцатых, тридцатых и сороковых годов в России? Кто считал? Где лежат их останки, под каким памятным крестом или обелиском? А может быть — под величественным памятником, осененным всеми знаменами всех воевавших в гражданскую армий?..

Нет не то, что памятника, нет ни единой общей могилы жертв той безумной войны. Нет. Не существует, не ищите.

Большевики не покаялись в содеянном ими хаосе, который всегда является лишь формой отрицания. Большевики не покаялись, а мы — не спаслись.

Не покаявшись — не спасешься.

18

— Россия боялась невольных, а пуще того — вольных грехов, — говорил генерал за вечерним морковным чаем. — Думал долго, а пришел к выводу, что это есть не христианская, а рабская черта. Раб всегда вымаливает прощение, каясь в грехах с мечтой, авось, простят.

— Россия никогда не была страною рабов! — сердито сказала Наташа. — Ваши парадоксы, папочка, не для нас.

— Ой ли? — прищурился Николай Николаевич. — А чем, по-твоему, торговали предки наши по речному пути из варяг в греки? Пушниной? Так только зимняя в продажу годится. Пенькой? Так она полушку стоит, дороже перевозки. Тогда чем, спрашивается?

— Хлебом.

— Это на хлебный-то юг?

— Ну… — Наташа нахмурилась. — Янтарем.

— Верно, только много на нем не заработаешь. Рабами, дорогая моя, рабами! Русь была основным поставщиком рабов на Византийские рынки. А рабом считался любой пленный. Любой. Почему славяне так упорно и воевали друг с другом.

Генерал говорил ради своей супруги, вдруг зачастившей в церковь на службы. Она осунулась, плохо спала, часто молилась. И было, от чего. Старший сын исчез из Смоленского госпиталя неизвестно куда, Татьяна решительно перестала писать, а Павлик просто пропал. Просто пропал и все. Как сквозь землю провалился. Николай Николаевич, тоже беспокоился, тоже частенько думал о пропавших нивесть куда детях, о будущем оставшихся с ними, но уже чистивших крылышки Настеньке и Наташе. Но считал, что страдать следует про себя, а не прилюдно, да еще перед средневековой раскрашенной доской.

— Во всей великой русской литературе только граф Толстой отослал своего героя к Богу, поскольку у него самого имелись к Всевышнему какие-то претензии. — Разглагольствовал он за вечерним чаепитием. — Но заметьте, Федор Михайлович заставил убийцу Раскольникова каяться пред людьми! И нам следует запомнить этот совет, а Льва Николаевича оставить без милости, как в старину говорилось. Нет, нам непременно, чтобы при людно, видите ли…

Ворчать-то он ворчал, но тайком сам наводил справки, где только мог. В полку, где служил Александр. В госпитале, где сын лежал после ранения. В Генштабе через знакомых, некогда там служивших. Он искал Татьяну через университетскую Канцелярию, через адресный стол, через каких-то старых знакомых. И о Павлике узнавал.

А ответов не было. Ни одного. Ни ответов, ни, тем более приветов, как говорится. Канули трое из пяти детей в бездонных, черных пучинах междометий и отрицаний.

Жилось трудно и голодно, да, слава Богу, пока спокойно. Только генерала лишили хлебной карточки, как бывшего угнетателя народа, но он в праведном гневе обрел силы добраться аж до самой столицы, где с помощью какого-то Комитета был восстановлен в правах, как ученый, имеющий печатные труды. Да и карточка оказалась рабочей, а не иждивенческой, что по тем временам звучало звонко. И это обстоятельство весьма польстило Николаю Николаевичу.

— Нет, эта власть кое в чем разбирается, — разглагольствовал он. — Во всяком случае историю они ценят. Вот когда перестанут ценить, тогда и Россия баюшки скажет. Не в смысле, что переспать времена беспамятства вознамерится, а в смысле, что руками разведет.

— Ох!.. — вздохнула Наталья. — И власть ему уже понравилась. За фунт черного хлеба.

Она постоянно спорила и цеплялась к отцу, потому что и спорить было не с кем, а уж цепляться — тем более. Все молодые люди исчезли из ее окружения, воевали или прятались от боев, но прятались не у них в имении, а где-то, где-то… А время шло, свежая листва уже облетала, и она считала дни, когда станет старухой. Просто старухой, которая никому не нужна. А ведь было время, когда она упоенно мечтала о детях. Почему-то не о любви и жарких объятьях, а о детях. Только — о детях. О цветах завтрашних утренних зорь.

И мужчин нигде не было. Да и женщин тоже не было, потому что женщины тускнеют без ухода и ухаживаний, как чернеет старинное серебро, без пользы лежащее в буфетах. Смута отрицала как мужчин, так и женщин, и конца этого отрицания не было видно и в отдаленном времени. А Наташа мечтала о детях и…

И вдруг на аллее показалась мужская фигура. И фигура эта направлялась к дому, опираясь на палочку.

Наташа заметила ее из цветника. Заметила, бросилась навстречу и с разбега повисла на шее.

— Саша!..

— Извините, мадемуазель, — мужчина еле устоял на ногах. — Я не Саша, я — бывший прапорщик Николаев.

Каким бы он не был бывшим, а ему устроили немыслимый по тем временам отрицания прием. С шумом, объятьями, поцелуями и даже смехом, который давно уже не звучал в усадьбе. Даже Ольга Константиновна улыбнулась впервые за много дней. Улыбнулась и поцеловала.

— Дорогой мой, здравствуйте.

Тут же велено было накрывать на стол, и дворецкий, не спрашивая хозяев, расставил на белоснежной скатерти фарфор, хрусталь и серебро. И занял место у входа, торжественный, как памятник уходящей эпохи, памятник с салфеткой, переброшенной через левую руку.

Николай Николаевич тряхнул тайными запасами спиртного, велев достать коньяк и вина из подвала, кухарка, ворча, что съедят паек завтрашнего дня, разожгла плиту, а Наташа лично приготовила салат из съедобных трав, растущих в саду. Из крапивы, одуванчиков, щавеля, сныти, клевера — она знала массу съедобных трав. И даже Настенька отобрала ноты, чтобы сыграть случайному, а потому особенно дорогому гостю, что он пожелает.

А пока шла эта веселая толкотня и шумиха с накрыванием стола и приготовлением всяческих закусок, генерал увел бывшего прапорщика из студентов в свой кабинет.

— Присаживайтесь, Владимир, курите.

— У меня — махорка. Но — настоящая.

— Сворачивайте свою самокрутку и — рассказывайте, — Николай Николаевич вдруг спохватился. — Может быть, по рюмочке коньячку для начала? Только — для начала.

— Сначала — для ясности, — Николаев улыбнулся. — Я — командир полка Красной Армии.

— Над Россией заколыхалось знамен, как в хорошем букете. Мне не очень нравятся большевики, но я не смею осуждать, какой цвет выберет молодой человек вроде вас.

— Так постановила рота еще в семнадцатом. Я не мог оставить их, Николай Николаевич.

— И поступили в высшей степени благородно, друг мой, — генерал поднял рюмку. — А потому — за вас и вашу удачу.

Оба торжественно подняли рюмки, сделали по глотку, и Николаев учтиво поклонился.

— Благодарю. От души рад видеть вас во здравии.

— Здравие присутствует, хотя его и терзают всяческие тревоги и сомнения. А чему мы обязаны вашему сегодняшнему возникновению в конце аллеи? Да еще с палочкой. Ранены?

— Ранение пустяковое, уже отвалялся в госпитале. Но полк — на формировке, и у меня оказалось десять дней отпуска, если позволите. Я привез свой паек на всю декаду

— Отрицание традиций есть характернейший признак времен смутных и доселе неведомых, — изрек генерал. — Я имею в виду декадный паек, друг мой. Но всякое даяние — благо, а ваш приезд — праздник. И да здравствует десятидневный пир во время чумы!

И начался пир, во время которого дочери были обворожительны, Николай Николаевич пытался шутить, причем, порою удачно, а двадцатилетний командир красного полка смущенно ухаживал за Наташей. И только Ольга Константиновна по-прежнему была трагически замкнутой, однако, к величайшему удивлению генерала, в конце обеда неожиданно заулыбалась, поглядывая то на красного командира, то на начинавшую краснеть дочь.

— Знаешь, почему он приехал на целых десять дней? — спросила она мужа, когда они остались наедине.

— А куда ж ему деваться?

— Нет, ты воистину исторически не наблюдателен, друг мой! — с торжеством объявила Ольга Константиновна. — Исторически!

Ежедневно после завтрака молодые люди отправлялись гулять вплоть до обеда. А после него — гулять вплоть до ужина. А после ужина — до темноты. И весь дом был в букетах полевых цветов, которые они непременно приносили с собой.

— Догадываешься, почему у нас появилось столько цветов? — заговорщески спросила мужа Ольга Константиновна.

— Догадываюсь, почему у меня начались головные боли, — проворчал Николай Николаевич.

— Нет, ты — неисправим, как сама твоя история!

— Между прочим, он в двадцать лет стал командиром полка. Полковник в двадцать лет — это прямо декабрист.

А на третий день сборщики цветов, уйдя с вечера, явились только на следующее утро. Николай Николаевич безмятежно спал или прикидывался, что безмятежно, а Ольга Константиновна не сомкнула глаз со сладко замирающим сердцем.

— Мы ночевали в стогу! — объявила Наташа.

— Это заметно. У тебя на затылке — солома, — поджав губы, сказала мать. — А что скажет молодой красный командир?

— Я прошу руки вашей дочери, глубокоуважаемые Ольга Константиновна и Николай Николаевич.

Ольга Константиновна онемела ровно на секунду. Потом, ни слова не сказав, ринулась вдруг в свою спальню, откуда явилась с потемневшей от времени иконой Божьей Матери.

— На колени! — воскликнула она, жестом Екатерины Великой указав, где именно они должны стать на колени.

Молодые, взявшись за руки, опустились на колени в указанном месте и покорно склонили головы.

— Благословляю вас, дорогие мои, этой святой иконой моей пра-пра… Не припомню точно, сколько именно «пра». Целуйте святой лик, дети, клянясь любить друг друга!

— Я, правда, атеист, но крещен, а потому с почтением… — красный комполка благоговейно поцеловал икону. — И клянусь…

— Клясться будете в церкви пред алтарем, — строго сказала Ольга Константиновна.

— Не получится, мы — против церковных обрядов, — вздохнул молодой жених. — А при гражданской регистрации полагается клясться только в преданности нашей идее. Но это решительно ничего не меняет в наших твердых намерениях.

— Приветствую ваши твердые намерения, — сказал Николай Николаевич, целуя жениха и невесту. — Ну-с, полагаю, однако, что свадебный пир задерживать не стоит.

На следующий день молодые расписались в ближайшем Райкоме. И торжественно поцеловали Красное знамя.

19.

Александр в относительном покое отращивал бороду в доме Платона Несторовича. Нет, уже не прятался под трупами в мертвецкой, а лишь скрывался на время в комнате Анечки, где стоял огромный шкаф, в котором штабс-капитан и исчезал от посторонних глаз, оборудовав в нем вторую стенку. Но это случалось редко, поиски остатков офицерского выступления прекратились на всей территории города Смоленска, но внешность изменить было необходимо перед долгой и опасной дорогой на юг.

— Ждите, пока я вам документы не подготовлю, — отвечал патологоанатом на все нетерпеливые вопросы штабс-капитана. — В городе кроме сыпняка обитает оспа, холера и сыпной тиф. Так что вскоре кто-нибудь с подходящей внешностью помрет непременно.

В доме оказалась хорошая библиотека, в которой европейская классика была представлена на соответствующих ей языках, а русская — роскошно изданными однотомниками. Было много книг по философии и медицине, и — Анечка, и капитану Вересковскому ждать было не скучно. Анечка, правда, работала и в доме появлялась поздно, но Александр находил себе занятия и кроме чтения. Колол дрова, напялив что-нибудь попроще, чтобы не бросаться в глаза случайным прохожим, складывал полешки в сарае, а потом готовил лучину и к приходу хозяев ставил самовар. Пока самовар закипал, чистил картошку, ставил ее варить и накрывал на стол. И хотя в доме ничего не было, кроме картошки, накрывал на стол так, как мама, Ольга Константиновна, учила накрывать в праздничные дни.

Он любил этих людей, спасших ему жизнь. Они работали по четырнадцать часов, потому что медицинского персонала в госпитале катастрофически не хватало. Работали с полной отдачей не только потому, что любили эту работу, а потому, что они ничего не способны были делать, не отдавая при этом не только силу, знания, но и саму душу свою. И никогда не жаловались ни на усталость, ни на судьбу, ни на скудное питание.

Это была настоящая русская интеллигенция, питомцы гнезда Лаврова, которую Вересковский уважал безмерно не просто потому, что сам принадлежал к ней, а потому, что она была истинно народной интеллигенцией. Не выходцами из народной гущи, в которой за тысячелетие осело немало мути и грязи, а людьми, не жалеющими ни сил, ни времени ради работы во спасение этого народа. Темного, невежественного, неграмотного, ленивого, завистливого, вечно полупьяного и редко — воистину доброго. Капитан прошел суровое чистилище не на небесах, а на войне, где собственными глазами видел и собственной шкурой ощущал, как лучшие из солдатской массы сами отсеивают плевелы от зерен. Сами, лично. А большевистская «Правда» апеллировала к самым низменным солдатским слоям, безнравственным, бесчестным и корыстолюбивым. И он ненавидел «Правду», хотя внимательно читал ее при первой же возможности от заголовка до последней строчки. Врага завтрашней России необходимо было знать досконально.

Здесь было какое-то противоречие, которого Вересковский сам себе не мог объяснить. Он не мог понять, почему большевистская газета адресовалась к наименее подготовленному читателю. Среди солдат было достаточно эсеров, анархистов, меньшевиков — даже кадетов, но ленинцы упорно делали ставку на людей полуграмотных и с точки зрения штабс-капитана, ненадежных.

Он спросил об этом Платона Несторовича за ужином, который был для них заодно и обедом.

— Русская империя была государством уравновешенным. У нее не имелось колоний, а присоединенные земли, княжества, эмираты и прочие территории оставались со своей привычной властью, подотчетной только представителям государя в лице его генерал-губернаторов и то лишь в вопросах внешней политики, а политикой внутренней занимались сами. Тягостная война, а, в особенности, отречение государя породили смутные времена. А во времена смут, Александр Николаевич, авантюристы всех мастей люто рвутся к власти, почему самые беспринципные из них и стремятся опереться на люмпенов и маргиналов, которым не нужна никакая программа, которым вполне хватает лозунгов. «Штык в землю!», «Грабь награбленное!» и тому подобным. Чем примитивнее лозунг, тем он понятнее этой толпе.

— Вооруженной толпе, — сказала Анечка.

— Вооруженной и озлобленной бессмысленностью этой войны. А Ленин… Что ж, Ленин откровенно борется за власть, а в подобной борьбе все средства, как известно, хороши.

— И на кого же он будет опираться, если захватит власть, Платон Несторович? Крестьянство за ним не пойдет, буржуазия — тем более, а рабочий класс в России немногочислен, потрепан войной и сильно разбавлен женщинами и выходцами из той же деревни.

— На террор. Любое отрицание отрицания при втором явлении опирается на террор.

— Мы уже толковали об этом, — вздохнула Анечка. — Давайте сменим эту печальную тему.

— Это верно, — сказал отец. — Давайте о чем-либо более веселом, что ли. Может, споем? Мессу заупокойную.

Помолчали, не обнаруживая никакого желания веселиться. Потом штабс-капитан сказал:

— Я смотрел вашу библиотеку, там очень много литературы на иностранных языках. Вы — полиглот?

— В какой-то степени. Я свободно владею шестью языками. Закончил в Лейпциге два факультета параллельно, тогда это допускалось. Философский и медицинский. Потом уехал во Францию, год учился в Сорбонне, жил некоторое время в Италии и на юге Франции, путешествуя по Лазурному берегу. Однако когда мои весьма состоятельные родители внезапно умерли один за другим, я вернулся в Россию и оказался посторонним. Ни знакомств, ни протекций. Но в армию идти мне не хотелось, почему я и согласился на вакантную должность прозектора при военном госпитале. Но со времен моего вояжа в Европу я читаю всех европейских классиков только в оригинале.

— Философией не занимаетесь?

— Философия не нужна во времена Смуты. А если до власти дорвутся большевики, она рискует оказаться опасной.

— Почему? Им не нужна философия?

— Не нужна, но не это главное. Главная причина в том, что они взяли экономическое учение Маркса в качестве учения философского. Маркс был хорошим экономистом, но Энгельс — философ-любитель, и никак не более того. Философ-любитель и историк — тоже любитель. Типичный германский капиталист, развлекавшийся писанием популярных статей и брошюр. Не читали «Коммунистического Манифеста»? Любопытное сочинение двух сытых авторов. Немец никогда не плюнет в котелок, из которого его кормят, но пошутить над всеобщими поисками общественного устройства — это с удовольствием. И на свет рождается некое второе издание «Государства Солнца» Томазо Кампанеллы, в котором авторы предлагают для всеобщего равенства и счастья обобществить женщин. Шутка налицо, но если бы ее написали не немцы, Россия не обратила бы на это сочинение никакого внимания.

— Почему же именно Россия?

— Да потому, что вместо французов, которыми Россия восторгалась сто лет, занял восторг перед германцами. Нам вообще свойственно восторгаться, недаром само название славян происходит от латинского слова «славус» или «склавус», что означает раб. У нас рабская склонность восторгаться внешней стороной культуры, почему мы и заимствуем прежде всего восторг перед формой, а не восторг перед содержанием. Целый век Русь наивно восхищалась блеском и остроумием французов, а потом вдруг столь же наивно стала восхищаться аккуратностью, старательностью и честностью германского орднунга. Россия — большое дитя, ей необходим пример для подражания, потому что ее внутренний девиз — степной: либо все сразу, либо вообще ничего. Либо абсолютная монархия, либо — анархизм в его самом примитивном понимании: что хочу, то и ворочу.

К концу монолога Платон Несторович начал ворчать, поскольку понял, что говорит слишком много. И буркнул недовольно:

— Что-то я разболтался. Прощения прошу.

— Мы слушаем вас с удовольствием.

— Борода у вас, капитан, ни к черту. Вся в каких-то клочках.

— Я подстригу, — сказала Аня.

— Ни в коем случае. Он должен выглядеть опустившимся солдатом, сбежавшим с передовой.

— Но это же будет всего лишь форма, но отнюдь не содержание, — улыбнулся капитан.

— Я вам только что втолковывал, что в России принимают по одежке, — проворчал патологоанатом. — Документы я вам подберу, ко мне часто прямо с улиц трупы поставляют. Одежду — тоже. Остается борода. Вот и растите ее, только не клинышком. И, как говорится, с Богом на юг или еще куда.

Вересковский задумчиво улыбнулся:

— В таком путешествии да еще и с такой бородой мне очень будет недоставать надежного проверенного спутника. И такой есть, только его еще надо разыскать. Я имею в виду прапорщика Алексея Богославского, Аничка. После шумихи, которую мы с ним учинили, он переправил меня через Днепр и остался на том берегу у каких-то дальних родственников. Помнится, он что-то говорил о священнике, своем родственнике, что ли.

— Может быть, мне следует попытаться отыскать его, пока вы будете растить бороду? — спросила Анна.

— Попытайтесь, Аничка, окажите услугу. Может быть через его брата, телеграфиста Юрия.

— Разыщу, — уверенно тряхнула головой Анна. — Юрий — мой приятель, часто бывает в наших краях.

— Вот за это стоит выпить по доброй чарке, — Платон Несторович встал. — Сейчас принесу.

— У вас есть вино? — удивленно спросил Александр. — Это в наши дни такая редкость…

— У папы есть спирт.

— Вполне современное питье. Чем больше жестокости за окном, тем чаще приходится гасить им внутреннее несогласие.

Вернулся патологоанатом. Со склянкой с заманчивой жидкостью и солдатской фляжкой.

— Это — вам в дорогу, капитан, — он протянул фляжку Вересковскому. — А это — за вашу удачу. Аничка, давай стаканы.

И поставил склянку на стол.

20.

С той поры, как растерянный Петр Павлович Трутнев поведал генералу Вересковскому, что отныне он свободен, поскольку его супруга, приговоренная к одиночной камере Бутырского Тюремного Замка вышла на свободу, внук трансильванской травницы Игнатий оказался беспаспортным сиротой. Зимой он колол дрова и топил печи, в теплое время года старательно собирал травы и коренья и дотемна возился в саду и огороде. Человеком он был тихим и малоразговорчивым, и все вскоре как-то привыкли его не замечать. Все, кроме Настеньки.Это был ее единственный и очень верный друг. Он учил ее, как распознавать болезни по цвету роговой оболочки глаз, какие следует пить отвары от той болезни, которая вдруг обнаружилась, как и когда собирать коренья и травы, каким образом сушить их, и как делать мази, примочки и настои.

Но больше всего Настньке нравилась его безотказность. Если кто-либо заболевал даже в дальней деревне, Игнатий тут же одевался и ехал, если была лошадь. А если лошади не оказывалось, то шел пешком в любую погоду и в любую даль. И никогда, ни под каким видом не брал денег за оказанную помощь. Максимум, на что он соглашался после долгих разговоров, так это на кусок хлеба в обратную дорогу.

— Игнатий, почему вы ничего не берете за лечение? — как-то весьма недовольно спросила однажды Ольга Константиновна. — Вы стольким оказываете помощь, что вполне могли бы купить себе лошадь, а не топать пешком в дождь и метель за десять верст.

— Я бы козу купил, — очень серьезно ответил на это Игнатий. — Лошадь — для извозу, а коза — для пропитания.

— Лошадь нынче в цене, — сказал генерал Николай Николаевич. — Погибло их без счета. Знаете, кто больше всего гибнет на войне? Лошади и дети. Самые полезные существа.

— А женщины? — воинственно спросила Настенька. — Или женщина — бесполезное существо?

— Женщины во время войны гибнут морально, а дети и лошади — гибнут физически.

— Странная у тебя философия.

— Это — не философия, доченька, — вздохнул генерал. — Это — статистика. Войны возникают чаще всего не по доброй воле того или иного правительства, а по давлению на это правительство кругов, которые давно уже правят миром. Я имею ввиду могущественные финансовые и сырьевые империи, которые фактически и управляют наиболее развитыми странами. Ныне за территории дерутся лишь страны неразвитые в индустриальном отношении. Великие державы сражаются за сырье и рынки сбыта. И будут сражаться, пока одна или, как максимум, две державы не захватят весь мир. Они поделят его меж собою, и войны прекратятся.

— Папа, признайся, ты — марксист!

— Что касается анализа капитала, то — бесспорно. Ну, а что касается так называемого «Манифеста» — решительно нет. Решительно и бесповоротно. Это — игра или, если угодно, заигрывание.

— Перед кем им заигрывать?

— Да перед толстосумами всех стран и народов. Россия клюнула, произошел раскол в едином массиве капитала, а джин выпущен из бутылки. Впрочем, он довольно энергично к ней припадает время от времени даже во время сухого закона. Представляешь, что будет с джином, когда власть ради его утешения отменит царский сухой закон?

Он бесконечно спорил с дочерью по всем поводам. Спорил не ради самого спора, а чтобы унять собственное внутреннее волнение, успокоиться, придти в себя от постоянной тревожной мысли о множестве писем, написанных им в разные инстанции и по разным адресам. Он искал следы исчезнувших неизвестно куда детей, но по этим следам легче было найти его самого, нежели канувших ни весть в какие тартарары детей.

Он как по жизненному опыту, так и по историческим свидетельствам знал, как опасно докучать властям личными просьбами. Для чиновника не существует отдельно взятого человека вне зависимости от того, плох сам чиновник или хорош. Он служит власти, соблюдает интересы правительства, контролирует исполнение его распоряжений, и всякая личная просьба для него — выход за рамки этой службы, невольное проявление личной инициативы и, как следствие, в лучшем случае возможное неудовольствие вышестоящего начальника. Это — естественно и вполне оправданно, потому что никакая власть не в состоянии действовать в интересах подданного государства. А он писал, писал, писал и просил писать других по сугубо личным мотивам. И если кто-нибудь когда-нибудь соберет все эти письма в единую папку…

Что это было? Понимание черной полосы России, отринувшей естественный ход развития общества и придавшей ему гибельное ускорение? Или — предчувствие пожилого ученого, интуитивно постигшего происходящее?…

Приехали на машине в четыре утра. Чека всегда выбирало это время, и тогда, и потом. Товарищ Дзержинский посоветовал, большой знаток сыскного дела. На рассвете все — растерянные, глаза еще продрать не успели. Все — в халатиках, животы торчат, груди у пожилых — висят, лица помятые, в глазах — перепуг и большое внутреннее неудобство. Застали в ночном белье, прямо из постели, лица неумытые и зубы не чищеные. Товарищ Дзержинский настоятельно советовал именно в это самое время к интеллигентам врываться с мандатом на обыск. Неумытая интеллигенция от смущения такого наговорит, что потом в протокольчик ляжет уютно, как стихи гражданина Пушкина.

Человек двенадцать прибыло. Под все окна и двери — по одному вооруженному с приказом не выпускать. Остальные шестеро в кожанках в дом вошли — пятеро мужчин и одна женщина для личного досмотра особ женского пола.

— Всем стоять! Повальный обыск, вот мандат.

И начался разгром. Все ящики столов выдернуты, бумаги — на пол, книги с полок — все на пол, ковры — вниз ворсом, посуда из шкафов — какая на столешницы, какая — тоже на пол. Стеклянный звон — это не вечерний. Это — рассветный звон. Долго еще он пронзительно ощущался в новой Советской России…

Забрали какие-то бумаги — какие, неизвестно, опись никто не вел. Забрали с собой генерала-историка да подвернувшегося под руку трансильванца Игнатия, как не имеющего при себе никаких документов, удостоверяющих личность, а потому подозрительного. И — увезли.

Едва сквозь слезы все прибрали, по местам расставили, битое — выкинули, как Ольга Константиновна, ни единого звука не издавшая при обыске, столь же молча начала собираться в город.

— Не выпущу, барыня, — сурово сказал старый дворецкий. — Пока кофею не откушаете, не выпушу. А откушаете, вместе поедем барина выручать.

Откушала без споров. И вместе с дворецким выехала в город. Поздно вечером вернулись втроем — вместе с генералом Николаем Николаевичем. Ольга Константиновна сражалась за него, как тигрица. Ее посылали к другому начальнику, от другого — к третьему, четвертому, но она все же заставила какого-то очередного позвонить в Москву, в саму Академию Наук. И там клятвенно заверили, что арестант местной чека — известный историк. Лучший специалист по офицерскому корпусу России.

А Игнатий пропал. Все в чека в один голос утверждали, что он попытался бежать и был застрелен.

— Не верю!.. — закричала Настенька. — Не верю, не верю! Игнатий никогда бы не бежал…

— И я тоже не верю, доченька, — вздохнул генерал. — Только бумагу нам показали.

— Какую бумагу?

— Акт о расстрелянии при попытке к бегству, — Николай Николаевич еще раз горестно вздохнул. — Но я не верю в эту бумажку, не верю. И убежден, что наш Игнатий жив и здоров.

21.

Игнатий и впрямь был жив, здоров и даже накормлен весьма вкусным обедом. Он не очень понимал, почему с ним так деликатничает чека, но будучи от природы замкнутым да и весьма неглупым, не задавал вопросов, предпочитая отвечать по возможности кратко.

А началось все с установления его личности, так как никаких документов у него не было. Он разъяснил, что специалист по лечению травами, что этому обучила его бабка, которая славится на всю Трансильванию своими способностями не только лечить людей травами и настоями на кореньях, но и по удивительному дару узнавать болезнь по глазам.

— И этому она тебя обучила? — недоверчиво спросил какой-то чин в кожаной тужурке.

— Умею, — кратко ответствовал Игнатий.

— Тогда угадай, на что я жалуюсь.

— Лицом к свету станьте.

Чекист послушался, стал лицом к свету. Игнатий внимательно вгляделся в радужную оболочку его глаз и сказал:

— У вас тяжелые боли в затылке. Плохо переносите алкоголь, начинает ломить затылочную часть. Это значит, что у вас скачком повышается давление. Скачок этот вполне можно вылечить, если будете аккуратно принимать мою настойку и не будете пить никаких алкогольных напитков во время лечения.

— Надо же! — удивился чекист. — А симулянтов уличить можешь? Ну, тех, которые на болезни ссылаются.

— Могу.

— А ну, ребята, тащите сюда этого спекулянта сахарином, который на помутнение рассудка жалуется, — распорядился чекист и, пока его ребята приводили спекулянта, пояснил. — В нашей работе, гражданин травник, здоровье — не главное, все равно его не хватит для победы над мировым капиталом. А вот симулянтов уличать — самое для нас!

Тут ребята и спекулянта доставили. Скорее обрюзгшего, чем полного, съеженного и сильно перепуганного.

— Лицом к свету! И следить, чтобы глаз не закрывал. Приступай, товарищ трансильванец.

Игнатий подошел, долго всматривался в радужные оболочки глаз перепуганного спекулянта.

— Так. Печень у него расширена. Только не на печень он жалуется, гражданин начальник, а на легкое помутнение рассудка. Это неправда. Рассудок у него в полном порядке.

— Точно! — от восторга чекист даже в ладони хлопнул. — Увести этого гада и готовить дело для «тройки». А товарища Игнатия оформить к нам в службу на должность эксперта. Под тайной кличкой «Трансильванец». Паек ему первой категории!

Так Игнатий был принят на должность эксперта первой категории под псевдонимом «Трансильванец».

Об этом никто не знал, кроме узкого круга работников чека. Вересковские считали его погибшим, генерал повздыхал, посокрушался, Настенька и Ольга Константиновна отплакали его и — все забылось на мучительно долгие десятилетия. И только тогда, тогда, в лютые годы повального террора бывшая девочка Настенька неожиданно встретилась с ним. Живым и невредимым.

Но эти десятилетия еще надо было прожить.

22.

Чоновский отряд Леонтия Сукожникова насчитывал девятнадцать человек. Кроме командира и его начальника штаба, а заодно и следователя Татьяны, был еще и заместитель командира бывший унтер-офицер и член большевистской партии с пятого года Никанор Ерофеев, которого все за глаза называли Ерофеичем, а супруги Сукожниковы только так к нему и обращались. В отряде было несколько молодых членов партии, которых хватило на ячейку, и — сочувствующие. Учитывая особое значение именно этого отряда, отвечающего за добывание хлеба для голодающей столицы, бойцов в него подбирали только с рекомендациями райкомов, а для подготовки выделили аж две недели.

Подготовкой — строевой и караульной службам, разборке и чистке оружия занимался Ерофеич. Он же и учил молодежь стрелять, но на стрельбах всегда присутствовала Татьяна. Не по долгу службы, а из любви к стрельбе.

Она не любила быть второй ни в чем. Не претендуя на командование отрядом, она вполне серьезно восприняла слова мужа, что смертные приговоры ей придется исполнять самой. А уж если тебя назначили палачом, так изволь отрубать головы одним ударом.

Натурой она была на редкость собранной и целеустремленной. Но при всей любви к стрельбе, это занятие все же являлось второстепенным. Главным было осознание, что ей предстоит следовательская работа, и Татьяна обложилась Кодексами. Уголовным, Гражданским, Процессуальным, старательно их штудируя. И так продолжалось до тех пор, пока однажды Леонтий, вернувшийся из Чека, несколько торжественно не положил перед нею очередной декрет.

— Что это?

— Декрет о борьбе с саботажем. Через каждую строчку — расстрел по решению следственной Комиссии. А поскольку в нашем штате она не предусмотрена, то по твоему решению. И со всей революционной беспощадностью!

Новая революционная, а практически большевистская власть законов не издавала, ограничиваясь декретами, которые приравнивались к законам, причем, старые никогда не отменялись, и число этих декретов достигло цифры неимоверной. Однако сверху было громогласно рекомендовано куда чаще руководствоваться пролетарским чутьем, почему на всей большевистской территории и гремели выстрелы группами и в розницу, наводя скорее страх, нежели порядок.

Пролетарское чутье не требовало знаний, и Татьяну это вполне устраивало. Все законы были забыты, и Таня Сукожникова отныне занималась только стрельбой. Не по мишеням — ей мишени не нравились — а по глиняным корчагам. Они разваливались с треском, и вскоре она достигла такого совершенства в этом треске, что сам командир Леонтий Сукожников наградил ее маузером перед строем всего отряда.

— Освой эту машину справедливости, и пусть головы классовых врагов разлетаются вдребезги, как разлетались корчаги!

Поначалу работы у чоновцев Сукожникова почти не было. Сопровождали продотряды по деревням и селам, где мужики угрюмо, но молча отдавали хлеб, и принуждения применять не приходилось. Чтобы зря не гонять лошадей ( «не тратить», как командир выражался), чоновцы вскоре перестали сопровождать продотрядчиков. Стояли в маленьком городишке, занимались стрельбой да шагистикой, которую уговорил командира ввести Ерофеич, и больше забот не было. Ни забот, ни хлопот, ни, главное, врагов, что очень не нравилось Леонтию:

— Эдак мы всю классовую борьбу проволыним, — ворчал он. — Затаился враг, затаился, Татьяна.

Таня поддакивала, но была очень довольна вдруг выпавшим затишьем на фронте ее классовой борьбы. И тайком, про себя молила Бога, чтобы такое затишье продолжалось как можно дольше. Она до ужаса боялась своей миссии палача, но еще больше боялась своего Леонтия Сукожникова. А ведь было, было время, было, когда он заискивал перед нею, готов был на все, что угодно, лишь бы заслужить ее мимолетную улыбку. И все это неожиданно как-то кончилось. Вдруг, как кончается детство, когда уже невозможно зарыться маме в колени и отплакаться, вместе с беспричинными слезами смывая с себя грязь и копоть мира взрослых, которые она внезапно почувствовала собственной, такой еще нежной и беззащитной кожей.

Но все, что имеет начало, обречено иметь конец. Принцип отрицания отрицания правит нами от рождения, которому ты не можешь крикнуть восторженное «да!..», и до кончины, когда твое жалкое, перепуганное «Нет, нет!..» уже ничего не в силах остановить.

Подняли ночью. Из сельца внезапно прискакал порядком избитый продотрядовец:

— Наших в погреб посадили!.. Я чудом ушел!.. Чудом!..

— Закладывай!.. — закричал Сукожников.

И выругался столь грязно, что Татьяна отвернулась, чтобы кто-нибудь не заметил румянца, полыхнувшего по щекам.

Выехали на четырех бричках и тачанке с пулеметом, за которым удобно пристроился Никанор Ерофеев. На передней, командирской, тряслись супруги Сукожниковы и боец с ручным пулеметом. На подъезде к селу командир остановил своих карателей.

— Ерофеич, развернешь тачанку у въезда. Приказываю встречать лютым огнем любого, кто вздумает бежать!

Еще одну бричку с ручным пулеметом и тем же приказом он послал на выезд из сельца, а, отдав приказы, велел во весь мах гнать на церковную площадь.

— Собрать всех жителей! — крикнул он, спрыгивая с брички с наганом в руке. — Прикладами гоните, если медлить задумают!

Жителей взашей вытолкали на площадь. Всех. Женщин и мужчин, стариков и старух, а заодно и детей, которые уже могли ходить. Построили их в круг, внутри которого с наганом расхаживал Сукожников.

— За активное сопротивление Советской власти я, как командир, каждого десятого мужика расстреляю! — кричал он. — Где продотрядовцы? Насмерть забили?.. Кто убивал?..

— Да никто не убивал, в баню мы их заперли, чтоб, значит, ты лично разобрался, гражданин товарищ, — спокойно сказал старый, седой до синевы старик-староста.

— А этот? — Сукожников ткнул дулом в избитого продотрядовца. — С крыши упал, что ли?

— А этот меня палкой ударил, — так же негромко объяснил староста. — Ну, общество заступилось, потому как выборный я человек. Может, оно, конечно, ошибку допустили, но стариков-то палкой — это никак нельзя, гражданин товарищ. Эдак все общество кувырком покатится, ежели за стариков заступаться перестанем. А свою ошибку мы, общество, значит, сознаем, хлебушек, что с нас причитается, собран. Велите грузить в брички, так и погрузим.

— Ты, старик, зачинщиков-то не покрывай, — чуть потише прежнего сказал Леонтий. — Ты скажи, кто конкретно отказался хлеб сдавать согласно решению Советской власти?

Вздохнул староста.

— Да вот, трое этих. Толкните их в круг, ребята.

Из рядов вытолкнули троих. Двое крупными были, откормленными, А третий… Третий, ох. Худой, в драном армячке.

— Точно, эти самые, — тут же подтвердил кто-то из освобожденных продотрядовцев.

— Так, — сказал Сукожников. — Пиши приказ о расстреле саботажников, товарищ следователь. И исполни его, после моей подписи.

— Может… — заикнулась было Татьяна.

— Это приказ от имени Советской власти! — прикрикнул Леонтий. — Чтоб живо и без помарок!

Татьяна вздохнула, подошла к старосте.

— Диктуйте фамилии злостных отказчиков.

Староста, вздыхая, нехотя продиктовал. Потом вздохнул:

— Только тут вот, какое дело…

— Дело потом! Отвести названных на кладбище, дать лопаты, пусть могилы себе копают.

Взвыли бабы, дети, весь народ взвыл.

— Несправедливо так-то! Несправедливо!..

— Молчать!.. — гаркнул Сукожников. — Готов письменный приговор, товарищ следователь?

— Готов, — тихо сказала Татьяна. — Может…

— Не может! — отрезал Леонтий и кудряво расписался.

Но толпа продолжала гудеть, бабы и дети — орать и плакать.

— Может, тут что-то не то… — осмелилась промолвить Татьяна, пока Леонтий искал в сумке личную печать.

— Все то, — он пристукнул приговор печатью и поставил дату. — Все теперь, нет назад ни шагу.

Приговоренных уже отвели к кладбищу. Они рыли себе могилу, и кто-то из молодежи помогал им рыть эту братскую расстрельную яму. Потому работали они молча, но споро.

— Тут такое дело, — не очень уверенно сказал староста, поглядев на могильщиков. — Тут, это, как бы сказать… Поговорить бы надо, гражданин товарищ командир.

— Ну, чего тебе? Приговор печатью прихлопнут.

— Ошибочно прихлопнут, — вздохнул староста. — Видишь, крайний старается? Мошкин его фамилия. Иван Мошкин. Он всегда старается, девять ртов кормит. Один, а ртов в хате — девять.

— Так приказ печатью…

— Отхлопни назад свою печать, — строго сказал старик. — Справедливость должна быть.

— Справедливость должна быть, — вздохнул Сукожников. — А приказ подписан и заверен…

— Справедливость важней приказа, гражданин товарищ.

— Понял! — Леонтий широко улыбнулся. — Понял, как сочетать. Только ты завтра мне лично просьбу схода о помиловании… Этого.

— Ивана Мошкина, — подсказал староста. — Завтрева непременно привезу лично.

— По рукам, — сказал Сукожников. — Завтра, лично.

И отошел к Татьяне.

— Тут такое дело, — тихо начал он. — С одной стороны приговор подписан и печать на нем. А с другой — сход вон того мужичка в драном армячишке помиловать просит. Так ты так сделай, чтоб все ладно было. Ты его с краюшку поставь да промахнись. А я тогда скажу, что справедливая Советская власть дважды не расстреливает. И все будет ладно. Поняла мою хитрость?

— Ой, нельзя же так, — испуганно зашептала Татьяна. — Он же в ужас придет, на всю жизнь в ужас.

— Наоборот! На всю жизнь счастлив будет, что жив остался. Поверь, знаю, что говорю.

— Леня, Ленечка, опомнись, что ты! — всполошилась Татьяна. — Объяви сейчас, не ставь под расстрел…

— Это наука ему такая.

— Это издевательство, а не наука!

— Молчать! — гаркнул Сукожников. — Печатью прихлопнуто, значит, все. Поняла?

— Поняла, — помолчав, горько вздохнула Татьяна. — Тогда вели, чтоб поскорее. Ждать да гадать — нервов не хватит.

— Становись к исполнению! — крикнул Сукожников.

Кончили копать могилу, вылезли. Помогавшие обреченным молодцы отошли в сторону, захватив лопаты. Тишина стояла — и дышали-то через раз. Ни слез, ни криков, даже дети примолкли. Серьезным по тем временам было это событие.

— Именем Советской власти приказываю исполнить решение следствия самому товарищу следователю.

Татьяна вышла вперед, стала перед жалким, съеженным каким-то — будто уж и дух из них выпустили, что ли — строем из трех мужиков. Ей было страшно, муторно, невыносимо муторно, но она пересилила себя не для того, чтобы не промахнуться, а для того, чтобы промахнуться в самого тихого, забитого жизнью мужичонку.

— Пли!..

Татьяна вскинула маузер, почти не целясь, два раза нажала спусковой крючок, и два тела скатились в яму. Потом опустила руку, снова подняла маузер, прицелилась и выстрелила. И третий, Иван Мошкин, остался стоять на краю смертной ямы, втянув голову в плечи.

— Приказываю прекратить исполнение приговора! — громко сказал Сукожников. — Советская власть — самая справедливая власть на земле, она не расстреливает дважды.

— Домой, — тихо сказала Татьяна. — Домой, скорее домой, а то не выдержу больше…

— Счастливо оставаться, сельчане! — бодро крикнул Леонтий. — Помните о справедливости нашей власти!.. По коням, хлопцы!

Чоновцы пошли рассаживаться по бричкам. Сукожников, проходя мимо старосты, шепнул:

— Жду завтра с решением схода.

Как только чоновцы умчались, а охрана дорог, ведущих в село, была снята, староста объявил сход.

— Бабы могут остаться, кто желает. Детей убрать, чтоб шуму не было. Кто-нибудь сходите за священником отцом Силантием, чтоб отпел честь по чести покойников наших.

Огляделся, заметил Ивана Мошкина, все еще почему-то стоявшего на краю могилы, подошел к нему, обнял за плечи;

— Ты тоже домой ступай. Натерпелся вдосталь.

— Чего?.. — отрешенно спросил Иван.

— Домой ступай, Ваня. Домой.

Мошкин покорно побрел к своей избе. Ноги плохо слушались, заплетались ноги, будто чужие.

На следующий день, как было договорено, староста приехал в городишко, пришел в дом, который захватил Сукожников для штаба и личной квартиры. Вошел, снял шапку, перекрестился на иконы и молча замер у порога.

— Проходи, — сказал Леонтий. — Принес решение схода?

— Нет.

— Почему это — нет, когда я велел?

— Повесился Иван Мошкин, когда еще сход шел. На вожжах повесился в своем сарае.

— Нет, нет, нет!… — вдруг дико закричала Татьяна.

И наступил провал.

23.

… — Убила, убила!.. При свидетелях!..

… — Я никого не убивала…

… — Из маузера!.. Полную обойму!..

«Полную обойму?.. Из маузера?.. Так вот почему руки дрожат, вот почему звон в ушах…».

… — Так арестуйте меня! Арестуйте!..

… — Легкой смерти ищешь?.. Не выйдет!.. Мы тебя в психушке особого режима сгноим!..

… — Не надо-о!..

И вдруг исчезли все звуки. И пришла тишина.

Очнулась Татьяна в маленькой квадратной комнате, выкрашенной в белую краску. Все было ослепительно белым, кроме густо черного пола. В стене против двери располагалось маленькое оконце с тяжелыми решетками, под нею у стены — крохотный столик, прибитая к полу табуретка да параша в углу. И койка, на которой она лежала.

Таня понимала, что сейчас ей следует встать, чтобы осмотреться, ощупать все, попытаться понять, где она находится, как и почему именно сюда попала. Но сил у нее почему-то не было. Совершенно не было никаких сил, и она продолжала терпеливо лежать.

В конце концов она задремала, проснувшись вдруг от грохота тяжелой железной двери. Зорко глянула из-под одеяла и увидела немолодого мужчину в очках и белом халате.

— Здравствуйте, Танечка, — тихо сказал он. — Я — доктор Трутнев. Петр Павлович Трутнев. Вспомните Вересковку. Я лечил вас всех по очереди. Вашу матушку, Николая Николаевича, Наташу, Павлика, Настеньку. А вот теперь — здесь. Только здесь и разрешили работать. И только под наблюдением.

— Где я?

— Вы? В неврологическом отделении, которым я и заведую. У вас был серьезный нервный срыв.

Он что-то говорил еще, но Татьяна не слушала. Она мучительно пыталась вспомнить, когда мог быть этот срыв и в чем он выражался. Но голова была пустой, и в этой пустоте метались какие-то обрывки воспоминаний. Белое платье, сачок в руках… Нет, не сачок, не сачок. Это — серсо. Кто-то играет в серсо…

Сквозь туманные отрывочные воспоминания прорезался далекий голос. Чужой, Таня не узнала его.

— … покой… полный покой… Вспоминайте детство, Вересковку, дружную семью…

Не узнаваемый голос странно помогал мелькавшим видениям, и Танечка увидела себя девочкой в легком платьице до коленок. Только что на опушке леса поспела земляника — она всегда поспевала раньше именно там. На опушке березовой рощи, за проселком. И Таня пошла с плетеной корзиночкой. Такие корзиночки плел из вымоченных ивовых прутьев седой дедушка в деревне, и все дети в праздники непременно относили его внукам гостинцы.

Ивовые корзиночки — для земляники. А для нежной малины этот же дедушка плел кузовки из лыка. Лично драл его, а из самых широких полос плел кузовки, заранее выморив и отбив лыко, чтобы оно было гладким и не царапало нежную малину.

В саду малина не росла. Ее почему-то считали сорняком и боролись с нею не только садовник с помощником, но и все дети, поскольку в семье очень поощрялось новомодное трудовое воспитание. И Танечка, надев рукавицы, рвала колючую поросль с корнями, хотя очень любила саму ягоду. И все любили, но ходить за нею приходилось далеко, в лес, в крутой, сплошь заросший малиной овраг. Брали кузовки и шли непременно в сопровождении взрослых.

Это было настоящее путешествие, и Таня очень его ценила. Взрослые знали об этом, и однажды сурово наказали Танечку за какую-то шалость, оставив ее дома, когда все пошли за малиной в овраг. Это был не просто сбор ягод, это был поход в неизведанное, где жили не только привычные птицы, но и белки, зайцы, ежи и, как говорили, даже гадюки. Где после сбора ягод в малиновом овраге обязательно разводили костер на опушке, пекли картошку и ели ее прямо с обгоревшей, впитавшей золу и угольки кожурой. И никто не запрещал есть картошку с пылу, с жару, наоборот, мама считала это очень полезным, но именно там, и только там. В лесу, после похода, а не дома.

В саду было много крыжовника ( «берсеня», как его по-славянски называл отец). Этот славянский берсень надо было собирать еще до созревания, еще тогда, когда зелень ягод начинала блекнуть, переходя в иной, желтый цвет. Только такой, недозрелый крыжовник годился для варенья, которое очень любили все. А после сбора ягод содержимое всех корзинок высыпалось на стол, покрытый клеенкой, и начиналось самое интересное. Мама или Наташа играли на рояле, а остальные старательно перебирали крыжовник. И сколько же было смеха и шуток!..

Только однажды самая маленькая, Настенька, уколола пальчик и сама же смело выдернула колючку. А пальчик стал нарывать. Мама ставила согревающие компрессы, но образовался нарыв, от которого девочка очень страдала, плакала и не могла спать. Тогда пригласили доктора… Да, да, милого доктора, и он вскрыл нарыв. Танечка вызвалась ему помогать, все происходило на ее глазах, она видела кровь и гной, который тщательно выдавливал доктор. И ей было так больно за младшую сестренку, что она твердо решила стать врачом…

А мама после этого распорядилась, чтобы непременно очищали крыжовник от колючек, и выдала детям маникюрные ножницы. Папа насмешливо именовал такое занятие бритьем.

Боже, какое же это было счастливое время!… Неужели мы обречены уходить из него навсегда?..

— … это пройдет, Танечка. Я пропишу вам уколы, чтобы сон был долгим и спокойным…

Нет, нет, не надо никаких уколов. Надо оставаться в детстве, пока есть силы держаться за него. Ведь в детство нельзя впасть, это — старческая болезнь. Из детства можно только выпасть. Как из гнезда…

Да, еще был крокет. Детям расчистили площадку, засеяли газонной травой, и на ней они сами ставили ворота и мышеловки. И азартно, до слез и обид, гоняли шары с разными полосами. Обиды детства… Боже, какая сладость сегодня вспоминать о них! Таких наивных, простых, легких, еще не успевших подрасти и потяжелеть, чтобы не возникать из ничего, как чаще всего бывает в детстве, а нежданно обрушиваться на плечи невероятно тяжелым и тусклым, как свинец, взрослым грузом. И тогда боль навечно с тобой. Не в слезах, не в истошных воплях крестьянских баб, а — внутри. В сердце твоем, и от этой боли нет никаких лекарств.

Откуда же эта боль в ней? Может быть, сказать о ней врачу?.. Нет, нет, никаких детских жалоб. Жалобы кончились вместе с детством. Потому что кончается само детство. Навсегда. И некому больше пожаловаться, некому поплакаться, некому покаяться.

Почему некому? А Господь?..

Только вот беда — они никогда не исповедывались. Никогда не говели, потому что форма столь легкой фронды была широко распространена в кругах русской интеллигенции. Да, они посещали церковь, но посещали по семейным традициям, а не по личной потребности. Свадьбы и похороны, именины и общие семейные торжества служили причиной посещений церковных служб, но исповедываться… Нет, нет, у них было заведено совершенно по иному. Каждому ребенку выделялся один день в месяц, когда он обязан был отчитываться в своих детских грешках. Девочка — наедине с мамой, мальчик — наедине с отцом. И эти детские покаяния никогда не обсуждались никаким семейным советом. И все младшие Вересковские настолько привыкли к этому, что им и в голову не могло придти хоть полслова поведать кому-либо, кроме родителей. Родители всегда были для них представителями всех самых высших сил.

А когда у Тани начался пугающий девочек болезненный переход из детства в девичество и она со слезами сказала об этом маме под великим секретом, мама только ласково улыбнулась.

— Это естественно, не надо тревожиться. Просто ты становишься барышней, и надо пить козье молоко.

Почему вдруг надо пить козье молоко, мама не объясняла. Козу купили немедленно, Танечка стала пить ее молоко, которое не любила, но отказываться от него и не подумала. Она очень любила маму, и поэтому вскоре полюбила не только козье молоко, но и саму козу.

Какое это великое счастье — иметь про запас маму!..

— … вам надо успокоиться. Я дам легкое снотворное…

Опять — голос доктора. Почему он такой знакомый, почему?.. И опять — ее внутренний ответ с плотно зажмуренными глазами: нет, нет, нет! Я — сама. Сама обязана справиться с собою. Сама…

Но снотворное ей все же дали, и Танечка впервые за много дней уснула крепким сном без сновидений. А перед тем, как проснуться, увидела вдруг козу. С рожками и бородкой, но не задиру, а очень приветливую. Тогда окончательно проснулась, села на кровати и громко спросила неизвестно кого:

— Где я?

И вдруг услышала мамин голос. Как в яви:

— Ты на перепутье, доченька. Возьми веник и грабли. Подмети дорожки к дому и очисти сад от сухих веток и старой листвы. И все отсеется. Все второстепенное отсеивает труд. Не ради искупления грехов, а ради их анализа и решения.

Это был мамин совет, Таня в нем не сомневалась. И поэтому, как только появился доктор, сказала ему, что очень хочет работать. Подметать коридор, мыть полы, поливать цветы.

— Прекрасное решение! — просиял доктор. — Поздравляю, вы на верном пути к выздоровлению.

Так Татьяна стала уборщицей психиатрической лечебницы, все палаты которой всегда закрывались на ключ. Она старалась, ценя не только свою весьма относительную свободу, но и доверие почему-то такого знакомого лечащего врача. И доктор Трутнев, свято уверовавший в теорию, что труд всегда ведет к облагораживанию характера и смягчению импульсов внезапного раздражения, исступления или приступа безадресной злобы, никак не мог понять, почему в его лечебницу попала именно Танечка Вересковская. Ему не передали историю болезни гражданки Сукожниковой, а потому он и не знал, что такого документа попросту не существует в природе.

А запрашивать не решался. Гражданка Татьяна Сукожникова поступила по прямому распоряжению Чека, а это учреждение уже успело внушить такой страх размахом бессудных расстрелов, что Петр Павлович сдерживал свое профессиональное любопытство. Но к больной, адресованной прямиком ОТТУДА, относился с особым вниманием. Хотя никому не говорил, что знает ее с раннего детства.

Однако проверить ее не мешало, чекисты могли и завербовать Танечку на свою службу. Россия вступила на глухую трясину доносов, клеветы, шепотков да намеков, и все стремились хоть как-то нащупать первый шажок в старой детской игре «веришь — не веришь», ставшей вдруг образом самой жизни. А большевистская власть подкрепила это неизвестным доселе категорическим императивом «доверяй, но проверяй».

И Петр Павлович попросил Татьяну убрать его кабинет, не трогая при этом его рабочего стола. Нет, он за ней не подсматривал. Он просто расположил на столе бумажки, запомнив их места и последовательность листочков. А Таня не только с особым старанием убрала его кабинет, но и уборную, наведя в ней доселе невиданную чистоту. И все бумажки оказались на своих местах, доктор окончательно в нее уверовал, а Татьяна запомнила, что в уборной есть окно, выходящее за ограждение больницы.

Обрадованный проверкой доктор наградил Таню синим санитарным халатом, чтобы при работе она не истрепала свой, больничный, темно коричневого цвета. И поручил ей через день убирать в кабинете, для чего он будет выдавать ей ключ из рук в руки.

И Татьяна продолжала старательно работать. Мама оказалась права и на этот раз. Горечь и непонимание собственной вины куда-то отходили, и на их место постепенно приходила вполне осознанная мысль, как убежать из этого сумасшедшего дома. Никакого импульсивного решения здесь не могло быть, и Таня трезво, тщательно и неторопливо взвешивала все возможности побега.

Но все решилось внезапно, в один день. Татьяна убирала коридор, когда в него неожиданно вошли трое мужчин. В кожаных куртках и фуражках, подпоясанные ремнем с непременными маузерами на длинном ремешке. Они не обратили внимания на уборщицу в служебном халате, а она — обратила. Это было Чека. И мотор глухо урчал где-то за окном…

И все вдруг вспомнилось. Все. И доктор Трутнев Петр Павлович, и муж Леонтий Сукожников, и расстрел, и…

Нет, дальше вспоминать нельзя. Ни в коем случае. Ни одного шагу в прошлое, ни одного…

А кожаные гости прошагали прямо в кабинет доктора Трутнева. Разговора там, видимо, никакого не было, потому что он вышел в сопровождении кожаных людей, поспешно натягивая пиджак прямо на медицинский халат. И вся четверка прошла мимо, к входной двери, не обратив внимания на Татьяну.

Это было катастрофой, и если бы доктор успел передать ей ключ от кабинета, она, пожалуй, от страха потеряла бы голову и ринулась через окно в докторской уборной неизвестно куда. Но ключа у нее не было, а был всего лишь синий служебный халат. Оставалось ждать, потому что из больницы ее не выпустили бы даже в этом халате, надетом, кстати, на длинную больничную рубашку, которую Таня подтягивала пояском, чтобы края ее не выглядывали из-под халата.

И Татьяна ждала с замиранием сердца, продолжая механически возить шваброй по коридорному полу.

Впрочем, доктор вернулся довольно скоро, и Таня очень удивилась, как-то уже сжившись с мыслью, что оттуда не возвращаются. Однако в кабинете доктор не задержался, успев снять халат и натянув на плечи пальто. Остановился рядом, шепнув ей:

— Помогите пальто оправить.

Таня стала помогать, а он сунул ей что-то в карман, торопливо продолжая шептать:

— Я положил вам в карман халата запасной ключ от кабинета и очень важную справку. Они интересуются вами, потребовали, чтобы я привез им все данные. Как лечил, чем лечил и каков мой диагноз. Боюсь, что они вас заберут, так как считают, что вы убили собственного мужа…

— Убила? — Таня, не выдержав, шепнула в ответ. — Почему же, почему же мне не предъявлено обвинение?

— Потому что вы — член партии, и нужно согласие ЦК. Так не проще ли спрятать вас здесь навсегда?

— Я не убивала, я…

— Молчите и слушайте, — тихо, но очень строго сказал доктор. — В уборной кабинета — окно, которое выходит за ограду больницы. А в моем шкафу — юбка, кофта и платок. Советую бежать, если сможете выбраться в окно. Берегите справку.

А громко добавил:

— Когда закончите с уборкой, немедленно идите в палату. Я загляну к вам, когда вернусь.

Вернуться он не рассчитывал, это Татьяна поняла по его взгляду. Что-то перехватило горло, она не смогла выдавить ни слова, и лишь кивнула в ответ. И доктор сразу же ушел.

Доктор ушел, а Таня стояла, как стояла, застыв с занесенной для подметания шваброй, точно играла в детскую игру «замри-отомри». А в голове… В голове вновь зазвучали голоса, которые молчали во время лечения, а сейчас вдруг прорвались с четкой ясностью:

… — Ты убила мужа…

… — из маузера…

… — сгноим тебя в психушке…

«Нет, нет, это уже было. Было…».

Татьяна взяла себя в руки, огляделась. Коридор был пуст, двери то ли камер, то ли палат закрыты на замок. А у нее есть ключ. Есть. Только не надо торопиться, могут следить.

Это были разумные мысли, но разумно решать Татьяна еще не могла. И поэтому быстро подошла к дверям докторского кабинета, открыла замок ключом, опущенным в карман халата, вошла в кабинет и тут же закрыла за собою дверь на ключ.

Огляделась, увидела шкаф, распахнула дверцы. В углу за докторским плащом лежал сверток. Руки дрожали, когда она разворачивала его. Все точно. Толстая крестьянская юбка, вязаная кофта, большой вязаный платок. И даже сапожки, о которых умолчал доктор. Городские, козловые, на небольшом каблучке. Таня, торопясь — «только бы впору были, только бы впору…» — натянула их, обрушила на себя юбку, надела кофту, повязала платок и кинулась в уборную. Вот и окно, только высоко, ей не достать…

Притащила стул из кабинета, кое-как — юбка путалась в ногах — взобралась на него, подергала окно. А оно не поддавалось, оно было забито наглухо.

А свобода — вот она. За стеклом… Значит, выбить стекло. Татьяна сорвала с себя кофту, обмотала кулак и что было сил ударила в стекло. Зазвенели осколки, стекло кусками вывалилось наружу. Таня аккуратно вынула оставшиеся осколки, Попыталась вылезти, но мешала широкая и длинная юбка. Стащила ее, скомкав, выбросила через окно за ограду. Вышло! Получилось!.. Подтянулась на руках, высунулась из окна, осторожно огляделась.

Забор проходил в аршине от стены. Надо было прыгать, но как? Если головой вперед, то не получится, в лучшем случае она повиснет на заборе. Значит, надо прыгать ногами вперед. Во что бы то ни стало, вперед ногами, сильно оттолкнувшись ими от стены.

Значит, надо вылезать так, чтобы оказаться спиною к забору. Потом повиснуть на руках, оттолкнуться ногами от стены и во что бы то ни стало упасть за оградой. Даже падая при этом на спину. Там — бурьян и какие-то низкие кусты, они спружинят, и удар будет смягчен.

Стоп. Свобода без денег — не свобода. Попрошайничать — не для нее, да и не даст никто. Россия озверела от крови и оглохла от расстрельных выстрелов надолго. В лучшем случае — задержат и донесут… Значит, сначала надо раздобыть денег. Хотя бы немного, на первое время.

Опять кинулась в кабинет. Поискала почему-то в шкафу, потом — на полках. Нигде ничего не было. Стала искать в столе, но в открытых ящиках хранились только какие-то бумажки, истории болезней, справки. Не то, не то… Кое-как взломала закрытый на замок ящик стола.

Там лежал браунинг и целых пять червонцев. Схватила, затолкала за пазуху вместе с браунингом, снова бросилась к окну. Вылезла из него, как было задумано: спиной к изгороди.

Вряд ли ей удалось бы проделать все это, если бы она с детства не занималась спортом. Скакала на лошадях, прыгала со скакалкой, лазала по деревьям. А самое главное, не боялась. Желание обрести свободу, вырваться из психушки было настолько сильным, что подавляло всякий страх в ее душе. Она сумела вылезти из окна спиною вперед, сумела уцепиться за нижнюю раму, сумела изо всех сил оттолкнуться ногами и …

И, перелетев забор, упала в бурьян, который и вправду ослабил удар. Вскочила на ноги, накинула юбку и, пригнувшись, бросилась к лесу. И остановилась только тогда, когда скрылась в кустах. Там отдышалась и достала справку, которую ей сунул в карман доктор.

Справка была выдана на имя беженки из Орловской губернии Агафьи Силантьевны Кузнецовой, прошедшей медицинское освидетельствование в психиатрической лечебнице.

24.

А штабс-капитан Вересковский все еще отращивал бороду в ожидании, когда появятся подходящие документы. Он твердо решил прорываться на казачий юг, мнения своего не менял, и Анечка только теряла время, убеждая его не поступать слишком опрометчиво.

Беда была в том, что ей не случалось влюбляться. Конечно, были увлечения, которые она по молодости принимала за любовь, но они проходили почти безболезненно, оставляя в душе лишь смутное желание любви, от которой теряют голову и себя самою. Но она всю жизнь прожила подле госпиталей, вдали от центра города, где вечерами гуляли по Блонью, а военный оркестр играл марши и задумчивые русские вальсы. Всего этого Анечка была лишена, а закончив Мариинскую гимназию на Большой Дворянской, вообще не бывала в городе. Не случалось бывать, как не случилось и влюбиться без памяти.

И вдруг — эта встреча с энергичным, безумно смелым капитаном Вересковским. Его отчаянная атака самой цитадели Смоленского большевизма, его яростное сопротивление, его презрение к уже победившим толпам вчерашних сермяжных солдат, внушали ей уважение, граничившее с восторгом. И даже его постоянная сдержанность и безулыбчивость волновали ее, помнившую капитана совсем иным во время их прогулки по древнему городу. Но сейчас он был весь в себе, скупо поддерживая застольную беседу, которую всегда с привычной неохватностью интересов вел Платон Несторович.

— Великие нации смертны, как смертны все живые образования. Это — некий бульон, в котором существует данный народ, вначале пожирая соседей и вообще более слабых, а потом, если сумел приспособиться — вырабатывает нечто, что можно менять у соседей. И все равно рано или поздно наступает коллапс и, как следствие, самоуничтожение.

— Полагаете в настоящем начало конечного забега России? — как-то уж очень безразлично спрашивал Верековский. — Этакого динозавра не сломит никакой коллапс, уважаемый профессор.

— При одном условии. Если динозавр приспособится и начнет поставлять на рынок не только солдат революции, а что-либо полезное, ему ничего не грозит. Но если поставки вдруг прекратятся, он начнет переваривать собственный хвост. Не согласны?

— Кто его знает. В России все возможно, кроме демократических реформ. Их не воспринимает наш менталитет.

— Вот их-то я и имею в виду. В чем, по-вашему мнению, заключена загадка, почему народные массы, не размышляя, ринулись за большевиками? Да в том, что их устраивал основополагающий лозунг обещанного царства социализма: от каждого по способностям, каждому по потребности. Вот это Россию устраивает полностью, землю она ковырять не очень-то любит, а перекуривать — с нашим полным удовольствием. Вы скажете, а как же с энтузиазмом масс? А никак, его нет, не существует он в природе в виде, так сказать, насущной потребности взрослого человека. Молодежь — да, она склонна слышать рев труб, гром литавр и цимбал, но взрослый человек жив семьей своей, в семейной тишине и спокойствии. То есть, в гармонии, а не в грохочущем энтузиазме. Детей исстари в гармонии воспитывают, и церковь эту гармонию всячески поддерживала. Храм Божий — особенно на селе — был спасением от громкого мира, от всяческих свершений, которые необходимы для будущего царства всеобщего равенства удовольствий, но отнюдь не равенства труда, потому что труд не может быть равным. Не может изначально, ибо в нем заключено творчество.

— Извините меня, но я утратил суть, — вздохнул Александр. — Может быть, не вовремя задумался.

— А суть в том, что при такой искусственной организации труда динозавр рано или поздно начнет пожирать себя. То есть, торговать собственными недрами, а не воспроизводимыми товарами, как то делают развитые страны.

Разговор шел вяло и неинтересно, и Анечка сердилась на отца. Не только потому, что он его начал, сколько из-за того, что Голубков задерживал Александра, тем самым отнимая его у нее. У Анечки весьма высоко проявлялось чисто женское чувство собственности, в особенности, если мужчина ей нравился. И отец не мог не знать, что он ей нравится, а поди ж ты, упрямо держал его, а время текло и текло…

— … Грубость для русского человека — акт самоутверждения. Утверждения за счет унижения другого…

Дальнейшим разглагольствованиям помешал звонок в дверь. Платон Несторович сразу замолчал, но не забеспокоился, а с удовлетворением сказал:

— Открой дверь, доченька. Видимо, это из милиции, так что вы, милостивый государь, временно удалитесь.

Анечка подождала, пока капитан скроется в коридорчике, который вел в морг. Там был запасной выход. А как только Александр вышел, тотчас же открыла дверь, искренне удивившись при этом:

— Вот уж кого не ждали!

Вместе с нею в гостиную вошел прапорщик Богославский, одетый почему-то в темную одежду дьячка.

— Выгнал меня дядюшка мой, — сказал он, поклонившись. — Изыди, говорит, и сам спасайся. Кругом одни красные, а я и на воротах храма собственного распятия не желаю. Справку, правда, дал, будто дьячок я его прихода.

— Это упрощает задуманное, — улыбнулся Платон Несторович. — Позови капитана, Аничка.

Александр очень обрадовался внезапному появлению боевого товарища. Однако радость свою привычно сдержал, лишь крепко пожав ему руку.

— Мне случайно удалось узнать, что на лесопилке будто бы готовят баржу с досками для сплава на Рославль, — сказал прапорщик. — Если бы ночью пробраться к ней и залезть…

— Ждать, — отрезал Платон Несторович. — Терпеливо ждать, вот в чем основная задача.

— Чего ждать? — сердито спросила Анечка. — Сейчас темно и, кажется, пока тихо.

— Ждать милиции, доченька. У капитана нет документов, а без них ныне и шагу не ступишь.

— А причем тут милиция? — Анечка недовольно дернула плечиком. — Она уже сплошь большевистская.

— Потому-то и процветает бандитизм, — вздохнул патологоанатом. — А трупы убиенных милиция доставляет для вскрытия, таков порядок. И я жду подходящий материал для капитана.

— В каком смысле? — усмехнулся Александр.

— В смысле подходящей фактуры и документов, капитан. Как правило, эта красная милиция документы не отбирает, чтобы поменьше было возни, что ли. Получают от меня справку о смерти, составляют акт и отряжают команду из содержащейся в тюрьме интеллигенции на похороны. Террор весьма упрощает жизнь, почему он и неизбежен при власти дилетантов.

В начале своей деятельности Советская власть официально именовала босяков, мелкое жулье, воров, хулиганов и прочее отребье «социально-близкими», взваливая на них всю работу по разгрому интеллигенции. Тогда и был брошен в массы лозунг «Грабь награбленное!», а когда городская и сельская босота с удовольствием исполнила призыв, с грабежами и разбоями стали бороться, но как-то вяло и не очень охотно. Милиция была нацелена на криминал организованный, угрожавший самой власти, а не каждому гражданину в отдельности. Да и прицел-то был какой-то странный, будто милиция все еще ожидала возврата к помощи «социально-близких», а потому и не решалась рубить под корень.

— Если засветло не придут, значит, до утра можно спать спокойно, — сказал Платон Несторович. — Не любят они Покровки.

— Почему? — вежливо поинтересовался Богославский.

— Говорят, бензина мало, а на лошадях — далеко. А на самом-то деле местных побаиваются. Оружия раздали всем, кто просил, центр далеко, а у нас на Покровке народ дружный.

— Может, нам тоже следует поберечь керосин? — вдруг спросила Анечка. — Прапорщик с документами переночует дома, а капитана я провожу на сеновал и завалю сеном.

— Откуда у нас сеновал? — удивленно спросил патологоанатом. — Уж чего-чего, а этого у нас доселе не было.

— Я… — Анечка смутилась, так и не научившись обманывать отца. — Я спросила разрешения у соседей, и они не возражают. У Квашниных, у которых корова.

— Лучше посумерничать перед пыхтящим самоваром, — мечтательно сказал Платон Несторович: ему хотелось немного повыступать перед столь редкой аудиторией. — Летними вечерами наши предки очень любили подолгу, до полной темноты сидеть без света. В сумерках все женщины казались прекрасными, а мужчины — идеальными. И непременно рассказывали ужасные истории про вампиров, вурдалаков, оборотней, кровавых разбойников. И это было совсем не страшно, потому что было, что защищать, и было, кому защищать. И мы, как в старые, добрые времена…

— Не было, а казалось, — сердито перебила Анечка. — Сейчас сумерки не в гостиной, а по всей России, и страшные сказки уже не нужны даже детям. Все и так живут, пригнувшись от страха. Даже доблестная красная милиция, так и не посетившая нас.

— Может, в городе вообще перестали убивать? — предположил прапорщик Богословский. — Хотя это слишком оптимистическое предположение для современных сумерек.

Анечке не нравилась эта никчемная сумеречная беседа, потому что она твердо решилась. Сегодня же, без всяких отсрочек, почему и возник некий сеновал, который принадлежал неизвестно кому, но уж никак не Квашниным. Отец прекрасно понял ее, но кроме дочери у него никого не было. Да, он понимал, что однажды его Анечка найдет своего мужчину, боялся этого, ревновал, а потому и выдумал это сумерничание. Все отцы ревнуют своих дочерей, но у Платона Несторовича эта ревность была болезненной до щемящего сердца. Уж слишком он был одинок.

— … Да, рецепта сейчас никому не пропишешь…

— Все! — собравшись с духом, решительно сказала Анечка. — Милиция не явится, а завтра господа офицеры могут отправиться в путь трудный и опасный. А потому я увожу капитана с собой, а прапорщик остается, как человек легальный.

— Был человек разумный, стал человек легальный. Кардинальное изменение общества при Советской власти, — вздохнул Голубков. — Видимо, Аничка права. Пора баиньки.

Анечка увела Вересковского. Голубков помолчал, похмурился, повздыхал, подумал и принес колбу спирта и два стакана. Плеснул по половинке, придвинул графин с водой.

— Вот я и потерял дочь, — тихо сказал он и опрокинул спирт в рот. Поморщился, не запивая. — Впрочем, все естественное — разумно.

— Пью за то, что вы приобрели сына, — прапорщик тоже выпил, торопливо хлебнув воды из графина.

— Сына?.. Этот сын думает, где бы еще пострелять вдосталь. Это не сын — защитник, это сын — разрушитель, знаете ли. Каково время, таковы, естественно, и сыновья.

— Мы не выбираем время.

— Зато время выбирает вас, — Платон Несторович вздохнул, непроизвольно потер левую сторону груди. — Это вы, вы развязали эту проклятую гражданскую войну, вы…

— Успокойтесь, профессор, — недовольно поморщился Богославский. — Подумайте лучше, как счастлива сейчас ваша дочь, и с этим ощущением мы и завалимся спать.

Анечка действительно была счастлива. Счастлива всей душою, всем телом, исполнением самых тайных, самых заветных своих мечтаний, а потому и гнала из головы все мысли о конечности этого счастья. Все придет потом, потом, как легкая элегическая грусть о миновавших мгновениях полного счастья…

Собрались утром за чаем. Анечка сияла, отец хмурился, офицеры тактично вели общий разговор. А потом приехала расхрабрившаяся милиция с очередным трупом. Капитан спрятался в шкафу, а Голубков увел милицию в прозекторскую, где и подал требуемое заключение об убийстве. Проводил дорогих гостей, вернулся с великой радостью, скрывать которую и не пытался:

— Ну вот вам и документы, капитан. Отныне вы — старший унтер-офицер 219 полка Колосов Иван Матвеевич. Направляетесь по месту жительства в Курскую губернию для отдыха после ранения. Кстати, вы — Георгиевский кавалер.

— Кстати, я и в самом деле Георгиевский кавалер, — усмехнулся штабс-капитан Вересковский. — Знак Советской властью не отменен, а доверие вызывает. Так что нацеплю.

— Нацепите и — под доски…

— Зачем же под доски, папа? — пожала плечами Анечка. — С такими документами и на досках удобно. А то и на буксире, я договорюсь с командой.

— О прапорщике не забудь, — сказал Платон Несторович. — Пардон, то бишь, о дьячке.

Анечка ушла, мужчины остались одни. Капитан подправлял отпущенную бороду, прапорщик старательно подшивал длинный подол великоватой для него рясы. Это молчание очень не нравилось Платону Несторовичу, даже тревожило чем-то неопределенным. И поэтому он в конце концов нарушил его не самым лучшим способом:

— Гражданская война — самое страшное бедствие для России. Небывало страшное.

— Самое страшное бедствие для России — власть большевиков, — тотчас же отозвался Вересковский. — Система управления неминуемо рухнет, и у большевиков останется единственный выход. Террор. Впрочем, мы, кажется, уже обсуждали эту тему, профессор.

— Боже мой, — вздохнул Голубков. — Боже мой, неужели нет никакого иного выхода?

— Можно петь, — улыбнулся Богославский.

— Что петь?

— Лазаря, дорогой Платон Несторович.

— Глупые у вас шутки.

Некоторое время они так препирались, а потом пришла Анечка. И с порога объявила:

— Кричите «Ура!», господа. Я обо всем договорилась, и завтра утром вы вполне комфортабельно отправитесь в Рославль.

И была еще одна безумная ночь на чужом сеновале, в которую Анечка не сомкнула глаз. Капитан крепко спал, чуть похрапывая во сне, а она, склонившись над его заросшим лицом, молилась про себя, чтобы Бог позволил ей увидеть своего капитана хотя бы раз, хотя бы мельком, хотя бы издали…

На заре Анечка провела капитана и прапорщика на буксирный катер, где они и устроились на корме с относительными удобствами. Распрощались с грустно провожавшей их девушкой, катер загудел, и медленно поволок за собою цепочку плотов.

— Слава Богу, тронулись, — с облегчением вздохнул Богославский. — Даже документов не проверили.

— Сплюньте, прапорщик, — проворчал Вересковский. — Вот когда Рославль проскочим, тогда и Господа возблагодарим.

На плоты с лодок пересаживались то ли беженцы, то ли хлебушек на югах промышлявшие, то ли бежавшие от большевиков, куда глаза глядят. Кто-то из команды непременно посещал плоты, отбирая у плотовщиков мзду за проезд, но к офицерам на самом катере никто не подходил. Из этого вытекало, что Анечка сама оплатила их путешествие, и капитан с непривычной теплотой подумал о ней. Она сделала все возможное, чтобы офицеры проскочили большевистские заслоны и смогли бы пробраться к частям Белой Армии.

Слабосильный буксир даже по течению шел медленно. Плоты порою сталкивались, путались, тогда катер останавливался, ожидая, пока плотовщики вновь не выстроят их в линию. А как только стало темнеть, вообще причалил в укромном заливчике и заглушил мотор.

— Ночуем на берегу! — крикнули с мостика. — Кашевар, готовь кулеш понаваристей!

— Только этого нам и не хватало, — вздохнул прапорщик.

— Ремень потуже подтяните, и глядишь, доберемся, — посоветовал Вересковский.

Плотовщики тем временем сноровисто крепили плоты к корневищам поречных деревьев, чтобы не разметало бревна ветром или внезапно поднявшейся водой. Только после этого все сошли на берег, кроме караульщиков, и расположились у костра, над которым на рогатине висел котел с кулешом.

— Эй, служивые! — окликнули с буксира. — За все уже заплачено, пожалуйте к костру!

— Ай, да Анечка! — улыбнулся прапорщик. — Непременно женитесь на ней, капитан. Рекомендую.

— Благодарю, прапор. Это — мысль.

Так за две ночевки и добрались до Рославля без помех. Офицеры уже собирались сойти с буксирного катера, как вдруг на берегу появились вооруженные люди.

— Так, — вздохнул Богославский.

— Это охрана, — сказал Вересковский. — Спокойно, документы у нас в порядке.

И поправил на груди солдатский Георгий.

Вооруженных было трое, подчинявшихся, как сразу определили офицеры, мрачноватого вида мужчине в кожанке с маузером на длинном ремешке.

— Документы, — внимательно просмотрел справки. — За что Георгия получил, унтер?

— За взрыв моста.

— Такие люди нам нужны. Именем Советской власти мобилизую в Красную Армию. И назначаю тебя, кавалер, командиром роты.

— Да я же после ранения… — начал было капитан.

— Лечиться будем после победы мирового пролетариата. А сейчас проследуем в полк. И ты, дьячок, тоже, у нас людей не хватает.

Напрасно Вересковский пытался объяснить, что он еще не оправился после ранения, что давно не видел родных, что… На все его доводы следовал один и тот же ответ:

— После победы мирового пролетариата.

— Ну, до этого мы еще успеем перебежать к своим, — шепнул капитан Богославскому, следуя за кожаной спиной.

25.

К Просечной бронепоезд «Смерть империализму!» подходил спокойно, солидно и неторопливо. Не ожидавшая сопротивления команда, полагая, что поселок и станция признали Советскую власть, не хотела тревожить население агрессивным грохотом своего бронированного чудовища.

Такова была обычная практика захвата местечек с полустанками для последующего грабежа и разгрома. Сначала войти тихо, без выстрела, удобно расположиться напротив вокзала, высадить группы с алыми бантами для встречи с населением, а, главное, для разведки, как и что именно грабить. Посетить рынок, приглядеться к лавочкам и магазинчикам, осторожно намекнуть жителям, что не худо бы встретить революционных бойцов хлебом да солью, а потом неожиданно для них навалиться со всей возможной и невозможной жестокостью. Это всегда срабатывало безотказно, население доверчиво ничего не прятало и не перепрятывало, а радостно встречало освободителей, правда, неизвестно от кого. Поэтому подкрадывались осторожно.

И вот тут-то…

За бронепоездом неожиданно грохнул взрыв. Никто ничего не успел сообразить, как точно такой же взрыв раздался впереди.

— Выходная стрелка взорвана! — по внутренней связи доложил машинист товарищу Анне.

Если бы верный Кузьма не подобрал бы для своего командира именно этого паренька, события, вполне возможно, развивались бы по иному. Но уж очень хорош был паренек, нежен и ласков, покорен и настойчив, и товарищ Анна готова была проводить с ним все время. И как раз в этот момент была не в форме. Как внешней, так и внутренней.

— Полный назад!

— Есть полный назад!..

Тяжелый бронепоезд затормозил, остановился, начал сдавать назад, что потребовало времени. А команда не понимала, что же происходит, а товарищ Анна только-только начала лихорадочно приводить себя в порядок, когда по внутренней связи донесли:

— Входная стрелка взорвана!..

— Экипаж, к бою!.. — крикнула Анна, вырвавшись в коридор. — Боевая тревога!..

Команда бросилась к пулеметам и артиллерийским башням, теснясь и толкаясь в узких переходах. И это тратило время и вносило сумятицу, потому что никто пока их не обстреливал. Однако когда бронепоезд начал сдавать назад, последний броневагон дважды обстреляли из пушки, разворотив пулеметную башню.

— Вперед!.. — скомандовала товарищ Анна. — Огонь по вокзалу из всех пулеметов!

Медленно поползли вдоль одноэтажного каменного здания вокзала, щедро поливая его свинцом. Однако ни одного выстрела не раздалось в ответ, но как только подошли к взорванной выходной стрелке, отчетливо полоснула по броне очередь, словно предупреждая, что ремонтировать здесь не дадут.

— Откуда стреляли?

— А черт его знает! Разве в щели разглядишь?

— Прикроем пулеметами, — решила Анна. — Ремонтную бригаду выпустить через донные люки. Пулеметчикам прикрывать ремонт, не жалея патронов!

Как только ремонтники спустились на пути через донные люки, по ним началась ружейная стрельба. Да не залпами, а методически выбивая ремонтников. Они укрывались за колесами, расползались под днищем бронепоезда, но поднять головы, чтобы оглядеться, никто не решался.

— Взять вокзал, — распорядилась Анна. — Кузьма, прикажи ремонтникам выкатиться из-под колес и укрыться, пока мы не вернемся. Как только отряд возьмет вокзал, пусть бросают все силы на подавление огневых точек противника на входе и выходе станционных путей.

Бронепоезд вновь прополз мимо вокзального здания, вновь щедро обстреливая его из пулеметов. Ответного огня не было.

— Во дураки, — сказал кто-то. — Сейчас мы им покажем, как воюет экипаж «Смерть империализму!».

— Сначала открыть бронелюки, — распорядилась Анна. — Если не будут стрелять, быстро вперед!

Люки открыли. Выждали. Никто не стрелял, и никакого движения в окнах затаенного вокзала не замечалось.

— Вперед.

Двенадцать хорошо вооруженных для ближнего боя бойцов выкатились из люков на насыпь, тут же вскочили и со всех ног помчались к молчаливому вокзальному зданию.

И тотчас же из всех темных окон вокзала грохнул ружейный залп, а из чердачного окна застрочил пулемет.

— Назад!.. — срывая голос, закричала товарищ Анна. — Это ловушка, всем пулеметам — огонь!..

Из дюжины в бронепоезд вернулось семеро, причем двое были ранены. А вокзал опять замолчал, равнодушно глядя темными провалами окон на железнодорожные пути.

— Возвращаемся к ремонтникам. Помогать, чем можем, и охранять, пока последний из них не вернется в бронепоезд.

Бронепоезд отполз к взорванной выходной стрелке без выстрелов — все равно противника видно не было, он умело прятался и умело маскировался. Накрыв бронированным вагоном место, где прятались рабочие, пулеметчики открыли частую, но неприцельную стрельбу, прикрывая работу мастеровой команды.

А команда эта работала лежа, а развороченная взрывом стрелка требовала не просто подтяжки гаек, но и замены взорванных кусков рельсов и стыков. Но стоило ремонтнику приподняться, чтобы достать накладку или просто навалиться на гаечный ключ, как он тут же становился мишенью, отделываясь в лучшем случае ранением. Пули рикошетировали, отскакивая от броневых листов обшивки, и тут уж уберечься от них можно было, лишь уповая на везенье.

Первый знак этого везенья уловила Анна. Тактика боя не менялась, из орудий в лоб по застрявшему бронепоезду никто не бил, и она поняла, что у гарнизона никаких пушек больше нет. Что он ждет помощи, потому что расстрелять из винтовок и пулеметов бронированный состав никто не в состоянии.

Так оно и было. Получив сообщение о скором нападении бандитского бронепоезда на полустанок и местечко, местные власти запросили помощь соседних войсковых соединений, оттуда нехотя и с опозданием выслали роту с орудийной батареей, но она заблудилась скорее от нежелания ввязываться в бой, нежели из-за отсутствия карты местности. За потери командование взыскивало куда круче, чем за уклонение от боя по просьбе какого-то там богом забытого полустанка. Это было типично для гражданской войны, где все воевали прежде всего за себя.

Но товарищ Анна не исключала, что помощь в конце концов может подтянуться, а потому следовало как можно быстрее уходить из этой вдруг оскалившей зубы Просечной.

«Кстати, откуда они узнали о маршруте бронепоезда?..».

Эта мысль мелькнула и исчезла. Не растворилась, а просто осела в глубины памяти, потому что сейчас было не до нее.

— С ремонтом закончить в кратчайший срок. Прикрывать ремонтников огнем. Помогать им по мере возможности.

Защищали ремонтников и помогали им все, кроме нового адъютанта. Мальчишка с огромным удовольствием любовался боем сквозь смотровую щель и никому не мешал. Пока вдруг не отвалился от нее в узкий проход. Случайная пуля попала в глаз. Его оттащили в закуток, чтобы не мешал, сказали Кузьме.

— Паренек твой насмерть погиб, товарищ Анна, — сокрушенно вздохнул Кузьма.

— Что?.. — она глянула отсутствующими глазами. — Скорее с ремонтом, скорее, скорее!..

«Видать, считает, что плохи наши дела», — подумал Кузьма и пошел в носовую часть бронепоезда.

Через час, потеряв еще двоих ранеными, восстановили развороченную взрывом стрелку, прошли ее на малом ходу, и, набирая скорость, громыхая всеми разболтанными частями, ушли «от Просечной на юг», — как в письменном донесении наверх сообщили местные власти.

— Начальника штаба, — распорядилась Анна.

Вошел худощавый, с изрытой оспой лицом, еще молодой, но изможденный мужчина в морской офицерской форме без погон и нашивок. По офицерски резко наклонил голову и строго выпрямился у дверей.

— Проходите, капитан, присаживайтесь. — сказала Анна, разбираясь в подшивках тактических карт-двухверсток.

Капитан прошел, сел напротив. Он был сдержан, молчалив и необщителен, однако товарищ Анна ценила в нем стратегический расчет, уменье взвешивать возможные ходы противника и точность оценок сложившихся ситуаций.

— Вот наше место, — она ткнула карандашом в карту. — Наши потери как технического свойства, так и людские вы знаете. Что бы вы сделали на месте противника?

— Противник это уже сделал.

— Что именно сделал?

— Он передал по телеграфу о бое и указал наш маршрут. Мы пробились только потому, что красные командиры не умеют воевать. Однако не подошедшие к Просечной резервы могут нас ждать на следующем полустанке. А в принципе на любой версте. Достаточно выбрать дефиле и взорвать рельсы. Отсюда первая задача: во что бы то ни стало уйти с этого маршрута.

— На карте указана железнодорожная ветка вправо от нашего движения. Правда, обозначена всего лишь пунктиром, однако карта старая, могли и достроить. Ваше мнение?

— Выслать вперед разведку. Только из пехотинцев, а не моряков, которые этому не обучены. Медленно двигаться за ними. Если дорога вправо есть, уйти по ней. И там тоже выслать разведку, которая должна расследовать этот путь. До возвращения и отчета разведки срочно приступить к ремонту, выставив усиленные ручными пулеметами двойные охранения по обеим дорогам.

Бронепоезд, громыхая суставами, осторожно полз вослед за пешей разведкой. Все ленты были снаряжены, все патроны загнаны в патронники, пулеметчики не отрывали глаз от прицелов. Все было изготовлено к тому, чтобы драться в самом последнем бою.

Но их никто не преследовал, и если уходящая влево пунктиром обозначенная, как строящаяся, железная дорога в самом деле существовала, они получали шанс спрятаться, провести ремонт, а потом исчезнуть среди бесконечных и путаных железных путей юга России.

Дорога была, разведка дала отмашку. И бронепоезд, грохоча разбитыми сочленениями, переполз на нее и вновь поплелся за другими разведчиками по этой лесной дороге.

Спрятавшись за поворотом, все приступили к срочному ремонту. Все, весь экипаж, потому что дел было невпроворот. И только пулеметчики охранения заняли укрытые позиции у поворота, да разведка продолжала свой путь, исследуя, куда ведет эта ветка.

И тишина сразу нарушилась грохотом кувалд, дробным стуком молотков, шипеньем сварочных аппаратов. Необходимо было во что бы то ни стало вновь обрести подвижность, боевую мощь и уйти как можно дальше от стреляющих полустанков.

Только куда — «дальше»? Этот вопрос очень беспокоил Анну и ее начальника штаба. Судя по всему, их могли встретить на пути от Просечной к югу, подтянув достаточно сил, чтобы навсегда покончить с разбойным подвижным гнездом. И командиры ждали разведку.

Она вернулась уже под вечер, когда заканчивали работы. Путь впереди был. Ветка выходила на соседнюю солидную дорогу, и никакого охранения на выходе не существовало. Все вздохнули с огромным облегчением, а товарищ Анна приказала навсегда закрасить надпись «СМЕРТЬ ИМПЕРАИЛИЗМУ!», написав вместо этого «СМЕРТЬ БОЛЬШЕВИКАМ!». А пока закрашивали да писали, отозвала Кузьму в сторонку.

— Нового адъютанта тебе подобрать, товарищ Анна? — насмешливо поинтересовался Кузьма.

— О том, что мы идем на Просечную, знал только Павел, — жестко сказала она, проигнорировав его игривость.

— Это точно.

— Найди его и… — Анна запнулась. — И приведешь в отрицание.

— Чего? — не понял Кузьма.

— В отрицание, чтоб не топтал больше землю. И пока не найдешь, лучше не возвращайся.

— Погибших похороним, последний поклон отдам, а уж тогда и пойду твой приказ исполнять, товарищ Анна, — угрюмо сказал Кузьма. — Насчет этого твоего отрицания.

— В полное отрицание, полное! Сам, лично исполнишь и доложишь, когда нагонишь нас.

— Куда пойдете?

— На юг, там — свои по отрицанию. Граница большевистского царства — небольшая речка с топкими берегами и длинным мостом. Как только проскочим мост, считай, что ушли. Вот и ищи нас там, за этой речкой. Ты — балтиец, документы у тебя вроде в порядке. Даже справка есть, что под Нарвой будто бы за большевиков кровь проливал.

— Прощай, товарищ Анна.

На этом они и расстались, чтобы никогда более не увидеться. Не увидеться потому, что этого не хотел Кузьма.

Он шел и угрюмо думал о товарище Анне, снабдившей его такими неотразимыми документами. Отрицание, отрицание… Всех — в отрицание, всю Россию готова в отрицание списать, лишь бы грабить, грабить, грабить. Мостик, говоришь?.. Так не будет тебе того мостика, запомнил я его. Запомнил, товарищ Анна…

26.

Павлик наблюдал за боем бронепоезда с гарнизоном, спрятавшись на скате густо заросшей кустарником вершинки. Товарищ Анна прорвалась, потому что гарнизон местечка Просечное был ничтожно мал, имея на вооружении всего одну легкую пушченку, а войсковые части так и не подошли.

Нет, этого свободомыслия оставить без строжайшего наказания Павел не мог. Разгильдяйство привело к прорыву очень опасного врага, сеявшего смерть и насилие под лозунгом «Смерть империализму!», тем самым обманывая простых людей, которые встречали их хлебом-солью, и которых они насиловали, убивали и грабили подчистую.

Им владел благородный юношеский гнев против насильников и убийц. Он ненавидел их до ослепления, он жаждал не мести — он жаждал справедливой расплаты, какой она представляется только в молодости. Не для себя и не ради себя — ради того идеала чести и благородства, которые цепко приживаются в детских душах, если родители, семья, традиции дома вложили ее. В него — вложили, и этого капитала он еще не растратил в отличие от некоторых братьев и сестер.То, что вложили в него, умножилось на юношеский максимализм. Равно как и любовь стрелять во все, что бегает или летает.

Бронепоезд не разгромили только потому, что воинская часть не пришла на помощь малочисленному гарнизону. Это было для него ясно, это он видел собственными глазами, а потому виновные должны были понести заслуженное наказание.

Павлик и представления не имел, какой силой прямого воздействия обладает чекистский мандат. И это незнание увеличивало силу этого почти мистического воздействия. Люди, годившиеся ему в отцы, командиры и лица должностные, тут же вставали по стойке «смирно», увидев зловещий документ. Такой мандат означал, что его предъявитель имеет право на бессудные расстрелы, изредка формально опираясь всего-то на три подписи им же назначенных лиц.

Однако Павлик нисколько не удивился, когда начальник гарнизона Просечной вытянулся перед ним в струнку, даже не заглянув в мандат. И почему-то сказал:

— Семен Мухин. Готов к исполнению!

— Вы послали связного за помощью?

— Так точно! Конного, с депешей. Посылал дважды, но помощь так и не пришла.

— Командир части будет расстрелян за неоказание помощи в бою, — сурово сказал Павел. — Численность его отряда?

— Сто тридцать девять человек, одна батарея из двух орудий, пулеметная команда с двумя пулеметами и комендантское отделение при штабе.

— Поднимайте свою команду, товарищ Мухин. Через полчаса пойдем в расположение саботажников.

— Кого?..

— Того, кто отказал вам в боевой помощи.

Выехали минут через сорок. Для себя Павел потребовал коляску: ему казалось, что так он солиднее смотрится. С этой же целью он постоянно сдвигал брови к переносью, чтобы выглядеть непреклонным, строгим и озабоченным. А вперед приказал выслать конного нарочного с приказом построить отряд к его приезду. В полном составе.

— Когда Павел подъехал, отряд был выстроен на площади полукругом в три шеренги. На флангах стояли конники кавалерийского взвода с обнаженными для салюта шашками и артиллеристы перед своими пушками. Это Павлу не понравилось. О салюте он и слыхом не слыхивал, а вот про конную атаку кое-что слышал. И поэтому сказал, едва подъехав:

— Распоряжения особо уполномоченных Чрезвычайной Комиссии слушают стоя, а не сидя в седлах.

Конники тут же спешились, но Павлик на всякий случай решил не вылезать из коляски. Он подъехал поближе и встал. И тотчас же от центра строя навстречу коляске зашагал командир, изо всех сил топая корявыми сапогами. Не доходя до коляски, выхватил из ножен шашку, отсалютовал ею и громко доложил хрипатым от волнения голосом:

— Отдельный полк рабоче-крестьянской Красной Армии выстроен для торжественной встречи товарища уполномоченного! Докладывает выборный командир полка Антон Спивцев!

— За сознательное неоказание боевой помощи во время сражения с бандитским бронепоездом командир Отдельного полка Спивцев отдается под суд и будет расстрелян решением Особого совещания. Товарищ Мухин, возьмите у него оружие.

— Есть взять оружие!

Мухин спешился, снял с растерянного выборного командира Отдельного полка Спивцева шашку, вынул из кобуры наган. И все молчали, не очень соображая, что происходит.

— За измену товарищам по общей борьбе именем Чрезвычайной Комиссии приказываю расстрелять бывшего командира Спивцева. Приговор исполнить немедленно. Есть желающие в полку?

В шеренгах возникло некоторое замешательство, которое, однако, продолжалось недолго. Затем из рядов вышел хмурый немолодой боец. Помолчал, мрачно поглядывая на неизвестного молодого Уполномоченного, и сказал:

— Исполню.

— Исполняйте, приговор потом напишем. Где начальник штаба?

— Так точно, — из рядов шагнул немолодой человек в изрядно поношенной офицерской форме без знаков различия. — Бывший полковник Генерального штаба Молчанов.

— Пройдемте в штаб, доложите обстановку, — Павел вылез из коляски. — Мухин, объясни бойцам текущий момент.

И вслед за начальником штаба прошел в избу, где размещался штаб Отдельного полка.

— Ваш отряд упустил бандитский бронепоезд по вине вашего командира. Меня интересует, куда бронепоезд мог направиться.

— Я захватил с собою набор топографических карт-двухверсток, — сказал бывший полковник, роясь среди бумаг. — Знаете, на всякий случай, чтобы при первой же возможности дезертировать из этого Отдельного полка и — затеряться.

Тут начальник штаба слегка запнулся и остро глянул, как товарищ уполномоченный отреагирует на глагол «дезертировать». Но тот никак не отреагировал, и полковник тотчас же пояснил:

— Это я к тому, что у меня далеко не полный объем…

— Этот район есть, надеюсь?

— Этот безусловно. Сейчас, сейчас… — полковник вытащил, наконец, нужную подборку, вздохнул с облегчением и развернул двухверстку на столе.

— Вот полустанок Просечное.

— Значит, бронепоезд мог уйти только по этой дороге? — спросил Павел, вглядываясь в карту. — А что это за пунктирная линия?

— Это — проект новой ветки. Карта двенадцатого года, и неизвестно, успели ее построить или нет. А если успели, то довели ли до следующей магистрали? Или это просто тупик.

— В двенадцатом уже поздно было строить, — уверенно сказал Павел. — Исходя из этого предположения, ваше мнение, куда все же пошел бандитский бронепоезд?

— Исходя из вашего мнения — далее на восток, — полковник чуть подчеркнул «вашего», но Павел не обратил на это внимания. — Прикажите начальнику станции Просечное немедля связаться по телеграфу со всеми полустанками вдоль дороги на восток.

— Ну, так скажите Мухину, чтобы послал вестового на станцию Просечное, — буркнул уполномоченный. — И пусть там примут все меры к его задержанию и разгрому.

— Слушаюсь.

Полковник вышел. Он прекрасно понимал, что дорогу могли построить именно потому, что началась война. Это позволяло маневрировать резервами, перебрасывая их с одной магистрали на другую, но молодой и неприятно заносчивый уполномоченный раздражал полным отсутствием вариантного мышления, тупо упершись в бронепоезд и не желая ничего иного ни знать, ни предполагать.

А Павел, разглядывая карту, которая настораживала подробностями и не давала ему ни одного знакомого ориентира, просто-напросто играл в шашки. И главной задачей в этой игре был тупик, в который он намеревался загнать бронепоезд. Он во что бы то ни стало хотел устроить ему «сортир», выражаясь шашечным жаргоном. Играл с азартом и упоением, поскольку до сей поры видел только гимназические карты Меркатора.

Поэтому, к великой досаде полковника, все развивалось с чудовищной медлительностью. Проще всего было бы запросить дальние станции на магистрали, а затем уж идти от них, к Просечной, чтобы с ясностью представить себе, где же бронепоезд. Заодно следовало связаться с самой крупной на трассе станцией, чтобы установить, успели построить проектируемый участок железной дороги, а если да, то куда он ведет. Однако странный чекист упорно не желал ничего слышать, а без его прямого указания полковник не рисковал принимать никаких мер. Мандат и кожаная куртка вкупе с кожаной фуражкой давали право их обладателю на бессудный расстрел, как то случилось с командиром Отдельного полка Спивцевым. Причем, без всякого письменного решения «тройки»: просто хлопнули, и все. И нет больше товарища Спивцева. Списали товарища Спивцева в отрицание устным распоряжением товарища Уполномоченного.

И эта бестолковщина продолжалась до вечера, пока телеграфисты не перестали получать ответы, поскольку их абоненты преспокойно ушли домой к женам и детям. А товарищ Уполномоченный самого ЧК азартно играл в какие-то свои игры.

— Связи по линии больше нет, — доложил полковник.

— Почему это — «нет»?

— Так рабочий день кончился. И связь кончилась. Теперь ночной связи тут нет, бандитов кругом много.

— Бандитизму объявлена всероссийская война.

— Так для этого и Отдельный полк создали! — не выдержав, в сердцах сказал начальник штаба, но тут же, впрочем, спохватился. — То есть, наша прямая обязанность.

— Наша прямая обязанность — уничтожить бандитский бронепоезд, — строго напомнил Уполномоченный.

— До утра не получится.

— Тогда — спать всем. Я тут устроюсь. Койка при штабе предусмотрена?

— Предусмотрена. Но, может, ко мне? Перекусить надо…

— Здесь останусь, — твердо заявил Павел, опасаясь чужого дома в чужом поселке. — Пусть бойцы еду из общего котла принесут.

— А мне…

— А вы идите домой. В семь утра жду на службе.

— Есть быть в семь ноль-ноль.

Начальник штаба ушел. Павлу принесли кашу с добрым куском мяса, он плотно поел, решил полежать и незаметно уснул крепким молодым сном без сновидений.

Сновидения должны были придти позже, в полудреме перед пробуждением. Павлик с детства любил их, всегда надеялся увидеть, но вместо сновидений на рассвете увидел небритое лицо Кузьмы.

— Ты как тут оказался?

— Гада эта велела тебя, значит, в отрицание пустить. За ловушку на Просечной.

— Убить, что ли, меня пришел?

— Да не тебя, а ее. Как написала она новый лозунг на броне «СМЕРТЬ БОЛЬШЕВИКАМ!», так и решил я покончить и с нею, и с таким названием. Пустить его самого в отрицание.

— Кого его? Меня?..

— Да не тебя, не тебя, сказал же!..

Неизвестно, сколько времени они бы разговаривали на разных языках, если бы не появился начальник штаба. Он начал с того, что, не интересуясь местом, где ремонтируется бронепоезд после прорыва, тщательно, до мельчайших подробностей расспросил о его состоянии.

— Передок весь раскроили, — докладывал Кузьма. — Входную стрелку мы с хода проскочили, а вот выходную — на тихом ходу. Да и заряд там был потяжельше. Так что кормовую башню разобрать пришлось, там теперь — пулемет с круговым обстрелом. Еле-еле трое бойцов помещаются, такая теснотища.

— Лучше скажи, куда он ушел! — крикнул Павел, никак не соображающий, почему бывший полковник Генерального Штаба не задает Кузьме самого главного вопроса.

— Все — в свое время, — сухо сказал начальник штаба Отдельного полка. — Бронепоезд никуда уйти не мог, ремонт требовался сложный. Боеспособность восстановлена?

— Вполне, — ответил Кузьма. — Ремонтировались на ветке, которая оказалась по ходу справа. Место укрытое, с одной стороны — болото, с другой — лес густой, без шума не пройдешь.

— Значит, атаковать его на той ветке было никак невозможно, — уточнил полковник.

— Да он ушел по этой ветке и будет пробиваться к югу, — с досадой сказал Кузьма. — Мне капитан, который начальник штаба, карту какую-то показывал. Какая-то станция его интересовала. Сборна, что ли…

— Заборна?

— Точно, Заборна! Говорил, что если проскочит ее, то все, путь на юг открыт. Там мост длинный, через пойму…

— Погоди, моряк…

Полковник начал торопливо листать подборку топографических двухверсток. Кузьма внимательно следил за ним, а на Павла уже никто не обращал никакого внимания. Здесь занимались делом, воевали всерьез, не отвлекаясь на детские игры за шахматной доской. Павел понял, что дело касается не пальбы по мишеням, а тактики, и примолк.

— Вот она, — облегченно вздохнул бывший полковник Генерального Штаба и даже улыбнулся. — Действительно, пойма очень широкая, поэтому и мост такой несуразно длинный.

— Точно, — сказал Кузьма. — То-то он их беспокоил. «Проскочим, говорили, и — все. Считай, что на югах!»

— Товарищ уполномоченный, — полковник выглядел настолько серьезным, что Павел тотчас же встал, одернув куртку. — Немедля вестового на станцию. Письменный приказ телеграфисту: связаться со станцией Заборна и предупредить гарнизон, что бандитский бронепоезд…

Полковник вдруг замолчал, подумал. Потом сказал решительно:

— Я напишу, что телеграф должен передать.

— Вестовой!.. — крикнул Павел. — Ко мне!.. Срочная депеша!..

27.

Татьяна бежала напрямик, без цели и задачи, с одним единственным инстинктивным чувством убежать, как можно дальше. Убежать от всех — от людей в кожаных куртках, от психиатрической лечебницы, от доктора Трутнева, от собственного прошлого и собственного настоящего. То просветление, которое появилось у нее в больнице после встречи с Петром Павловичем и заставило ее поступать вполне разумно, даже вернуться в кабинет, взять деньги и браунинг, теперь вдруг исчезло. Осталось чисто звериное желание бежать. Бежать, как можно дальше и спрятаться, забиться в самую глухую и глубокую нору. И больше ничего в ней сейчас не было. Одна пустота.

Пошел дождь, мокрые ветки хлестали по лицу, тяжелая мокрая юбка путалась в ногах, но она, задыхаясь, продолжала яростно прорываться сквозь кусты, без дорог, цели и направления. А в висках вместе с бешеным стуком сердца билась одна мысль:

«Как, как я сюда попала?.. Где была прежде, что делала, почему оказалась в лечебнице?.. Почему меня преследуют, хотят убить, замучить до смерти или сгноить в глухой палате?.. Что произошло, что?.. Где я оступилась и до сей поры лечу в пропасть?..».

Это был ужас. Ужас, выключающий сознание и память, обессиливающий и угнетающий. Она ничего не могла вспомнить из своего прошлого не потому, что сошла с ума, а потому лишь, что этот ужас украл у нее все воспоминания. Силы уходили только на удержание их, даже не на борьбу, нет! Татьяне сама борьба представлялась ужасной, ей сейчас было не до нее настолько, что даже мысль о возможности сопротивления ужасу не смела шевельнуться в ней.

«Я — ничья, ничья. У меня нет и не было родителей, я — подкидыш. О чем говорил этот доктор? Что лечил меня и моих сестер? Каких сестер, каких?.. Нет и не может быть никаких сестер, я — одна. Одна. Одна в целом мире…».

Она шла и шла, неизвестно, куда. Ей казалось, что она идет прямо, но на самом-то деле она кружила по лесу по затейливой спирали. И уже в сумерках рухнула в ельнике от полного изнеможения. И благодатный сон обрушился на нее…

Проснулась она от озноба, сильного, как трясучка, даже зубы лязгали. И вся — мокрая насквозь: спала на мокрой земле, ночью выпала большая роса, и вся одежда — юбка, кофта, даже нательная больничная рубашка — было мокрым, хоть выжми.

Здесь же, где спала, она сняла с себя все одежды, старательно и неторопливо отжала рубашку, кофту, юбку. И такое было чувство, что на всей земле больше никого нет, почему она не пряталась, не приседала за еловыми ветками, а вела себя так, как ощущала. А ощущала она, что одна на всей земле.

Ах, похлебать бы сейчас чего-нибудь горяченького, отвару бы картофельного попить, чтобы внутри все согрелось, чтобы дрожь не била, чтобы озноб унять… Только где же, где же отвары эти?..

Татьяна брела сквозь мокрый от росы ельник, оступаясь и покачиваясь от невероятной усталости. Болела спина, ныл каждый суставчик, кружилась голова, подкашивались ноги. И от всей этой скопившейся немощи Татьяна просто шла вниз, потому что так было легче.

Ельник кончился мокрым покатым спуском к лесному озерку. Она, ни о чем не думая, спустилась к топкому берегу. Здесь никого не было не видно и не слышно, но слабый ветерок принес горьковатый запах дыма. И Татьяна пошла на этот манящий теплом запах. Миновала береговые заросли тростника, повернула и увидела небольшой костерок, возле которого сидели двое мужиков с винтовками. Один был в истрепанной солдатской форме, второй — в гражданской одежде и фуражке с алым бантом. Оба были сильно простужены, из носа текло безостановочно. Солдат уж и не вытирал его, и сопли капали то на выцветшую гимнастерку, то на бороду, которая вся была увешана застывшими каплями. А второй, с алым бантом на фуражке, безостановочно шмыгал носом и все время утирался рукавом, уже блестевшим от соплей.

Вид у них был вполне мирным, и она пошла к ним. Нет, не к ним, а к костру, над которым висел солдатский котелок. И парок, парок слетал с этого котелка.

— Здорово, кума!.. — приветливо крикнул солдат, увидев ее. — Прошу к нашему котелку, мы гостям всегда рады.

Татьяна подошла, хотела сесть, но он задержал. Подстелил свою шинель, потянул ее за руку.

— Садись на шинельку, садись, застудишься. В лесу ночевала, что ль? Заблудилась или пряталась от кого? Мы — народная милиция, мы тут за все в ответе. Если видела бандитов — доложи.

Татьяна сидела молча, протянув к костру красные иззябшие руки.

— Испугана она, — сказал шмыгающий с бантом. — Оставь ее. Похлебки поест, согреется, сама расскажет. Ложка-то есть у тебя?

И опять она промолчала.

— Ну, ничего, я тебе свою дам, — гражданский вздохнул. — Сильно баба напугана. До кондрашки, коли не поест.

— Так давай ей, коль сам есть раздумал, — сказал солдат. — Готово хлебово наше.

— Держи ложку. Она у меня ухватистая.

То ли запах похлебки, по которой томилось тело, то ли протянутая ложка что-то напомнили ей. Что-то из далекого неведомого прошлого, а только Таня вдруг поднялась, подошла к берегу озера и стала мыть руки и ложку.

— Знаешь, почему я ей ложку отдал? — жарко зашептал шмыгающий. — Груди у нее под рубахой шевелятся, будто живые. Ну, не могу я этого терпеть, не могу. Может, мы ее, это… За похлебку, а? Ей хорошо, и нам — сладко. А нет, так и силком не грех…

— Да погоди ты!.. — зло зашипел солдат. — Ложку она моет. И руки. Не наших, значит, кровей. Наверняка из бывших, а кто такая? И откуда тут, в нашей местности?

— Так тем нам сподручнее, сподручнее!.. — продолжал талдычить свое мужик. — Стало быть, и жаловаться некому…

— А если разведка она? Если в лесу недобитки офицерские прячутся?.. Гляди, гляди, как идет. Наши бабы так не ходят…

Татьяна вернулась к костру, опустилась на расстеленную шинель и стала, обжигаясь, жадно хлебать из котелка. Милиционеры молча смотрели на нее, но сами есть не торопились.

— На руки ее погляди, на руки, — зашептал солдат. — Барские ручки-то, белые…

Терпеливо дождался, пока гостья, нахлебавшись, не отложила ложку, и сурово сказал:

— Наелась? Теперь документ покажи, кто ты есть и откуда в наших краях вынырнула.

Плотно поев похлебки, Таня не просто наелась, а — успокоилась. Ужас куда-то отступил, и недалекое прошлое возникло в сознании.

— Из лечебницы я. Вот справка.

И, порывшись в карманах юбки, достала сложенную вчетверо бумагу на имя Агафьи Силантьевны Кузнецовой. Солдат прочел бумагу вслух, и недоверчиво прищурился.

— Так выходит, что ты — Гунька Силантьевна?

— Да. Агафья Кузнецова.

— А по мужу как именуешься?

— А… Незамужняя я.

— Так. Незамужняя, стало быть? Годится. Тогда ты, незамужняя баба, должна понимать, как мы, служивые, по вас истосковались. И отказать нам тебе, ну, никак не невозможно. Здоровая, в сладком теле еще, сны, поди, грешные снятся. Снятся, а?.. Снятся, по глазам вижу, что снятся!.. Ну, расскажи, когда в последний раз мужика принимала?

— А заартачишься, силком завалим!..

— Молчи, — сказал солдат. — Она и по-доброму нам не откажет. Мы к ней — со всем нашим расположением, и она нам никак не откажет. Тем паче, что и сама того же хочет. Ну, хочет ведь, хочет, по глазам читаю!..

И мужики радостно заржали.

К такому обороту Татьяна была совершенно не готова. Она и представления не имела, как повела бы себя настоящая Гунька Силантьевна Кузнецова. Смеялась бы вместе с мужиками, стыдила бы их или со слезами просила о пощаде? Бросилась бы бежать, звать на помощь, угрожать, что пожалуется братьям?

Но постепенно и как-то незаметно для самой Тани эти растерянные мысли стали замещаться вполне осознанным гневом. В ней заговорило не только воспитание и брезгливость к двум грязным, потным, в соплях мужикам, но и чисто женское неприятие подобных предложений. Быть без сопротивления изнасилованной этими немытыми сопляками ощущалось всем ее существом настолько омерзительно, что Татьяна как-то вдруг отрезвела. И, заставив себя улыбнуться, сказала:

— За похлебочку рассчитаться надо, верно? Так я с удовольствием с вами рассчитаюсь. Только в порядочек себя приведу.

— Да ты тут присядь, тут!.. — заржал солдат.

— Лучше там. Но быстренько, не задержу.

Встала, пошла к тростникам. А присев в тростниках, достала из кармана юбки пистолет, вогнала патрон в патронник и, спрятав браунинг за спиной, спокойно пошла к костру.

У костра в одних кальсонах приплясывал шмыгающий. Солдат тоже готовился, снимая через голову гимнастерку.

— Мы жребий бросили! — торжествующе закричал тот, что уже был в полной готовности. — Я — первый! Первый я!..

— Ну получай, если первый.

Татьяна вскинула браунинг и, не целясь, влепила пулю в лоб приплясывающему сопляку. А остальных оставшихся шесть пуль одну за другой выпустила в солдата. Подхватила шинель, швырнула в озеро браунинг и скрылась в лесу.

«Я — палач, — спокойно и отстранено думалось ей. — Но ведь не с детства, не с тех сачков, которым ловила бабочек, и не с удочки, когда ловили карасей в пруду. И даже не тогда, когда стреляла из мелкокалиберки по воронам. Нет, нет, палачами не рождаются, палачей делают. И меня сделал палачом Леонтий Сукожников. И я расстреляла его из маузера, и меня запихали в сумасшедший дом, и давали такие дозы успокаивающих, что я и вправду стала не в себе…».

Все возвращалось на свои места столь бурно, что Татьяна почти бежала в ритме этого возвращения. Она не знала, куда так спешит, лес был для нее всегда чужим, в нем с детства жили разбойники, волки и змеи, и даже за малиной дети ходили под зорким наблюдением взрослых. Но если в детстве это были всего лишь детские страшилки в сумерках, то ныне, в эпоху всероссийского отрицания, лес и впрямь стал убежищем для очень многих, не нашедших своего места в социальной сумятице или, наоборот, четко определивших свою позицию в зависимости от власти в ближайшем уезде. Но она не могла не бежать куда-то от только что расстрелянных ею потных и похотливых мужиков.

Палач бежал с места казни.

«Леонтий — какое дурацкое имя!.. А ведь он был моим мужем. Мы ездили отбирать хлеб у крестьян. Это называлось излишками, хотя того, что оставалось крестьянам после нашего грабежа, не хватало на прокорм многим семьям. И они прятали зерно, где только могли. И если мы находили, то забирали это зерно, а того, кто его прятал, прилюдно расстреливали. Тут же, без суда. Решением „тройки“, в которую входил следователь и он же — палач. А следователем была я…».

Шуршали под ногами сухие елочные иглы, хлестали по лицу елочные лапы, с шелестом уступал дорогу папортник, А Татьяна продолжала бежать, неведомо куда. И ей еще не стало ясно, что от самой себя никуда не убежишь.

«Кто же готовит палачей? Нет, не исполнителей, а приказателей, решающих без всякого суда, кому жить, а кому — пулю в лоб? Когда они рождаются на свет Божий? Тогда, когда отрицание жизней становится самой основой государства, будь то кровожадный феодал или столь же кровожадный марксист, поверивший в байки о всеобщем равенстве. Не равенстве прав, а непременном равенстве уровня жизни. Эта пещерная мечта о равном куске добычи легко усваивается, в нее с восторгом и искренностью верят миллионы людей, которым всегда казалось, что все господа бездельники, что их необходимо уничтожать без суда и следствия. Тогда приходят Леонтии Сукожниковы и получают мандат на право расправы… Мандат на право расправы — вот, что такое их классовое чутье. Это всего лишь их классовая заскорузлая ненависть, рожденная из векового рабства и тысячелетней зависти… Коммунистический Манифест — это же просто-напросто издевательская шутка, памфлет. Ведь только в памфлете можно говорить об обобществлении женщин и детей. Он возник тогда, когда в Европе появились группы, исповедующие всеобщее отрицание сложившихся государственных структур, основанных на строгом исполнении определенных задач. Власть, полиция, жандармерия, армия. „Все — долой!“ — провозглашали радикалы. — Мы наш, мы новый мир построим…». А построили хаос, казарму, мандаты вместо законов…». А большевики просто пристроили к этому памфлету вековую мечту русского мужика о скатерти-самобранке… И что осталось от прежнего порядка? Церковь? Русская Православная церковь будет уничтожена. Значит, остался только Бог с его конечной справедливостью, когда всем воздастся по грехам земным…».

Лес бежал мимо нее или она — мимо леса?..

Нашли ее через три дня монахини Свято-Парасковейского монастыря, посланные по ягоды. Маленькую, усохшую, жалко скорченную под пропотевшей солдатской шинелью…

28.

Георгиевский кавалер старший унтер-офицер Иван Колосов старательно служил в регулярном стрелковом полку Красной Армии. Определенный на должность командира роты, с обязанностями своими справлялся быстро и четко, был на отличном счету у командования и своего боевого опыта не скрывал. Спрятавшийся за своей бородой, чужими документами и чужой судьбой штабс-капитан Александр Вересковский личного уменья воевать не желал ни от кого прятать, потому что привык отвечать не только за себя самого, но и за вверенную его попечению роту.

Однако вскоре полк, занимавший позиции на берегу небольшой, протекавшей по обширной пойме речки, стал таять. Маневренная гражданская война, не имевшая сплошной линии фронта, часто меняла направления основных опасностей, завтра делая из позиций главного удара позиции второстепенные, а то и просто запасные. Тогда начиналась перетасовка войск, которых всегда не хватало, а внутренние резервы молодой республики были давно исчерпаны. И в конце концов на этом, ныне второстепенном направлении от всего полка остался один батальон с пулеметной командой мощностью в два пулемета да единственной легкой пушченкой с тремя ящиками зарядов. Но основная опасность сместилась на юго-восток, и командование вполне обоснованно полагало, что для обороны моста наличных сил бывшего полка более чем достаточно.

Телеграфное сообщение со станции Просечная, подписанное Уполномоченным Берестовым, пришло к командиру полка Матюхину вечером, и он тут же приказал собрать всех командиров на совещание. А командиров-то было всего ничего: комиссар, командиры двух оставшихся рот, пулеметной команды да артиллерист при единственной пушке со считанными снарядами. Матюхин прочел им содержание телеграммы и, вздохнув, спросил:

— Так что же мы будем делать, товарищи командиры?

— Выполнять приказ! — строго сказал комиссар.

— Это правильно, — сказал Александр. — Вопрос в том, как мы его будем выполнять? С наличными силами и одной пушке против бронепоезда мы не продержимся и часу.

— Значит, умрем! — крикнул комиссар.

Он был фанатично предан большевистской идеей, но малость глуповат. Все это знали, а потому на него никто и не обращал внимания. Все внимательно слушали командира первой роты с Георгиевским крестом за личную храбрость.

— Умрем, и бронепоезд пройдет по нашим трупам через мост? — усмехнулся Александр. — Наша задача — не пропустить его. И я вижу только одну возможность: взорвать мост.

— Протестую! — заявил комиссар на всякой случай.

— Взрывчатка у нас есть, — вздохнул Матюхин. — Только ведь все равно ничего не выйдет.

— Почему?

— Бикфордов шнур забрали. Осталось аршин двадцать, не больше. А этого мало.

— Этого мало, — повторил Александр, — Всего-то на пятнадцать минут горения.

— Может, рельсы на мосту снять? — предложил командир.

— Бронепоезд этим не остановишь. Он откроет огонь из всех калибров по городу, и под этим прикрытием его ремонтники поставят новые рельсы. Нет, только рвать…

Александр задумался, прикидывая. Потом сказал:

— Необходима фотография моста с реки. Поищите в дворянских или купеческих альбомах.

— Все нетрудовые элементы высланы согласно постановлению большевистской ячейки, — с вызовом сказал комиссар. — А все ихние документы сожжены.

— Неразумно, потому что заодно вы сожгли и память. Поищите у фотографов, они обычно хранят негативы.

— Сделаем, — сказал Матюхин.

А комиссар почему-то выругался и вышел. Видно, пожалел, что в свое время не выслал в Соловки и фотографов.

У одного из фотографов нашелся негатив, на котором был мост во всю длину, снятый с реки. Он быстро его отпечатал и доставил в штаб батальона еще мокрым, что, впрочем, не помешало Александру его внимательно изучить.

— Глубина реки под мостом?

— Глубоко, — сказал Матюхин.

— Мне необходима веревка с грузом и узлами через каждый аршин. Завтра замеряю сам.

На следующий день Александр с двумя гребцами замерил не только глубину реки под мостом, но и скорость ее течения вплоть до лежащего ниже залива. Потом велел пристать, вылез из лодки и медленно пошел по мосту, самым внимательным образом разглядывая каждый стык и каждую шпалу. Пересек реку и обширную пойму, вышел на противоположный берег и неторопливо стал подниматься по длинному крутому спуску.

Колея пролегала в глубоком каньоне. Песчаные откосы были кое-где покрыты клочковатой травой, вверху шумел лес. Александр прошел весь спуск к реке до конца, осмотрел все и понял, что бронепоезд пойдет на мост на всех парах, поскольку его команда не знает, что у красных в резерве всего одна пушка да батальон стрелков. Пройдя чуть дальше, дошел до домика обходчика путей, который сразу же вышел навстречу.

— Завтра мимо тебя пройдет бронепоезд, — сказал Александр, протягивая ему ракетницу. — Пропустишь и тут же — ракету в воздух. Все понял?

— Так точно.

— Не выполнишь, расстреляю.

И пошел назад по спуску. На мосту снова остановился, прикидывая, куда ему придется падать, чтобы уйти до взрыва под воду. И только после осмотра вернулся на свой берег.

Он был очень доволен, сказав Матюхину:

— Взорву и с коротким шнуром. Глубина вполне достаточная, и, если я все рассчитал правильно, бронепоезд уйдет под воду целиком. Выдели мне двух самых опытных взрывников, а куда именно поставить взрывчатку, я им укажу на месте.

— В воду решил падать? А удар? По ушам удар придется, смотри. Оглохнешь, а то и вообще сознание потеряешь и — хана, брат.

— Ваты в уши натолкаю. А ты перед операцией их как следует стеарином зальешь.

Матюхин вздохнул.

— Не нравится мне все это. Но выхода, похоже, нет.

— Нет. И будет так, как я сказал.

— Значит, завтра, — командир покачал головой. — Может, выпьем сегодня? У меня спирт есть.

— Никогда не пью перед боем, потому и цел пока. Ты лучше лодку в заливчик отправь. А старшим назначь дружка моего дьячка Богославского. Может, и выловят, если сознание потеряю.

— Об этом мог и не говорить.

— Вот завтра и выпьем. За упокой бронепоезда.

— Убежден?

Капитан улыбнулся:

— Если не убежден, никогда не берись. На авось не воюют. Давай своих взрывников.

Взрывники оказались опытными, понимали с полуслова, и Александр быстро и надежно заложил мины на стыках рельс впереди первой речной опоры. Расчет был на то, что тяжелый бронесостав, набрав на спуске скорость, не успеет затормозить перед развороченными рельсами, нырнет паровозом, ударится схода об опору и уйдет на дно. Взрывники оценили его замысел:

— Толково, товарищ ротный. Уйдет с концами.

— Рвать буду сам по вашему сигналу. Как только стрелочник сообщит о проходе бронепоезда, белую ракету вниз по течению. А сейчас идите. Про сигнал не забывать. Белая ракета.

Взрывники ушли, и Александр остался один. Сидел на шпале, закутавшись в шинель, жалел, что не отдал оружие взрывникам, курил, старательно, по фронтовому спрятав цигарку в рукав. Внешне он ничем не выдавал своего волнения, но волновался, как то всегда бывало на операциях, в которых глупая случайность могла сорвать весь продуманный план. Ну, к примеру, захочется какому-либо бандиту из озорства или привычки к убийству прошить пулеметной очередью обходчика с флажком, и вся цепочка разрушится. Вся. И бронепоезд ворвется на мост раньше, чем бывший штабс-капитан успеет поджечь бикфордов шнур…

«Случай есть излом логики, ее вывих. И тогда начинает работать система неопределенности. Беспощадная, бессмысленная, губящая все и вся и даже самою себя. Я — кадровый офицер русской армии, не признающий большевистской власти, служу большевикам не за страх, а за совесть, рискуя собственной жизнью. Почему? Почему я так поступаю? Не потому ли, что все вообще случайно, что подо мною сама пустота, потому что пустота рождает только пустоту и ничего иного породить не может?..

Стоп, стоп. Когда включилась в России эта чудовищная система? Когда Государь Александр Второй вышел из кареты, а Гриневицкий швырнул бомбу. Тогда случайно взошел на трон Александр Третий, его сын. Случайно подавили людей на Ходынском поле. Случайно Керенский оказался сыном директора Симбирской гимназии и с детства боготворил Ленина. Случайно большевики захватили власть. Так включилась система, в которую была вовлечена Россия, и которая в конце концов разрушила не державу, а сам русский народ. А Россия — это не территория, это — душа территории, И когда гибнет душа…».

Вспыхнула ракета, прочертив неторопливую кривую. Александр сбросил шинель, шагнул к взрывателям и поджег их. Поджег, не торопясь, старательно раздув огонек трута. И, плотно, ладонями зажав уши, бросился в реку в рост, «солдатиком», ногами вперед.

Он ожидал сильного удара воды, но не предполагал, что он окажется столь мощным. На мгновение он потерял сознание, но когда ноги коснулись илистого грунта, волей заставил сознание вернуться. Оттолкнулся, вынырнул, но вместо воздуха вобрал полную грудь удушливого взрывного дыма, и снова пошел ко дну, уже ничего не соображая.

От верной гибели его спасли гребцы, сквозь дым и смрад разглядевшие его голову, когда Александр на миг вынырнул. Подгребли, Богославский нырнул, разыскал на дне обмякшее тело, вытащил. На берегу с трудом откачали.

— Живой, ротный? — с тревогой спросил Богославский.

— Бронепоезд… — еле пролепетал Александр.

— На дне!.. — хором ответили гребцы и расхохотались. — Полная хана бандитскому пугалу!..

Это было единственное слово, которое тогда прошептал бывший штабс-капитан. Он впал в полное бесчувствие, смотрел невидящими глазами и не отвечал ни на какие вопросы. Контузия была столь велика, что доктор, немедленно отправив его в лазарет, беспомощно развел руками, докладывая командиру батальона.

— Ни за что не могу поручиться.

— Лечи! — рявкнул Матюхин.

В лазарете Александра посетил сам Командующий.

— Поздравляю, — сказал он, коснувшись неподвижной руки бородатого героя унтера. — Ты награжден орденом Боевого Красного Знамени. Награду будут вручать в Москве.

Но вместо того, чтобы ответить «Служу трудовому народу!» или, по крайности, «Рад стараться!», больной сказал вдруг совершенно ясно и на отличном французском языке:

— Мерси, мон женераль.

Командующий был сам в недавнем прошлом поручиком царской армии, а потому расцвел в улыбке и неожиданно для всех поцеловал больного в губы.

— Поправляйтесь.

И вышел из лазарета.

Через месяц Александр выехал в Москву, где ему был вручен орден Боевого Красного Знамени. После торжественного вручения, когда было выпито по полстакана спирта и съедено аж по две копченых воблы, старший унтер-офицер Иван Колосов был направлен на Высшие Курсы стрелковых командиров, которые он и закончил «первым номером», как когда-то говорили в России. И назначен на Южный фронт командиром стрелкового полка.

Такую же боевую награду со следующим порядковым номером спустя полмесяца получил исполняющий обязанности начальника штаба стрелкового полка бывший прапорщик Владимир Николаев. Так уж случилось, хотя впоследствии от этой награды и обрушилась вся его дальнейшая жизнь.

29.

ПРЕДУВЕДОМЛЕНИЕ

То, что было неизвестно героям этого романа.

То, что они постигали собственными страданиями, не зная, за что им эти страдания.

То, за что они боролись, не щадя собственной жизни и даже не подозревая, что борьба эта бессмысленна.

То есть то, что стало известно нам, хотя мы с привычным испугом помалкиваем об этом.

В конце прошлого века автора посетил преподаватель истории, приехавший в Москву откуда-то из Сибири на Съезд учителей. Это был немолодой худощавый человек со странно напряженным взглядом. Едва представившись, он начал говорить, говорить быстро, взахлеб, перескакивая с мысли на мысль. Передать весь его сумбурный монолог немыслимо да и не нужно. Необходимо хотя бы попытаться изложить его более или менее последовательно.

Итак…

В Четвертой главе своего политического Катехизиса, который всем предписано было изучать под названием «Краткого курса истории ВКПб, товарищ Сталин обошел стороной важнейший постулат диалектики Отрицание отрицания. Совсем не потому, что этот постулат предупреждал о конечности всего сущего, а потому, что это — единственное в своем роде предостережение о бесконечной повторяемости однажды включенного процесса.

Отречение Государя было лишь указанием на этот постулат, поскольку Николай Второй передавал власть по наследству согласно действующей Конституции. Если бы Учредительное Собрание не было разогнано большевиками, Россия получила бы законную власть, и цепочка отрицание отрицания не была бы запущена в бесконечную спираль.

Ее запустили крайние экстремисты-большевики. И тут же попали в беспощадное колесо продолжения самого процесса, высшей формой проявления которого является террор, как отрицание самой жизни. Истории известно имя человека, силой столкнувшего Россию на губительный путь отрицания, хотя по своему образованию и подготовке он не мог этого не понимать. А коль знал и не остановился, следовательно им владели силы, неподвластные разуму и расчету.

Владимир Ильич Ульянов, сын попечителя народных училищ Симбирской губернии, более известен под фамилией Ленин. Ростом ниже среднего, на редкость некрасивый, он являет собой классический пример комплекса Наполеона и вполне допустимо, что он повторил бы размах великого полководца и государственного строителя, если бы не роковое стечение обстоятельств.

Красивый мальчик с мужанием терял детское обаяние, скорее внешне старясь, нежели взрослее. Избранная им адвокатская профессия была непродуманной ошибкой, поскольку он картавил, почему вскорости и оставил все мечты о карьере блистательного адвоката. А не самоутверждаться он не мог, и потому вскоре перешел на иное поприще, став видным деятелем социал-демократических кружков. Здесь картавое изложение не имело ровно никакого значения, а говорил он напористо и убежденно, и довольно быстро занял заметное место в рядах левых социал-демократов.

Его сослали в Сибирь, в село Шушенское. Здесь он с удовольствием занимался охотой, и однажды, по свидетельству его жены Надежды Крупской, в разлив пристал к островку, где и перестрелял всех зайцев, спасавшихся на этом клочке суши от наводнения. Крупская рассказывает, что пришлось день и ночь готовить пирожки с зайчатиной и одаривать ими всех вокруг. И этот «дед Мазай» существовал в Ленине всю жизнь: он упивался кровью, страданием и слезами несчастных перепуганных зайчишек.

Но главное не в этой отталкивающей черте характера: история не знает ни одного добряка-правителя, и тем не менее человечество ковыляет к лучшей доле, спотыкаясь, а то и падая по дороге. Главное — и самое трагичное для России — было то, что Ленин подцепил активный сифилис в той ссылке, почему и поехал не в Россию, а заграницу в попытке найти спасение от неминуемой и страшной участи сгнить заживо. Но и там врачи ничем не могли ему помочь, и он умер жалкой смертью полного идиота отнюдь не вследствие «отравленных пуль» Каплан, как разъясняла нам услужливая советская пропаганда.

Когда кандидат в наполеончики психологически, то есть, не разумом, а всем существом своим осознает крушение надежд, в нем просыпается затаенная жажда отрицания всего живого. Это прикрывается необходимостью классовой борьбы, трудностями периода или целесообразностью, и захвативший власть Ленин широко пользовался всеми этими объяснениями. Помните его хохот на Учредительном Собрании? Это было не торжество политического лидера, почувствовавшего близость победы. Это было торжество охотника, увидевшего остров, на котором пытались спастись от всероссийского потопа зайцы.

И началась охота. Ленин первым создал концлагеря, первым утвердил институт заложников, первым применил отравляющие вещества против собственного народа, первым ввел бессудные расстрелы, которые утверждались в лучшем случае «тройкой» заведомо преданных людей.

Так была включена первая ступень отрицания. Уничтожение жизни вообще, как таковой.

Этого Ленину было недостаточно. Необходимо было уничтожить душу народа, лишить его хотя бы загробной надежды на спасение. Эту надежду питала церковь тысячу с лишним лет.

Война, объявленная Советской властью церкви, была необыкновенна своей масштабностью, беспощадностью и последовательностью, почему и не имеет аналогов в истории человечества. Даже варвары и захватчики не поступали столь жестоко, а покорившие Русь татаро-монголы вообще не трогали ни церквей, ни монастырей, почему историки и утверждают, что ига, как такового, не существовало. Священнослужителей Русской православной церкви последователи большевиков топили и сжигали, распинали на церковных вратах и забивали ногами до смерти, а чудом уцелевших в этой повсеместной расправе ссылали в концлагеря. Храмы и церкви, мечети и синагоги взрывали и сжигали, а монастыри были превращены в застенки, потому что тюрем уже не хватало, Монахов и монахинь частью сослали в лагеря, частью разогнали, и нравственная мощь церкви была сведена к послушанию властям.

Иго Руси принесли большевики. И это знаменовало вторую ступень колеса отрицания.

Есть все основания предполагать, что идею НЭПа провел от имени Ленина Сталин. К тому времени душу Ленина уже отравил Сальери, и этот яд уничтожения во имя уничтожения окончательно восторжествовал в нем. А Сталин, лично получавший бюллетени о состоянии Вождя мирового пролетариата, уже планировал захватить единоличную власть, и ему не нужна была окончательно истощенная гражданской войной и бесконечными репрессиями голодная, озлобленная и безмерно отчаявшаяся страна. В такой стране трудно навести порядок, а потому ей необходима передышка перед очередной ступенью отрицания.

Этой ступенью стало отрицание всей мелкой буржуазии и прежде всего — крестьянства. Нэпманов тихо брали и тихо ссылали, но в огромной крестьянской войне тихо это никак не могло пройти. Для этой цели был выброшен лозунг об уничтожении кулака, как класса, мобилизовано 25 тысяч членов партии, подтянуты отряды НКВД, а в прессе началась широчайшая кампания по дискредитации зажиточных крестьян. Ничего подобного никогда не было ни в одной стране: само государство активно и целенаправленно разрушало фундамент, на котором стояло добрую тысячу лет.

Насильственная коллективизация вычеркнула из истории России крестьянство. Семнадцать лет им не выдавали паспортов, превратив их тем самым в крепостных, а потому все, кто только мог, бежали из деревень, где вместо заработка выдавали таинственные «трудодни». Уходившие служить в армию парни по окончанию службы устраивались в городах на любую работу, лишь бы получить паспорт. Следом за ними бежали и девушки, потому что исчезали лучшие женихи. Невостребованные невесты вербовались на любые «стройки коммунизма», месили босыми ногами бетон, клали шпалы на железных дорогах, до седьмого пота трудились на любых, самых тяжелых работах, только бы получить заветную прописку в городах, а с нею — и долгожданный паспорт.

Так постепенно, год за годом деревня выпадала в осадок отрицания. И осадок этот концентрировался в городах, вызывая в свою очередь отрицание городской жизни. Нет, это не было смешением, это было замещением, если учесть, что города тоже подверглись основательной чистке. Целые городские слои прошли через жернова закона отрицания отрицания: из них убирали в первую очередь интеллигенцию и остатки буржуазии, затем троцкистов и зиновьевцев, рыковцев и бухаринцев, слишком громких и чересчур тихих, слишком веселых или печальных сверх отпущенной сверху нормы. Бессмысленный террор охватил всю страну.

Несколько примеров.

За убийство немецкой социал-демократки Розы Люксембург в Царицыне расстреляли пятьсот заложников.

За убийство Председателя ЧК Петрограда Урицкого было расстреляно девять сотен заложников.

На убийство Кирова власти ответили не только расстрелами в Ленинграде и обширной ссылкой прежде всего интеллигенции в концлагеря, но и открытием массового, доселе не бывалого террора.

А из деревень продолжали бежать. Однако русская культура того времени еще не была единой, разделяясь на христианско-деревенскую, и дворянско-городскую. Мещанство занимало нишу меж этими двумя культурами, и крестьянство жалось к ним, поскольку они были ближе, нежели горожане, Так постепенно в результате безостановочного бегства из колхозов город переполнился мещанством крестьянской культуры, что, естественно, привело к господству этой культуры, давление которой мы все заметнее ощущаем и сегодня. Особенно этим отличается телевидение, назойливо навязывающее нам мещанские вкусы, мещанские игры, мещанские представления о роскошной жизни, в которой напрочь отсутствует вкус. Этот идеал мещанской мечты особенно ярко присутствует в рекламе.

Мы существуем в мещанском мире со всеми его ценностями, приоритетами и удовольствиями. Спорт потеснил культуру — для мещанина глазеть, кто победит, куда проще, нежели думать «Кто виноват?» и «Что делать?». Победа в спортивных состязаниях расценивается, как победа всей страны в целом. В искусстве на первое место вышел исполнитель, и актер ныне пользуется тем же успехом, каким пользовался среди русского кондового купечества.

Мы полностью утратили представление о великой русской культуре, когда-то восхищавшей весь мир. Заодно мы утратили и понимание родной истории, что весьма характерно для крестьянской культуры. Мы воспринимаем ее кусками, выхватывая из тысячелетней мозаики лишь наиболее яркие фрагменты.

Мы потеряли собственное неповторимое лицо, тем самым отправив в отрицание себя самих, как великую нацию. Мы продолжаем существовать в зловещем круге отрицания, заменив его обывательским копированием чужих обычаев, чужих привычек, чужого быта и даже чужой кухни.

Мы выпали в отрицание. Выпали. А ведь рецепта возвращения к самим себе не существует. Спросите об этом у наркоманов.

30.

А теперь вспомним о выселении кровопийцев-помещиков Вересковских по решению сельского схода. Собственно это не воспоминание, это всего лишь спуск по спирали отрицания к ее первым виткам.

Сход позволил взять только по одному чемодану с личными вещами, но генерал в отставке Николай Николаевич тащил два. А когда его остановили и потребовали показать, он открыл оба баула и сказал одно слово:

— Золото.

Там и вправду было золото. Рукописи о доблести русских офицеров в никчемной войне с Японией. И его отпустили вместе с супругой Ольгой Константиновной, младшей дочерью Настенькой, старым дворецким и двумя горничными. А четверо старших детей упорхнули из гнезда, избрав разные сучки на корявом засыхающем древе России.

И до станции-то доковылять не успели, как дворецкий упал. Рухнул, как столб, с той лишь разницей, что у столба лица нет. А у него оно все кровью залилось. Николай Николаевич, баулы со своим бесценным золотом уронив, к нему бросился:

— Что ты, друг мой?..

Он был денщиком генерала еще в ту, русско-японскую. И под Мукденом был рядом. И всегда был рядом, всегда…

— Вас-то… — прохрипел последним хрипом старый денщик. — Вас-то за что, барин?..

А генерал Вересковский словно и не слышал ничего. Бормотал что-то, грудь павшему расстегивал, сердце пытался услышать…

— Не надо, Коля, — тихо сказала Ольга Константиновна, обняв мужа за плечи. — Упокоился он.

— Да?..

— Упокоился, — и перекрестилась. — Вечная ему память.

— Упокоился, — вздохнул генерал.

И тоже широко торжественно перекрестился, хотя давно уж был убежденным атеистом. Аккуратно, на все пуговицы застегнул сюртук на дворецком, встал, поклонился в пояс.

— Похоронить надо бы.

— В церковь сначала, — строго поправила Ольга Константиновна. — Отпеть следует.

— Схожу в село. Помощи попрошу, сами не справимся.

И пошел. Сначала о покойном думал, как тот в детстве играл с его детьми, как умел утешать их, как объяснял, что за былиночка растет и кому она нужна… И только на подходе к селу, с некоторой озабоченностью стал думать, как ему к сельскому населению обращаться, чтобы не обидеть. Слово «мужики» казалось ему обидным, но ничего иного в голову не приходило.

А в селе никого видно не было. Видно не было, но ощущалась какая-то очень радостная суета. Николай Николаевич походил по улице, не решаясь заглядывать в избы, чтобы не мешать этой радости, никого из взрослых не встретил и остановился, чтобы, как то на Руси водится, почесать в затылке. И только почесал, как мужик на подводе подъехал.

— Тпру!..

На подводе был комод и два кресла, почему-то знакомых Николаю Николаевичу. Но память он напрягать не стал, а обратился к мужику.

— Товарищ мужик…

— Чего тебе?

— Старичок умер, который моим денщиком был в русско-японскую. И детей моих воспитывал. А упал прямо на дороге. Надо бы в церковь его…

— Чего?.. Твой лакей, ты и отпевай.

— Права такого не имею. А земле предать без отпевания…

— Вон лопата у плетня торчит, видишь? Иди и предавай.

— Ну как же? Хотя бы гроб…

— Чего?.. — с презрением протянул мужик. — Гроб, он мастерства и денег требует. Иди, чего стоишь? А то протухнет твой воспитатель.

— Но как же… Ведь покойник на дороге, надо же как-то… С уважением к смерти…

— Уважение… — недовольно протянул мужик. — Вот и окажи ему свое уважение. Бери лопату и давай отсюдова. А то и лопаты не дам, руками рыть будешь. Да не ту!.. Ишь, уцепил. Ржавую бери и мотай, не до тебя нам.

Схватив указанную мужиком лопату, Николай Николаевич заспешил к дороге, где у тела дворецкого и вещей оставались жена с дочкой да двое горничных. А прибежав, услышал, что одна из горничных — Машенька, самая молодая — заявила, что боится мертвяков, схватила свою корзину да и умчалась.

И ладно, если бы только горничная. Хуже, что подводу увели. Велели вещи на землю выгрузить и увели. Сказали, что, мол, самим нужна, барахла, дескать, много в доме осталось.

Сами схоронили дворецкого, хотя копать никто из них не умел. Не приходилось им копать. Кое-как, неумело, с косыми боками вырыли неглубокую могилку, с великим трудом опустили туда тело, засыпали. И пошли на станцию, еле волоча свои чемоданы и баулы.

А до станции было не близко. До нее молодые, да если без вещей пешком добирались, а для взрослых всегда закладывали пролетку. И это в те, старые благословенные времена, которые кончились. Изошла Россия благословением до последней росинки.

Этот исход России был особенно впечатляюще заметен на всех бесчисленных российских станциях и полустанках. Толпы народа из городов и деревень, из сел и местечек сорвались с мест своих и заметались по всей Руси в тщетной мечте отыскать равновесие собственных душ. Одним казалось, что во всем виноваты большевики, неправедно захватившие власть и еще более неправедно использовавшие ее. Другим представлялось, что где-то, где-то хлебушек прямо на деревьях буханками растет. Иные стремились хоть куда-то, лишь бы от бандитов подальше, еще кому-то очень уж хотелось что-то продать подороже да купить подешевле. Кто-то у родственников надеялся отсидеться в это беспокойное время, у знакомых, у земляков, да хоть у кого угодно, лишь бы подальше от…

От чего? От России?.. От России не спасешься, хотя и размеры ее вроде бы спасения обещают…

Только нет спасения от спирали отрицания, которая раскручивалась на безмерных русских просторах с чудовищной скоростью и устрашающей силой. С воем людским раскручивалась под барабанную трескотню выстрелов.

Поезда были схожи с передвижными рождественскими елками. Гроздьями висели люди, неясно, за что именно ухватившись, крыши ценились, как спальный вагон с гарантированной плацкартой, в паровозных тендерах набивалось людишек больше, чем угля, на переходных площадках, сцепках и буферах стояли или сидели на корточках, из разбитых окон торчали не только головы, но и ноги или усталые, мозолистые задницы. А поезда трясло и раскачивало, и Бог весть, сколько раз на крутых спусках составы отрывали колеса от рельс…

Вересковским на удивление повезло. Они сумели протиснуться в битком набитый тамбур все трое да еще и горничная со своей обширной корзиной. И если чемоданы с баулами кое-как, с шумом и спорами друг на друга сумели пристроить к стенке, то корзину Николаю Николаевичу пришлось держать самому. Руки скоро устали, и он поставил ее на собственную голову, а из нее при толчках состава все время что-то сыпалось.

Он был терпеливым — работа требовала терпения — не обладал спасительной обывательской способностью кого-то обвинять в собственных неудобствах или в собственном непонимании, почему и октябрьский переворот встретил без особого огорчения.

— Вероятно, таково желание большинства населения. В противном случае получим русский бунт.

В результате случай и впрямь оказался противным. Бунта избежать не удалось, на голове очутилась корзина, а народ куда-то понесло. Куда — никто не знал, но — понесло.

«Философия — всегда гипотеза, — размышлял он, всем телом уравновешивая неустойчивую корзину. — В жизни она неприменима, как, допустим, постулат об извечной победе добра над злом. Красиво звучит, но история некрасиво его опровергает. Философия есть утешение, не более того. Нельзя опускать перед нею руки по швам… Кстати, я не могу этого сделать, потому что нужно держать корзину…».

Вместо обычных двух часов поезд шел до города все четыре, и даже с некоторым гаком. Онемевшая от тяжести и трухи голова генерала соображала туго, но этот непорядок он отметил, решив, что опоздание есть следствие плохого качества угля. И тут же сделал вывод, что качество обеспечивает только отлаженная государственная машина, а иначе все разворуют.

С этой праведной мыслью он со всем семейством, что имелось в наличии плюс горничная, наконец-то прибыл на станцию города с корзиной на голове. Корзину пришлось снимать с генеральской головы, потому что он весь одервенел. Ольга Константиновна и горничная поспешно освободили его от этой ноши, и Ольга Константиновна обеспокоено спросила:

— Как ты себя чувствуешь?

— Конечно, по утрам приятно гулять по росе, — сказал Николай Николаевич, судорожно поводя сведенной шеей. — Зато здесь удобно работать. Никто не будет мешать с кольями. Есть квартира, которую бережет уважаемая Антонина Кирилловна, и где мы прекрасно разместимся. И будем работать, работать, работать!

Все же Ольга Константиновна настояла, чтобы взяли извозчика. Она беспокоилась за переутомившуюся голову Николая Николаевича. А потому, едва выйдя на привокзальную площадь, весьма озадачившую ее мусором, щитами с кричащими листовками и отсутствием народа, все же робко крикнула:

— Извозчик!

И к ним тут же подкатил извозчик. То есть, не совсем извозчик и даже не как бы не извозчик вообще, а обычная крестьянская телега, чуть присыпанная сенной трухой, в которую была впряжена столь же обычная крестьянская савраска с возницей, сидящим прямо за лошадиным хвостом, строго по середине и спиной к своим пассажирам.

Пребывая в состоянии смутного не узнавания собственного города, Вересковские молча сложили вещи в телегу и расселись сами, свесив ноги с обеих сторон этого крестьянского транспорта.

— Квартира генерала Вересковского, — сказала Ольга Константиновна. — Знаете, где она? Улицы теперь переименовывают…

Возница нерешительно обернулся. Нормальный возница, обросший неряшливой бородой. Внимательно вгляделся в пассажиров, спросил с робким недоумением:

— Ольга Константиновна? Вы?.. И Николай Николаевич — это, что же, тоже вы?..

— Господи! — всплеснула руками Ольга Константиновна. — Глазам не верю, Коля, Коля, глазам собственным. Это же присяжный поверенный господин Новгородцев Илья Иванович!

— А я — верю, — неожиданно сказал генерал и замолчал.

— Боже мой!.. Вы — на принудработах, Илья Иванович?

— Нет, Ольга Константиновна, я — член Союзизвоза.

— Чего член? — хмуро поинтересовался Николай Николаевич.

— Союзизвоза, — повторил бывший присяжный поверенный. — Если помните, Николай Николаевич, я лошадками увлекался, даже своя небольшая конюшня была. Скаковые лошади. Да. А потом пришли и забрали моих лошадок в Красную Армию. А мне взамен вот этого одра оставили.

— Но вы же — присяжный поверенный. Вашими речами не только губерния зачитывалась.

— У них теперь — своя юриспруденция, — понизив голос, пояснил бывший присяжный поверенный. — Они руководствуются текущим моментом и пролетарским чутьем, как мне разъяснили в одном учреждении.

— Знаете, Илья Иванович, под давлением корзины, которую я вез на голове четыре часа, я стал неверно оценивать обстановку. — неожиданно сказал генерал. — Я допустил ошибку, признав, что большинство народа имеет неоспоримое право устанавливать свои законы. Это глубочайшее заблуждение, а заблуждение в законах способно породить только произвол. Только произвол!

— Поехали, поехали, — вдруг торопливо забормотал бывший присяжный поверенный, поспешно задергав вожжами. — Вы абсолютно правы, только запамятовали, что в таких обстоятельствах вырастают уши и языки. Слово и дело, дорогой Николай Николаевич. Слово и Дело возродилось на Руси!..

И погнал свою лошаденку, уже не оглядываясь и тем паче не разговаривая. И пассажиры его уныло примолкли.

Так в молчании и достигли собственного дома. Илья Иванович помог сгрузить немногочисленные пожитки, пожал генералу руку, поцеловал в щечку Настеньку, аккуратно приложился губами к руке Ольги Константиновны и отбыл. А они стояли и махали руками, пока бывший присяжный поверенный, а ныне член «Союзизвоза» не скрылся за ближайшим поворотом.

— Времена… — вздохнул генерал.

Куда более деятельная Ольга Константиновна поднялась на крыльцо, поискала звонок, не обнаружила его и постучала в дверь. Стучала долго и упорно, потому что за дверью кто-то двигался, но никто не торопился ее открывать. Наконец, открыли, и на пороге появилась внушительная фигура Антонины Кирилловны. Руки в боки, как говорится, в боки. И сказала:

— Здрасте.

Неожиданность подействовала на Ольгу Константиновну куда в большей степени, чем на остальную семью, потому что она растерянно повторила:

— Здрасте.

Это была новая, привнесенная победившим пролетариатом, форма приветствия, но на нее обратила внимание только Ольга Константиновна. Да и то не до конца, что ли, потому что ее супруг ответил в том же духе, но куда более радостно:

— Здрасьте, уважаемая Антонина Кирилловна!

Но Антонина Кирилловна уже собралась, поскольку уже давно отучилась чему бы то ни было удивляться. И прежде всего это отразилось в глазах, которые стали вдруг похожи на малокалиберную винтовку. Ольга Кирилловна это сразу приметила, но ее супруг таких мелочей вообще не воспринимал.

— Вот принимайте постояльцев на постоянное место жительства!

— Каких таких постояльцев? Дом реквизирован согласно распоряжению Советской власти для Коммуны социалистического быта. А вы давно выписаны, и никаких гвоздей, как говорится.

— Как же так, Антонина Кирилловна? — растерянно заговорил Николай Николаевич. — Вы же у нас служили, и вдруг…

— Я ни у каких генеральш не служила! — с надутым гневом сказала Антонина Кирилловна. — Я — старшая по дому, а значит, совслужащая. А вы идите лучше в милицию, пока вас не арестовали, как бывших.

И со стуком захлопнула входную дверь.

— Куда же нам теперь? — испуганно спросила Ольга Константиновна, растерявшаяся едва ли не впервые в жизни.

— В милицию! — гаркнул, как под Мукденом генерал. — Без промедления! Адрес указан точно!

Настенька заплакала, но Николая Николаевича это не остановило, и он уже подхватил вещи.

— Я лучше к землякам попрошусь, — робко сказала горничная.

— Отлично! Одной корзиной будет меньше.

Горничная поспешно подхватила свою корзину и ушла.

— Друг мой, но зачем же самим — в милицию?

— У тебя есть земляки? — спросил Николай Николаевич. — У меня тоже нет. Значит, наше место — в милиции.

И зашагал прямо по улице навстречу движению.

— Зачем же — по улице? — обеспокоено спросила супруга, старательно семеня рядом.

— Скорее посадят!

Никто их не посадил, и они дошли-таки до милиции. Тут генерал сгрузил вещи и сказал:

— Ждать.

И вошел в милицию. За столом сидел молоденький милиционер с какими-то шевронами на рукаве. Увидев вошедшего в военной форме без погон, он сразу же встал.

— Слушаю вас.

— Прошу немедленно посадить меня вместе с семьей в тюрьму, как бывшего генерала.

— Почему? — растерялся милиционер.

— Для пропитания и крыши над головой.

— Ваша фамилия…

— Вересковский. Николай Николаевич…

— А!.. — милиционер с облегчением улыбнулся. — Это — не к нам. Это — в Управление. От входа налево и еще — квартал.

— От входа налево, и еще один квартал свободы! — Объявил Николай Николаевич, появившись на улице. — Прошу всех оставаться на месте, за вами придут.

И пошел согласно милицейскому приказу. А семья осталась на месте в полном недоумении.

В Управлении он изложил свою просьбу дежурному. Дежурный, молча оглядев его, бросился в какой-то кабинет, велев обождать. Но почти тотчас же появился с улыбкой до ушей.

— Прошу вас, — и распахнул дверь.

Генерал шагнул в кабинет и остановился, потому что ему навстречу от стола шел немолодой человек, приветливо протянув руку.

— Здравствуйте, гражданин генерал. Очень рад, что пришли сами, но окончательно решать вопрос не уполномочен. Это — в ведении НКВД. Дежурный, проводи.

— Прошу за мной, — сказал дежурный.

И пошел вперед по длинному коридору. Николай Николаевич следовал за ним, заложив руки за спину. Он где-то видел или читал, что именно так ходят заключенные за конвоиром.

Вскоре они попали в соседнее здание, в пустых коридорах которого лишь изредка мелькали куда-то вечно спешащие сотрудники. На них никто не обращал никакого внимания, они добрались до оббитого кожей важного кабинета, возле которого стояли два вокзальных дивана.

— Присядьте, — сказал проводник. — Я доложу.

В этом кабинете сопровождающий задержался значительно дольше, чем в предыдущем. Наконец, появился и распахнул дверь.

— Прошу.

Генерал вошел, дисциплинировано держа руки за спиной. За огромным дубовым письменным столом, явно позаимствованным из какого-то важного присутствия, сидело трое немолодых мужчин сурового вида и — с оружием — маузеры Николай Николаевич углядел сразу.

— Присаживайтесь, Николай Николаевич, — сказал один из них, указывая на стоящее перед столом кресло.

Садиться, имея руки за спиной, было очень неудобно, но генерал кое-как плюхнулся в него.

— Мы знаем о разгроме вашего имения, которое находилось под государственной охраной. Виновные в этом будут наказаны, но мы понимаем, как вы оскорблены, — продолжал говорить самый старший из чекистов. — Это все отрыжка гражданской войны, вы, как виднейший историк, это понимаете. А местные власти просто поторопились, не дав себе труда нам позвонить перед тем, как национализировали вашу городскую квартиру. Не беспокойтесь, вам будет представлена жилплощадь с учетом количества семейства.

— Я прошу посадить нас в тюрьму, — неожиданно заявил Николай Николаевич. — Там — кров и питание.

— Жилье мы вам гарантируем через… — старший глянул на часы, — скажем, через час-полтора. А пропитание заработаете сами, Николай Николаевич. Есть решение Командования об открытии Командных курсов на окраине нашего города, в бывших стрелковых казармах. Место преподавателя военной истории пустует, вот вы его и займете. Мы решительно поддерживаем вашу кандидатуру…

На этом, собственно, и закончилась тогда одиссея генерала Николая Николаевича Вересковского. Она скорее бы напоминала святочный рассказ, если бы генерал столь дорого не заплатил за нее, так до конца дней своих и не ведая о судьбе старших детей. Всех четырех. Александра, Татьяны, Натальи и Павла. Но как-то в конце концов смирился с этим, что ли. Он ведь жил в страшные времена, когда включенное в России отрицание действовало по железному принципу отрицания. Которое в народе очень быстро сократилось до формулы «Пуля — дура, да расстрел молодец».

Впрочем, Настенька со своими братьями и сестрами встретилась. Но трудно сказать, что оказалась более счастливой, чем преподаватель военной истории на Высших курсах Генштаба крупнейший специалист по истории офицерского корпуса России профессор Вересковский.

31.

Николай Николаевич с удовольствием принял это предложение. И не только потому, что его семья (точнее — остатки его семьи) получила вполне сносное жилье в военном городке при Курсах подготовки среднего командного состава Красной Армии. Нет, сама кабинетность его работы, замкнутая архивами да личными воспоминаниями, не предусматривала аудитории. Но те редкие выступления, которые выпадали от случая к случаю на его долю, нравились ему непосредственной связью с людьми, для которых, собственно, он всегда и трудился. Он очень ценил живое общение, любил отвечать на вопросы, всегда ожидал их, почему порою сознательно не договаривал что-то в лекциях.

Однако аудитория Курсов стрелковых командиров не соответствовала той, где ему доселе приходилось выступать. Во-первых, ее совершенно не интересовала история давно отгремевших сражений, а уж тем паче гениальная прозорливость полководцев тех времен. А во-вторых, она вообще не задавала никаких вопросов. Если генерал что-то не договаривал в расчете на общий разговор, это так и оставалось недоговоренным. Возникало ощущение, что история их не интересует. Не интересна она им вообще, как таковая.

Он никому не сказал о своем печальном открытии, читал свой курс Военной истории без пробелов для вопросов, и ему было горько и досадно. И еще неизвестно, как бы сложилась дальнейшая судьба Николая Николаевича, если бы однажды в отведенную ему каморку для подготовки очередного раздела лекций не раздался осторожный стук в дверь.

— Всегда открыто!.. — крикнул Николай Николаевич.

И вошел человек офицерской выправки в форме командира Красной Армии, но без знаков различия.

— Разрешите представиться, Николай Николаевич. Слащёв. Преподаю на курсах маневренную тактику кавалерийских соединений. В известной мере ваш ученик, почему и позволил себе вторжение без приглашения.

— Генерал Слащёв?.. — Николай Николаевич не смог скрыть крайнего изумления. — Яков Александрович?

— Так точно.

— Извините, Яков Александрович, даже не предложил присесть. Прошу. Я полагал, что вы ушли с корпусом…

— Ушел с корпусом, а вернулся без оного. Один. Благополучно миновал границу с Румынией и тут же сдался властям. С последней надеждой быть похороненным в родной земле.

— Вы были там, за красным кордоном, и… Добровольно?

Слащёв горько усмехнулся.

— Я много думал. Много. И пока плыли, пока стояли на рейде в Галиполи, и во время интернирования. Из России нельзя убежать. Невозможно убежать. Мы уносим ее с собой, в своей душе. И она живет там в звуках, в запахах, в ощущениях кожи. Даже огрубелые от клинка ладони не в состоянии забыть теплоту стволов молодых березок. Ностальгия — это звериная тоска по родине, ею болеют только русские. Навождение какое-то. Просто навождение.

— Навождение, — согласился Вересковский. — Где мы? Еще в Европе или уже в Азии?.. Мы — на меже. У нас межеумие, межепсихика, межевидение. Мы — имя прилагательное. Русские. То есть, чьи-то. А остальные — имена существительные. Может такое быть? Нет. Но — есть. Вот, в чем основа нашей национальной болезни. Нас тянет к какому-то из существительных. Как магнитом. Только непонятно, к какому именно.

Он не ожидал такого начала беседы от боевого генерала, не понял его и попытался наивно спрятаться за привычные рассуждения ни о чем. Но Слащёв не слышал его, потому что слушал собственную потрясенную душу, а потому и продолжал.

— Меня воспитывали в провинциальной семье, полагающей, что первейшей задачей дворянина является защита интересов народа, под которым понималось нечто весьма расплывчатое, неспособное защитить самое себя. Батюшка говорил мне, что государи приходят и уходят, но пока остается народ, жива и Россия.

— Да, да, безусловно, безусловно… — растерянно пробормотал Николай Николаевич.

— Большевики захватили власть насильственно, то есть, против воли народа, которая была выражена большинством членов Учредительного Собрания. Я не мог принять их незаконной власти, я не щадил ни себя, ни своих подчиненных в борьбе с ними. Я свято верил, что исправляю историческую ошибку в судьбе России. Верил искренне даже тогда, когда остатки моего корпуса прижали к Черному морю. Я решил уйти за кордон, обратиться к русским беглецам с воззванием о дальнейшей борьбе с большевиками и ради этой святой борьбы с узурпаторами пожертвовать средства для создания русской армии вторжения. И кто же откликнулся? Нищие русские офицеры, зарабатывающие кусок хлеба самой черной работой. Они готовы были вступить в мою гипотетическую армию добровольцами, но…

Слащёв махнул рукой и замолчал.

— Но ведь промышленные тузы и банкиры уехали туда одними из первых, — сказал Вересковский.

— И ни один из них не откликнулся на мой призыв. И я понял первое: им не нужна Россия. Я пытался понять, что же происходит, стал читать газеты, журналы, посещать всяческие кружки и общества. И в конце концов понял второе и, наверно, главное.

Он опять замолчал. Смолк, едва закончив фразу, точно вдруг решил снова проверить ее, прежде чем сказать.

— И что же — главное, Яков Александрович? — осторожно спросил Вересковский.

— Для России народ — понятие конкретное. Народ — это крестьянство. И большевики, отдав ему помещичьи земли, поступили разумно. Крестьянство в подавляющем большинстве воевало на их стороне, пока у них не начали силой отбирать хлеб. Отсюда следует, что я вопреки отеческим наставлениям воевал против собственного народа.

Напрасно Николай Николаевич пытался убедить Слащёва, что берет он чужой грех на душу. Яков Александрович угрюмо отмалчивался. Потом неожиданно встал, откланялся, пригласил к себе чайку попить да побеседовать и — ушел.

А в излюбленные Чека четыре утра к Николаю Николаевичу Вересковскому вошли трое товарищей в кожаных куртках и товарищ в кожаной юбке. И двое понятых, соседей по дому. Пожилой интендант, читавший курс о фураже, конном транспорте, нормах, племенном отборе. С почтенной супругой, любезно приглашавшей на чай. Оба — одетые, причесанные, перепуганные. А он — в халате и шлепанцах, которые с ног сваливались, неумытый, небритый, даже зубы не чищены. Растерялся, засуетился…

— Что? Что?.. Присаживайтесь, прошу.

— Это вы присаживайтесь, пока мы обыск не произведем. Вот ордер, все — по закону.

Николай Николаевич сел на указанное место, всеми отсутствующими чувствами равнодушно воспринимая разгром его кабинета. Ольгу Константиновну вместе с Настенькой дама в кожаной юбке увела в другую комнату, он был один, мысли разбегались, жена и дочь были изолированы, и оттуда доносился звон разбиваемой посуды. А в кабинете летели на пол торопливо пролистанные книги, пособия по лекциям, папки с его записями. Что-то показывали понятым, приказывая где-то поставить свои подписи, что-то изымая в особые папки, понятым при этом не показывая.

Сколько прошло времени, Николай Николаевич не ощутил. Карманные часы остались в спальне, а на часы кабинетные он почему-то избегал смотреть. Чужим стал этот кабинет, посторонние люди вели себя, как грабители, торопливо разыскивающие, где же спрятано нечто ценное. Рядом не было его Ольги Константиновны, которая просто положила бы руку на его плечо, и он сразу бы перестал ощущать себя таким ничтожно потерянным. Она, она была разумным началом семьи, но не было больше семьи, дома, детей, завтрашнего дня и утренней чашки морковного чая…

— Где наган?.. Лучше скажи, все равно ведь найдем. Но — с отягчающими последствиями.

— Позвольте, какой наган?..

— Из которого вы застрелили старшего преподавателя Стрелковых курсов

товарища Слащёва.

— Убит?.. Яков Александрович убит?..

— Ну, ломать мы тут пока ничего не будем, имущество казенное. Вы нам все сами расскажете. А не станете говорить, мы вашу супругу спросим. А может, и дочь ваша чего знает… Одевайтесь, чего на меня зенки-то вылупил?..

Отвезли в город, сунули в одиночную каталажку при местном Чека, но семью не тронули. Пока. И отправили телеграфное сообщение наверх, что, де, стараниями местных чекистов раскрыт и задержан убийца старшего преподавателя Слащёва некий Вересковский…

И, естественно, радовались часа полтора. Потому что через полтора часа пришла шифровка о немедленной отправке в Москву задержанного скорым поездом без всяких наручников в сопровождении одного сотрудника в штатском.

Было еще две шифровки. Одна предписывала немедленно устранить исполнителя, вторая — определить местом содержания гражданина Вересковского Николая Николаевича в спецкоманде при Московском Управлении НКВД со строгим предупреждением не использовать его на тяжелых работах и с уточнением: «раскапывать, а не закапывать».

Много было таинственного в этом странном исчезновении Николая Николаевича Вересковского. Никто не тронул его семью, вскоре начавшую регулярно получать вполне приличное содержание. Ольга Константиновна писала запросы, письма, жалобы во все инстанции вплоть до самых верхов, но ей неизменно отвечали, что о судьбе историка Вересковского Н.Н. нет решительно никаких известий. Она еще верила, еще надеялась, пока Настенька не закончила какие-то курсы, получив диплом фельдшера. Но как только это произошло, стала медленно угасать, пока не угасла совсем.

Однако навсегда исчезнув для родных и близких, Николаю Николаевичу Вересковскому досталось на долю внести безымянный вклад в историю русской культуры.

Большевики беспощадно сокрушали храмы, распинали на их воротах священников, разгоняли монастыри, превращая их в застенки. Но то была борьба с реальным врагом в лице церкви, вокруг которой и существовала мощная крестьянская община, не сокрушив которую нечего было и рассчитывать на всеобщую покорность. Это был серьезный враг, с которым приходилось не столько бороться, сколько считаться.

А в 1920-м году Наркомат Юстиции издал декрет о вскрытии «… всех и всяческих мощей». Это бессмысленное деяние оказалось новым витком Отрицания, породив беспрецедентное перетряхивание прахов давно почивших предков. Для начала были с ведома всесильного НКВД и под его руководством вскрыты все без исключения могилы знаменитых предков. Даже могилы национального героя России князя Багратиона не пощадили заступы святотатцев. Позднее, когда угар несколько спал, а власти вспомнили о Бородинском сражении, ее восстановили, но… не на том месте, где она когда-то находилась.

И началось небывалое Отрицание самих предков своих. Заключенные, назначенные в гробокопатели, под неусыпным глазом работников НКВД по всем городам России вскрывали все кладбища, не миновав ни единой могилы, срывая с останков кресты и обручальные кольца, цепочки и перстни, ордена, медали за храбрость, золотые коронки, браслеты — даже золоченые пуговицы с истлевших мундиров. Все это выбрасывалось наверх, где специалисты под бдительным оком бравых чекистов определяли не только драгоценные металлы и камни, но и их возможную историческую ценность.

Такого история человечества еще не видывала. Даже варвары никогда не разрывали обыкновенных захоронений. Но у нас, в Советской России, власти официально копались в прахе собственных предков своих в поисках золотишка для строительства небывало светлого будущего. Только какое же будущее может существовать без прошлого? Ведь глагол «БЫТЬ» всего лишь одна из форм глагола — «БЫЛО».

Этими размышлениями отвлекал себя знаток военной истории профессор Вересковский, копаясь в прахе. Этим Николай Николаевич спасался, чтобы окончательно не впасть в некое состояние Отрицания. Да не в некое, а в то, в которое — сейчас он четко осознавал это — попала Россия. Некогда великая и славная в мире высочайшей нравственностью своей.

Ему выдали заступ и приказали вскрывать могилы на кладбище при Свято-Данииловском монастыре. Уже разогнанном, уже опутанном колючей проволокой и превращенным в застенок. Все отрицалось ныне. Все. Отрицался даже посмертный покой…

Монастырь был высокочтимым и захоронения — соответственно. Дворянские родовые склепы, купеческие монументы, фамильные захоронения — все здесь было богатым и памятным, а потому с особым остервенением сокрушалось бравыми чекистами во имя светлого царства социализма.

Все металлическое полагалось сдавать представителю Органов. Золотые кольца, выломанные золотые зубы и челюсти, драгоценные камни, перстни, ожерелья шли заведенным порядком ( «Гражданин начальник, нашел!..»)и — наверх, лично в руки, наверх. Если почерневший металл, там — команда:

— Проверить на серебро.

А в могильной яме заступ Николая Николаевича застучал на каком-то металле. Он руками вытащил из жирной кладбищенской земли истлевшую кисть, на фаланге которой висел странный перстенек. Вересковский потер его, разглядел, что-то вдруг вспомнил… Да, да, именно вспомнил… А потому обрадовано закричал:

— Гражданин начальник, разрешите обратиться к гражданину археологу! Или — к историку, не знаю, кто сегодня на раскопках дежурит!..

— Золото нашел, что ли?

Слава Богу, добродушный начальник попался. А то бы пропала эта находка. Отбросили бы ее в разрытую могилу…

— Нет, железо это! Но — странное, дозвольте посоветоваться!

Вылез Николай Николаевич из могилы с перстеньком. Показал его сначала, как водится, начальнику, тот кивнул:

— Полюбопытствовать хочешь? Ну, давай. Вон историки стоят.

Потрусил генерал, герой Мукденского сражения. Грязный, небритый, а глаза — горят.

— Граждане историки, разрешите обратиться.

— Николай Николаевич Вересковский? — еле слышно с величайшим удивлением спросил пожилой.

— Да, да, Сергей Васильевич, хорошо, что встретились. Припомните, о чем Пушкин умолял Веневитинова? Деньги предлагал, любой обмен, в карты проиграть просил…

— Припоминаю, Николай Николаевич. Припоминаю. Но как же вы здесь-то оказались?

— Мелочи это, мелочи. Веневитинов из Италии перстенек железный привез. Будто бы из самой Помпеи.

— Господи, конечно помню. Но почему Академия за вас не похлопотала? Постеснялись обратиться?

— Вот этот перстенек.

Сергей Васильевич взял, осмотрел внимательно.

— Очень похоже, что — тот перстенек.

— Эй, копальщик! — окликнул конвоир.

— Иду, гражданин начальник! Сергей Васильевич дорогой, будьте так любезны, передайте, пожалуйста, этот перстенек в Исторический музей. Непременно! Или — в Литературный.

— Обязательно, Николай Николаевич. И от вашего имени.

Но Вересковский уже устало трусил к гражданину начальнику.

— Благодарю за разрешение, гражданин начальник.

И снова спустился в мокрую могилу. Снова зачвакала лопата, выбрасывая на поверхность жидкую грязь…

А к вечеру у него резко поднялась температура, оправили в Санчасть и к утру он умер.

Умер счастливым, сделав свое дело на земле…

32.

Татьяна очнулась в комнатке со сводчатым, ослепительно белым потолком. Она не понимала, где она и как здесь очутилась, но первая мысль ее была твердой и ясной: она — палач. Значит, не говорить, никому ничего не говорить об этом. А то — казнят. Ведь палачей казнят, она где-то читала об этом. Казнят, потому что существует возмездие…

Женское лицо в черном, наглухо, до бровей повязанном платочке наклонилось над нею. Таня хотела было прикрыть глаза, но заметила добрую улыбку на склонившемся лице.

— Здравствуй, богоданная сестрица наша. Ну как, пригрелась маленько, от лесной сыри да папортниковой дурноты отошла? Вот и славно, вот и хорошо.

Уютным был голос, ласковым. Но не поддаваться, не поддаваться. Палачей казнят, даже невольных. А я — вольный палач. Вольный невольник. Или — невольница?..

«В нашем роду не было палачей, я — первая. А, может, были?.. Нет, нет, за палачество дворянства не жалуют, только за отвагу в бою и верность Государю. Батюшка рассказывал, что наш предок получил дворянскую шпагу в Полтавской битве из рук самого Петра Великого. Батюшка сам служил еще в ту, турецкую войну, командовал полком и был ранен на русско-японской, а Александр сейчас где-то бьется с большевиками, если, конечно, не убили его. Пуля — дура да расстрел молодец… Кто так говорил, кто?.. Вон, вон из памяти, вон!..»

—… попей, касатка, я питье тебе на меду принесла…

С ложечки поили, аккуратно и бережно, капельки не уронив. И приговаривали ласково, напевно приговаривали.

— Оно силу даст тебе, касатка. На травах оно настояно. Попьешь и поспишь, опять попьешь и опять поспишь.

В сон клонило, но Татьяна изо всех сил гнала от себя этот сон. Ей казалось, что непременно приснится что-то очень страшное. Или — услышится изнутри, что еще страшнее…

«… Именем Советской власти!.. Именем трудового народа!.. Именем большевистской партии!..».

Нет, нет, спать нельзя, нельзя. Лучше вспоминать время, когда еще не было этих имен, а был просто суд. Обвинение, защита, судья, присяжные. А ведь это и есть семья. Обвинение — отец, защита — мать, судья — ее традиции, а присяжные — дети, тети, дяди. Они судили по справедливости, они учитывали не только само преступление, но и характер обвиняемого — со зла совершил он проступок, по неосторожности или просто по глупости. И обиды были детскими, легко смываемыми слезами.

«Значит, нужно спрятаться в семье. В воспоминаниях о ней, в характере отца, мамы, братьев и сестер. Они — мое спасение. Они…».

Отец. Командовал дивизией в русско-японскую, был ранен, вышел в отставку и стал писать о русском офицерском корпусе. Александр как-то спросил, почему именно о командирах рот, и отец ответил, что только так можно правдиво рассказать о геройстве русских офицеров в той идиотской войне.

— Русское командование даже не соизволило переписать боевые уставы с учетом появившихся на вооружении пулеметов, — вздыхал он. — И мои командиры рот шли в полный рост впереди своих солдат с обнаженными саблями. И гибли сотнями. Сотнями!..

Так он строил памятник преданным военными чиновниками доблестным русским офицерам. У него была благородная цель, почему он столь целеустремленно и неистово работал.

А мама?.. Мама, положившая всю себя на то, чтобы воспитать из нас, детей, достойных граждан и порядочных людей. Чтобы мы умели любить и дружить, выбирать в юности интересное и полезное занятие по душе и честно служить ему всю жизнь. Мама, которая оставила город, светские знакомства, удобства, театры, концерты, как только у меня стали подозревать чахотку. И переехала в именье, в глухомань во имя спасения дочери. И — спасла, все зарубцевалось, только дочь оказалась палачом…

Нет!.. Только о прошлом, о прошлом. О детстве, оно безгрешно, в нем нет обид и проклятья, а есть только любовь…

Бал! Мама устроила бал, чтобы познакомить нас с молодыми соседями. Это было чудесно. Со мной танцевал Сережа Майков, внучатый племянник знаменитого поэта. И я ему нравилась, я чувствовала, что нравлюсь, девушкам это свойственно. И партия была вполне приемлемой, и мама меня уговаривала, и сестры, а я… Я вдруг вздумала лечить людей и пошла на медицинский факультет. И многих я вылечила с той поры?.. Многих. Они теперь не болеют. Мертвые не болеют, вот, какой постулат я вызубрила наизусть.

А Павлик танцевал с Настенькой. Она была еще девчушкой, когда заболела, и доктор Трутнев…

Стоп. Об этом забыть. Ты — Агафья, то ли Ковалева, то ли Кузнецова. Ты — солдатка, у тебя мужа убили…

Нет, нет, нет!.. С доктором приехал какой-то травник, которого звали… Трансильванец. Но это не имя, это — национальность. И это — забыть, забыть… А что же тогда вспоминать, если все забыто? Что?..

А то, что была девочка Танечка, барышня Таня, студентка медицинского факультета Татьяна. И она… Она погибла. В лесу. Ее нет, и вопросов тоже быть не должно…

Татьяна напрасно беспокоилась, терзалась, убивала сама себя и убегала от самой себя. Монашкам Монастырской обители Пресвятой Параскевы Пятницы было совершенно все равно, кого они отыскали в лесу умирающей под старой солдатской шинелью. Они лечили несчастную, свято исполняя взятый на себя обет заботы и помощи. Но Татьяне надо было сначала избавиться от страха, который она перенесла, от ужаса, который она творила собственными руками, от яростной ненависти к самой себе. На все требовалось время, и если бы не монастырь, ей вряд ли удалось бы заново поверить в себя и начать жить сначала хотя бы под именем солдатской вдовы Агафьи Кузнецовой.

Но община монастыря Пресвятой Параскевы Пятницы накопила огромный опыт лечения искалеченных женских судеб и душ. Никто ничему не учил, никто не наставлял, не читал проповедей, а лаской, тихим словом и заботой латал дыры, пробитые в женском сознании. Поначалу не позволяли вставать, кормили помалу, но часто, а непременную постную пищу подкрепляли настоями на травах, вареных в меду. И тела крепли, а ласка и тихие разговоры лечили души, и вскоре Татьяна — Агафья для монастыря — сама попросилась помогать, чем может.

Желание это встретили с радостью. Татьяну все поздравляли, сшили ей платье из небеленого холста, такой же платок и определили поначалу убирать монастырское подворье. Таня старалась, истово молилась, на беседе с матушкой игуменьей сказала, что хотела бы принять постриг.

— Труды твои и молитвы оценит святая Параскева Пятница и никто более, — сказала матушка. — Старайся, дочь моя, старайся. Ты чиста и прилежна, но на все воля Ее.

Боже мой, как обрадовалась Таня! Истосковавшаяся, оплеванная и истоптанная душа ее жаждала спасения, как никогда и ничего не жаждала доселе.

А монастырь был бедным, не имея ни святых мощей, ни особо чтимых икон, ни даже кладбища с именитыми фамилиями. Жили бедно, работали от зари до зари, держали кур, уток да коз, которых легче было прокормить, потому что никаких покосов в монастырской собственности не было. И Татьяна сразу же вызвалась ходить за козами. Кормила их и поила, доила и сдавала молоко сестре-хозяйке, рвала в лесу веники на козью подкормку, придумывала им клички, и они вскоре стали на них отзываться. Это было очень удобно, потому что она выводила их на заросший выгон, где никакая бы корова не прокормилась, а козы с удовольствием жевали жесткие сорные травы, потряхивая бородками.

«Вот и зимовье мое последнее, — думалось ей. — Тихо, уютно, никто ни о чем не спрашивает. И дело у меня благое, общине помогаю, как могу и умею…».

Так бы оно возможно и случилось, только Россия сама утеряла все свои зимовья. Вздыбилась, остервенела и — понесла. Куда? Зачем?.. Да ни за чем. Просто попала в бесконечное колесо отрицания, остановиться уже не могла, и следующим отрицанием оказалась религия.

Когда есть отрицание, Бога нет.

Приехали перед обеденной трапезой семеро конных с тремя подводами под командой пожилого солдата с отрезанной по локоть левой рукой. Он приказал всем во дворе собраться и выступил с речью.

— Бога больше нет, граждане женщины. Учеными доказано, что это поповская выдумка, чтоб сосать соки из трудового народа. И вышло такое распоряжение, чтоб все церкви и монастыри порушить, нетрудовой элемент сослать в Соловки на принудительные работы для пользы дела, а обманутых ими распустить по домам, дав на первый прокорм неценную церковную утварь или, проще говоря, тварь. Все ясно-понятно?

Промолчали женщины. Как в черном, так и в домотканом.

— Тогда волоките все убранство, — махнул единственной целой рукой самый главный. — Слесарям аккуратно ободрать оклады, а иконы — в общую кучу. В общий очищающий нас огонь.

Вот тогда закричали женщины. Солдаты потеснили их, руководство в церковь прошло, а через раскрытые настежь двери вскоре полетели иконы в окладах и без, книги, книги, бумаги какие-то. Черная мать-игуменья следом выбежала. И — руки к небесам:

— Проклинаю!… Именем Господа нашего…

Связали ее, рот заткнули, чтобы криком никого не смущала.

— Монашек построить!.. — крикнул кто-то, заместитель или помощник. — Если орать начнут, связать и рядом с матушкой!..

Примолкли все, тихо плакали. Мужики-богоборцы тут же с икон снимали оклады, а сняв, отбрасывали в общую кучу, чтобы потом спалить вместе с книгами. Тут и однорукий вышел.

— Такая у меня мысль, товарищи, чтоб темным прислужницам черных этих монахинь какое-никакое материальное поддержание выделить. Я тут список этих темных дур нашел, вот им и отдадим монашенскую живность. Прямо по списку на пропитание.

Третьей по списку шла Агафья Кузнецова. И выдали ей козу.

— От имени Советской власти, — сказал однорукий. — Чтоб помнила нашу большевистскую справедливость. Бери, Гунька, козу, чего на меня удивленно уставилась?..

И погнала генеральская дочь черную козу с белым передничком на груди и белыми носочками на ножках. Упрямую, круторогую, но почему-то привязавшуюся к ней. А Татьяна боялась идти к своим, в Вересковку, боялась увидеть их глаза, заглянуть в них и увидеть приговор навсегда. Но невольно шла в ту сторону, потому что все остальные стороны света были еще страшнее. Шла неторопливо, тихо разговаривая с козой, подкармливая ее вкусными стебельками, и за это коза дважды в день позволяла себя доить. Так и кормились вдвоем, и спали, плотно прижавшись друг к дружке, и — потом, потом, когда пришло время — Таня вспоминала этот путь с козочкой, как самые светлые, безмятежные и счастливые дни своей путано непутевой жизни…

Так и дошли до села Хлопово, и поселились в ничейном сарае неподалеку, на пустоши, где и трава не росла. Но козе хватало сена, Тане — молока, а деньги на хлеб и прочий приварок сначала зарабатывала любой работой в селе, а потом…

Совсем неподалеку именье Майковых было, через шоссе. Подъезд удобный, так его первым — железная дорога рядом — конфисковали и превратили в Дом Отдыха и Веселья для трудящихся. Веселья там хватало: отдыхающие от трудов праведных ночи напролет горланили песни, припевки, частушки да речевки. И строем ходили в столовую. «Ра-ра! Ра-ра-ра! Раз-два! Ра-ра-ра!..».

А в селе Хлопове издавна хрен засорял огороды. Хлоповцы в пищу его не употребляли, а Татьяна, на козьем пустыре которой тоже хрена хватало, стала готовить из него остренькую приправу. Приправа эта отдыхающим пришлась по вкусу и — покупали. Какой-никакой, а — приварок, Таня на него не только хлеб, но иногда и селедку в сельпо покупала.

И была счастлива. Все-таки Господь правильно рассудил, что человек не должен знать, когда и как кончится его счастье. Это и гуманно, и мудро, и спасает даже кое-кого, как говорит небывало терпеливый, угодивший аккурат в середину между диалектикой и Богом русский народ. И живет там, съежившись не потому, что места ему мало, а потому, что — между. Когда уж совсем невмоготу приходится, ворчать да копошиться начинает, и тогда возникает то, что когда-то гимназистка Танечка Вересковская назвала Русотрясением.

Может быть из-за этой дерзости Танечку, то бишь, Агафью Силантьевну Кузнецову не спасла эта милость Господня? Нет. Просто пришел очередной круг Отрицания. А с диалектикой не мог бороться не только товарищ Сталин, но и сам Господь Бог.

33.

Прапорщик Владимир Николаев имел немалый боевой опыт, два боевых ранения, тяжелую контузию. Он многое знал, сдав во время госпитального лечения экстерном за весь недоученный курс, получил диплом инженера, но пока шла война, не мог себе позволить уйти в тихую мирную жизнь.

И только одного он не знал. Он не знал и никак не мог понять, что такое земляк и почему этому земляку надо оказывать протекцию в ущерб боевой обстановке. На фронте он об этом явлении и слыхом не слыхивал, в собственной части — тоже, поскольку как там, так и в его роте ценились не таинственные узы землячества, а отвага, уменье воевать и оказывать помощь боевым друзьям, рискуя собственной жизнью.

Начальник штаба был унтером с двумя крестами и двумя классами церковно-приходской школы. Его заместитель и земляк кое-как осилил это учебное заведение, но не имел никакого боевого опыта, всю войну отважно потея в похоронной команде. А командир батальона больше всего любил баньку, где поддавал парку даже не квасом, а самогонкой, и веник вымачивал в той же самогонке. Никто, кроме него, не выдерживал такого хмельного удара, да и он вываливался из бани в состоянии потустороннем, что очень радовало краснорожего командира полка товарища Пятидеревцева, имевшего партийный стаж с шестнадцатого года, а потому и не имевшего назначенного комиссара. Он был един в двух руководящих лицах, а следовательно, и неуязвим.

— Нет в полку должностей, — сказал он, кое-как посмотрев документы Николаева. — Назначаю временно исполняющим должность помощника начальника штаба.

— Как? Я же до ранения был исполняющим обязанности начальника штаба полка…

— Вот офицерье проклятое! — укоризненно покачал головой Пятидеревцев. — Всегда в должность лезет, ничем не уймешь. «Так точно!» должен отвечать без всяких яких!..

— Есть принять должность временно исполняющего обязанности помощника начальника штаба.

— Нет, не сработаемся мы с тобой, — вздохнул Пятидеревцев. — Я тут царь, Бог и воинский начальник, понял меня? Заруби это себе, на чем сподручнее.

На фронте было затишье, никаких активных действий полк не предпринимал, не считая регулярных пьянок земляков. Привыкший к дисциплине Николаев исполнял все обязанности, поскольку весь командный состав был втянут земляками в длительный загул. Единственной опорой Владимира Николаева был командир второго батальона поволжский немец Кляйнер. Фронтовик, имеющий не только боевой опыт, но и немецкую точность и аккуратность при исполнении служебных обязанностей.

— Как же эти земляки в пьянку вас не втянули? — поинтересовался как-то Николаев.

— Сказал, что не могу. Язва мучает.

— И вправду язва?

— Язва у нас не внутри, а снаружи.

Среди командиров рот тоже нашлись бывалые командиры, не зачисленные в земляки чаще всего по национальным признакам. Три еврея, два латыша, поляк, кто-то с Кавказа, один из Средней Азии, то ли казах, то ли узбек. Это были надежные люди, ненавидевшие своего полкового царя, Бога и воинского начальника. На них можно было положиться, но двойной статус Пятидеревцева, соединяющего в одном лице командира и комиссара, не давал возможности действовать по собственной инициативе.

Если бы не неудержимая склонность командира полка к застольям с земляками, то все бы в судьбе Николаева пошло бы по иному пути. Но склонность уже переросла в страсть, бороться с которой члену партии большевиков с шестнадцатого года было уже не по силам.

— К свояку на недельку поеду, — как-то объявил он. — Свояк дочку замуж отдает. Выберете пока себе старшого, что ли.

И укатил на трех тачанках с бочкой вонючего спирта.

Старшого выбирать не стали. Им автоматически посчитали Владимира Николаева так как других кандидатур просто не нашлось. И раздерганный пьянством командира и бесконечными переформированиями полк вздохнул с облегчением и некоторой надеждой. Неизвестно, правда, на что именно, поскольку партийный стаж пьяницы надежно прикрывал его должности со всех четырех сторон.

Вздохами дело бы, вероятнее всего, и ограничилось, если бы на второй день после отъезда Пятидеревцева перед полнопрофильными, нехотя вырытыми по упрямому настоянию Владимира Николаева окопами полка не показался конный разъезд соседей.

— В разведку выехали, а тут — казаки, — доложил командир отряда. — Да сабель пятьсот, не меньше. Ну, решил я к вам прибиться, вы уж извиняйте, хлопцы. У вас — окопы, а у нас…

Махнул рукой и замолчал.

— Гнались за вами? — спросил Николаев.

— Да мы тростниками ушли. Меж нашими позициями — болото в камышах да густой тростник вокруг него — конь со всадником не виден, если к луке припадешь, конечно.

— Молодец, правильное решение принял. Отведи коней за лесок, конников — в окопы вместе с моей пехотой, а меня скрытно доставишь к своему командиру. Боевая тревога!

Командиром соседнего полка, с которым из-за болота не имелось непосредственного флангового соприкосновения, оказался пожилой питерский рабочий. Никакого фронтового опыта у него не было, о чем Николаев догадывался. Опытный командир в голой степи пошлет в разведку не кавалерийский разъезд, а пеших разведчиков, умеющих скрываться и в ровной степи.

— Почему не искали с нами хотя бы огневой связи?

— Болото, — неуверенно пожал плечами комполка.

— Его можно преодолеть?

— Так как сказать? Не пробовали.

— Белорусы в полку есть?

— Есть, — сказал угрюмо молчавший доселе комиссар соседнего полка. — Зачем тебе белорусы?

— Они — люди болотные. Отберите пятерку самых бывалых. И к ним — взвод для охраны и помощи. Кроме того, нам понадобятся веревки и крепкие шесты. Хочу это болото пощупать собственными ногами.

Командир посмотрел на комиссара, а тот сказал, как уронил:

— Надо.

Николаев усмехнулся:

— Насчет баньки побеспокойся, комиссар.

Пять часов по пояс в жидкой вонючей трясине нащупывали тропу, порою проваливаясь и по плечи. Тогда выручали веревки, и все начиналось сначала. Топь, казалась непролазной, но упорная вера командира, всегда идущего впереди, оставляла надежду, что твердый путь они непременно отыщут.

И — отыскали. Ряд вешек обозначил тропу, по которой по одному можно было выйти аж на два направления. В расположение обеих полков, и — в густые тростниковые заросли по берегу болота.

Вылезли грязные по горло. Банька была готова.

— Лично попарю, — сказал довольный комиссар.

— Ты лично тростники проверь, — сказал Николаев, с трудом разлепив забитый грязью рот. — Можно ли в них нашу кавалерию спрятать, даже если коней положить придется.

— Будет сделано. Не сомневайся.

— И пешую разведку — в степь. Пусть змеями ползут туда и обратно, но чтоб точно установили, где противник, и ориентировочно — сколько его против наших полков.

Попарились знатно. Вышли чистые, разгоряченные. Командир им новое обмундирование подыскал, комиссар спирту предложил:

— После баньки сапоги продай, а — выпей.

— Это — после боя положено. До боя никогда не пью, бойцам запрещаю и тебе не советую. Я — к начальнику штаба. Приходи туда вместе с командиром.

Начальником штаба оказался пожилой, раненый еще в Мировую бывший подполковник. Он вдосталь навоевался, но семья осталась в Ярославле, почему он счел за благо добровольно вступить в Красную Армию.

— Товарищ Николаев лично разведал болото, нашел проходы, — доложил комиссар. — Мне посоветовал спрятать там наш конный резерв и выслать в степь пешую разведку.

— Что ж, весьма грамотное решение, — осторожно, каждое слово ощупывая,

сказал начальник штаба.

— Станет грамотным, если мы в болото пару пулеметов скрытно протащим, — уточнил Николаев. — И спрячем их в тростниках.

— Задача? — спросил начальник штаба.

— Фланговый огонь в случае конной атаки противника.

— А конники тут причем?

— Предполагаю, что пехоты, как организованной боевой единицы, противник не имеет. Иначе они не выслали бы в голую степь конный разъезд, товарищ начальник штаба.

— Интуиция — плохой советчик в предстоящем сражении.

— В этой алогичной войне, которой является наша гражданская, она — главный козырь.

— Однако…

Неизвестно, сколько времени шел бы этот научный спор, если бы не вернулась пешая разведка.

— Казаки! Сотен тридцать, ежели не больше!.. Сомнут и порубают в капусту!..

— Погоди стращать, — перебил Николаев. — Артиллерия есть у них? Сколько батарей? Калибр?.. Не знаешь? Дерьмо ты, а не разведчик.

— Да не о том сейчас речь, — поморщился командир полка. — Ты, товарищ Николаев, человек опытный, боевой. Ты скажи нам, что делать, как к атаке подготовиться.

— Казаки воюют в незнакомой местности, о наших болотах ничего не знают, значит, первое — не позволить их разведке пролезть в тростники. Пулемет туда и взвод хороших стрелков.

— Разумно, — согласился начальник штаба.

— Второе. В остатках нашего полка чудом сохранилась картечная батарея с боеприпасами. Необходимо перебросить ее на руках через болото по мною разведанной тропе и расположить впереди линии обороны в хорошо замаскированных капонирах.

— Отличное решение…

— Не все. Немедленно собрать в соседних деревнях все бороны и разбросать их перед линией обороны зубьями кверху. Ни один казак на бороны своего коня не пошлет. Значит, строй атаки будет нарушен, и вот тут-то — не раньше! — накрыть их перекрестными картечными залпами.

После некоторых уточнений и согласований операция, разработанная Николаевым, была утверждена. Уж что-что, а воевать недоучившийся студент обучился.

Казачья вылазка с задачей прорвать фронт и выйти в тылы группировки красных была полностью сорвана. Понеся большие потери, казаки откатились далеко на юго-восток. Подальше от внезапного картечного обстрела с флангов и пугающе клыкастых борон, разбивших казачью лаву на отдельные группы.

За организацию этого боя помощник начальника штаба полка Владимир Николаев был награжден орденом Боевого Красного Знамени и отозван в Москву на курсы Высшего командного состава.

А в это время командир, а заодно и комиссар его полка парился в разного рода баньках в приятном кругу земляков. И ордена он, естественно не получил, хотя его полк принимал участие в бою. Это так обозлило его, что он начал писать сначала жалобы и

обвинения — дескать, почему орден дали помощнику начальника штаба его полка, а не ему лично. Постепенно обвинения переросли в доносы, и сколько безвинных людей оказалось арестованными по его доносам, знают только там, откуда приходила команда арестовать.

Но Николаев не интересовался судьбою своего командира. После курсов он успел повоевать, получить еще один орден, и служил командиром дивизии в Приволжском Военном Округе. Однако судьба, на которую малость поработал и его прежний командир Пятидеревцев, устроила им свидание.

В аду.

Все войны имеют свое начало и свой конец, свои утраты и свои приобретения, свою славу и свое бесславие. Все — том числе и гражданские, когда одна из сторон признает бессмысленность дальнейшего сопротивления и соглашается на условия победителя. Так было в Соединенных Штатах Америки, Финляндии, Испании. Со временем проходят обиды и несогласия, и дети победителей и побежденных ставят общие памятники отцам победителям и отцам побежденным. Памятники, а не концлагеря.

В России победители большевики построили концлагеря, старательно срыв все могилы погибших. В том числе и могилы тех, кто когда-то погиб под красными знаменами.

Нет, у нас была не гражданская война, а война на уничтожение, в которой невозможно никакое согласие ни при каких условиях. Война на уничтожение не знает пощады. Большевики воевали не против дворян, не против буржуазии, не против крестьянства. Они воевали против всех классов общества, то есть, против народа. В такой войне всегда существует враг, и поэтому наша гражданская война никогда не кончалась, взяв лишь короткий перерыв во время Великой Отечественной войны. Она продолжается и сегодня, она никак не может закончиться, потому что ее истинное содержание есть всего лишь ступень Отрицания, запущенного в действие большевистским переворотом 6 января 1918 года.

Отрицание третье

«Есть еще порох в пороховницах?»

«Так точно, ваше благородие!»

«Высыпать его к чертовой матери.

В штыки пойдем отсюда в никуда».

1.

Павел Берестов, особо уполномоченный НКВД, был на отличном счету у командования. Разгромил несколько бандитских отрядов, жестоко и стремительно подавил мятеж в уезде, но Почетный Знак чекиста получил за быстрое подавление тамбовского мятежа

То было последнее крупное крестьянское восстание в центральной и практически уже большевистской России. Скорейшему подавлению его отводилась особая роль, почему командующим этим внутренним фронтом и был назначен один из самых талантливых и удачливых полководцев Красной Армии бывший лейб-гвардии поручик Тухачевский. А в помощь ему Чека отрядила прославившегося решительностью при подавлении мятежей и недовольства особо уполномоченного Павла Берестова.

— Ваше дело, товарищ командующий, громить вооруженные силы противника, — сказал, представившись, Павел. — Мое — подчищать тылы, чтобы гнили не осталось.

— Подчищать тылы можно только после разгрома вооруженных сил противника, — сухо ответил Командующий.

— Я буду делать это параллельно. Таковы данные мне полномочия ВЧК, товарищ командующий.

Тухачевский молча пожал плечами, и процедура представления особо уполномоченного на этом завершилась.

Гражданская война миновала Тамбовскую губернию. Села и города ее были нетронуты, жители и не слыхивали о налетах, расстрелах, грабежах и деятельности карательных органов. Они без колебаний признали Советскую власть, мирно трудились, собирали урожай, кряхтя, выдерживали наезды продотрядов, и все было спокойно.

Только остатки разгромленных в соседних губерниях отрядов отходили в ее леса, прятались в ее глухих деревнях, и уж чего-чего, а оружия у тамбовцев хватало. Его прятали в лесах откатившиеся сюда остатки банд, его — на всякий случай — прятали тамбовские фронтовики-крестьяне, его на окраинах губернии собирали мальчишки и прятали в своих захоронках.

Кряхтенье и ворчание миролюбивых тамбовских крестьян кончилось тогда, когда большевики вместо продотрядов, порою даже менявших хлеб на городские изделия — мануфактура, серпы, скобяные товары — была заменена продразверсткой. Объем этой дани определялся сельским советом, и большевики широко использовали его право определять, кому и сколько следует отдать хлеба, чтобы расколоть крестьянскую общину. Такая система картечью била по деревне, где страдали не только зажиточные, но и беднота, потому что чувство родства было основой сельской общины. Разори состоятельного крестьянина, и по миру вынужден будет пойти не он, а тот бедняк-родственник, которому он давал кров и работу.

Это была первая попытка расслоения крестьянства, до колхозов еще не додумались. А крестьянства, сплоченного общиной и церковью, большевики боялись. Три четверти населения России были неплохо вооружены и сражаться умели. Это власть чувствовала не только по Махновскому движению, это было занозой в самом сердце большевистского переворота, потому что как поступить с крестьянством, они не знали. Не было никакой крестьянской программы, когда большевики захватывали власть.

Пока Тухачевский теснил тамбовские вооруженные отряды, особо уполномоченный Павел Берестов за его спиной «чистил», как он выражался, тылы. Арестовывал, отправляя арестантские вагоны чуть ли не со всех станций, выгонял семьи арестованных из домов, забирая их имущество в пользу трудящихся и даже расстреливал без суда. Когда Тухачевский узнал об этом, он немедленно вызвал к себе Павла. Телеграмма была короткой:

«Не явитесь, привезут под конвоем».

Павел явился, поскольку директивы ссориться с командующими еще не поступало.

— По вашему приказанию…

— Кто дал вам право ссорить нас с крестьянством? Ваши тыловые расправы ежедневно поставляют мятежникам новых и новых обозленных бойцов. Немедленно отправляйтесь к своему начальству и доложите, что я решительно требую вашего отзыва. Кру-гом! Шагом марш!..

Прежде, чем отправиться к своему начальству, Павел справедливо решил, что там будут смотреть не на корочки удостоверения, а на фамилию предъявителя. Ее следовало переписать на Берестова, почему Павел через милицию быстро разыскал в каком-то городишке неплохого графолога. И потребовал изменить фамилию в чекистском удостоверении на собственную. Что и было сделано без всяких вопросов.

Прибыв в Москву, Павел тотчас же направился в Чека. Его попросили изложить суть вопроса. Он изложил свою точку зрения, бумагу передали, и через полчаса Павел был принят самим Дзержинским. Кратко доложил обстановку на Тамбовском направлении, обосновал необходимость своих действий и замолчал, ожидая уточняющих вопросов.

Дзержинский молчал. Худое, обтянутое пергаментной кожей, лицо его ни разу не дрогнуло во время доклада. Он, не мигая, пристально смотрел на Павла желтыми глазами, в которых, казалось, ничего не было, кроме этой инквизиторской пристальности.

— Офицерье замучило вконец, — осторожно вздохнул Павел — Того не тронь, этого не смей. Когда же мы с ними-то разберемся, Феликс Эдмундович? Уж невмоготу…

— Уже разбираемся, — почти не разлепив тонких, в ниточку сведенных губ, сказал Дзержинский. — По указанию Владимира Ильича в Холмогорах построен первый концентрационный лагерь для пленных офицеров, буржуев, нетрудовой интеллигенции, попов и прочих тайных врагов Советской власти. Сейчас рассматривается вопрос о создании особого лагеря на Соловецких островах. Вот туда и поедут все бывшие офицеры, как только до конца исполнят свой долг перед большевиками.

— Поскорей бы… — от души вздохнул Павел. — Сердце кровью обливается, Феликс Эдмундович.

— Ты получишь мандат на право бессудных расстрелов на месте. Помни, Владимир Ильич неустанно напоминает нам о революционной беспощадности. И предупреждает, что крестьянство воспроизводит кулаков и вредителей регулярно и в массовом порядке.

— Клянусь всегда быть беспощадным к врагам нашей партии!.. Только крестьяне в лесу прячутся…

— В лесу?.. — Дзержинский подумал. — Есть средство и против леса. Хорошее средство! В гражданской войне мы его, правда, не применяли, почему оно и попало в мое ведомство. Но здесь же не армия, здесь — бандиты. Я передам в твое распоряжение отряд специального оружия. Действовать по обстановке, никогда не забывая о ленинской беспощадности! Руку, товарищ Берестов.

Павел вернулся в полыхающую Тамбовскую губернию на товарном составе. В состав входили две платформы с цистернами, одна — с легким одноместным самолетом, и классного вагона, где ехал Павел со специалистами по таинственному оружию личной охраной и взвод хорошо вооруженной команды. Состав со специалистами он оставил на тихом разъезде, а в штаб Тухачевского явился с мандатом и вооруженной группой.

— Вот мандат на право расстрелов на месте, подписанный Дзержинским, — сказал он, показав привезенные бумаги. — А это — мандат на право применения спецсредств в случае необходимости. Со мной откомандированы специалисты по применению этого специального оружия и одноместный аэроплан для распыливания его над лесами.

— Иприт? — тихо спросил Тухачевский.

— Иприт.

— Это ужасно…

— А когда гибнут наши бойцы, это не ужасно?

— Там, в лесу, много деревень. За что же женщинам и детям такая мучительная смерть?

— Странный вопрос, — усмехнулся Павел. — За то, что их мужья и братья подняли оружие на Советскую власть.

— Ужасно… — повторил командующий. — Вы же интеллигентный человек, вы же представляете, как они будут умирать… Они будут умирать в ужасных, неописуемо ужасных муках.

Павел молчал, почему-то опустив голову. Тухачевский подумал было, что в нем заговорила совесть, но в Павле просто шевельнулись воспоминания. О родных в далекой Вересковке, об отце, матери, сестрах. Он был сентиментальным, что не мешало ему, впрочем, оставаться жестоким. Даже очень жестоким.

— Хорошо, — сказал он наконец. — Я даю вам, товарищ командующий, две недели. Пусть ваши политбойцы объяснят бабам и старикам, что такое иприт. Пусть ваш Политотдел распечатает листовки и распространит их на бандитской территории. Пусть вся армейская медслужба будет готова оказать пострадавшим помощь. Но через две недели…

Две недели нужны были ему, чтобы летчик облетал районы, которые должны были подвергнутся газовой атаке. Тухачевский этого не понял и благодарно потряс его руку.

— Я немедленно отдам такой приказ. Благодарю.

Павел вышел от командующего и настороженно огляделся. Верного телохранителя Кузьмы у крыльца не оказалось. Он стоял возле платформы, на которой привезли цистерны.

— Ты почему от крыльца отошел?

— Иприт? — спросил Кузьма, кивнув на платформы.

— Иприт.

— Так вот ты зачем в Москву гонял, в главное Чека, — усмехнулся Кузьма. — Ну, тогда я пошел.

— Куда пошел?

— В деревню. Мараться в таком деле — совести дороже. До смерти не отмоешься. Прощай.

И пошел не торопливо, не оглядываясь.

Как только особо уполномоченный ушел, Тухачевский послал три срочных шифровки. В Генеральный Штаб, Главнокомандующему и лично товарищу Ленину. Он умолял запретить применение отравляющих веществ, цифрами доказывая, что сам, наличными силами справится с мятежниками. Он напоминал, что весь цивилизованный мир никогда нам этого не простит, что престиж советской власти будет надолго подорван, что европейские партии социалистического толка потеряют доверие к Коммунистической партии большевиков.

Он получил только один ответ. От Ленина:

«Любыми средствами подавить мятеж. Наиболее авторитетных

вожаков повесить в их селах, остальных расстрелять».

Леса Тамбовской губернии были залиты сильнодействующими отравляющими веществами, количество отравленных, искалеченных и больных осталось неизвестным, навеки похороненным в архивах мрачного ведомства Феликса Дзержинского.

Тухачевский стал одним из самых знаменитых героев гражданской войны. И перед Великой Отечественной войной получил звание Маршала Советского Союза в первой пятерке. Фамилия Тухачевского упоминалась часто, портреты его украшали стены многих зданий, их носили и на демонстрациях во время праздников. Он тогда был нужен и широко востребован, но в 38-м году во время расправы Сталина с руководством Красной Армии ему было предъявлено обвинение на пародийном суде в отравлении целой губернии.

А особо уполномоченный Чека Павел Берестов получил значок и звание Почетного чекиста.

Правда, позднее он вспоминал об этом с горечью. Министерство страха любило время от времени чистить свои ряды. И четвертый по счету хозяин Лубянки Ежов списал его в ад.

2.

Жена одного из известнейших комдивов бывшего прапорщика Владимира Николаева Наталья Вересковская прошла всю гражданскую войну рядом с мужем. Когда он получил дивизию, служила политбойцом при Политотделе, вступила в партию большевиков, разъясняла бойцам текущий момент, открыла школу по ликвидации безграмотности, помогала мужу, как только могла.

В конце гражданской войны дивизию Николаева сняли с фронта, участие во взятии Крыма она не принимала. Дивизия по формальному окончанию гражданской войны была переброшена под Москву в капитально отстроенной военный городок, где до революции располагалась какая-то отборная часть. Кирпичные двухэтажные казармы стояли строгими рядами вдоль главной улицы, замыкаясь отлично ухоженным плацем. Артиллерийский парк находился за жилыми корпусами, командиру полагался особняк рядом со штабом, а остальные командиры жили в удобных отдельных квартирах.

По выходным дням в большом, гимнастическом зале клуба непременнейшим образом устраивались танцы. Жены командиров, в основном, недавние крестьянские хохотушки, с огромным удовольствием отплясывали под гармошку польку, кадриль и краковяк, а их мужья зачастую заказывали и «русского», из всех сил топоча сапогами по наборному паркету. Наташа попыталась было играть им на рояле, пылившимся здесь же, но они дружно отказались:

— Барская музыка!

Бывшие офицеры, которых в дивизии было много, не посещали эти пляски. Прежде всего это были работники штабов батальонов, полков и самой дивизии, а также почти все командиры частей, начиная с батальонов. Они с женами и дочерьми на выданье собирались вечерами в актовом зале, где стоял превосходный рояль, на котором попеременно играл кто-либо из присутствующих. Здесь в ходу были вальсы, полонезы и даже мазурка, которую очень любила Наташа. А в перерывах отдыхали за уютными разговорами и чаем из самовара с колючим синеватым колотым сахаром. И кто-нибудь из бывших офицеров или их жен негромко пел под гитару старинные русские романсы.

Дивизию укомплектовали по боевой норме, заменили конский состав, артиллерию и пулеметы, но Николаеву это не очень-то нравилось.

— Чего вдруг зажурывся, комдив? — спросил пожилой добродушный комиссар, которого никто в расчет не принимал. — Гарно оружие тебе дали, чого ж еще треба?

— Ясности треба, комиссар, — вздохнул Николаев. — Боюсь, что в каратели нас готовят.

— А вот этого не бойся. Из нас примерную часть создают. Вывеску для всей армии, потому скоро треба ждать инспекцию.

По стране своею кривой неизведанной дорожкой катился НЭП. Командиры хмуро вздыхали:

— Снова буржуев выкармливаем.

— Та ну, — отмахивался комиссар. — Обнищала страна, а крестьянство просто до невозможности. В казне — одни дыры, так пусть уж их новые буржуи латают. Залатают — и НЭПа никакого не будет. Прихлопнут декретом, и кончились все новые буржуи. А селянин останется с плугом да лошадкой.

Вечером комдив на командирские танцы не пошел, хотя танцевал лучше всех. Наташа пораньше ушла домой. Владимир сидел хмурый, обложившись газетами и журналами.

— Ты почему на вечер не пришел?

— Мысль одну проверял. Насчет сивки-бурки с плугом.

— Что-то я тебя не понимаю.

— А тут и понимать нечего. НЭП — плацдарм для атаки на крестьянство. Вот мой вывод.

— Да что ты, Володя. В стране крестьянство составляет большинство населения. Какая атака? Во имя чего? И какими силами, если вся армия наша — сплошь крестьянская?

— Новая экономическая политика — задача тактическая. Сама по себе она ничего не решает, но тем не менее введена «всерьез и надолго», как сказал Владимир Ильич. Ну, а какова же, по твоему мнению, задача стратегическая?

— Дать передохнуть народу.

— Народу?.. Да крестьяне бесплатно получили землю, исходя из количества едоков в семье. А любимчик Ленина Бухарин бросает лозунг «Обогощайтесь!». Кому он адресован? Нэпманам? Они просто перекупщики при полной стабилизации цен. Так кто же их снабжает продуктами? Правильно, крестьянство. Оно наконец-то дорвалось до больших семейных наделов, трудится до седьмого пота и — богатеет. Я смотрел статистику и утверждаю, что социальный состав крестьянства резко изменился. Бедняк ныне не тот, у кого огромная семья и крохотный надел, а лодырь или пьяница, который сдал свой надел в аренду и дрыхнет под окном в крапиве после очередного перепоя. Вот почему и были отменены всякие там комбеды. Что, разве я не прав?

— Я… Я не очень готова сейчас к такому разговору.

— У крестьянства — схроны, они мужики запасливые. Найти эти схроны невозможно, они не под полом, а где-то.

— Подожди, какие схроны? С зерном, что ли?

— С оружием и боеприпасами. Во время нашей бестолковой войны крестьянин понял, что ему можно рассчитывать только на самого себя. А воевать они умеют. Какая стратегическая задача отсюда вытекает? Элементарная: сделать село кулацко-середняцким и объявить смертельную войну кулаку. Физически уничтожить самых активных и несговорчивых, семьи переселить на Соловки или в Сибирь, а из ленивых, бездеятельных, спившихся бедняков создать сельскохозяйственные артели, превратив их фактически в сельских рабочих, дать норму выработки, сурово взыскивать за неисполнение, а чтобы не разбежались, лишить паспортов, как то делала царская власть. Это отрицание самого многочисленного класса России, который очень скоро будет превращен в сельских рабов.

— Однако политика партии…

— Умоляю, давай разговаривать на русском диалекте. Никакая партия не обладает корпусом дипломатов, задача которых соблюсти интересы сторон. Она блюдет только свои интересы, и ее оружие не дипломатия, а террор. Кольцо, как ты видишь, замкнулось, мы пришли к началу наших рассуждений.

На этом тогда и закончилась их первая серьезная стычка. А дня через три, что ли, Владимир сказал:

— Поверяющий из Инспекции Генштаба прибывает. Придется у нас принять его, так что будь готова.

— Милый, где же мы денег возьмем?

— А не надо никаких денег. Выставь на стол наш с тобой паек, пусть поверяющий посмотрит, как живут командиры в подмосковной дивизии. А спирту я у артиллеристов прихвачу.

Но Наталья его не послушалась. И ее учили в детстве, как принимать гостей, и она в своем женском кругу учила этому же вчерашних деревенских хохотушек, а ныне жен среднего комсостава.

Фамилию председателя инспекционной комиссии ему сообщили: комкор Колосов Иван Матвеевич. Фамилия казалась знакомой, но с самим комкором ему встречаться не приходилось.

Для встречи инспекции Комиссии он выслал навстречу почетный кавалерийский эскорт, приказал выстроить в две шеренги бойцов с полной выкладкой вдоль единственной улицы военного городка, а сам со штабом ожидал у подъезда штабного корпуса.

Низкий длинный Руссобалт неторопливо приближался. Владимир еще издали разглядел сидевшего на заднем сидении руководителя инспекционной комиссии, и лицо его почему-то показалось ему знакомым. Он точно знал, что они никогда не встречались, и тем не менее оно кого-то напоминало. Кого?.. Наталью. Наталью Вересковскую, его собственную жену…

Машина остановилась на предписанном Уставом месте, комкор с легкостью вылез из нее и пошел прямо на Николаева.

«Офицер, — подумал Николаев. — Выправку и отмашку левой рукой за петличками не спрячешь…».

Вскинул ладонь к фуражке, строевым шагом подошел к председателю комиссии и громко, отчетливо доложил:

— Товарищ комкор, штаб и комендантская часть выстроены для вашей встречи. Дивизия — на сборах в летних лагерях. Докладывает командир дивизии комдив Николаев!

— Очень рад знакомству, — сказал комкор, протягивая руку. — Колосов Иван Матвеевич.

Затем, как водится, началась инспекция частей и подразделений, и наедине им остаться было невозможно. Однако вечером, когда Комиссия в полном составе собралась для обсуждения итогов первого дня, комкор Колосов в конце заседания подвел итог:

— Как мы и предполагали, эта дивизия являет собой образец завтрашней преображенной Красной Армии. Рад сообщить ее командиру, что уже принято решение о преобразовании ее в бронетанковую ударную дивизию. Через десять — пятнадцать дней вам, комдив Николаев, начнет поступать новая отечественная техника. Так что от души поздравляю.

Николаев горячо поблагодарил, не переставая при этом думать, как же ему заполучить одного Александра. И в конце, не найдя никакого предлога, все же рискнул:

— Товарищи командиры, очень хотел бы принять вас у себя дома, но жена плохо переносит беременность, так что извините, пожалуйста, вас примет мой заместитель. Но вас, товарищ комкор, я все же очень прошу оказать честь моему дому. Тут совсем рядом, пешочком прогуляемся.

— Ну, если товарищи не против…

Товарищи были не против, и комдив с комкором первыми вышли на вечернюю улицу уже притихшего городка.

— Вы очень похожи на мою жену Наталью Вересковскую. Она много рассказывала о вас, Александр, — шепотом сказал Николаев. — Искренне рад нашей встрече.

— Во-первых, не Александр, а Иван, — тихо ответил комкор. — Во-вторых, я тоже рад. А в третьих, Наталья действительно скверно себя чувствует?

— Наталья действительно беременна, но чувствует себя превосходно. Я тебя хотел заполучить. Ради семейного свидания, дорогой товарищ комкор. Ты, поди, и не мечтал о таком звании на государевой службе?

— Мечтал — не мечтал, все равно не сбылись наши мечты, Владимир. Ты перешел к большевикам добровольно…

— Рота постановила, Александр, — строго сказал Николаев.

— Да ведь я ни в чем тебя не упрекаю, — вздохнул комкор. — Мы попали в шторм, вот и все наши объяснения. Они не морального, а скорее физического свойства. И поэтому ты вестового из дома отошлешь. Так, на всякий случай. Кстати, занавески на окнах в доме есть?

— Какие занавески, Саша! Наталья где-то настоящие шторы раздобыла. Она очень сумерки любит.

— Все мы любили сумерки, — вздохнул Александр. — Не осознавая, что это — сумерки России.

— Ты член партии? — спросил Владимир.

— Естественно, — усмехнулся Александр. — Когда плывешь по течению, учитывай перекаты.

— Как по твоему, зачем ввели НЭП?

— Основной принцип каждой власти — разделяй и властвуй. Обогощаются как раз те социальные группы, в которых большевики видят своих завтрашних врагов — крестьяне и буржуазия, какая еще уцелела. А разделив граждан уже не по сословному признаку, а на богатых и бедных, можно во спасение этих бедных загнать богатых в Соловки. И все, кроме бывших богатых, будут славить Советскую власть. И мы опять получим гражданскую войну в ином обличии.

Тут они подошли к дому комдива, разговор прервался, а встреча брата с сестрой была настолько светлой и радостной, что о политике больше и не вспоминали. Вспоминали юность и детство, боевые эпизоды и смешные случаи, которые случаются и на такой жестокой и бессмысленной войне, какой была война отрицания, так и не закончившаяся в России. И все понимали, что этого дьявольского колеса не остановить, но это не мешало искренне радоваться внезапной встрече и мечтать о таких встречах в будущем.

Вскоре стала прибывать боевая техника, автомашины, новое вооружение. Николаев допоздна оставался в войсках, приходил безмерно усталым и счастливым. Он был военной косточкой, а потому, естественно, не лишенным честолюбия. Наташа благополучно родила сына, роды прошли легко, она быстро вернулась домой и все свои силы и время тратила только на ребенка. Сама кормила, отказалась от няньки или домработницы, и была очень счастлива. И Владимир был счастлив, пока однажды, вернувшись домой, не услышал от жены:

— Необходимо как можно быстрее найти няню для ребенка.

— Что случилось? — опешил Николаев.

— Меня вызывают в Москву, в Центральный Комитет партии на краткосрочные курсы.

— Какие курсы? У тебя — ребенок.

— Какой ребенок, когда вызывают в Центральный Комитет? Вот, изволь. Доставлен с нарочным.

И протянула ему пакет.

«ЦК ВКПб срочно требует вашего приезда для обучения на Курсах специальной подготовки».

И — подпись, заверенная гербовой печатью.

Вернулась Наталья нескоро. Да и то потому, что была женщиной, а женщин председателями колхозов в то время не выбирали. Это потом деревня просветилась, а тогда традиционно предполагалось, что естественное место бабы — у печи с ухватом наперевес.

Вернуться-то вернулась, только какая-то не такая. Не прежняя спорщица, приверженица канонов, в которые поверила всей душой, раз и на всю жизнь. Молча занималась ребенком, молча кормила мужа, молча прибирала дом, оттирая нанятую няньку даже от колыбели. А он боялся ее расспрашивать, полагая, что она смертельно обижена тем, что ее не порекомендовали в председатели колхоза, который она и организовала. И — напрасно, потому что сама Наташа очень хотела выговориться, очиститься, но не могла на это решиться без настойчивых расспросов любимого человека. Они вдруг перестали понимать друг друга, точно работали на разных частотах одного диапазона.

Дело в том, что во время своей партийной командировки ее ожидала еще одна внезапная встреча. Эта встреча вначале очень ее обрадовала, а потом озадачила и даже напугала. И этот испуг мешал ей самой начать разговор, потому что получалось, что в их споре оказывался правым Владимир.

В районе, который выделили ей для агитации, предупредив, что председателя придется выдвигать из местных активных партийцев, лежало большое и когда-то богатое село. Сведущие люди посоветовали ей ехать прямо туда, чтобы потом вокруг организованного крупного колхоза организовывать более мелкие.

— Наглядный пример будет, товарищ Наташа.

Село действительно поражало количеством основательных домов с крытыми хозяйственными пристройками, степенными, столь же основательными хозяевами, неторопливостью и гостеприимством.

— У нас положено так. Сперва откушать просим, а потом и побеседуем с теплыми душами.

Распоряжался с виду хмурый, малоразговорчивый староста, которого все слушали в уважительном молчании.

— Кузьма, — представился он. — Воевал у товарища Дыбенко под городом Нарвой, был ранен и списан вчистую. В партии состою, текущий момент приветствую всей моряцкой душой. Но дело это новое для нас, треба обмозговать его, и тут уж как мир скажет.

Обмозговать не успели, как в село въехали семеро конных бойцов в фуражках с красными околышами. Ехавший впереди командир, фуражка которого была почему-то кожаной, спрыгнул с седла, бросил поводья на луку и шагнул к Наталье, широко расставив руки.

— Наташка!..

— Павлик!..

Наталья почти взвизгнула от нежданной радости, потому что Павлик как ушел в семнадцатом за аттестатом в гимназию, так и пропал для всех навсегда. Пропал окончательно, а тут вдруг…

— Павлик, Павлик!.. Почему не писал? Почему семью мучил?..

— Все расскажу, сначала — дело, — огляделся настороженно, заулыбался. — Кого вижу? Кузьма, здорово!.. Сколько лет, сколько зим…

— Здорово, Павел, — со странной скованностью сказал Кузьма, почему-то встав и чуть ли вытянувшись по стойке «смирно».

— Вот тебе и готовый председатель колхоза, Наталья, — официально порекомендовал Павел. — Свой человек, хозяин основательный. Вот к нему — никаких претензий, а что касается остального кулачья…

— Ты нарушаешь основную установку партии, Павел, — тихо сказала Наталья. — Только сход села может решить, кого из кулаков следует раскулачивать. Только общий сход.

— Давай, сестричка, отойдем для мужского разговора, — сказал, усмехнувшись, Павел. — А ты, Кузьма, ступай. И не сход собери мне, а партийный актив.

Он взял под руку Наталью, отвел подальше.

— Ты — полная дура или прикидываешься?

— Как ты смеешь?.. — Наталья гневно выдернула руку. — Мальчишка с монтекристо…

— Вот теперь мое монтекристо, — он похлопал по деревянной коробке маузера. — Подарен лично Феликсом Эдмундовичем Дзержинским вместе со значком Почетного чекиста.

— Поздравляю, — криво усмехнулась Наталья. — И это обстоятельство, ты полагаешь, дает тебе право срывать важнейшее решение Центрального Комитета нашей партии?

— Решение одно: ликвидировать крестьянство, как класс мелких собственников. А мы, чекисты, санитары. Мы разгребаем дерьмо, которое мешает стране двигаться вперед, к построению социализма в одной стране. Пока вы им рассказываете сказки о том, как лодыри да пьяницы вольготно будут жить в сельскохозяйственных поселениях, мы уже разработали план, чтобы ваши сказки стали былью наоборот.

— Что значит — сказка наоборот? Болтун…

— А то, что они никогда не получат паспортов. Они вечно будут гнить в своих серых избах, получая начальное образование вроде церковно-приходского училища. И с них этого хватит. Их дело горбатить спины за никому неведомые трудодни. Не деньги, заметь, не плата натурой, а нечто неосязаемое, настолько неосязаемое, что на него нельзя купить и коробка спичек.

— Ты хочешь вернуть рабство?

— Я ничего не хочу. Нет, неверно. Я хочу, чтобы обошлось без стрельбы, понимаешь? И тут уж все зависит от тебя, сестрица. От твоего уменья морочить людям головы.

— А я не понимаю, не понимаю!.. — закричала вдруг Наталья, колотя маленьким кулачком в грудь брата. — Я решительно ничего не понимаю! Ты — провокатор, Павел?… Провокатор?..

— До чего же у тебя удобная позиция, — вздохнул Павел. — Ничего не вижу, ничего не слышу, ничего не хочу понимать. А на севере тем временем строят концлагеря с колючей проволокой, вышками, вооруженной охраной и правом бессудного расстрела.

— Для… Для интеллигенции?

— В том числе. Но в основном — для кулаков и подкулачников. И я туда сегодня отправлю первую партию, для чего и прибыл.

— Только сельский сход может определить, кого следует считать кулаком-эксплуататором, Павел. Только сход, и никто более.

— Ошибаешься. Эти списки уже составлены нашими людьми в районе. Вот они, — он похлопал себя по карману кожаной куртки. — И я буду поступать согласно полученным нами сигналам, без всяких там свояков, братанов, сестер и добрых соседей. И поэтому собери актив в сельсовете, Кузьма тебе поможет. А я поставлю караул у дверей, пока не выполню свою задачу.

— Но…

— Все. Кончен разговор. Исполняй решение НКВД в первую очередь, как то и положено.

— Я…

— А ты тем временем будешь избирать правление колхоза открытым большинством голосов.

— Но это же произвол…

— Произвол, произвол. Мусорщики и занимаются произволом, чтобы партия всегда оставалась безгрешной. Иди и морочь им головы, ты в этом с детства поднаторела.

И Наталья пошла. Пошла, с ужасом понимая, что с машиной уничтожения сельской общины спорить бессмысленно. И — опасно. Очень опасно. Последнее ощущение тихо шевелилось в ее душе, и она боялась признаться, что этот унизительный страх уже закопошился в ней.

Павел поставил часового у дверей избы, где заседал актив. А пока этот актив под руководством Натальи с горящими глазами вырабатывал основы будущей колхозной жизни, чекисты Павла на конфискованных подводах вывезли семнадцать семейств, которые числились кулаками и подкулачниками в списках НКВД. С собой им разрешалось брать только смену носильного белья да одежду на каждого ребенка. Их отвезли на станцию и погрузили в телячьи теплушки, в которых не было даже нар. И — увезли. Навсегда.

В отрицание.

3.

Захватив власть, большевики национализировали помещичьи и монастырские земли и передали их крестьянам, надеясь склонить их на свою сторону. Однако гражданская война, на которой, как известно, «белые пришли — грабють, красные пришли — тоже грабють», не способствовала освоению этих земель. Мужиков и лошадей мобилизовывали обе воюющие армии, не хватало рабочих рук, семян, инвентаря, скота. Земля, столь щедро пожертвованная большевиками без выкупа, зарастала сорняками, корни которых срослись в такую сеть, что их и пара волов не брала.

А главное в том было, что крестьянство перестало верить большевикам с их земным раем после дождичка в четверг. И сеяло теперь с расчетом, чтобы семью прокормить да на семена припрятать так, чтоб никто не нашел. Ни в кожаных куртках, ни с красными околышами, ни соседи за плетнем. Да порука в семье, что ни за что не скажут, где зерно, даже если наган матери в лоб уткнется. Помереть от голода куда страшнее, чем от пули.

Страх этот полной мерой испытал на себе город. А кроме мирных обывателей нужно было кормить армию внешнюю — Красную, армию внутреннюю — войска НКВД, милицию, чиновничью свору, партийцев, рабочих, детей-сирот, которых расплодилось после войны столько, сколько в России отродясь не было.

Надо сказать, что как крестьянство не верило большевикам, так и большевики не верили крестьянству. Прежде всего потому, что у них не было никакой крестьянской программы в крестьянской стране. Для крестьян зажиточных услужливая пропаганда отыскала название «кулак», хотя в деревне эти «кулаки» исстари назывались «справными хозяевами». Да и мало их было, не поживишься, не устрашишь деревню арестом двух-трех семейств. Отсюда напрашивался вывод, что прежде, чем ввести в деревне угодный власти порядок, надо сначала резко увеличить число «справных хозяев», а уж затем — громить.

Да и стране требовался передых, поскольку она вконец была замордована. И тогда ввели Новую Экономическую Политику. «НЭП», по тогдашней любви к сокращениям не только слов, сколько тех, кто ими пользуется.

И тут же появились товары, разрешение на торговлю, новые весомые деньги, льготы для села и многообещающий призыв самого любимца Ленина товарища Бухарина — «Обогащайтесь!». А что особо требуется подчеркнуть, отдельные льготы бывшим бойцам Красной Армии.

Казалось бы, все правильно: сражался за Власть Советов, не щадя жизни, так вот тебе от власти — большое спасибо. Живи и обогащайся, дорогой товарищ боец. Только, как рассказывали, Феликс Эдмундович Дзержинский губы скривил в чекистской ухмылке.

А мужики по работе стосковались, только пустая та была работа. Ни тебе лошадок, ни тебе инвентаря, ни тебе помощников в семьях. Ни сынка, чтоб хоть лошадь под уздцы по борозде вел ровно, ни девчонки, что матери помогала да обед какой ни есть, в поле носила. И больше того — нет никаких капиталов, чтоб для начала хотя бы зерна на посев купить.

Кузьма к тому времени немного обжился. Женился на вдовой солдатке с сынком лет двенадцати, а вскоре у них и девочка родилась. Вот и все обжитье, потому что коня не было. Ни коня, ни денег, только два поля, сорняками заросшие, да большой покос на берегу речки.

И еще был введенный царем «Сухой» закон. И все, конечно, маялись. И эту маяту Кузьма не только собственным горлом чувствовал, но и наблюдал те же мучения у мужской половины населения.

Надо было с чего-то начинать. Кузьма был мужиком сметливым, почему и начал со знакомств в соседней кавалерийской воинской части. И вскоре выяснил, что сухая царская докука больше всего сказывается на самочувствии заместителя командира по тылу. А в руках зам по тылу Ильи Семеновича — и списанные тачанки, и сбруя, и даже право выбраковки лошадей.

Стал к себе приглашать на чай. Гоняли чаи до седьмого пота, пока Илья Семенович не начинал вздыхать:

— Эх, чего бы не того бы!..

— А «сухой» закон?

— Так потому-то и вздыхаю.

— Потерпи до морозов. Через неделю Рождественские ударят.

— Ну и что? Закон отменят, что ли?

— А то, что я изо льда умею один очень даже неплохой напиточек делать. Заказанной крепости и по полному закону. Если ты мне пару выбракованных лошадок недорого отдашь.

— Да откуда у тебя деньги?

— А то уж моя забота.

Кузьма знал, что говорил. К тому времени уже открылись ипотечные банки, выдававшие ссуду под залог земли. Крестьянство привычно не верило ни городу, ни властям с их адвокатами, нотариусами, банками и тому подобными барскими выдумками. А Кузьма получил все документы на право владения землей, поехал в город и под эту землю взял солидный кредит. Так что за выбракованных лошадок ему было, чем расплатиться. А кроме того, хорошо зная, что доносительство стало патриотическим подвигом, ожидал этого патриотического поступка, почему и запасся лицензией на домашнее изготовление безалкогольного рябинового напитка. Ситро «Рябинка».

Но сперва требовалось угостить тыловика обещанным спиртным без всякого самогонного аппарата. И этот секрет он знал, а потому по первому морозцу погнал в лес жену с ребятишками с заданием принести домой как можно больше хорошей, чуть тронутой морозом рябины. А сам тут же выехал в город, где под припасенную лицензию купил мешок сахару.

В новейшем проявлении общегосударственного патриотизма Кузьма не ошибся. Правда, приехали не чекисты, а милиция с понятыми.

— Лучше сдайте нам свой самогонный аппарат. Это зачтется, как добровольное признание.

— Нет у меня никакого аппарата. Ни в хате, ни во дворе. Ищите, раз такое распоряжение.

Все перерыли, ничего не нашли.

— А это для чего в кадушке вымачиваешь?

— Это рябина. А вот лицензия на изготовление безалкогольного напитка вроде ситро.

Все перетрясли по второму разу, даже во дворе, в хлеву, на сеновале. Уморился участковый. Ткнул в кадушку пальцем:

— А это как перегонять думаешь?

— Да никак. Это — ситро. Разбавлю колодезной водой, разолью по бутылкам и — в город. В оптовую продажу.

Ушла комиссия вместе с понятыми. Тут аккурат морозы подошли, и Кузьма перетащил кадушку с рябиной в холодные сени поближе к выходным дверям. Два раза в день — на рассвете, когда корм скотине задавал, и — вечером, перед сном — лед, что в кадушке намерз, во двор выбрасывал. И постепенно крепчал его напиток без всякого самогонного аппарата, потому что замерзала только вода, а спирт оставался в целости и сохранности. И когда все само собой дозрело до кондиции, Кузьма принес шкалик тыловику.

— Нравится?

— Ну… Натуральная!

— Ставлю четверть, а ты мне — пару выбракованных коней.

— За коней надо деньги платить.

— Во сколько комиссия оценит, столько и заплачу. Только полудохлых не подсунь, я в конях разбираюсь.

Однако рябиновка изо льда так понравилась зам по тылу, что коней он и впрямь поставилдобрых и так сделал, что комиссия недорого за них запросила. И Кузьма получил тягло на немалое количество залежной земли.

А руки, уставшие от бесконечной пальбы на всех фронтах, так по мирной работе стосковались, что он и вставал до зари, и спать с зарею ложился. Купил конную сенокосилку, усадил на нее приемного сына, чтобы тот заливные луга обкашивал, договорился с татарами о покупке. А сам в болоте по пояс осоку косил и на берег для сушки вытаскивал.

— Говорят, американцы какой-то трактор выдумали, — говорил он жене. — Узнавал я в городе. Есть такой, да пока не по зубам. Вот ужо сено продам татарам, тогда поглядим.

Он в город ездил не только, чтобы посмотреть, но и чтобы оглядеться по-хозяйски. Вот в такой оглядке он татар-овцеводов и обнаружил, и договор с ними заключил на поставку сена.

Вся деревня приходила, чтоб на него поглядеть. Бабы завистливо ахали, а мужья их, цигарки из зубов не выпуская, цедили сквозь зубы, сплевывая:

— И чего надрывается? Будто картошки не хватит.

— Известно, чего. Кулак — он кулак и есть.

Еще НЭП существовал, еще Бухаринский лозунг «Обогощайтесь!» мелькал в газетных статьях, а власть исподтишка уже натаскивала лентяев на работящих крестьян. С того повелось и так будет всегда, пока Советская Власть не падет под тяжестью собственных преступлений.

Ни о чем подобном Кузьма и в сновидениях не видел. Это была его Власть, это за нее он сражался, это она давала ему сейчас возможность трудиться с размахом и с удовольствием, а иначе работать он не умел. И порою весьма удивлял наблюдателей через плетень с неизменными цигарками в зубах.

Так однажды он привез четыре короба чистейшего речного песка и велел приемному сыну и жене аккуратно разбросать песок по пашне, подготовленной под посев. Старательно сам разровнял песок, после чего запряг пару в трехлемешный плуг и перепахал это засыпанное песком поле еще раз.

— Чего мужику неймется? — удивлялись зрители с цигарками.

И еще больше удивились, когда Кузьма привез таких же четыре короба с песком и повторил перепашку. И поверх — еще четыре короба чистого песка.

— Контуженый, видать, — вынесло приговор цигарочное присутствие и потеряло к нему интерес.

Россия больных не любит.

А уж когда Кузьма — это под русскую-то зиму! — привез какую-то странную красную да с тонкой кожурой картошку, так и вообще крест на нем поставили. Сбрендил мужик, ясное дело.

Да и сажал-то он ее не клубнями, а — глазками. А глазков в клубне, считай, от шести до восьми. Так он на шесть-восемь частей и делил каждый клубень и совал его в землю накануне первых снегопадов.

А потом засыпал собственные посадки сперва рубленой соломой и сеном, а поверх — сплошной соломой. И опять зубоскалили мужики с неизменными цигарками, а вслед за ними и бабы, но примолкли, когда снег стаял, а вокруг его посадок так развезло, что не только сажать было невозможно, но даже картошку на семена перебирать рано. Потому примолкли, что у Кузьмы на посадке первые ростки проклюнулись и под весенним солнышком силу набирать стали.

Примолкли земляки. И цигарки навечно к нижним откляченным губам прилипли.

Копать под картошку еще не все решились, а у Кузьмы на участке столько ее уродилось, что пришлось двух мужиков да трех баб нанять, чтоб убрали поскорее. И картошечка была — одна к одной. Вкусная, крупная, рассыпчатая, с тонкой кожурой, которую и срезать-то не надо — поскреб ножом да и в котел.

Вот тогда в Комитете бедноты взвыли:

— Кулак он! Не думает о светлом будущем!

И постановили — раскулачить и сослать в самые дальние районы, где картошка не водится.

Зарыдала жена. По-деревенски, навзрыд, на всю округу. А Кузьма погладил ее по голове и сказал:

— Не убивайся, мать. И в Сибири люди живут.

С ними вместе выслали и тех, кого они нанимали убирать картошку. Как подкулачников и — по всей строгости. С собой — только носильные вещи как взрослых, так и детей, продовольствия на пять дней на каждого едока и — все. Ни инструментов, ни орудий труда, ни гвоздя единого. Однако Кузьма, хорошо поняв классовую зависть, выдаваемую за классовую ненависть, умудрился спрятать в детских вещах, которые бравое Чека не прощупывало, два топора без топорищ, естественно. И то же самое посоветовал сделать «подкулачникам». Ножовку они умудрились провести и стамеску. Нужные вещи в той неизвестной пустыне сибирской, где намеревались их выбросить для медленного умирания. ЧК особенно любило именно медленное умирание, когда человека приговаривали к расстрелу, а потом отправляли в тюрьму, где он каждый день ожидал этого расстрела, только его до этого последнего вызова по два-три месяца мурыжили.

Станцию ЧК выбрало глухую, далекую, где и поезда не останавливались. Долго тряслись до нее по разбитым проселкам на собственных лошадях и в собственных телегах. Пока. Пока до полустанка этого не доехали, а там чекисты велели выгружаться, брать ручной багаж и идти на запасной путь, где ожидал товарный состав с распахнутыми настежь дверями.

— Грузись все в этот вагон, — сказал старший.

Бабы опять взвыли, а Кузьма спросил:

— Разрешите обратиться, гражданин начальник?

Доволен был «гражданин начальник» с двумя треугольниками на синих петлицах.

— Чего у тебя?

— Разрешите два заступа выдать. Дорога дальняя, холода. Непременно кто-то из стариков либо детишек помрет. Надо бы похоронить по человечески, Милосердие оказать.

— Кулак — а милосердие не забыл?

— Так ведь православный я.

— Православный? — несколько озадаченно переспросил стражник. — Ну тогда топай в склад и скажи, что я лично велел выдать тебе шанцевый инструмент для похорон.

— Спасибо, гражданин начальник, — сказал Кузьма и поплелся на склад, с трудом скрывая радость.

«Шанцевый инструмент!».

И под эту служебную оговорку караульного получил две лопаты — заступ и совковую — кирку, лом и саперную лопатку. И все это неторопливо отволок в загаженный скотом вагон.

— Спрячьте у стенки под сухим дерьмом.

А сам подумал:

«Теперь не пропадем, где бы нас не высадили. Не пропадем!..»

4.

Ехали долго и мучительно медленно, по суткам отстаиваясь на глухих разъездах. Кормили похлебкой из брюквы с кусочками давным-давно пересушенной воблы. Два раза в день — утром и вечером. И на оправку выводили взрослых — дважды в день по полчаса, мужчин вместе с женщинами, а детей — трижды, но — по раздельности: сначала девочек, потом мальчишек.

И голодно было, и холодно. Кузьма ходил к конвоирам, долго просил, но добился, чтобы в вагон забросили три охапки елового горбыля. Устелили пол в одном из углов, заодно под него и лом с киркою спрятали, и гуртом клали детей на одеяла да всякую запасную тряпку подкладывали. Слава богу, не застудились девчонки, хотя, как и парнишки, ходили в соплях до колен.

А однажды, когда стояли на разъезде, охрана разрешила открыть двери с одной стороны для проветривания. И тут кто-то незамеченный, проходя мимо этой двери, сбросил на пол мешок картошки, да и пошел себе, не оглядываясь. Оттащили тот мешок подальше от дверей, стали спорить, как картошку делить, но Кузьма отогнал всех и рассыпал на пол весь мешок.

— Не подходить, пока нужную не отберу.

И отобрал семенную. С глазками.

— Дайте, бабы, полотняный мешочек.

Дали тут же. Кузьма осторожно, по одной опустил в него отобранную картошку. Завязал и сказал:

— Это — надежда наша. Куда бы нас не завезли, картошка — всегда картошка. А потому пуще глаза берегите.

А везли их — ох, как долго! По дороге два старика, старуха да двое ребятишек Богу души отдали, а их все гоняли с ветки на ветку, с колеи на колею. Она в конце концов в разъезд уперлась, и тогда их всех перегнали в два вагончика узкоколейки, по которой когда-то возили лес с генеральных порубок.

— Видать, на лесоповал, — решили мужики.

— Видать, нет, — сказал Кузьма. — По этой железке лет пять паровик не ходил.

Медленно тащились по кривой, горбатой узкоколейке. Наконец, и она кончилась. Остановились.

— На выход с вещами!

Выгрузились. Всех пересчитали, отвели за какие-то давным-давно вымершие бараки, за которыми оказалось два гусеничных трактора с прицепами под брезентом. И всех мигом рассовали по этим прицепам, категорически запретив выглядывать. Поорали, покричали, поклацали затворами для устрашения и, наконец, медленно куда-то тронулись. Куда — неизвестно, выглядывать запрещено.

А как качало, как бросало! Бабы с малыми детишками на руках летали от стенки к стенке, стараясь подставлять собственные бока да спины, чтоб только маленьких уберечь.

Долго ли ехали так, никто и не помнил. Казалось, что всю оставшуюся жизнь проехали…

Выгрузили их на старой порубке. Пни да ветки, болото да речушка, густота еловая кругом подвысь да мох по колена.

— Выживете, значит, докажете, что и впрямь кулаки, — недобро усмехнулся начальник конвоя.

Завыли бабы в голос.

— Погибель наша пришла-а!..

— Тихо, бабы, — сказал Кузьма. — Кулаком Советская власть обозвала тех мужиков, которые работать любят, а не перекуривать у плетня. Так и докажем им, что мы — кулаки. Докажем! И — выживем.

5.

Все эти события — как семейные, так и всероссийские — для Настеньки прошли стороной. Она была старательна и очень работоспособна, почему вскоре и стала заведующей фельдшерским пунктом.

Только лекарств никаких не было, кроме пирамидона и касторки. Однако Настя не забывала травника Игнатия, который ее когда-то вылечил одними настоями из природных трав, цветов и одному ему ведомых корешков. Она по-детски тут же в него влюбилась, и до появления в их доме чекистов, арестовавших беженца — трансильванца, с радостью помогала ему собирать травы и коренья. А он охотно рассказывал ей, для чего и как именно их следует собирать, и она все эти знания старательно раскладывала по полочкам в своей хорошо тренированной стихами памяти. И теперь все эти знания вдруг пригодились.

При практически полном отсутствии лекарств фельдшерский пункт весьма успешно лечил многие болезни. Поэтому шли к Насте, и центр медицины, то бишь, городская поликлиника, отошла как-то на второй план. Туда ходили только для получения справки о болезни, которую позднее назвали бюллетенем, а лечиться предпочитали у Насти Вересковской, заведующей фельдшерским пунктом. И Настя лечила весьма успешно, особенно тогда, когда дело касалось легочных заболеваний и разного рода ангин.

Только однажды утром подкатила машина к фельдшерскому пункту. Из машины вышли двое чекистов и без стука вошли в кабинет.

— В процедурную всегда надо стучаться, — сказала Настя. — На приеме могла быть женщина.

— Собирайтесь, — сказал один из вошедших. — Поедете с нами.

— Придется обождать, пока я не закончу осмотр больного, — спокойно сказала Настя.

Она не чувствовала за собою никакой вины, а потому и не испугалась. В голосе ее не было решительно никакого намека на испуг. Для чекистов это было столь необычно, что они тут же дисциплинированно вышли в некоторой опустошенной растерянности.

Закончив прием, Настя выглянула в окно. Машина ждала, и ей ничего не оставалось делать, как предупредить ожидающих приема больных, что скоро вернется и просит ее подождать.

Однако скоро вернуться ей не удалось и пришлось прислать бравого чекиста, чтобы он извинился за нее и отпустил всю очередь. А случилось так потому, что у начальника местного ЧК заболела единственная и горячо любимая дочь. Об этом он сразу же сказал Насте, едва она вошла в его кабинет.

— Вы — единственная, кто ее может спасти…

— Странный способ доставки фельдшера.

— Простите, хлопцы перестарались. Очень прошу немедля осмотреть девочку.

— Поехали, — тут же сказала Настя. — Только пошлите предупредить очередь, что я задерживаюсь.

Он послал верхового. Но велел сказать, что фельдшер может задержаться надолго.

Начальник местного ЧК Кондрат Семенович Березайко был суров и беспощаден даже в те беспощадные времена. Не столько, может быть, от характера, сколько от истовой веры в уничтожение врагов Октябрьской революции. Однако и у жестокости всегда наличествует слабое звено. Этим слабым звеном была его единственная дочь, звонко названная Октябриной. А ее мать умерла при родах, и жестокий чекист сам выкормил ее из соски да жеваного хлеба.

Девочка мучительно металась в жару. Настя без особого труда определила тяжелую ангину, мокрые хрипы в легких и общее истощение организма. Сказала сердито:

— Ребенка надо кормить про запас.

— Так ведь… — Кондрат Семенович растерялся. — Мать при родах померла. Кормил, как умел.

— Дайте машину. Я привезу лекарства и кое-какую еду.

— А… Вернетесь?

— Я больных не бросаю. Тем более — детей.

Настя привезла лекарства, кое-какую еду для девочки и необходимые вещи для себя. Березайко выделил ей отдельную комнату, из которой была дверь в комнату ребенка, и этого ребенка предстояло спасти. Настя в детстве сама чудом не умерла при таком букете заболеваний. До сей поры ей не попадались столь тяжелые больные, и сейчас она лихорадочно листала свои старые записи, разыскивая рецепт, который когда-то продиктовал ей трансильванец. Это был настой на каких-то травах, Настя помнила только горький вкус и слабый запах полыни…

Нашла!..

— Вот, — она показала Кондрату Семеновичу рецепт. — Я соберу эти травы и приготовлю настойку.

— Хлопцев пошлю.

— Нет, нет, это не так-то просто. Например, полынь надо собирать рано утром и следует брать только те листочки, с которых скатываются капли росы, не задерживаясь.

Она собрала травы, настояла их на родниковой воде, как рекомендовал Игнатий, и стала давать девочке по ложечке утром и перед сном. И очень скоро девочка пошла на поправку, отеки горла и само воспаление исчезли, а хрипы в легких стали мягче и слабее.

— Ну, Кондрат Семенович, танцуйте. Через неделю вашу доченьку можно будет посылать за ягодами. Только кормите ее так, как следует кормить девочек. У вас крестьянская психология, по которой завтрашнего работника надо кормить больше, чем завтрашнюю мать. А все как раз наоборот: девочка должна закладывать в собственные запасники здоровье будущих детей. Так что — кормите. Больше молока, масла, овощей, мяса и особенно — рыбы. Не сушеной воблы, а свеженькой, только что пойманной.

— Выходи за меня замуж, — вдруг сказал он.

— Замуж?.. — Настя опешила. — Как так — замуж?

— Обыкновенное дело. Я пост хороший имею, паёк добрый, жалование высокое. Нарожаем детишек, будет, на что выкормить.

— Вы, что же, влюбились в меня?

— Ты девица справная, работящая, детишек любишь, за собою следишь, — угрюмый чекист только, что пальцев не загибал, перечисляя достоинства Насти. — А любовь баре выдумали. От безделья.

— А вы не от безделья мне руку и сердце предлагаете?

— Ну, что ты. Я — со всей серьезностью.

Он и впрямь был настолько преисполнен тяжеловесной серьезности, что Настя уже с трудом сдерживала смех. А он вдруг самовольно взорвался в ней в форме неожиданной даже для нее самой.

— Значит, вы предлагаете мне из потомственной дворянки Вересковской превратиться в товарища Березайку? Как интересно! И как неожиданно. Настолько неожиданно, что я должна серьезно подумать о вашем предложении лет этак сорок. Не меньше.

И звонко расхохоталась. А Кондрат Семенович вдруг потемнел лицом и тихо сказал:

— Твое счастье, что дочку мою выходила. Видеть тебя больше не хочу. Дочка помирать будет — не позову. Ступай с глаз моих.

Через два дня на двух телегах приехали трое в кожаных куртках и сказали, что она переводится заведующей фельдшерским пунктом в село Новодедово. И дали час на сборы.

6.

В Новодедово Насте понравилось. Село было большим, но с ее точки зрения медицинско — запущенным, что ли. Прежний фельдшер окончательно спился, в аптечке оказался почему-то только один пирамидон, но Настя не унывала. У нее была с собою бесценная тетрадка с записями Трансильванца и множество трав и настоев, которые она захватила с собою. Надо было восстановить веру сельчан в медицинскую помощь, и она начала сама обходить село. Каждый день, из дома в дом.

Настенька лечила только травами и настоями, и люди поправлялись, а ее авторитет взрастал с каждым днем. В особенности, среди женской половины населения.

И как-то во время такого обхода обнаружила в неказистой избе молодого парня с чудовищно распухшей рукой. От опухоли вверх, к локтю шли красные пятна, температура была высокой, и Настя с ужасом поняла, что это — гангрена. И что необходимо срочно ампутировать руку по локоть.

— Сейчас же доставьте этого парня в фельдшерский пункт. У него — заражение крови.

— Да нехай себе помирает, — равнодушно отмахнулся хозяин. — Приймак он, Федор этот, за хлеб кой-как отрабатывает. Да и лошадь мне сегодня самому нужна.

Настя бросилась к соседям, поговорила с женщинами, и подвода нашлась. На ней и доставили больного, потерявшего сознание по дороге.

Ей никогда не приходилось делать столь ответственных и сложных операций. Да и в самом пункте не оказалось обезболивающих. Никаких. А резать было необходимо, и иного выхода тут не было.

Все это она лихорадочно продумала, пока ехали к ее фельдшерскому пункту. И упросила женщин подержать парня, пока она будет отнимать гангренозную руку по локоть.

Четверо согласились.

Долго снилась Насте эта ее первая в жизни ампутация без наркоза, по живому. Но выхода она не видела: парня ожидала мучительная смерть.

Спирту заставила выпить полстакана. Накрепко привязали, палку глубоко в рот заткнули и завязали на затылке, чтобы не вытолкнул. Настя волей заставила руки не дрожать и сделала первый надрез скальпелем.

А как действовала дальше, забыла напрочь. Одно помнилось: гангрена не зашла дальше локтя, и Настя решила не отнимать до сгиба, а оставить — рисковала, конечно — кусок до локтевого сгиба, чтобы можно было когда-нибудь сделать протез. И парень, привыкнув к нему, сможет работать.

Федор долго болел, метался в жару, бредил. Настя сидела с ним все ночи, пока не прошел кризис, температура спала, и Федор впервые заснул крепким сном выздоравливающего.

«Вытащила!».

Это не подумалось, а скорее ощутилось. Древнее женское начало торжества спасения жизни переполняло все ее существо. Каждую свободную минуту она забегала к нему в крохотную — на две койки — палату, чтобы перекинуться двумя-тремя словами или хотя бы просто улыбнуться ему. И неумолимо заставляла пить укрепляющие настои на травах и корнях. И это не было ни влюбленностью, ни тем более любовью. Это была безгрешная женская радость, что он — детище ее рук, знаний, терпения. Что-то сродни материнскому чувству, хотя сама она этого не осознавала.

Он оживлялся, когда она приходила, с удовольствием слушал ее, но порою лицо восемнадцатилетнего юноши становилось мрачным, он явно переставал слушать ее, пребывая в своих тяжелых думах.

— Что с тобою, Федя?

— Да вот, барышня… — он тяжело вздохнул. — Калека я теперь, как есть калека. А ремеслам не обучен, ничего делать не могу, кроме как по крестьянской работе. Только кому же такой работник нужен?

— Ну я же тебе рассказывала про искусственную руку? Протез…

— Да какая же скотина протез этот поймет? Уж о коне и не говорю, даже смирная корова шарахаться будет.

— Не беспокойся ты об этом.

— А кормиться чем буду?

— Мне санитар при фельдшерском пункте положен. Оформлю тебя, жалование получать будешь.

В конце концов Настя уговорила угнетенного потерей руки Федора. Оформила его санитаром, обучила обязанностям и очень обрадовалась, увидев, с каким пониманием он относится к травам и как точно разбирается в них. Он помогал ей, как только мог, терпеливо и с пониманием относился к стонам и жалобам больных, а вскоре научился самостоятельно собирать травы и коренья и готовить отвары.

Некоторые травы трансильванец Игнатий собирал росными ночами. Настя строго следовала его указаниям, но по ночам одной на лугах ей было жутковато. Но теперь они ходили с Федором вместе, и пугающая ночь перестала быть таинственной, полной звуков, а потому по своему прекрасной. И Настя любила эти прогулки.

Только во время одного из таких ночных сборов в селе раздался выстрел. Они не обратили на него особого внимания, но когда вернулись в село, выяснилось, что убит председатель сельсовета. Кто убил, за что убил — ничего не было известно. Только дружно завыли бабы. В предчувствии, что ли.

Через день приехали чекисты во главе с товарищем Березайко. Окружили село, выгнали всех жителей на площадь перед церковью, но в фельдшерский пункт даже не заглянули.

— Кто убил?

— Да кто ж его знает? Нам то неизвестно.

— Неизвестно? — взревел Березуйко. — Построить всех мужчин до двадцати отдельно! А баб с детишками — за церковную ограду. И — охрану, чтоб и не высовывались!

Построили мужчин, выгнали женщин с детьми за ограду.

— Не скажете, кто убил, лично расстреляю каждого седьмого мужика! Раз!.. Два!.. А ну, хлопцы, каждого седьмого вытолкайте из рядов и — к амбарной стенке!

Вытолкали из мужицкого строя каждого седьмого. Взвыли истошным воем бабы за оградой.

— Последний раз спрашиваю, кто убил председателя сельского совета? Не сознаетесь, пеняйте на себя.

Ничего, кроме воя да криков.

— На счет «три» открываю огонь. Раз!..

Замерев от ужаса, Настя и Федор слышали все через открытую в фельдшерском пункте форточку. Счет и — семь револьверных выстрелов. И ружейный залп в воздух, потому что бабы ринулись к воротам церковной ограды.

— Нам туда, Федор, туда. Там могут быть раненые. Я одену тебе на руку повязку с красным крестом, а сама возьму сумку.

Прибежали на площадь, стали в сторонке возле ограды. Охраняющий рыдающихженщин чекист отошел, что-то шепнул Березуйко. Начальник нетерпеливо отмахнулся.

— Санитаров не трогать, пусть смотрят на беспощадность Советской власти. И делают выводы.

Беспощадность была на лицо — семь трупов у бревенчатой стены пожарного сарая. И — строй мужчин, пока еще не ставших жертвами беспощадности.

— Советская Власть умеет постоять за себя, — вдруг начал речь Березуйко. — Грош цена той власти, которая не способна защищаться. Она за бедного человека, что и вызывает дикую ярость у глубоко затаившихся врагов. И правильно партия и лично товарищ Сталин указали нам на особое обострение классовой борьбы. Кулаки и подкулачники попрятали обрезы и готовы стрелять наших сторонников, коммунистов и сочувствующих нам. И мы обязаны вскрывать эти язвы, обязаны покарать их носителей со всей пролетарской жестокостью. Ваше молчание прикрывает наших врагов, вот почему мы вынуждены идти на самые крайние меры. Но вы молчите…

— Да не знаем мы! Не знаем!.. — дико выкрикнула какая-то женщина. — Да хоть всех постреляйте, не знаем!..

— Вот, — с удовлетворением сказал чекист. — Не знаете, значит, покрываете. Не могут в селе не знать, где затаился кулацкий недобиток.

Вновь громко завыли, закричали, зарыдали бабы.

— Не знаем!.. Не знаем мы!..

— Врете!.. — гаркнул Березуйко. — Врете по сговору, а это значит, что все вы замешаны в убийстве нашего товарища, сельского коммуниста. И я буду бороться со всей беспощадностью. Отсчитать каждого пятого!..

Чекисты отсчитали и взашей вытолкали к амбарной стене каждого пятого из мужицкого строя. Там еще валялись трупы, и мужики шли осторожно, чтобы, упаси Бог, не наступить на мертвеца.

И все бабы за оградой враз замолчали.

— В последний раз спрашиваю всех вас, кто убил председателя сельсовета? — расстегивая клапан кобуры, спросил Березуйко. — При счете «Три» открываю огонь.

Но все молчали. Тишина стояла над всем селом, даже малые детишки не плакали.

— Раз!.. — пауза была длинной до мучительной бесконечности. — Два!..

— Стойте!.. — закричал вдруг Федор.

Бросился вперед, закрыл собою обреченных мужиков.

— В чем дело?..

— Я убил этого… Председателя. Расстреляйте меня, только не надо никого больше.

— Ага!.. — с удовлетворением сказал Березуйко, опуская наган. — Вот и славно, вот и все в порядке…

— Неправда!.. — крикнула Настя, кинувшись к главному чекисту. — Он не мог этого сделать, не мог! У него — алиби, мы вместе ночью травы собирали. Да и без руки он. Как он из обреза может…

— Ах, вы ночью по лугу гуляли?.. Цветики-цветочки…

— Мы травы собирали. Те самые, которыми я вашу единственную доченьку вылечила.

Опустил наган Березуйко.

— Сначала следствие проведите…

— Отпустить всех, — вздохнув, сказал чекист. — Охрану вокруг села не снимать. Ко мне — следователя.

7.

Отдельная, полностью укомплектованная и перевооруженная современным оружием дивизия комдива Николаева размещалась в удобных, еще царской постройки казармах. Время было голодным, но командиры получали усиленный паёк, да и бойцы питались не в пример лучше, чем многие регулярные части. Казалось бы тревожиться не было никаких причин, однако комдив нервничал, когда началось жесткое послевоенное сокращение армии.

Сокращали в первую очередь бывших царских офицеров, создавших саму Красную Армию и обеспечивших победу этой армии в кровопролитной гражданской мясорубке. Конечно, боевые награды и комкор Александр Вересковский — он же Иван Колосов — должны сыграть свою роль, но два ранения тоже могут сыграть и в сторону медкомиссии, которая спишет его в резерв, и здесь ни ордена, ни заступничество комкора Ивана Колосова уже ничем не смогут помочь.

— Да перестань ты дергаться! — с раздражением сказала Наталья. — Никто тебя не тронет. А если тронет, я немедленно позвоню в Цека, и тот, кто это сделал, тут же вылетит с работы. Ты, что, забыл, что твоя жена — двадцати пяти тысячница нашей партии?

В Военном городке безраздельно правила Наталья. Организовала Женский клуб, который занимался работой с детьми в ее присутствии, а во время ее отсутствия с наслаждением обсуждал проблемы «Кто? С кем? И когда именно?». Больше жен дивизионных командиров решительно ничего не интересовало. Наталья была настолько выше этой дамской нравственной почесухи, что то ли не замечала ее, то ли игнорировала. Она раздобыла в Хозчасти дивизии тройку смирных лошадок и учила мальчишек и девчонок не только скакать на них, но и седлать, и кормить, и ухаживать. Одновременно с этим она добилась разрешения приобрести несколько малокалиберных винтовок и устроила тир. А кроме этого добровольцы из младших командиров занимались с ребятами строевой и входившей в моду немецкой гимнастикой.

Когда появлялась в Женском клубе, тут же начинались занятия с хором, репетиции скетчей силами любителей, тренировки девочек в художественной гимнастике с обручами и лентами. Испуганные ее появлением дивизионные дамы тут же забывали все сплетни, и изо всех сил помогали своей командирше.

— Раз, два, три!.. Выше коленки, девочки!… Начали…

А потом Наталья дома вдруг объявила мужу, что уезжает на несколько дней в Москву по срочному делу. Николаев никогда не вмешивался в бурную деятельность любимой женщины, а потому предложил оформить официальную командировку. Однако Наталья отказалась, сославшись на то, что ее отъезд не связан ни с какими надобностями дивизии. И уехала. А вернулась подлинным триумфатором, привезя с собой не только разрешение на установку в военном городке радиоточки, но и радиста с полным оборудованием.

И вскоре линию радиопередачи протянули, установили аж два репродуктора, и жизнь стала громкой, звонкой и четко регулируемой. Трансляция начиналась в семь утра и без перерыва шла до десяти вечера. По ней транслировали не только столичную радиостанцию имени Коминтерна, но и местные новости, если они того заслуживали. Только все заслуги эти определялись письменным распоряжением Натальи.

А вот дома она была иной, но об этом никто не должен был знать. Очень любила сына, постоянно возилась с ним, играла, рассказывала сказки, читала ему стихи. С удовольствием варила вкусные борщи и не очень вкусные обеды, поскольку у нее всегда что-нибудь подгорало.

Семья была мирной. Комдив Владимир Николаев никогда не позволял себе делать жене замечания даже за пережаренные котлеты, а Наталья не просто любила, но и уважала своего мужа.

Впрочем, это не мешало ей порою вдруг срываться, выплескивая мужу в лицо все скопившееся раздражение. Этим странным способом она боролась с той непозволительной ее идеалу командира дивизии слабостью, которую подозревала в нем.

— Извини, но ты непозволительно интеллигентен для красного командира и коммуниста!

— Непозволительно интеллигентным быть невозможно, Наташенька. Можно быть только непозволительно неинтеллигентным.

— Нельзя выделяться из общей массы, Владимир. В большинстве это — вчерашние крестьяне, они умеют таить обиды, и когда-нибудь ты почувствуешь тяжесть этих обид!

— Предлагаешь мне изображать не интеллигента? Сквернословить, пить водку стаканами, не пропускать ни одной женщины, не обсудив ее стати вслух, и орать на всех, кто ниже тебя по званию?

— Это отлично делает Александр. Поучись.

— Александра нет. Есть бывший унтер Иван Колосов.

— Знаешь, чего я боюсь? — вдруг тихо сказала Наталья. — Я боюсь, что всему этому мужицкому большинству скоро надоест вся русская интеллигенция разом. И гражданская, и военная. И тогда начнут стричь всех под одну гребенку. А при этом способе стрижки срезают все колоски, которые привыкли высовываться от роду своего.

— Это не причина, чтобы перестать быть колоском.

Затрещал телефон. Николаев взял трубку.

— Комдив. Слушаю вас… — помолчал. — Есть.

Передал трубку Наталье.

— Наталья Николаева…

— Товарищ Наташа? — в трубке зарокотал баритон. — Вы проводили операцию по ликвидации в Оскольском уезде?

— Так точно.

— Срочно выезжайте в Оскол. В местном Управлении НКВД получите дальнейшие указания. Желаю успеха.

И трубка загудела частыми гудками. Наталья положила ее не рычаг, растерянно глянула на мужа.

— Кажется, там что-то стряслось, — растерянно сказала она. — Я срочно выезжаю в Оскол.

8.

С прибытием в Оскол поезд запоздал, почему Наталья пошла сразу в гостиницу, где и сняла номер. Однако чувство дисциплины было в ней заложено с детства, и она решила известить канцелярию указанного ей учреждения, что прибыла с опозданием, но завтра придет к началу рабочего дня. Позвонив от администратора — в номере телефона не было — Наталья неспешно занялась разбором своего багажа, когда неожиданно постучали в дверь.

— Прошу! — крикнула она.

И вошел Павел.

— Господи, — вздохнула Наталья. — Опять — ты.

Обняла, поцеловала, отстранилась неожиданно. И без улыбки посмотрела прямо в глаза

— Признайся, ты меня вызвал?

— Я, — Павел улыбнулся. — Соскучился.

— Где отец?

— Он числится за Москвой.

— Но он жив?

Павел пожал плечами.

— Выясню.

— А мама умерла, — вздохнула Наталья. — Они с отцом были единым целым. Теперь такой любви уже нет.

— Давай к делу, сестра, — сказал Павел. — Ты отвечала за коллективизацию в этой округе? Ты. А тебе известно, что в селе Семеновка два колхоза?

— Откуда же два? Я помогла организовать один.

— А теперь — два.

— Может быть, это естественно? Южные села большие.

— Мне известно, что второй колхоз создало кулачье с подкулачниками. И что они прибирают к рукам соседние земли. За самогон, за деньги, за старые долги. У меня там — свои люди. Они докладывают письменно, — он похлопал по полевой сумке. — Здесь — имена наиболее зубастых хищников. Вот мы с тобой вдвоем и пойдем искоренять.

— Какое страшное слово… — вздохнула Наталья.

— Слово правильное. Собирайся.

— Искоренять? — невесело усмехнулась Наталья.

— Искоренять остатки твоей интеллигентности.

Выехали искоренять. Правда, неизвестно, что именно. То ли несовершенство поголовной коллективизации, то ли остатки интеллигентской слякоти. На трех пролетках со следователем и двумя исполнителями в кожанках, и огромном мягком руссобалте. Натальи казалось, что это уже было в ее жизни, было… И поэтому она молчала. Да и Павел молча курил всю дорогу.

Въехали в центр большого села, где на площади возле церкви уже столпился народ. Наталья не успела удивиться, сообразив, что Павел послал вперед вестового с соответствующим возбужденной толпе распоряжением.

— Тебя отвезут в первый колхоз, — сказал Павел. — Объясни им ситуацию ярко и красочно.

— Какую ситуацию?..

Но Павел не ответил. Вылез из машины и махнул рукой шоферу. Машина тронулась, свернула на пыльную улицу и поехала вниз, к мосту через речку. Переехала ее и оказалась во второй, заречной половине села, где была своя церковь — неказистая, деревянная — и своя не мощеная площадь перед нею, на которой было много народу и, в основном, женщин.

Наталью встретил бабий бестолковый крик, в котором утопал смысл самого гнева. Однако она была опытным оратором. Не пытаясь никого перекричать, взобралась на собранный позади тент машины, кое-как выпрямилась в полный рост и, достав револьвер, пальнула поверх всех платков.

И платки враз озадаченно примолкли. Не давая им опомниться и вновь заорать каждая — свое, Наталья громко, а главное — четко выкрикнула:

— Беру слово! Слушать всем!..

Уж что-что, а говорить с возбужденной толпой Наталья умела. Резко, как команды, выкрикивала короткие фразы, никогда не разъясняя их смысл. И получался рубленый на лозунги текст, в котором даже полуграмотным крестьянам разобраться было невозможно. И непонятные лозунги кирпичами ложились в память, строя фундамент того, что под конец провозгласила Наталья:

— Да здравствует родная Советская власть!..

И женская толпа с искренним восторгом подхватила:

— Ура-а!..

— Тот колхоз, который спаивает ваших мужей, незаконный. Представители Советской власти сейчас разбираются, кто и с какой целью его организовал. Справедливость восторжествует, можете не сомневаться. Для защиты ваших интересов у Советской власти хватит и сил, и средств, чтобы навести порядок. Идите по домам, кормите детей, а когда все будет сделано, я лично приду к вам, и мы снова соберемся на митинг.

— Может, молочка зайдешь попить, дорогой товарищ женщина? — крикнула какая-то.

— Это с удовольствием, — улыбнулась Наталья. — Горло пересохло вас в чувство приводить.

Засмеялись бабы, обступили ее со всех сторон и неторопливо повели от двора до двора, везде требуя откушать молочко из крынки. И Наталья не отказывалась, понимая, как важно сейчас окончательно закрепить достигнутое.

Так бы оно и случилось, если бы их веселую команду не нагнал косматый и очень рассерженный мужик.

— А чегой-то через мост вооруженный в коже не пускает? — сердито закричал он. — Я в кабак наладился, а он «назад!» кричит. Не велено, дескать, никого из нашего краю выпускать.

— Значит, обождать надо, — как можно спокойнее сказала Наталья, тоже весьма встревоженная неожиданным распоряжением Павла.

— Да ко мне кум приехал, а у меня — ни глотка! — продолжал громогласно возмущаться мужик. — А кабак вот-вот закроют. Солнце сядет, и закроют его. Ну и чем мне кума угощать? Избяным квасом?..

Он вопил на всю улицу, и у плетней уже начали появляться заинтересованные мужики.

— Издеваются над простым народом!.. — орал обиженный. — Уж и кума по людски встретить нельзя!..

— Да что ж это творится такое? — загомонили мужики у плетней. — Все позапрещали, и в кабак по их дозволению…

— А мы сейчас спросим этого, который в кабак не пускает, — с глухой угрозой сказал кто-то от плетня.

Наталья поняла, что еще секунда-другая, и эти возмущенные мужики пойдут с кольями пробиваться через мост. Это была пока еще тлеющая искорка восстания, но меры надо было принимать немедленно.

— Это неразумное распоряжение, — сказала она. — Ждите здесь, я распоряжусь, чтобы всех беспрепятственно пропускали…

И тотчас же пошла, не дав мужикам времени предложить свою помощь с кольями наперевес. Бегом спустилась к мосту, на котором стояли уже двое чекистов из отряда Павла.

— В чем дело, товарищи? Почему через мост не пускаете?

— А ты, товарищ, прислушайся, — сказал один из них.

Наталья замерла. Глухой далекий вой донесся до нее из гористой части села. Бабы ревели, как по покойнику.

— Что это?

— Выселение.

— Куда выселение?

— Сходи к товарищу начальнику, сама спросишь.

— Никого через мост не пускать.

— Затем и поставлены.

— Строго!..

— Есть строго!

Забыв про машину, Наталья, задыхаясь, бежала в гору. И чем выше она поднималась, тем больше сплошной бабий вой распадался на детские крики, вопли женщин и возмущенные выкрики мужчин. Общий вой распадался, но оставался единым сигналом великого бедствия.

Уже потеряв дыхание, она из последних сил вбежала на мощеную площадь перед каменной церковью верхней части села. На площади стояли обычные крестьянские телеги, в которых под конвоем чекистов грузились крестьяне. Женщины и дети, а мужчины стояли чуть в стороне под охраной. С плачем бабы с узлами и малыми детьми залезали на телеги, за ними чекисты выводили детей постарше. Они тоже были с узелками и тоже грузились в телеги. Девочки плакали, но парнишки молчали, крепко стиснув зубы.

На церковной паперти со скучающим видом стоял Павел. Операция была для него настолько обычной, что не требовала никаких указаний. Его люди знали, для чего они сюда прибыли. Действовали четко, быстро и отлажено.

Наталья бросилась к брату. У нее уже не было воздуха, и она только смогла проговорить:

— Ты… Ты…

— Я, Наташка, исполняю приказ.

— Есть решение… Решение Цека…

— И есть распоряжение моего начальства. Подошло время срочно строить зоны. Ну, ограждение, бараки, кухни. А для этого нужен лес. Вот эти мужики и будут его валить.

— Но… Но женщины, дети…

— А женщин — в Казахстан. Там тоже надо строить, но из саманного кирпича. Они с детьми едут, палатные городки уже построены, а подростков решено в детскую колонию.

— Зачем же их разлучать, Павел?..

— Затем, что запомнят.

— Я… Я напишу в Цека.

— Ох, Наташка, не будь дурой. Мы реализуем постановление Цека, поняла? Ожидается большая чистка, а тюрьмы переполнены.

— Этого не может быть, не может… — Наталья залепетала неубедительно, по-женски, когда эмоции становятся единственным аргументом. — Такого постановления не может быть, не может. Я бы знала об этом.

— Ты, что же, член Цека? — усмехнулся Павел.

— Нет, но я — двадцатипятитысячница, меня знают, я организовывала этот колхоз, меня специально вызвали сюда…

— Где я тебя и встретил, — перебил Павел. — В эпоху обострения классовой борьбы у каждого — свое оружие, сестричка. У тебя — слова, у меня — наган.

Он вдруг замолчал, странно посмотрел на Наталью.

— Мужа любишь? Он хороший мужик, смелый. Уговори его перевестись куда-нибудь подальше.

— Зачем? — насторожилась Наталья.

— Например, на Дальний Восток.

— Он — командир особой дивизии. В ней собраны лучшие кадры, она вооружена современнейшим оружием…

— Делай, что говорят, и забудь, кто говорил. Пожалуйста, уговори Владимира. Чего бы это ни стоило.

— Но я не понимаю…

— Поймешь, когда будет поздно. Вот чего я боюсь, Наташка. Это — очень серьезно. Очень. А сейчас — уезжай. Я пошлю за машиной, она отвезет тебя, куда скажешь.

— Но…

— Пока наганы не заговорили. По Маяковскому. «Ваше слово, товарищ маузер». Ребята, машину перегоните с той стороны села.

Отрицание четвертое

«Надежда обманывает».

«Боязнь силу отнимает».

«Просьба унижает».

1.

Фронтовые дороги и случайности мотали Александра Вересковского от Днепра до Амура под именем Ивана Колосова. Он с кем-то воевал, кого-то выселял, где-то читал лекции, пил с друзьями или скорее с сослуживцами, получил еще один орден Боевого Красного Знамени, спал со случайными женщинами, и в конце концов женился.

Тут закончились войны и стычки, он осел в каком-то барачном военном городке и погрузился в тусклую семейную жизнь. Тусклую потому, что жена оказалась капризной и привязчивой, как пластырь. Ежедневные мелкие склоки, в которых не было ни малейшей логики, доводили его до исступления, которое приходилось сдерживать, потому что реакцией всегда была громкая истерика с падением на пол и визгом на полгородка.

Терпение истощилось, но он, не показывая и тени этого истощения, начал писать бесконечные рапорты с просьбой перевести его «в Россию», как говорили в тех отдаленных местах. И когда наконец получил согласие, тут же развелся с женой и уехал с одним походным чемоданом.

В поезде он впервые за последние дни уснул спокойным крепким сном, а проснувшись свежим и отдохнувшим, вдруг понял, куда он едет. Нет, не от жены, не принимать под командование очередной гарнизон, нет. Он едет к Анечке Голубковой. В семью, когда-то спасшую его и прапорщика Богославского от неминуемой пули чекистов.

А ведь до крепкого сна в поезде он об Анечке и не вспоминал, как вообще не вспоминал о Смоленске. Такие воспоминания были опасными, их следовало изгонять из памяти, а он — вспомнил. И понял, что более преданной женщины у него никогда не было.

Приехал в Москву, получил новое назначение и, не задерживаясь, тут же на подвернувшемся самолете вылетел принимать вверенное ему соединение. Приняв и познакомившись с командным составом, испросил двухнедельный отпуск по семейным обстоятельствам.

И однажды вечером — специально ждал вечера, спрятавшись подальше! — постучал, как когда-то, в опасных ныне воспоминаниях, в освещенное керосиновой лампой окно патологоанатома с огромными ручищами Платона Несторовича Голубкова.

Окно открылось — тут привыкли к внезапным ночным визитам — в проеме выросла фигура Голубкова.

— Кому понадобился?

— Мне. Только не вы, а Анечка.

Это что-то напомнило Платону Несторовичу, почему он и крикнул не без радостного оттенка:

— Аничка, к нам — жданно-нежданный гость!..

И тут же не только закрыл окно, но и задернул его шторой. Как тогда. И Александр — тоже как тогда — пошел к входным дверям.

Дверь открыла Анечка. Повисла на шее, шепнула:

— Если бы ты опоздал на один час, я бы решила, что между нами все кончено.

— Значит, я успел, — Александр улыбнулся. — Успел, потому что знал предел твоего терпения.

Вечером был торжественный ужин в честь желанного гостя, ради которого Платон Несторович тряхнул запасами спирта.

— Для начала извините за прямой вопрос, — сказал хозяин после первого тоста. — Вы — член партии?

— Я — един в двух лицах, Платон Несторович. — Вы мне дали документы на унтер-офицера Ивана Колосова. Так этот унтер Колосов — член партии большевиков и командир полка Красной Армии. А вот штабс — капитан Александр Вересковский, которому вы спасли жизнь, не принадлежит ни к какой партии и по прежнему остался офицером.

— Еще раз прошу извинить меня, капитан. Это — перестраховка, не более того. В Смоленске свирепствует Чека.

— Чека свирепствует на всей территории, захваченной большевиками, Платон Несторович. Это не выплеск бандитизма и безнаказанности, это — их программа. Стиль жизни. Настоящей и будущей.

— Мы ничего не знаем, — вздохнул Голубков. — В Смоленске выходит три газеты, но две из них слово в слово повторяют первую, которая называется «Правдой». Такого еще не бывало в России, начиная с девятнадцатого века. У меня ощущение, что мы постепенно погружаемся в Средневековье.

— На Дальнем пограничье, где мне довелось закончить войну, из-за кордона приходили газеты. Их перехватывали чекисты, где только могли, широко оповестив население, что человек, тотчас же не отнесший в Чека попавшую ему в руки газету, подлежит немедленному аресту. Комиссарам соединений разрешалось читать эти газеты с последующей их сдачей, но мой комиссар давал читать их и мне. Я расхрабрился и привез кое-какие выписки из этих газет.

— Это имеет отношение к погружению в Средневековье?

— Да, поскольку именно Средневековье и породило орден Иезуитов. Их русские последователи и захватили власть в России. Вот, что об этом пишет русская газета в Харбине. Цитата будет длинной, наберитесь терпения.

«Состав первого правительства большевиков, написанный Лениным на коленке в блокноте:

Председатель Совнаркома — Ульянов (ЛЕНИН).

Нарком Внутренних дел Рыков.

Земледелия — Милютин.

Труда — Шляпников.

Комитет По Военным и Морским делам —

Овсеенко (Антонов), Крыленко, Дыбенко.

Торговля и промышленность — Ногин.

Народное просвещение — Луначарский.

Финансов — Скворцов (Степанов).

По Иностранным делам — Бронштейн (Троцкий).

Юстиции — Оппоков (Ломов).

Почты и телеграфа — Авилов (Глебов).

По делам национальностей — Джугашвили (Сталин).

Нарком юстиции Оппоков (Ломов) так характеризует этот состав:

«… Много преданнейших революционеров, исколесивших всю Россию…в кандалах прошедших от Петербурга, Варшавы, Москвы весь крестный путь до Якутии… Каждый из нас мог перечислить чуть ли не все тюрьмы России с подробным описанием режима. Мы знали, где бьют, как бьют, где и как сажают в карцер, но мы не умели управлять государством…».

Милютин восемь раз арестовывался, три раза бежал.

Антонов-Овсеенко приговаривался к смертной казни.

Крыленко — арестовывался пять раз.

Ногин — семь раз ссылался В Сибирь и на Север, шесть раз бежал.

Скворцов-Степанов пробыл в тюрьме и ссылке более восьми лет.

Бронштейн-Троцкий был сослан в Сибирь.

Авилов-Глебов сидел в крепости, тюрьме, трижды бежал из ссылки.

Джугашвили-Сталин. Он же — Коба, Нижерадзе, Чижиков, Иванович.

Известный бандит (ограбление Тбилисского замка, ограбление парохода, разбойные нападения на дорогах Северного Кавказа. Шесть раз ссылался, пять раз бежал.

Конечно, это чтение прерывалось вопросами, уточнениями, замечаниями, но все можно опустить, потому что это «все» потонуло в тягостном молчании. И нарушилось оно неопределенным вздохом Александра.

— Вот…

— А им — там, в Харбине — можно верить? — запальчиво спросила Анечка. — Это… Это столь чудовищно, что… Но они же — за рабочих!..

— С армией Колчака ушли рабочие Воткинских и Ижорских заводов. Создали в ней Красную Дивизию и воевали под красным знаменем против большевиков. Крестьянство поддерживало большевиков лишь в самом начале гражданской войны в благодарность за прирезанные земли. Но как только большевики начали силой отбирать хлеб, взялось за оружие. Большевики не за рабочих, не за крестьян, Аничка. Большевики воюют за власть, и террор — их единственный союзник в этой войне против собственного народа.

— Россия — страна крестьянская, — сказал патологоанатом Голубков. — Мужик перестанет сеять хлеба больше, чем нужно на прокорм семьи и скотины, и что же тогда будут делать большевики?

— У меня перед вами преимущество двуличия, — усмехнулся Вересковский. — И в одной из них я — член большевистской партии. Власть скатилась в руки большевиков, как колобок, отсюда и полная неподготовленность их абсолютно случайного правительства, не имеющего никакой программы по крестьянскому вопросу. Сначала пытались подкупить их нарезкой помещичьих и государственных земель — мы уже говорили о результате. Тогда родилась идея создания сельских коммун, которые легко превратить в сельскохозяйственные концлагеря. Запретите им выход за территорию, лишите документов, и вы получите рабов, которые будут старательно поставлять вам пропитание.

— В крестьянской России?

— Да. Однако для этого сначала необходимо уничтожить наиболее активную и трудоспособную часть крестьянства. И начинается дикая агитация против невесть откуда появившегося кулака-мироеда. Он становится врагом Советской власти номер один еще в то время, когда в Средней Азии, на Кавказе и Дальнем Востоке идут бои. И раскулачиванием, заметьте, занимается Чека. И это самое Чека имеет право бессудного расстрела — человеческая жизнь решается «тройкой».

— Раскулачивание, — тихо сказала Анечка.

— Совершенно верно. На Дальнем Востоке чекисты окружали села и расстреливали каждого десятого. Я спросил у комиссара, что же они себе позволяют, и он объяснил, что у них директива на определенное число уничтоженных. А наша жизнь устроена так, что каждый стремится перевыполнить указание свыше. За это премия, почет и даже награды.

— Я же говорю — погружение, — проворчал Платон Несторович.

— Нет, дорогой Платон Несторович, — улыбнулся капитан. — Однажды вы нашли более точное определение этому парадоксу. Вы назвали его пятым пунктом диалектики отрицанием отрицания, и добавили, что Россия попала в колесо отрицания, которое будет истреблять ее, пока внешние и внутренние силы не остановят этого колеса. Первыми в это колесо попали партии — конкуренты. Эсеры, эсдеки, меньшевики, кадеты. Вторыми — офицеры и иные чины белых армий. Затем — дворянство вообще, как класс. Теперь — крестьянство, и тоже — как класс. Затем последует интеллигенция, поверьте. Уже сейчас ее стали заменять на узких специалистов, а к остальным приставили десятки надсмотрщиков. Тут и комиссары, и особо уполномоченные Совета Обороны, и явные и тайные агенты Чека. Уже отслеживается каждый их шаг, каждое решение, уже не вольны они ни в подборе помощников, ни в найме надежных советчиков.

— И какую же цель, по вашему, большевики преследуют? Может быть, у них вообще нет цели, как таковой?

— Есть. — жестко сказал Александр. — Уничтожение России. Россия — не территория с населением, Россия — живой организм. Убейте душу, и организм умрет. Он станет понятием географическим, но не духовным. Россия потеряет свою детскость и свою жестокость, свою наивность и свое упрямство, свою особую любовь и свою особую ненависть, свое лихое пьянство и свое отвращение к скупости. Она станет — как все. Станет населением географии, как все прочие страны мира. И, следовательно, превратится в миф. Как Древняя Греция, как Древний Рим. Она утратит свое неповторимое лицо.

Наступило молчание. Вересковский виновато улыбнулся:

— Извините меня, я ведь пришел не ради этого надгробного монолога, Платон Несторович. Я пришел просить руки вашей дочери.

2.

Наталье не понравился полный неприятных намеков разговор с Павлом. Он для нее на всю жизнь оставался младшим, ко всем его разглагольствованиям и пророчествам она относилась с внутренней иронией, но все же пересказала содержание последней беседы мужу в первый же вечер.

— Чушь, — поморщился Владимир. — Бросать лучшую дивизию и ехать чорт-те куда? Зачем? В страхе перед арестами бывших офицеров? Меня это не беспокоит, я и часа не воевал за Белое дело.

— Павел награжден именным маузером самим Дзержинским, — сказала Наталья, защищая брата скорее по фамильной привычке.

— Поздравь его от моего имени.

— Я к тому, что ему может быть многое известно.

— Возможно. Только армии это не касается. Разные ведомства, разные враги и разные способы борьбы с ними.

— Мне кажется, что именно это Павел и имел ввиду.

Разговор тогда на этом и кончился. А через неделю Наталья получила персональный вызов в Москву на встречу товарища Сталина с женами командного состава Красной Армии.

С самим товарищем Сталиным! Боже, как обрадовалась Наталья! Все в военном городке знали об этом персональном приглашении, все завидовали ей, все предлагали свои небогатые наряды. Она ехала в Москву, встреча была в Кремле, и надо было выглядеть от имени всего военного городка.

Встреча состоялась в Кремлевском Дворце, где проходили партийные съезды и конференции. Зал был неполным — видимо, отбирали не всех подряд, а по особому списку — но овация, которой встретили женщины членов Правительства, а чуть позже и самого товарища Сталина, была неистовой, долгой и громкой. Сам Иосиф Виссарионович, улыбаясь в усы, успокаивал их и просил слова для доклада. Наконец, зал угомонился, и товарищ Сталин смог начать доклад глуховатым неторопливым голосом.

Наталья была так взволнована, что первые слова прошли мимо ее сознания. Она начала слышать отдельные фразы, только чуточку успокоившись.

—… вы — самые надежные тылы для своих мужей, позволяя им полностью отдать все силы и уменье обучению личного состава… мы окружены врагами, социальное противостояние достигло предела… наша гордость и мощь — любимая Красная Армия засорена просочившимися врагами трудового народа…

Никто не записывал, потому что их предупредили, что стенограмма встречи будет выдана каждой участнице совещания. Наталья жадно слушала, мечтая о том, что она непременно выступит в прениях, которые были предусмотрены после перерыва. Она пока плохо представляла, о чем именно будет говорить, но как только товарищ Сталин начал объяснять необходимость социализации деревни для активного противостояния кулаков в союзе с подкулачниками, сразу поняла, что говорить следует только об этом. И первой подняла руку, когда желающим предложили выступить. Даже вскочила с места, как девчонка.

Поначалу говорила она очень путано, горячо, сбивчиво. Но, постепенно успокоившись, рассказала главное. О том, что то ли сгоряча, то ли от недомыслия раскулачивают крепких середняков, наклеивая им ярлык подкулачников.

— Мне кажется, что такими поступками мы дискредитируем само указание Правительства о коллективизации, дорогой товарищ Сталин.

Повисла пауза, никто не решался первым выразить свое отношение. И первым зааплодировал товарищ Сталин. Зал тотчас же взорвался овацией, но товарищ Сталин поднял руку, и все мгновенно смолкли.

— Очень верное наблюдение, — сказал Сталин. — Это и есть головокружение от успехов, о чем будет принято соответствующее постановление.

Когда Наталья вернулась в дивизию, по радио уже дважды передавали стенограмму речи товарища Сталина и его ответ жене комдива Николаева. И поэтому ее встречали не просто торжественно, но и празднично, накрыв в складчину стол с угощениями и скромными возлияниями. И она была хозяйкой за этим веселым и дружным столом.

А через три дня в излюбленные чекистами четыре утра прибыла легковая машина за Натальей Николаевой.

— Да не беспокойтесь, товарищ комдив, — широко улыбнулся старший из чекистов, когда Николаев открыл дверь. — Вашу супругу наверх востребовали, в Кремль. Тексты сверить, что ли.

— А почему в такую рань?

— Так ведь самолет на это время заказан. Спецрейс.

— Спецрейс!.. — восторженно воскликнула Наталья и сразу же ринулась одеваться.

Николаев прошел вслед за ней, молча отбросил шелковые чулки, кокетливую комбинацию, батистовое белье. Вытащил вместо него теплое, добавил два свитера, заставил надеть самое теплое платье и самые теплые сапожки…

— Зачем? Я же в Кремль!..

— Если в Кремль, переоденешься. А если мимо провезут — перезимуешь. И верь, Наташка, я добьюсь. Чего бы это не стоило…

— Да что ты придумываешь! — возмутилась она. — Паникер!..

Но оделась тепло. И — не вернулась.

Через Генеральный штаб Николаев добился разрешения встретиться со следователем НКВД, который вел дело его жены.

— За что арестована моя жена?

— Ваша супруга Наталья Николаевна находится под следствием. Меру пресечения определит суд.

— Сформулирую по иному. В чем обвиняется моя жена?

— Ваша супруга слишком буквально поняла явно провокационный призыв Бухарина «Обогощайтесь». И организовала кулацкие колхозы именно по этому принципу. Следствие выясняет, почему это было сделано. По заблуждению или убеждению.

— Как то, так и иное предполагает суд?

— Естественно. У нас лучшая в мире правовая система.

Николаев понял, что участь Натальи предрешена. Но ему необходимо было узнать, чем грозит его жене эта лучшая в мире правовая система.

— Я убежден, что моя жена ошибочно приняла спекулятивный призыв Бухарина в качестве руководства к действию.

— Если следствие это установит, полагаю, что суд ограничится высылкой ее в отдаленные районы на небольшой срок. Скажем, года на три.

— Ясно, — Николаев с трудом подавил вздох. — Благодарю за разъяснения и позвольте откланяться.

Он был настолько потрясен судьбою жены, что просто не заметил странной усмешки следователя. И следователь этот, как только закрылась дверь за посетителем, тотчас же снял трубку внутреннего телефона, набрал трехзначный номер и приглушенно сказал:

— Ты прав. Он приходил интересоваться. Как говоришь?.. Там встретятся?.. Я тоже так думаю.

И положил трубку на рычаг.

Через три дня комдив Николаев получил предписание Народного Комиссара Вооруженных сил принять под свое командование Отдельную Дальневосточную дивизию.

Чекисты всегда действовали быстро и на редкость слаженно, как то было заведено еще их организатором и вдохновителем.

3.

В первые дни осмотреться не довелось. Бабы ревели, мужики хмуро рыли землянки, настилали в них полы, обшивали холодные земляные стены жердями. Кузьма распределил, кому рыть, кому строить, кому утеплять, назначил старших и только после этого решил оглядеться.

Их привезли в низину между возвышенностью, поросшей соснами, и густым кустарником с противоположной стороны. Кузьма колупнул землю. Сырой подзол, воду бы отвести да песочку подсыпать, и пошла бы картошка. А песок — вон, под соснами. На носилках натаскать можно. Вот, что там, впереди…

— Вперед, ребятишки.

И впереди лежал кустарник. А когда миновали его, открылась могучая река, медлительная и величественная. Чуть левее журчала впадающая в нее речка. Вышли берегом к ней, и Кузьма вздохнул с облегчением:

— Не пропадем здесь, ребятки. Не пропадем. Узнайте, тут насчет рыбки, только в воду не лезьте.

Узнали. В неглубокой стремительной речушке меж камнями живо металась рыба. Сроду ее здесь никто не ловил, а из берегового лозняка быстро и просто было наплести не только верш, но и заборов в протоках, где кормилась серебряно поблескивающая рыба.

— Не пропадем!..

Кузьма был лишен суетного любопытства, зато сверх меры наделен любознательностью. Ему позарез необходимо было знать, куда его забросила судьба, есть ли соседи и как они живут в этих условиях. И не могут ли они помочь ему хотя бы советом.

Путь был один: сплавиться по реке вниз и вернуться назад, отталкиваясь шестами по береговой отмели. Для этого было необходимо построить плот из крепких сухих бревен, вырубить шесты и набрать небольшую команду. Двоих взрослых мужиков и парней для разведки и помощи.

И вскоре за поворотом реки увидели добротную избу, навес подле нее, костер и четверых мужчин. Увидев лодку, они замахали руками, и Кузьма тут же пристал к берегу.

Это были топографы. За домом просматривалась огромная поляна, размеченная колышками не только по периметру, но и внутри его. Топографы очень обрадовались неожиданным гостям, а старший — по брови заросший бородой мужчина среднего возраста — сказал:

— Хорошо, сегодня поспели. Завтра за нами снизу катер придет, закончили мы тут.

— Построили чего?

— Строить строители будут. Мы — топографы, наше дело — разметка, а концлагерь — дело строителей.

— Концлагерь?..

— Приказано. Тюрьмы переполнены. А вы как в этих краях оказались? И много ли вас?

Кузьма откровенно рассказал о высылке. Что дети малые, что никаких инструментов не дали, что лопаты еле выпросили, чтобы умерших по дороге хоронить, и что обустраиваются помаленьку, землянки копают.

— Никаких землянок, — строго сказал бородатый. — Морозы тут такие, что земля метра на три-четыре промерзает. Только избы да хорошо бы — на столбах, чтоб земли не касались. Мы поленились, да и времени не было, а вы — непременно над землей. Тут деревья могучие, а инструмент свой мы вам оставим, кроме специального, конечно. Ну и обязательно — навес для мяса и дичи. А то волки быстро разнюхают, тут их хватает. Да и медведи водятся, нашего сотрудника один поломал, вон, до сей поры руку, как куклу носит.

— Стрелять нам не из чего, — вздохнул Кузьма. — Рыбой надеемся прокормиться.

— Ружьишко, которым наш товарищ от медведя отбивался, мы вам дадим. Приклада, правда, нет, да вы сами сделаете.

— Вот за это — поклон вам. Приклад-то сделаем, тут и сомнений нет. А патроны?

— Ящик дам, больше не могу, уж извините.

— Спасибо. Значит, перезимуем. А перезимуем — жить будем. У нас — картошки полмешка.

— Картошку всю забирайте. Не с собой же ее увозить.

— Доски вырубать придется, — вздохнул Кузьма.

— Не придется, мы вам продольную пилу оставим. Срубите козлы, и тягайте вверх да вниз. А запасы свои мы вам отдадим. В этих местах без взаимопомощи пропадешь.

И все отдали, кроме своих топографических инструментов. Два мешка муки, по мешку соли и гороху, сахару, сколько нашлось, и даже лодку на пару распашных весел. Да кроме того научили, чего здесь опасаться, кроме гнуса, от которого одно спасение: сплошь глиной обмазываться. Энцифалитных клещей, змей, приблудных медведей, которые вовремя в берлогу не завалились, волков, а, главное, холода.

— Дрова запасайте загодя, тут зима ранняя. И не забудьте о всяких травах от цинги. Ешьте черемшу, ложечник, сарану, а зимой — строганину из сырой рыбы. И — побольше. Вот вам образцы, чтобы с ядовитыми травами не перепутали. Икру из тайменя солите впрок, а от остальных рыб — чуть прожаривайте.

Кузьма возвращался от щедрых топографов с легким благодарным сердцем. Уж теперь-то они были спасены. Плыл против течения в лодке, к которой был прицеплен плот, и у него хватало времени подумать и разложить все по полочкам.

Во-первых, зарыть ямы, предназначенные под землянки. Это поручить мальчишкам и не забыть сказать, чтобы поверх положили взрыхленной дерновой землицы. А девочкам — они старательнее и глазастее — приказать пересадить на эту землю черемшу, ложечник и сарану. Старшей выдать для примера образцы, что дали топографы, и научить, как пересаживать.

Во-вторых, козлы для распила досок. Выделить старшего. Остальных мужиков и парней — в тайгу, за бревнами. Все обрезки — на дрова.

Ружье передать Антону: он тайком браконьерил, с охотой справится. К нему в подмогу — пару парнишек. А среди баб отыскать искусницу солить мясо впрок. И рыбу, которую наловят парнишки.

И третье — самое главное. Строить избы на сваях, баню — на сваях, и навесы для мороженой и соленой рыбы и мяса — тоже на сваях.

Значит, по приезде — общий сход. Разъяснить положение, разбить по бригадам и готовиться к зиме. Тогда уцелеем, когда перезимуем.

А по возвращении сделал все так, как замышлял по дороге, а потом от себя добавил:

— У тайги законы суровые. Здесь выживает только тот, кто за другого держится и другому пособляет. Работать нам придется по четырнадцать, а то и по все пятнадцать часов в сутки без праздников, без воскресений, а до упаду. Зимой отоспимся, а иначе — пропадем.

4.

Новая метла по новому метет. И если последователь Дзержинского Менжинский не трогал кадров своего предшественника, а Ягода — своего, то четвертый по счету хозяин Лубянки Ежов считал себя свободным в подборе собственных блоков для личной опоры. И приказал поднять Личные дела наиболее отличившихся чекистов Дзержинского, и созданная его распоряжением Специальная Комиссия приступила к проверке.

И спустя несколько дней растерянный председатель комиссии лично Ежову доложил, что у Почетного чекиста Павла Берестова, награжденного Знаком и личным Почетным оружием вообще нет никакого Личного дела. Он награждался непосредственно Феликсом Эдмундовичем, но ни в каких списках, как говорится, не значился.

— Проверить тщательно через наших людей, — распорядился Нарком. — Тайно, от истоков до устья.

Искали долго, поскольку дело было весьма запутанным. С одной стороны Особо уполномоченного ЧК никто не знал, но с другой он, судя по документам, не зря получил Знак Почетного чекиста и дарственный маузер. За ним числился бой на полустанке Просечная и справедливое наказание виновных, упустивших бандитский бронепоезд. Подавление Тамбовского мятежа и уничтожение вышеупомянутого бронепоезда по его сигналу. Он много и плодотворно трудился на ниве борьбы с кулачеством, был отменно беспощаден и по чекистски принципиален, расчищая крестьянские общины от кулаков и подкулачников.

Только вот настоящей фамилии его никто не знал. Не было никакого Берестова, не существовало его в природе, а дела его были и существовали. Дела, конечно, важнее фамилий, но беспощадный Нарком Внутренних Дел требовал выяснения именно фамилии.

Следовало искать через родственников, но у Почетного Чекиста Павла Берестова отчества нигде не указывалось. Стали тасовать Берестовых разного рода и звания, разного социального и общественного положения. Кого посадили, кого случайно хлопнули, кого и допросить-то не решились, но толком ничего не прояснилось. Однако сверху нажимали, и бесконечный двигатель советского сыска шевелиться не переставал ни на минуту единую. «Дело» оказалось на контроле самого Наркома.

Бурная сыскная деятельность пока никаких результатов не давала. Даже зацепочек не было, почему Настенька вместе со своим санитаром Федором спокойно жили в большом селе Новодедово. И успешно лечили сельчан травами, настоями и мазями, как то делал Игнатий Трансильванец. И так же, как он, никогда не брали никакой платы за лечение.

Вскоре селу это не понравилось. Было в нем какое-то шевеление и даже ворчание, но фельдшерица и ее санитар не обращали на это внимания, продолжая лечить людей и собирать травы утром, вечером и даже ночью. И тогда к ним пришел учитель:

— Сход очень вас просит придти.

Пошли. Все село собралось на площади перед церковью. Бабы низко кланялись, а мужики вежливо сняли шапки. А староста сказал:

— Детишек вы наших лечите, баб лечите, мужиков, если что. А денег не берете ни копеечки. А сами с раннего утра, всеми вечерами да еще и ночью в три руки травы да коренья собираете нам на пользу. И потому наш учитель в город съездил и там узнал, сколько стоит кисть железная…

— Протез, — тихо подсказал учитель.

— Что?.. Да. И мы на него всем обществом денег собрали. Завтра бричку заложим, и поедете вы с учителем этот… протез покупать. Чтоб, значит, в четыре руки травы собирать нам в пользу.

Так оно и случилось, и на радость всему селу Настенька обвенчалась со своим санитаром Федором.

Только время сказок кончилось, заменившись по закону отрицания на время советское. И в этом советском времени суд творил уродливый карлик под названием Народного Комиссара Внутренних дел.

Пока созданная им Комиссия искала таинственного особо уполномоченного ЧК Берестова, его аппарат последовательно избавлялся от собственных старых сотрудников. В конце концов очередь дошла и до товарища Березайко. Он упорно отрицал все выдвинутые против него обвинения, но за дело принялись молотобойцы Органов, и весьма скоро Березайко стал признавать все, в чем его обвиняли, а затем стал «давать показания» и против всех знакомых и родственников. Так признания дошли и до скромного фельдшера, спасшего его дочь от тяжелой болезни какими-то вредными травами.

Чекисты прибыли в Новодедово ровнехонько в четыре утра, как то было завещено их организатором и вдохновителем. Однако застать фельдшерицу врасплох не удалось: она привыкла к ночным вызовам. Забрали ее и уж слишком защищавшего фельдшера санитара с протезом. Привезли в Москву, на Лубянку, но и самые изощренные допросы ничего не дали, потому что Настенька ни в чем не чувствовала себя виноватой. Да и сами следователи были в известной растерянности: ну, лечила травами и настоями, так это же не возбраняется? Однако арестованных Лубянкой, как правило, не отпускали, почему и было принято Соломоново решение «Тройки». Сослать на три года обеих задержанных в лагерь общего режима с разрешением лечебной практики.

И — сослали. Но не по этапу, а в арестантском вагоне.

Дворянская дочь Анастасия Вересковская попала в спираль Отрицания вместе с крестьянским сыном Федором.

А вот нащупать ниточки, идущей от нее к объявленному во всесоюзный розыск особо уполномоченному ЧК Павлу Берестову, никому из следователей так и не пришло в голову.

Пассажирский поезд с арестантским вагоном неторопливо полз по неимоверно длинному хребту российского динозавра, постепенно приближаясь к Колымским лагерям.

5.

Ехали мучительно долго, хотя им выделили отдельное санитарное купе. До места заключения железную дорогу еще не достроили и пришлось трястись на грузовиках по знаменитому Колымскому тракту.

У ворот выгрузились, по команде построились по пятеркам. Из ворот вышел лейтенант, строго оглядел колонну по пять человек, гаркнул неожиданно:

— Медицина — вперед без досмотра!

Настенька и Федор с вещами нерешительно прошли в большой пустынный двор, со всех сторон окруженный деревянными бараками. И остановились в растерянности, не зная, куда идти.

— Медчасть пока убирают, — сказал сержант у входа. — Идите пока в седьмой барак.

На каждом бараке черной краской жирно был выведен номер, и они пошли прямо в него. И остановились, перешагнув порог.

Вдоль всех трех стен барака проходили двухэтажные нары, на которых сидели и лежали заключенные. Центр был отдан в распоряжение парнишек, которые с упоением гоняли тряпичный мяч. Население барака при их появлении на миг примолкло, а потом разразилось единым выдохом:

— Баба!..

И тут же подростки, чувствительно оттолкнув их, бросились к корзине и чемоданам. Однако они не успели ни оттащить их, ни тем более открыть, как откуда-то с нар прогремел внушительный бас:

— Сявки, брысь!.. Медицина в законе. Если кто посмеет их тронуть, кусками в сортире утоплю!

Они продолжали растерянно стоять у входа под пристальными взглядами заключенных. Пока сержант у ворот не сказал:

— В санчасть проходите, там, поди, уже убрали. Левее ворот отдельный домик, сразу увидите.

Прошли в указанный домик. Настя первой поднялась на крыльцо, осторожно постучала в дверь.

— Входите, не заперто!

Настя первой открыла дверь и перешагнула порог. И, бросив вещи, вдруг закричала:

— Игнатий!..

И повисла на шее трансильванца.

Этой счастливой встрече Настя и Игнатий были обязаны распоряжением Наркома Ежова, хотя так и не узнали об этом. Он с маниакальным упорством чистил чекистские ряды, избавляясь от всех, кого зачисляли в них его предшественники на самом главном для советской власти посту сторожевого пса.

Одновременно с этой общесоветской чисткой продолжала свою деятельность и Комиссия по розыску таинственного особо уполномоченного ЧК Павла Берестова. Она перерыла Гималаи бумаг, допросила с пристрастием и без тысячи граждан, но пока не могла отчитаться перед пугающе страшным Наркомом хотя бы крохотными, но чуточку реальными следами неизвестного особо уполномоченного. И неизвестно, как бы повернулось дело, если бы Ежов по личному указанию товарища Сталина не начал сокрушать собственную армию.

Дело было не в том, что товарищ Сталин, Великий вождь советского народа, вдруг испугался собственной армии. Дело было в уязвленном самолюбии, и чем больше фильмов о гражданской войне и ее героях появлялось на экранах, тем все болезненнее он ощущал уколы этого самолюбия.

Он оказался вне красного эпоса, высвеченного беспощадным экраном. С невероятным упорством и настойчивостью он занимался борьбой с голодом, оживлял промышленность, ставил под ружье все новые и новые дивизии, но никогда не скакал с обнаженной шашкой во главе атакующей красной конницей. У него не было ни одного боевого ордена, ни одного шрама на теле и ни одного боевого друга. И наконец-то пришло время оставить в армии только таких же, как он. Не бряцающих орденами.

Чистка армии превратилась в поголовное истребление ее командного состава вплоть до командиров полков. Расстреляны были четыре маршала из пяти, почти все командующие армиями, корпусами и дивизиями. А тех, кого не ставили к стенке в подвалах Лубянки, ссылали в концлагеря без объявления сроков содержания. То ли навечно, то ли до расстрела.

Отрицание пятое

«Шагай вперед, смелее топай,

Да после нас — хоть два потопа!».

1.

Уже не два колеса Отрицания отрицания катилось по Советскому Союзу. Уже раздробились они на множество мелких колесиков, потому что каждая республика,

каждая область, каждый район стремились заслужить одобрение властей дикой самостоятельностью. Так было повсеместно, но приведем всего один пример, известный всему миру.

Катынь.

В Великую Отечественную войну отрицалось существование целых народов, когда горцев ссылали в голые степи, а степняков — в безлюдье северных тундр и тайгу. Поголовно выселены были немцы Поволжья и крымские татары, чеченцы и кабардинцы, калмыки и балкарцы, турки-месхетинцы, греки Причерноморья, и несть им числа. И никто этого страшного числа не знает и до сей поры, ибо имя им — легион.

А многочисленные Комиссии тем временем продолжали свою деятельность. В том числе и Комиссия по розыску таинственного особо уполномоченного ЧК Павла Берестова. Без всякого, правда, успеха.

Но уже готовилась новая гекатомба. На сей раз облаченная в командную форму начальствующего состава. Вопрос был предрешен, но от видимости хоть какого-то суда отказаться так и не решились. Хотя бы для общественности если не своей собственной, то — иностранной. Так, для порядка.

И Лубянка занялась поисками любых компрометирующих материалов среди высшего руководства армией. Создали еще одну Комиссию, но ей искать было куда проще. По списку высшего командного состава.

И по этому списку Комиссия очень быстро вышла на комдива Владимира Николаева. Однако он служил на Дальнем Востоке, который приказано было пока не трогать: японцы рядом. Но супруга этого Николаева Наталья Николаева числилась в лагере. И туда немедленно выехал следователь Лубянки.

Допрос, к огорчению следователя, ничего не дал: супруга комдива рассказывала о его преданности, доблести и орденах. Но следователь был настойчив, выяснил, что девичья фамилия заключенной Вересковская, и что из всей родни она знает только младшего брата Павла. Он ей написал письмо, подписанное Павлом Берестовым, сообщил, что служит в Чека и обещал посодействовать ее освобождению по своим каналам. Правда, обратного адреса на письме не было, но Наталья полагала, что Павел, как человек общительный, вполне мог переписываться с кем-либо из села Вересковка.

Это ничего не давало для раскручивания «Дела» против комдива Владимира Николаева. Зато чуть прояснило ситуацию для следователей из Комиссии по розыску особо уполномоченного Павла Берестова. И тут же опытнейшие следопыты с Лубянки были направлены в село Вересковку.

Только никакого села там не оказалось. Возможно специалисты по розыску и умели брать след, но как раз следа-то там и не было. И села-то с этим названием там отродясь не существовало (Наталья называла так Хлопово по детской привычке), да и город разросся, поглотив соседние деревни.

Тогда доложили по команде, оттуда сведения поступили в другую команду, которая, поковырявшись в бумагах, разыскала сосланную на три года заведующую фельдшерским пунктом Анастасию Вересковскую. Это был слабый отпечаток утерянного следа, но в лагерь, где она содержалась, все же выехал некий представитель Органов.

Представившись и успокоив несколько растерянную Настю, представитель сказал:

— Я потревожил вас с единственной целью уточнить состав вашей семьи. Точнее — семьи Вересковских. Мы намерены учесть потери перед переписью населения. Чисто статистические данные.

— У нас была большая семья, — Настя вздохнула. — Два брата, три сестры, отец с матерью. Из сестер, кажется, я осталась одна. Мама умерла, отец, вероятно, тоже. А братья… Про старшего, Александра, ничего не знаю, а младший — Павел, мне несколько раз писал. Правда, в первом письме он подписался Павлом Берестовым, сказав, что это — служебный псевдоним. Но это, как он выразился, для служебного пользования, он по-прежнему считает себя Вересковским.

Этот разговор ничего не дал для хотя бы намеков о комдиве Николаеве. Но Комиссии по поискам особо уполномоченного Берестова придал известный импульс ради продолжения работы.

И вновь завертелась обильная секретная переписка. Снова и снова всплывали географические точки активной деятельности особо уполномоченного Берестова. Станция Просечная, телеграммы по различным адресам, в том числе и на городок Заборна. Именно там при взрыве моста, отважно осуществленного неким Иваном Колосовым и был уничтожен бандитский бронепоезд.

И в конце концов старательные следопыты вышли на телеграфиста, который под угрозой браунинга передал телеграмму, чтобы этот бронепоезд попытались задержать именно на Просечной. Телеграфист оказался настолько перепуганным эти требованием, что хорошо запомнил лицо человека, угрожавшего ему пистолетом.

Далее члены Комиссии занялись самой станцией Просечная. И начальник охраны станции с удовольствием поведал о бое с бронепоездом и предательстве соседнего отряда в помощи. А потом — и о Павле Берестове, под командой которого он не только оказал содействие особо уполномоченному в наказании командования сводного полка за отказ в помощи, но и остался его другом.

— Письмо написал, — с гордостью поведал он. — В Крым приглашает. У его жены в Гурзуфе — собственный дом.

Дальнейшее было делом техники. Через неделю Крымские чекисты доставили в Москву особо уполномоченного Павла Берестова.

Дело о самозванце рассматривала специальная Коллегия Наркомата Внутренних Дел. Павел держался не только спокойно и с достоинством, но даже и с некоторым вызовом.

— На юге России не было ни одного чекиста, и в этом причина, почему я рискнул присвоить себе это высокое звание. Не будь его у меня, и бандитский бронепоезд, и Тамбовское восстание принесли бы нашей стране куда больше горя и несчастья. Я уже не говорю о борьбе с кулачеством…

Коллегия при одном воздержавшимся приняла окончательное решение. Признав непозволительным деянием самовольное принятие решений под прикрытием присвоенного самому себе высокого звания особо уполномоченного, она постановила признать его действия, исходя из сложившейся на юге страны обстановки. Исходя из этого, Коллегия решила объявить Павлу Берестову благодарность, присвоить ему командирское звание, а награды, выданные самим товарищем Дзержинским, как Почетный знак и именной маузер, считать наградами вполне им заслуженными.

Однако при этом Коллегия направила его начальником закрытого лагеря НКВД в Архангельской области.

2.

Вряд ли Павел отделался бы столь легко, если бы не уже запланированная акция сверху. Акция предусматривала создание нескольких концлагерей специального назначения, и для начала решили воссоздать бывший лагерь уничтожения белых офицеров, уже полуразрушенный к этому времени, поскольку офицеры были поголовно расстреляны. И лучшей кандидатуры, чем Павел Берестов, трудно было найти. Он был обязан самому НКВД за сохранение жизни, получение легального звания командира — чекиста, а, значит, будет работать, чтобы оправдать этот неожиданный подарок.

— От вас требуется не просто восстановить лагерь, но и усилить его. Двойной ряд колючей проволоки, вышки через каждые пятьдесят метров, ров вокруг всего лагеря с единственным подъемным мостом. Подземные карцеры с одиночными бетонными камерами.

Готовилась гигантская по своему размаху акция по разгрому Красной Армии. О болезненно уязвленном самолюбии Сталина говорилось выше: в своем ближайшем окружении он терпел только Буденного да ничем не проявившего себя Клима Ворошилова. Только Тимошенко появился после бездарной, стоившей несопоставимых жертв Финской войны, почему и был назначен Наркомом Вооруженных Сил вместо повинного в этих жертвах Ворошилова. Ведь именно Климент Ефремович еще до подписи Сталина расписывался в своем согласии на ликвидацию того или иного военачальника, а то и список в целом еще в страшном тридцать восьмом году.

Однако высший командный состав войск, дислоцированных на Дальнем Востоке, приказано было пока не трогать. Рядом была отлично вооруженная Японская армия, успевшая к тому времени укрепиться в Манчжурии.

Пока.

Пока не окрепнет Гитлер, которого Сталин называл Ледоколом социалистической революции. Условиями мирного Договора, подписанного Европейскими государствами Антанты против Тройственного Союза — Германии, Австро-Венгрии и Японии — Германии было запрещено иметь на вооружении танки, подводные лодки и боевые самолеты, а также училища, готовившие боевых летчиков, подводников и танкистов.

Россия, признавшая победу Германии, не имела права подписывать Версальский Договор. Но ведь Ледокол революции должен был сокрушить всю европейскую буржуазию, а для полного ее сокрушения необходимо было иметь сильную армию. И Советский Союз открыл свои военные училища для германских офицеров, готовя в них боевых летчиков, подводников и танкистов. Уж не говоря об офицерах среднего звена, упомянем, что лучший танковый генерал Германии Гудериан повышал квалификацию в Казанском Танковом училище, Ас Первой Мировой войны Геринг — в Липецком авиационном, подводник капитан Плинт — на Ленинградской базе подводных лодок. Многие старшие офицеры и генералы прошли через Специальные курсы переподготовки при Академии Генерального штаба. Многие пехотные офицеры среднего звена обучались на курсах «Выстрел». При этом все перечисленные германские военнослужащие изучали наши Уставы и пользовались нашими топографическими военными картами.

Великий Вождь советского народа был столь же дальновиден в вопросах вооружения Красной Армии, сколь и в стратегии. Накануне Финской войны Тульский оружейный завод представил Правительству первый образец автомата. Узнав, что он стреляет рассеяно, товарищ Сталин категорически запретил запуск автомата в серийное производство, сказав историческую фразу:

— Советские бойцы берегут каждый свой патрон, и каждая их пуля поражает врага.

А у финнов на вооружении были автоматы, чем и объясняются наши огромные потери, исключая естественно бездарность командного состава. Он же долго препятствовал серийному выпуску лучшего танка времен Второй Мировой войны Т — 34. Зато сразу после Финской войны он благословил Токаревскую самозарядную винтовку с магазином на десять патронов. Эта винтовка оказалась парадной игрушкой, поскольку стоило ее только положить на землю, как она тут же перекашивала патрон на втором выстреле.

Плохое вооружение и абсолютное отсутствие стратегического мышления объясняют неисчислимые потери нашей армии во время Великой Отечественной войны. Предложенный Гитлером раздел Европы между Германией и Советским Союзом был стратегической ловушкой, в которую тут же угодил Сталин, обладавший средневековым мышлением увеличения территории собственной страны. Разделив Польшу и захватив все прибалтийские республики, он вывел войска в чистое поле, оставив собственную, отлично подготовленную линию обороны по западной границе (так называемую «Линию Сталина»).

Доставшийся нам после раздела Польши Брест, за которым сразу же начиналась граница с Германией, был настолько переполнен войсками, что для вывода их из Крепости понадобилось бы не менее шести часов. Остальные войска в большинстве своем стояли в чистом поле. Все попытки военных разъяснить опасность подобной концентрации войск в чистом поле и практически без прикрытия оценивались Сталиным, как англо-французская пропаганда с целью поссорить нас с Германией. Войскам предписывалось не открывать огня по германским самолетам, беспрепятственно облетавших район расположения наших войск.

Великий Вождь Советского народа маниакально доверял «Ледоколу Революции». Начало войны настолько выбило его из сочиненной им же легенды, что он не сказал ни единого слова. Лишь 4-го июля Иосиф Сталин впервые обратился к народу, и по радио было слышно, как дрожат его руки, когда он переворачивал страницы.

— Дорогие братья и сестры…

К тому времени германская армия уже пленила свыше полутора миллионов наших бойцов и командиров. Германская армия вышла на оперативный простор и ввела в бой свои танковые армии. Танковая армия фон-Клейста была нацелена на удар по Москве с северо-запада вдоль Волоколамского шоссе, в то время, как армия Гудериана атаковала с юго-западного направления через Тулу. Кроме этих основных ударов существовал и вспомогательный удар на Ленинград через Прибалтийские Республики, надеясь не без основания на активную помощь с их стороны.

Сталину пришлось освобождать чудом уцелевших от расстрела командиров Красной Армии, ставших впоследствии героями Великой Отечественной. Рокоссовского, Горбатова, Батова и других. Если припомнить, что поначалу Сталин назначил командовать фронтами Ворошилова, Буденного и Тимошенко, то легко представить, что освобожденные из лагерей и тюрем командиры и стали истинными победителями фашистской Германии.

Однако это была Пиррова победа. Не только потому, что обошлась нам в и доселе неисчислимое количество жертв на фронтах, но и потому, что Сталин не простил попавшим в плен советским бойцам и командирам. И если все плененные солдаты, награждаются орденами, то наши получили в награду концлагеря, тюрьмы и поражения в правах. А уж о командирах и говорить нечего.

Почти поголовное уничтожение интеллигенции привело к упадку весь управленческий аппарат Советского Союза. Следствием этого явилась система авантюр. Безмозглое строительство Великих Строек социализма погубило сам символ России — Волгу, красивейшую реку Европы. Вместо красных сосновых боров, заливных лугов и бесценной рыбы. В России нет больше речной сельди, а ведь она питалась ею тысячу лет. Мы испоганили, отравили и замусорили до невозможности родную землю.

То и явилось жестоким витком отрицания всей нашей победы.

Сравните наше сегодняшнее состояние с процветающей побежденной Германией, и вам станет ясна истинная цена нашей победы.

3.

Павел понимал, что его спасли от концлагеря, если не расстрела, только какие-то планы завтрашнего дня. Планы, заключительная часть которых поручена ему, самозванному особо уполномоченному, только потому, что он во имя спасения собственной шкуры будет исполнять все приказы и распоряжения без размышлений, а уж тем паче разговоров. Но все же спросил:

— Как расплачиваться с рабочими?

— Тебя, товарищ Берестов, проводят в седьмой кабинет.

Провели. В кабинете ожидало трое мужчин: лейтенант в форме НКВД и двое гражданских средних лет. Один — с усами под Сталина — полнеющий здоровяк с синими глазами, второй — худощавый и в очках на длинном носу.

— Твои помощники, — сказал лейтенант. — Савченко Степан Васильевич, твой заместитель по хозяйственной части. Второй — Захаров Алексей Савельевич — инженер. Специалист по обустройству спецобъектов.

— А ты?

— Я — лейтенант Сергей Воробьев — командир роты охраны.

— Ну, а как с рабочими?

— Прорабы и бригадиры — из бывших контриков, — пояснил заместитель по хозяйственной части. — А рабочая сила — заключенные с хорошим поведением. Так что насчет этого не беспокойся, товарищ начальник.

— Так их же кормить надо…

— Повара уже на месте, — улыбнулся лейтенант Воробьев. — Муж с женой. Срок за хищения почти отсидели, теперь за нами числится будут.

— А продукты? — Павел не столько хотел знать все подробности, сколько показать свою хозяйскую предусмотрительность.

— Туда железнодорожная ветка проложена. Там пленное офицерье сидело, а их много было, сам понимаешь. Наиболее опасных расстреляли согласно спискам, остальных переправили на Соловки.

— Значит, надо брать билеты на ближайший поезд.

— У нас специальный состав, — сказал Савченко. — Пассажирский вагон с питанием, три платформы с колючей проволокой, две — с оборудованием и инструментом и вагон с охраной.

Выехали на следующий день. Павел пришел в купе Алексея Савельевича, поднаторевшего на строительствах лагерей разного назначения, и попросил ознакомить его с проектом восстановления бывшего концлагеря.

— Там вопрос не в восстановлении прежней зоны, а о реконструкции ее в зону особо строгого режима. Отсюда прежде всего задача всемерного укрепления старого лагеря. Два ряда колючей проволоки с проволочными навесами внутрь территории. Бетонные карцеры с глухими подвалами…

Павел слушал с огромным интересом. Быть начальником такого лагеря означало особое внимание московского начальства. Он был жесток от природы, и для него отличиться прежде всего означало проявлять жестокость. Твердость и жестокость…

— Распорядитесь вырыть глубокий ров между заборами из колючей проволоки вокруг всего лагеря. И только одни ворота с подъемным мостом через ров…

— Там — слабый грунт. Ров оплывет.

— Это — ваша проблема. Укрепите бревнами, залейте бетоном…

— Понял вас, товарищ начальник. Понял. Мышь не проскочит, не берите в голову…

Ехали долго, отстаиваясь на разъездах на однопутной колее. Пили водку, играли в карты, рассказывали анекдоты, травили байки. И все — смачно, с матерщиной и гоготом. Павел слушал внимательно, громко смеялся, надеясь хоть по их намекам понять, для кого предназначался этот особо укрепленный концлагерь со сворой натасканных на людей собак. Но спрашивать ни о чем не решался. Он уже постиг законы молчания этого ведомства страха.

Наконец, добрались. Глушь, граница тайги с тундрой, гнус, болота, сырость, даже летом пронизывающая до костей.

— Здесь и расстреливать не надо было, — вздохнул Степан Васильевич. — Дохли, как мухи.

— В первую очередь, я полагаю, отремонтировать бараки для… — начал было Алексей Савельевич.

— В первую очередь — колючую проволоку в два ряда, — прервал Павел. — Потом — дом для руководства и бараки. Работать всем, невзирая на должности, в две полных смены.

— Не круто? — усмехнулся лейтенант Воробьев.

— Круто, — за Павла ответил Савченко. — Но правильно. Пока заключенных пригонят, тут окончательно все развалится.

— Не только, — добавил особо уполномоченный Берестов. — Арестанты разбегутся. Кругом — леса, а летом русский человек в лесу — как дома. И поест, и укроется, и переночует. В этих дебрях их и собаками не найдешь.

Работали до седьмого пота всем составом, кроме поваров. Поставили столбы, натянули колючую проволоку, начали ставить вышки, как прибыл первый эшелон с заключенной интеллигенцией.

— Кормить арестантов по норме, — предупредил Павел. — Если обнаружу недостачу продуктов, пойдете на арестантские работы.

Присланной интеллигенции дали сутки отдохнуть, а потом начались их четырнадцатичасовые рабочие дни. Эти работы контролировались Алексеем Савельевичем, и Павел ему полностью доверял. Он лично следил за работами, подписывал многочисленные справки да ведомости, аккуратно по окончанию работ проводил совещания с руководящим составом.

И постепенно, не ставя перед собою особой задачи, знакомился с заключенными, присланными на стройку. А вечером его однажды потянуло написать Настеньке письмо.

Адреса он не знал. А потому со свойственной ему бесцеремонностью запросил ее местонахождение в НКВД. Под предлогом проверки своих подопечных.

Как уж ее нашли, одному Ведомству известно. Может быть, там решили, что начальнику колонии особого режима это чрезвычайно важно по каким-то своим соображениям. Пришло официальное уведомление, что его сестра Настасья Вересковская заключена в лагерь на три года по совершенно уж беспочвенному оговору с правом занимать должность заведующей фельдшерским пунктом. Она вышла замуж и теперь значится под фамилией Игнатьева.

Павел тут же написал ей письмо, а затем и запрос в собственное Ведомство с просьбой откомандировать в его распоряжение фельдшера Игнатьеву со всем ее персоналом, поскольку у него на важнейшей секретной стройке болеют рабочие, а медицинской помощи никакой нет.

Через месяц приехала Настя с мужем Федором, санитаром с протезом вместо правой руки. И с Игнатием Трансильванцем, который числился ее заместителем по лечению травами.

4.

В мае тридцать восьмого и грянуло то, ради чего так старался особо уполномоченный Павел Берестов. В газете «Правда» было опубликовано сообщение ТАСС о раскрытии военного заговора против советского народа и лично против товарища Сталина. И мгновенно, точно по мановению волшебной палочки, по всей стране сразу же начались многочисленные демонстрации трудящихся и митинги. Еще до всякого следствия, а уж, тем более, решения суда как демонстрирующие, так и митингующие требовали одного:

— Смерть!..

Еще вчера они поклонялись своей рабоче-крестьянской Красной Армией и боготворили ее вождей, героев гражданской войны. А теперь неистово кричали хором и в розницу:

А со всех стен и заборов глядели торопливо намалеванные плакаты:

«ЕЖЕВЫЕ РУКАВИЦЫ». «СМЕРТЬ ШПИОНАМ!».

И во всю мощь гремело радио:

— … Кровавые наймиты империализма свили змеиные гнезда в самом сердце нашей родной Красной Армии… Наши отважные чекисты схватили за руки двурушников в форме Красной Армии… Изверги в военной форме планировали убийство товарища Сталина и расчленение всего Советского Союза…

— «Офицерский лагерь смерти, — усмехнулся про себя Павел. — Так вот, что я строю с бетонным рвом и двойной колючкой… Полное отрицание, как любила выражаться товарищ Анна…».

Первые заключенные прибыли очень скоро: Павел еще не успел достроить обзорные башни вдоль периметра лагеря. Не только растерянные и перепуганные, но и в большинстве без сапог, которые силой отобрала конвойная команда. Это настолько возмутило Павла, что он категорически отказался принимать этап, пока арестованным не вернут сапог.

— В Москву назад повезешь, понял?.. — орал он в лицо младшему лейтенанту, начальнику этапа. — У меня — прямое подчинение самому Наркому! И я немедленно доложу ему по телеграфу, в каком виде ты доставил мне команду. До Москвы не успеешь доехать…

— Да ведь мои хлопцы… — неуверенно залопотал тот.

— Твои хлопцы на завалинках с гармошками сидят. И ты в ряд с ними усядешься, если…

— Всем разуться!.. — закричал младший лейтенант. — Немедленно вернуть обувку по принадлежности!..

Наспех споротые нарукавные шевроны и петлицы Павла в заблуждение не ввели. Перед ним был высший командный состав Красной Армии, который почему-то не расстреляли. Зато увезли медленно умирать в концентрационный лагерь на границе тайги и тундры.

— День на отдых после марша, — сказал он. — Завтра с пяти утра приступаете к работе. Работа — четырнадцать часов с получасовым перерывом на обед. Все. Увести в барак, усиленная охрана.

На следующее утро еще до построения на работы к Павлу, стоявшему в стороне и суеты, подошел бородатый арестант в той же диагоналевой форме без знаков отличия. Сняв фуражку и по офицерски щелкнув каблуками, громко, как положено, обратился:

— Заключенный Колосов. Разрешите вопрос, гражданин начальник!

— Слушаю вас.

Арестованный Колосов вдруг замолчал, и Павел заметил, как он оглянулся, нет ли кого поблизости. И спросил:

— Секрет?

— Секрет, — тихо подтвердил Колосов. — Если я побреюсь, секретом быть перестанет.

— Я кого-то узнаю?

— А кто тебе тир строил для стрельбы из монтекристо, Павлик?

— Александр?.. — еле слышно выговорил пораженный Павел. — Ты?.. Почему — красный генерал? Почему — Колосов?

— Ну, не мог же я стать красным генералом по фамилии Вересковский? Гражданская война, брат.

— Здесь — лагерь уничтожения, Саша.

— Знаю, — спокойно сказал Александр. — Дай мне два дня оглядеться, Павлик.

Потом сделай так, как я скажу.

— Попробую…

— Не попробуешь, а исполнишь. Все, как скажу. Вересковские не сдаются, брат мой во крови.

— Вересковские не сдаются, — повторил Павел.

— За моей спиной — кряжистый мужик с огромными ладонями. Это — мой тесть профессор Голубков Платон Несторович. Кончил Лейпцигский университет и Сорбонну. Патологоанатом с мировым именем. Устрой его при своей больничке. Тебе же удобнее, со стороны никаких специалистов по вскрытиям вызывать не придется.

— По какой статье сидит?

— Думаю, за длинный язык. Любит пофилософствовать.

— Здесь Настя, — сказал Павел. — Я перевел ее из другого лагеря, фельдшерским пунктом заведует. Вот к ней я твоего тестя-анатома и отправлю. Только мне с Москвой созвониться надо, но думаю, не откажут.

— Спасибо. А Татьяна чем у тебя заведует?

— Татьяна сгинула. И концов так никто и не нашел. А Наташа в лагере умерла.

— Ладно, хоть трое живыми остались, — Александр вздохнул. — Настеньку повидать разрешишь, гражданин начальник?

— Ну, о чем спрашиваешь?

— И на том спасибо.

И громко добавил:

— Разрешите идти, гражданин начальник?

— Идите.

В этот день Александр после бани не пошел отдыхать, как остальные. Неторопливо обошел лагерь, настороженно, но внимательно осмотрев все, что мог, и только после этого зашел в фельдшерский пункт.

Настя до слез обрадовалась появлению старшего брата, которого считала давно погибшим. Накрыла стол всем, что только нашлось в доме, и даже налила полстакана спирта. Александр тоже был очень взволнован, расспрашивал о ее Одиссее, обнял ее мужа.

— Исчезли Вересковские, Настенька, — сказал он. — Ты — Игнатьева, Павел — Берестов, я — Колосов. Исчезла наша фамилия…

Расставаясь, Александр попросил дать ему резиновую трубку.

— Побольше и подлиннее.

— Зачем тебе, Саша?

— Не спрашивай. Легче будет на допросах.

Не спросила, хотя и не очень поняла. Александр старательно спрятал трубку, расцеловался с сестрой, обнял Трансильванца, крепко пожал руку Федору и ушел. И больше не появлялся, почему Настю и впрямь допрашивали.

На следующий день он одним из первых явился на перекличку и развод по работам и сразу же подошел к Павлу.

— Разрешите обратиться, гражданин начальник!

— Слушаю.

— Прошу назначить на строительство надзорных вышек, гражданин начальник. Я — плотник, дело знакомое.

— Передайте бригадиру, что я не возражаю.

— Тогда, если позволите, еще одна маленькая просьба. Мне в хромовых сапогах да и в форме из диагонали трудновато будет там с бревна на бревно перебираться. Хотелось бы попроще чего-нибудь.

— Скажите бригадиру, чтобы он заменил ваше генеральское одеяние на что-нибудь рабочее.

— Благодарю, гражданин начальник! Разрешите идти?

— Что ты задумал, Александр? — тихо спросил Павел.

— Замаливать свои грехи работой на благо мирового пролетариата.

— Ну, иди, — с досадой сказал Павел. — Замаливай.

Александр получил грязную рабочую одежду, корявые, но по крайней мере целые сапоги и одним из первых полез на вышку, сунув топор за ремень. Павел настороженно проводил его взглядом, убедился, что брат включился в работу, и занялся своими делами.

От рабочей суеты его оторвал крик:

— Плотник с вышки сорвался!..

Павел глянул, успел заметить, что Александр летит в воду, так и не выпустив топора из рук, крикнул:

— Конвой, вытащить!..

Никто уже не работал. Заключенные столпились вдоль внутренней колючей проволоки, отгораживающей канал, охрана спустила на воду две лодки, в которых кроме гребцов, сидели охранники с баграми, шум стоял невероятный. Молчал только Павел.

«Неужели и вправду сорвался?.. — растерянно думал он. — Он же плавать меня учил, он как выдра в воде…».

Любовь к старшему брату боролась в нем с ответственностью начальника лагеря. Если тела не найдут, его ждут крупные неприятности. А если найдут, значит, он потерял любимого брата…

Александр и вправду отлично плавал и нырял. Еще вчера, разглядывая канал, он увидел узкую протоку. Устье реки, водой которой и заполняли канал. Конечно, она была перегорожена колючей сеткой, чтобы кто-либо из заключенных не вздумал этим устьем воспользоваться, но у него имелась полая резиновая трубка, которую он вчера выпросил в фельдшерском пункте. Это давало шанс, которым грех было не воспользоваться.

Еще барахтаясь на бетонном дне, он сунул топор за ремень и под водой поплыл к сетке в углу рва. Добравшись до нее, он осторожно высунул конец шланга наружу, кое-как прикрепил его к колючке, позволил себе немного отдышаться и нырнул опять.

Он хорошо видел под водой: бетонный канал еще не накопил мути и был совершенно прозрачен. Как он и предполагал, сетка не крепилась к дну канала, свободно свисая на бетон. Александр оторвал ее от дна, пролез под нею в русло болотной речушки, подышал про запас и, оторвав трубку от колючей проволоки, поплыл вдоль самого дна. Вскоре начались тростниковые заросли, капитан забился в них, отдышался и стал сквозь тростники пробираться вверх по речке.

Вскоре послышался шум самолета. Александр тут же с головой укрылся под воду, дыша через трубку. Несколько раз «кукурузник» пролетал над ним, но бывалый офицер не шевелился, чтобы не дрогнули верхушки тростника. А начал двигаться только тогда, когда гул самолета исчез, да и самого самолета нигде не было видно.

Передвигался по тростниковым зарослям осторожно, стараясь, чтобы не очень колыхались вершинки. Нашел песчаную отмель, снял с себя все вплоть до белья, отжал воду, сколько мог, и разложил на песке для просушки. А сам голым опять забрался в тростники.

Комары жрали немилосердно. Александр отбивался от них веничком из вершинок тростника и думал.

По туповатой логике чекистов — а он полагал ее таковою — беглец должен был попытаться уйти в лесотундру, чтобы в конце концов спрятаться в тайге. Значит, он должен идти в сторону, прямо противоположную их логике. То есть, прямо на Запад. Минуя села и города, пересекая реки, железные и шоссейные дороги, но забирая все время чуть на Север. К Мурманску.

Очень опасно и очень далеко. Сил хватит, если будет еда. Значит, сейчас, пока чекисты начнут шуровать в лесотундре, надо озаботиться каким-либо провиантом.

А он — под ногами. К черту брезгливость, когда все помыслы, как бы поскорее дойти. Родина прокормит, она же — дом твой родной…

Шел, ни о чем не думая. Даже Анечку гнал из воспоминаний. Он шел не ради собственного спасения, он шел ради того, чтобы дойти и рассказать миру, какой террор развязал Сталин.

5.

К тому времени Анечка уже закончила Смоленский Педагогический институт и преподавала немецкий язык в средней школе. Школа располагалась совсем близко от дома, и она успевала приготовить обед и завтрак еще до школы. Только вот гости более не появлялись, видно, размели их события, с каждым месяцем казавшиеся все страшнее. Так что Платону Несторовичу Голубкову вечерами приходилось философствовать в одиночестве.

А Анечка думала о любимом. Ее герое, ее единственном и неповторимом капитане Вересковском, ныне, доходили слухи, ставшем командиром корпуса в Красной Армии.

Когда-то он писал ей регулярно. Потом — все реже и реже, но все же писал, и она ждала. Потом… Потом начался разгром Красной Армии, и Анечка поняла, что Александр ей уже никогда не напишет, потому что боится за нее. И с ужасом ждала ареста, как законная жена изменника родины. Собрала чемоданчик с бельем и теплой одеждой, два шерстяных платка взяла, кое-что из еды на первые дни. Сухари, кусок сала, сахару. И стала ждать.

И — дождалась. Приехали на сей раз, правда, не в заповеданных товарищем Дзержинским четыре утра, а уже в сумерках. Машина, пророкотав, осветила вдруг окна яркими фарами, но сразу же потушила их. И застучали в дверь.

— Открой, Аничка, — невозмутимо сказал Платон Несторович. — Стучат, кажется.

Анна открыла, загнав ужас куда-то в глубины души. Вошли двое в чекистской форме, а с ними — худощавый гражданский, в очках на тощем носу. И — по виду -перепуганный куда больше, чем Анечка.

— Гражданин Голубков Платон Несторович? — спросил, видимо, старший из тройки.

— Пора? — спокойно осведомился патологоанатом. — Не тот ты чемоданчик собирала, Аничка.

— Собери отцу вещи, — сказал второй в форме. — Мы бы твоего отца за длинный язык и раньше упекли, куда следует, да специалиста на его место не было. А нам без таких специалистов, сама понимаешь. А теперь, вот, нашелся, стало быть. Кирпичников Владилен Петрович.

Он неторопливо болтал, пока Анечка собирала отцовские вещи, выбросив свои из чемоданчика. А найденный заботливым НКВД новый патологоанатом стоял молча, понурив голову.

— Копаетесь, копаетесь!.. — строго заметил старший.

Анечка молча передала отцу собранный чемоданчик. Платон Несторович обнял дочь, крепко прижал к груди.

— Не лей слез понапрасну, — сказал он. — Будешь умницей, глядишь, и увидимся еще. Обещаешь?

— Обещаю, — еле слышно шепнула Анечка, боясь, что слезы вот-вот хлынут рекой.

— Ну и славно. Держись, Аничка моя…

И, не оглядываясь, пошел к выходу. Старший молча проследовал за ним, а разговорчивый второй сказал:

— Квартира у тебя казенная, товарищ Анечка. Ну как вы тут делить ее будете, дело не мое. Лучше всего — по совести.

И вышел.

— Мне съехать? — тихо спросила Анечка Владилена Петровича Кирпичникова.

— Видимо, придется, — смущенно вздохнул он. — Это теперь — место моей работы, а у меня — семья. Так что, извините, Бога ради.

— Ничего страшного, — Анечка изо всех сил улыбнулась. — Сниму комнату где-нибудь на Покровке. Я — учительница. Преподаю немецкий язык в здешней школе.

— Ну, это проще, — Владилен Петрович тоже улыбнулся. — У меня есть домик на спуске с Покровки. Маленький участок, зато три груши. Это недалеко отсюда. Платы я с вас никакой не спрошу, а вот участок подарить не смогу. Вам придется выплатить за него, но — в рассрочку, по самым льготным условиям и не обязательно каждый месяц.

— Спасибо вам, Владилен Петрович, — Анечка улыбнулась уже от души. — Чур, груши — пополам.

— Я там вырос, в этом домике. — сказал Кирпичников. — И перевоз вам ничего не будет стоить, потому что все ломовые — мои друзья с детства. И перевезут бесплатно, и погрузят. Так что берите всю мебель.

— Спасибо, но…

— Не всю, извините. Вся не влезет, домик маленький. Я вам сначала покажу его, и вы сами решите, что там может разместиться.

На следующий день они пошли к домику на Покровской горе, откуда еще не успела съехать жена и маленький сын Владилена Петровича. Она с радостью приняла Анечку, тут же расцеловалась и тут же перешла на «Ты», как то водилось в те времена. Что-то трещала насчет базара, который совсем рядом, на Вокзальной площади. Что до Днепра рукой подать, а в центр, к «Часам», ходят трамваи от этой самой площади…

Анечка его не слышала. Она впервые в жизни увидела, сколь гармонично можно вписать жилое строение в ландшафт, не ломая и не портя самого вида, что распахивался с маленькой терраски, нависшей над обрывом. По дну рва, которые образовывали два противоположных обрыва, шла тропинка к калитке, ведущей к водокачке и Вокзальной площади. А сама терраска осенялась могучим тысячелетним дубом, чудом уцелевшим с древнейших времен, когда и самого-то Смоленска еще не было…

Ее водили по саду со знаменитыми грушевыми деревьями, плодоносящими каждый год. По крохотным комнатам крохотного дома, похожего на игрушку только не под новогодней елкой, а под дубом. Что-то говорили, объясняли, а она думала только о том, что ей выпало если не счастье, то утешение жить в домике под тысячелетним дубом. Хоть и одной…

Но для этого требовалось сначала переселиться. Сначала вывести вещи из сказочного домика в служебную квартиру нового патологоанатома. Потом перевезти ту мебель, которая влезет в домик под дубом. Анечка так спешила переселиться, что кроме своих вещей взяла отцовское любимое кресло, стол да четыре стула, собственную кровать и — книги навалом. Навалом потому, что два огромных книжных шкафа просто не могли разместиться из-за низкого потолка, и Анечка везла их россыпью, но — все до единой. Здесь она намеревалась ждать отца, которого безусловно не могли не отпустить.

Было одно неудобство в ее сказочном домике: рядом не было воды. За нею приходилось каждое утро отправляться по тропинке меж оврагами до калитки, ведущей к вокзальной площади. Здесь стояла будка, в которой выдавали воду по талонам. Талоны получали помесячно по месту прописки, но самым замечательным было то, что эти талончики в окошке лапками принимала ручная белая крыса без хвоста. Принимала и сама накалывала на гвоздик, а потом долго и старательно умывалась. Заведовал этой раздачей пожилой дядюшка Карл, всегда расспрашивающий о здоровье и настроении. И Анечка очень быстро научилась носить воду на коромысле, который остался от прежних хозяев.

Электричества в домике не было, но прежние хозяева оставили целых три лампы, из которых одна с круговым фитилем — она называлась «Молния» — давала достаточно света, чтобы читать по вечерам. Керосину она потребляла, правда, много, но Анечка не только преподавала немецкий язык в десятилетке возле Покровских госпиталей, но давала и уроки частные. Не детям — с них бы она не взяла ни копейки — Анечка давала уроки их родителям, друзьям и соседям этих родителей. Тогда знать немецкий язык было весьма престижно, и порой ей даже приходилось отказывать новым желающим.

Но подступала осень, осыпались каштаны, летела листва и с других деревьев, и только могучий дуб не желал расставаться со своею листвой. Он щедро сбрасывал желуди, и Анечка аккуратно собирала их. Они были настолько совершенной формой, что не собирать их у нее просто не было сил. С ними по красоте могли поспорить только каштаны, но они были далеко в городе, в основном, в Лопатинском саду. Анечка несколько раз ездила в этот сад, собирала каштаны, выковыривая их из колючих панцырей, но здесь ей всегда горько думалось о ни весть куда сгинувшем муже, бывшем штабс-капитане АлександреВересковском. . .

Осень несла печаль. Анечка по вечерам все чаще и чаще отвлекалась, и странная безадресная грусть окутывала ее черным безнадежным покрывалом. Ей казалось, что все уже в прошлом, что впереди — одиночество в одиноком домике, в котором ей и суждено состариться.

Анечка уже не читала. По тусклым, бесконечно длинным вечерам по привычке брала книгу, садилась перед печкой, которая топилась хворостом, потому что рубить дрова Анечка не умела, раскрывала ее на закладке и роняла на колени. Читать не хотелось, думать было не о чем, и она просто сидела у окна до позднего вечера. Тогда ложилась в постель, накрываясь всем, чем только можно было укрыться, и тягостно ждала, когда же придет сон.

И как-то утром выпал первый снег, нежный и пушистый. Анечка всегда любила его, а теперь пришла в ужас, потому что снег надо было чистить, чтобы не оказаться отрезанной от выхода в город. А чистить ей не приходилось, и она понимала, что ей никак с ним не справиться. И пришла в такое отчаяние, что даже не расслышала скрипа этого первого снега под тяжелыми мужскими шагами. И стука в дверь не расслышала. Услышала голос:

— Простите, не подскажете, как мне Анну Колосову найти? Сказали, где-то здесь…

Поначалу Анечка даже не сообразила, что она и есть Колосова, а не Голубкова. Колосова по давно исчезнувшему мужу. Потом вскочила:

— Я!..

Распахнула дверь. Перед нею стоял бывший прапорщик Алексей Богославский. Взвизгнула, как девчонка, и повисла у него на шее.

6.

Богославский был в потрепанной военной форме со споротыми петличками и шевронами. Рыжая щетина покрывала щеки, подбородок отвисал жидкой, еще не оформившейся бороденкой, глаза блестели усталым, каким-то прибитым упрямством.

— Войдем? — тихо спросил он.

Анечка отстранилась. Он вошел, крепко прихлопнул дверь и закрыл ее на щеколду.

— Так теперь надежнее.

— Есть, — сказал он. — Три дня голодом морили.

— Сейчас, сейчас!.. — она бросилась на кухню, а Богославский тяжело опустился на стул.

— А где Александр? — из кухни крикнула Анечка.

— Спирту у тебя не найдется?

— Немного есть. Отлила из папиных запасов. Он арестован, а меня переселили сюда.

— Знаю. Я ведь сначала по старому адресу пошел.

— А что же все-таки с Александром?

— Тащи жратву, спирт и два стакана. Все расскажу.

Анечка примолкла, поняв, что добрых вестей она не услышит. Молча принесла кастрюлю с борщом, накрыла на стол, поставила два стакана. Разлила борщ по тарелкам, положила фляжку со спиртом и села напротив, сухими глазами вглядываясь в бывшего прапорщика.

Богославский молча разлил спирт, поднял стакан.

— За упокой души. Не чокаясь.

И встал. И Анечка встала, качнувшись, но успев опереться о стол.

Выпили. Постояли, склонив головы. Две слезинки сползли по Анечкиным щекам. Ровно две, она умела властвовать собой.

— За что? — спросила, помолчав.

Богославский жадно хлебал борщ. Вытер рот рукавом.

— Расстреляли весь высший комсостав. Сталин армию чистил.

— Как вам удалось уцелеть?

— А я — мелкая сошка. Был при комкоре, то бишь, вашем муже, порученцем, забрали в Чека. Вот.

И положил на стол растопыренные пятерни без трех последних суставов и не разгибающимися ладонями.

— Били?… — с ужасом и почему-то шепотом спросила Анечка. — У нас в НКВД бьют?..

— Если бы били — полдела. Пытают. И очень изощренно. Но я все вытерпел, и они совершенно неожиданно отпустили меня. Я понял, что отпуск у меня временный, пошел в Москве на толкучку и у карманников купил паспорт на фамилию Иванов. И удрал в тот же день в Смоленск. Если позволите пожить, все буду делать. Несмотря, что руки — как крюки. Приловчился.

— Я буду счастлива, дорогой мой. Мы с отцом однажды вас неплохо спрятали, и я убеждена, что никто вас и здесь не найдет.

— Мне повезло, — сказал Богославский. — Энкаведешники для острастки сунули меня с перебитыми пальцами к уголовникам. А те не только подлечили мои разбитые пальцы, но и сказали, у кого именно можно достать паспорт на толкучке. Причем, бесплатно, сославшись, что какой-то там Серый заплатит сам. Вот так я и стал Ивановым.

Больше ни о погибшем Александре Вересковском, ни о себе они не говорили. Они вообще мало разговаривали. Богославский поднимался еще до зари и тихо выходил из дома, не скрипнув ни единой половицей. Расчищал снег, который порою заваливал саму входную дверь, чистил дорожки. Особенно старательно ту, по которой каждое утро учительница немецкого языка ходила в школу-десятилетку. К этому времени был готов завтрак, после которого Анна шла в школу, а Богославский прочищал тропочку меж оврагами к калитке, ведущей на Вокзальную площадь и — в будочку с ручной белой крысой. Дядя Карл отпускал ему воду по талончикам, Богославский относил воду домой и тут же шел пилить и колоть дрова.

Он не только все делал на участке, но и все — в доме. Убирал, протирал пыль, мыл посуду. Только никогда ничего не готовил, сказав:

— Ты так вкусно готовишь борщ, Анечка, что я лучше и пробовать не буду заменять тебя на кухне.

Анечка готовила из рук вон плохо, но была так польщена, что расцвела в улыбке.

— Ты сам выбрал.

— Так ты же — хозяйка. А поесть из рук хозяйки и кошке приятно.

Неизвестно, как бы дальше развивались события в маленьком домике на Покровской горе, если бы не занемог дядя Карл, заведовавший раздачей воды по талонам. К тому времени он очень сдружился с Алексеем Богославским, а потому и сказал откровенно:

— Заболеваю я, Алексей. Старая болезнь, еще с гражданской. Что, если я тебя порекомендую на мое место, а ты меня к себе положишь. Договорись с хозяйкой своей, боюсь я больниц, а родственников у меня нет. Ни единого.

Анечка, естественно, не отказала, поставив, правда, одно условие: дядя Карл должен был переехать к ним со своей белой бесхвостой крысой. И когда в управлении водоснабжения Алексея утвердили на место заболевшего, дядю Карла Богославский на руках перенес в домик под вековым дубом. И белая крыса сидела у своего хозяина на груди.

Анечка пригласила знакомых врачей из военного госпиталя. Врачи тщательно осмотрели больного и, проведя закрытый консилиум, сказали Анне:

— Безнадежен. Можем взять, чтобы не обременять вас…

— Ни в коем случае! — категорически отказалась Анечка. — Я постараюсь обеспечить дяде Карлу все удобства…

— Удобства не спасут, — вздохнули доктора. — Но воля ваша, товарищ Голубкова.

Через неделю дядя Карл скончался. Похоронили его как могли по своим доходам, справили поминки, отметили девятый день, и только тогда заметили, как изменилась сама их жизнь. Осиротевшая крыса привязалась к Анечке, не отходя от нее ни на шаг. А Алексей Богославский с липовыми документами на некоего Иванова стал советским служащим. Выдавал воду по талонам, получал заработную плату, вступил в профсоюз коммунальщиков.

Несмотря на занятость работой (семь часов без перерыва на обед) Алексей не уменьшил своих работ по дому. Вставал в пять утра, колол дрова, разжигал огонь в печурке, возился во дворе, только воду стал носить по вечерам, когда кончалась раздача воды населению.

Анна по прежнему каждое утро ходила в школу, учила немецкому языку всех желающих за небольшую плату, жили они сейчас значительно лучше. Дома она занималась кухней, научившись готовить вкуснее, а вот разговаривать стали куда меньше. И Алексей, устав за день, рано ложился спать, и Анечке книги доставляли больше удовольствия, чем отрывочные беседы с Богославским ни о чем. Это постепенно становилось даже не привычкой, а стилем их жизни, и Анечка была очень удивлена, когда он вдруг заговорил. Смущенно, опустив голову и глядя в стол.

— Ты — вдова, Анечка. Мой командир, а твой законный муж Александр Вересковский погиб.

— Я знаю, — тускло ответила она, не отрываясь от книги.

— Ты — одна, и я — один. А живем вместе. И чем дольше живем, тем я все больше люблю тебя. Одна ты у меня, одна в целом свете. Выходи за меня, распишемся по закону. А?..

Это «а?» прозвучало столь робко и искренне, что Анна заплакала, уронив книгу на колени.

— Не распишут нас, Алешенька. В паспорте у меня — штамп, что я замужем за Александром…

— Я в милицию схожу. Попрошу справку, что расстрелян он в тридцать восьмом по военному заговору. Предъявим в районный ЗАГС справку, они штамп аннулируют…

Так начались хождения, породившие такой излом судеб, втянутых в лабиринты следователей НКВД, в которых оказались все их родственники, друзья, знакомые и они сами.

7.

— Приходите через неделю, — сказали в милиции. — Запрос длительный, а ответ — еще длиннее.

Неделя превратилась в бесконечность. Поняв это, Анечка махнула рукой на штамп в паспорте, и они стали жить, как муж и жена, и это оказалось единственным счастьем в их жизни.

В районном отделе НКВД, куда милиция переслала запрос, немедленно связались с Москвой по своим каналам. Это дело попало к пожилому следователю, в котором он не усмотрел ничего, кроме естественного желания некой гражданки Колосовой избавиться от штампа в паспорте. Так бы вероятно и произошло, и колесо Отрицания не включилось бы в смертельный круг, если бы накануне не прибыл стажер в чине младшего лейтенанта с красными петлицами. Он полыхал воспаленным пламенем желания самому раскрыть хоть какой-нибудь очередной заговор, и в запросе на судьбу бывшего командира корпуса усмотрел такую возможность. И стал искать в архивах какие-либо документы, относящиеся к этому делу.

А тут еще из Москвы ответили, что бывший комкор не расстрелян, учитывая его пролетарское происхождение, и сослан бессрочно в концлагерь специального назначения. И настоял, чтобы в концлагерь был срочно послан запрос, жив ли еще бывший командир корпуса пролетарского происхождения.

Ответ пришел неожиданно быстро:

«Заключенный Колосов Иван Матвеевич сорвался с вышки и утонул в

обводном канале. Начальник концлагеря Берестов.»

— Утонул, — сказал следователь. — Закрываем дело.

— А где медицинское заключение? — спросил настырный практикант. — Без медицинского свидетельства труп считается пропавшим без вести и объявляется в розыск. Так написано в инструкции.

— Да утоп он, утоп! — уже с раздражением ответил следователь. — Могло в ил засосать…

— Ил во рву специального концлагеря? — недоверчиво прищурился помощник. — Что-то не верится. Кто там начальником?

Как ни раздражался начальник, а запросил. Некто Павел Берестов, послан за самозванство исправляться. И тотчас же въедливый практикант заставил его запросить официальное требование, чтобы указанный Павел Берестов немедля выслал акт медицинского свидетельства о гибели бывшего комкора Ивана Матвеевича Колосова.

Вот тут Павел испугался до липкого пота. По его приказанию заключенные дважды протралили обводной канал и ничего не нашли. И Павел понял, что Александр умудрился каким-то образом удрать из концлагеря особого режима. Пока не было никаких запросов, он не очень беспокоился и даже радовался, что старшему брату удалось спастись. Но теперь запрос поступил, и следовало думать, как спастись самому.

Следует отметить, что к тому времени Павел решительно отказался от помощи вредной интеллигенции, от которой в строительстве толку было мало. И стал требовать бытовиков с рабочими навыками. Но начальники бессчетных лагерей Гулага отсылали к нему не смирных бытовиков, а прежде всего возмутителей спокойствия их собственных лагерей. И в основном это была блатная публика, сидевшая, естественно, не за разбои и убийства. Но — блатная, то есть, строго подчинявшаяся воровскому кодексу поведения в первую очередь.

Павел об этом просто не знал. Он знал одно: во что бы то ни стало следует заручиться медицинским свидетельством о гибели комкора Колосова. И сразу же пошел в фельдшерский пункт.

Патологоанатом, которого он же сам по просьбе Александра перевел с общих работ к заведующей фельдшерским пунктом Насте Игнатовой, встретил его на крыльце. Это сработал хорошо налаженный аппарат наблюдения блатной публики, о чем Павел и не подозревал.

— Немедленно напишите заключение о гибели в канале Колосова Ивана Матвеевича, — категорически приказал он.

— Вы нашли труп? — поинтересовался Платон Несторович.

— Нет никакого трупа, и вы это отлично знаете! — раздраженно крикнул Павел. — Мне нужно ваше заключение, а не труп.

— Сожалею, но вынужден отказать категорически. Нет трупа — нет заключения.

— А в карцер на пятнадцать суток не хочешь?

Павел и не заметил, что за его спиной выросла толпа блатной братвы из всех бараков. Но именно из этой толпы и раздался вопрос.

— Ты, что, начальничек, не знаешь, что Серый объявил медицину в законе? А у него ножички длинные, и до тебя, начальничек, достанут.

— Молчать!.. — крикнул Павел и, выхватив именной маузер, выстрелил в воздух. — Охрана, ко мне!..

Прибежал лейтенант Воробьев, на бегу расстегивая клапан кобуры. Но пробиться на крыльцо к Павлу не смог: зеки стояли сплошной стеной. И пояснили:

— Медицина — в законе, так сказал Серый.

— Какой еще Серый?.. А ну, дайте пройти…

Пока он препирался с блатными, подошли общий заместитель Павла Савченко и спец по строительству концлагерей Захаров. Павел продолжал орать на крыльце, а Голубков отвечал одно и то же:

— Будет труп — будет акт. Без трупа ничего писать не буду.

— Уйди, начальничек!.. — орала возбужденная толпа блатных, из которых кое-кто уже запасся железными прутьями бетонной арматуры. — Медицина в законе!..

— Вызывай караул!.. — кричал ему Павел. — Весь! С полными патронташами!..

— Не сметь!.. — вдруг крикнул специалист по строительству инженер Захаров. — Уйди, Павел!.. Уйди, если не хочешь полного разгрома всего строительства!.. Я три бунта чудом пережил…

— Без медицинского…

— Ты в толпу посмотри, дурень!.. Тебя же засудят!..

Это подействовало. Павел вгляделся в толпу и опустил маузер.

Толпа была уже вооружена. Не только кусками арматуры, но и заточками, дубинками, самодельными ножами.

— Граждане заключенные! — крикнул Захаров. — Ошибочка вышла, извините. Ваша правда — медицина в законе!..

— Младший лейтенант Берестов, прошу пройти ко мне в кабинет, — В наступившей вдруг тишине сказал незаметно подошедший Савченко.

И пошел, не оглядываясь. Павел потоптался на крыльце и нехотя двинулся за ним.

— Инцидент исчерпан, граждане заключенные, — с облегчением вздохнул специалист по строительству концлагерей Захаров. Прошу бригадиров собрать бригады.

Когда Павел вошел в кабинет своего заместителя, Савченко сидел за столом. Молча указал на стул, стоявший напротив его через стол, а когда Павел сел, сунул ему в нос раскрытую красную книжечку.

— Майор госбезопасности, ознакомился? — хмуро спросил он, когда Павел ошалело глянул в его удостоверение. — Кончилась твоя служба в нашей конторе, Берестов. Не изучил ты обстановки, не знаешь людей. Все — с кандачка, все — нахрапом, как нутро подсказывает. Поссорил нас с рабочей силой, а это ведь — наши социально-близкие. Они нам помогают, мы — им. А ты даже не знаешь, кто такой Серый. А Серый — вор в законе, первый из паханов. И коли он сказал, медицину не трогать, изволь его послушаться. А то ведь не просто тебя пристукнут, ты само строительство важнейшего объекта сорвешь.

— Я не… — робко начал было Павел.

— Ты — «не», это точно. Поэтому срочно пиши правду, что тело утонувшего комкора Колосова нигде не обнаружено, а поэтому считать его не мертвым, а пропавшим без вести. Проси известить об этом наши Управления в примыкающих областях. Заодно поинтересуйся, кому потребовались сведения о враге народа Колосове Иване Матвеевиче. Все понял? Исполняй.

Павел вышел, а Степан Васильевич тут же составил срочную депешу в НКВД. В ней он сообщал, что находящийся под подозрением Павел Берестов не соответствует своему назначению, поскольку стремиться поссорить нас с социально — близкими. Ответ пришел через два дня. Куда быстрее, чем из Смоленского Управления.

«Срочно прислать исполняющего обязанности начальника

Спецстроя Павла Берестова в Москву».

8.

— Ну, давайте анализировать, — радостно потирая руки, сказал практикант в далеком от специального концлагеря Смоленске. — Кто запрашивал развод с неизвестно куда подевавшимся бывшим командиром корпуса Иваном Колосовым? Его законная супруга Анна Колосова, в девичестве — Голубкова. А теперь хочет стать Ивановой.

— Мало ли их, Ивановых этих, — недовольно пробурчал старший следователь.

— Много, — согласился помощник. — Потому я и хочу в его лицо для начала посмотреть. Завтра вызовем его в милицию… Ну, для уточнения даты рождения, что ли. А я к назначенному времени подойду и лично на него посмотрю. Так, чтобы удостовериться.

— В чем?

— Пока не знаю. Но погляжу.

И пошел, заранее согласовав время с начальником милиции. А вернулся, алый от непонятного возбуждения.

— У нас он побывал, в НКВД!.. Ладони у него не разгибаются после наших допросов с пристрастием. А потом он вдруг в Смоленске, вдруг — Иванов. И паспорт не поддельный, сам проверял. Срочно командируйте меня в Москву, я выясню, почему пытали и почему отпустили.

Тем же вечером энергичный помощник, взявший след, как хорошая гончая, укатил на поезде в Москву. И только через неделю позвонил по служебному телефону.

— Настоящая фамилия Иванова Богославский. Был личным порученцем комкора Колосова, исчезнувшего неизвестно куда. Советую немедленно взять под стражу. А заодно и его жену Анну Голубкову.

— Но почему его отпустили?

— Выясняю. Доложу завтра. Но вы все-таки их арестуйте.

И положил трубку. Следователь арестовал Богославского с не венчанной женой силами милиции, но при личном присутствии. Обыск ничего ровнехонько не дал, допрос тоже, и арестованных временно отправили в следственный изолятор на неопределенный срок.

Помощник позвонил на следующий день к вечеру.

— Докладываю. Поскольку местные молодцы из нашей конторы уморились допрашивать Богославского, его сунули к уголовникам. Те Богославского и пальцем не тронули, и тогда решили временно его отпустить, лишив денег и документов. Хотели проверить, к кому он пойдет за помощью, а он пошел на толкучку и пропал с глаз наблюдения. И очутился в Смоленске с настоящим паспортом на фамилию Иванова. Завтра пойду на толкучку и попытаюсь выяснить, кто и за какие деньги продал ему паспорт. Вечером доложу результаты расследования.

Вечером не доложил, не было никакого звонка. Старший следователь ждал всю ночь, не дождался и официально запросил Москву, куда подевался его помощник.

— Позвоните завтра в это же время.

Так ответили. Он позвонил на следующий день.

Ответ пришел по спецсвязи;

«Ваш помощник убит ножом на толкучке. Прочесывание никаких результатов не дало».

9.

Павел прибыл в Главное Управление НКВД ранним утром. Зашел в вокзальный ресторан, плотно позавтракал, позволив себе сто грамм коньяка. Он не чувствовал себя виноватым не потому, что был чудовищно легкомысленным, опираясь на удачу куда чаще, нежели на расчет. Он располагал документами и, несмотря на злой тон своего заместителя, оказавшегося майором НКВД, рассчитывал, что их хватит, чтобы оправдать скандальную ссору с социально-близкими. Он запасся письмом караульных, их начальника Сергея Воробьева и вольных мастеров, что некий заключенный Колосов Иван Матвеевич действительно сорвался с вышки. А то, что патологоанатом заключенный Голубков отказался выдать официальное заключение объясняется вечной конфронтацией узких специалистов с администрацией лагеря.

Вопроса скандала с уголовниками он вообще избегал. Конечно, майор Савченко об этом уже уведомил московское начальство, но, во-первых, в каких инструкциях написано, что работник НКВД обязан знать воровские законы? И, во-вторых, скандала-то никакого и не было. Были крики, мат-перемат, кто-то замахал палками, но лейтенант Воробьев быстро и четко навел порядок. Рабочий день сорван не был, и все бригады вышли на работы.

К началу рабочего дня он вошел в подъезд Наркомата Внутренних Дел.

— Приветствую, — сказал.

Дежурный лейтенант на приветствие не ответил. Молча взял пропуск, сверил его с каким-то списком, положил пропуск Павла в нагрудный карман и кивнул головой.

— Прямо по коридору.

И пошел за ним следом. Шаг в шаг.

— Я знаю дорогу, — недовольно сказал Павел.

— Я исполняю приказ, — холодно ответил лейтенант. — Пока прямо. На втором повороте — налево.

По спине Павла пробежал холодок. Так его еще никогда не встречали в родном Управлении. Его, награжденного Знаком Почетного Чекиста и именным оружием самим Дзержинским…

— Стоять. Лицом к кабинету номер четырнадцать.

Павел остановился. Сказал с раздражением:

— Может, прикажете и руки назад?..

— Я выполняю приказ, — сказал дежурный и постучал в дверь, обитую черным дерматином с медными гвоздиками.

За дверью что-то буркнули, и лейтенант чуть подтолкнул Павла.

— Входите.

Павел вошел в кабинет. Напротив двери за массивным столом сидел худощавый комиссар госбезопасности.

— Разрешите представиться… — громко начал Павел.

— Не надо, — комиссар тускло посмотрел на него. — Все оружие, все значки и документы — на стол.

— Что это значит? Я награжден…

— Это значит, что вы, гражданин Берестов, находитесь под следствием. И пока оно будет длиться, местом вашего заключения определен концлагерь. До предъявления вам обвинения будете исполнять в нем должность помощника начальника снабжения. В лагерь, как подследственный, проследуете пассажирским транспортом с двумя сопровождающими в штатском. По окончанию следствия либо самостоятельно проследуете в Москву, что вряд ли, либо останетесь в лагере на определенный судом срок.

— Я.. — Павел поперхнулся, откашлялся. — Прошу извинить, слишком все неожиданно. Я лишен воинского звания?

— До суда, нет. Но в лагерь проследуете в штатском. Пока подберут одежду, сопровождающих и маршрут, будете временно содержаться в служебном изоляторе.

И Павел прямо из комиссарского кабинета отправился в служебный изолятор. Он понял, что карьера его рухнула бесповоротно, но с присущей ему упрямой самоуверенностью еще на что-то надеялся. Не столько, может быть, на прежние заслуги, сколько на прежнюю жестокость, без которой эта власть обойтись никак не могла. Ей просто необходимы были палачи, и рано или поздно эти палачи должны были быть призваны.

Через три дня он в гражданской одежде выехал в дальнюю дорогу на пассажирском поезде в отдельном купе, сопровождаемый двумя молчаливыми сотрудниками НКВД тоже в гражданском.

Это было мучительное путешествие через всю страну. Мало того, что поезд тащился с черепашьей скоростью, останавливаясь даже на полустанках: ехать пришлось в полном молчании. Сотрудники не спускали с него глаз, сопровождая даже в уборную, и никогда не разговаривали не только с ним, но и между собой. Они читали какие-то книжки, но когда Павел попросил дать ему почитать хотя бы что-нибудь, один из них буркнул, не глядя:

— Для служебного пользования.

Наконец, вышли на каком-то Богом позабытом полустанке. Кругом стояла мертвая тишина и еще более мертвая глушь. Здесь ожидал закрытый вездеход, в кузов которого посадили Павла с одним охранником. Второй сел с шофером, но охранники попеременно менялись, а Павел продолжал путешествие в абсолютно замкнутом, без единой щели фанерном кузове.

После неимоверной тряски, наконец-то остановились. Охранник, сидевший рядом с шофером, вышел, и вскоре вездеход куда-то въехал и остановился. Задние двери распахнулись, и Павел, покачиваясь, вышел и огляделся.

Картина оказалась знакомой. Длинный, плоский, как доска, параллелепипед, обнесенный высоким забором в два ряда, голая площадь перед воротами и ряды строгих одноэтажных бараков. Возле них стояли и ходили люди в одинаковой серой одежде, но никто из них даже не приближался к плацу, который начинался от ворот.

Старший из сопровождавших прошел в домик администрации лагеря, и вскоре вернулся в сопровождении немолодого майора и худощавого гражданского в больших роговых очках. Павел особенно запомнил его, потому что он напоминал специалиста по строительству концлагерей на его прежней работе. Звали специалиста по снабжению Юрием Андреевичем.

— Ваш подопечный, — сказал ему старший. — Использовать только по снабжению. Житье определите не в бараке, а караульном помещении. Обед — соответственно из караульного котла.

— Вопросов нет, — поспешно сказал сам начальник лагеря.

— Выход из лагеря для него свободный, но к вечерней поверке гражданин Берестов обязан быть в лагере, хотя и не подлежит общей перекличке, поскольку он находится под следствием…

А Павел смотрел на заведующего снабжением, и у него возникало странное убеждение, что он уже однажды сидел в этом лагере…

Вечером начальник лагеря в майорском звании пригласил к себе Павла. Именно пригласил, а не потребовал явиться, и Павел почему-то насторожился.

Но скоро успокоился. Майор с мельчайшими подробностями рассказывал, как оборудован лагерь, как охраняется, какие приняты меры безопасности.

— Кормежка заключенных, конечно, маловата, и тут то хорошо, что нас поняли и прислали на подмогу тебя, товарищ Берестов. Думаю, наладишь какой ни есть, а приварок. Тут неподалечку крепкий мужик живет, из высланных кулаков. Однако обжился. Нам — не для лагеря, конечно, а для руководства — рыбу поставляет копченую, икру красную. Но знаю, что для общего стола и капусту поставит, и картошку, и рыбу соленую…

Тут внесли кипящий самовар, молча накрыли стол на две персоны. Хозяину и гостю, как того требовал обычай. Хозяин пил чай с блюдечка, громко дуя на него и со всхлипом всасывая. Отдувался, вытирал пот. Вероятно поэтому и мысли его приобрели иное направление.

— Я сам — из местных, село мое — верстах в трех отсюда. Удобство, конечное дело, семья там живет, дети учатся в школе-десятилетке. Только, вот, иностранного языка там нету. Местных учителей с такими знаниями у нас не водится, а из России кто же за тридевять земель поедет? И тут повезло мне. Полгода назад с этапом поступила пара: он — столяр хорошей руки, а она — аж два языка знает! Ну, французский нам ни к чему, а немецкий — да ради Бога, даже зарплату ей платят. Ну, правда, я ее каждое утро на коляске туда отправляю…

До этого Павел слушал меньше, чем вполуха, потому что его раздражало всасывание чая своего гостеприимного хозяина. Но с этого места рассказа бесхитростного майора стал слушать очень даже внимательно.

— Анна Платоновна ее зовут, — с удовольствием продолжал майор. — Не только, что детей учит — кружок для конвойных командиров создала. А еще с ребятней занимается. Кружок драматический организовала, девочек танцам учит и обхождению…

Мотал на ус Павел эти откровения. Вот оно, вот то, чем оправдается он перед следствием. Самовольное расконвоирование ссыльной за антисоциалистическую деятельность… Нет, тут спешить неразумно, тут поглубже покопать надо. Соседей расспросить… Стоп, каких таких соседей? Да тех, кто к майорскому столу икорку с копченой рыбкой поставляет. Вот и разведаем его, потолкуем по душам. Может, с этой целью меня сюда и сослали? Может, сигналы от честных граждан уже поступили в Главное Управление?.. И поэтому меня — экспедитором, чтобы со стороны узнал…

Тут нельзя было торопиться, чтобы гостеприимный хозяин, упаси Бог, ничего бы не заподозрил. Тут следовало все сначала пронюхать, сопоставить, послушать, а уж потом покопать глубже.

Павел имел ввиду того таинственного поставщика, который регулярно присылал к начальственному столу копченую рыбу и вкуснейшей засолки свежую икорку. Уж он-то, по мнению Павла, знал, за что и почему поставляет эти деликатесы.

— А как с ним расплачиваются? — спросил он Юрия Андреевича.

— Гвоздями, шурупами, скобяным товаром, — как-то нехотя сказал зам по снабжению. — Тем, чего в тайге днем с огнем не сыщешь. Вот с ним вы, в основном, и будете связываться. Надо, чтобы он не только деликатесы к начальственным столам поставлял, а чтоб заключенным было для приварка. Ну, там, рыбки сушеной, может, картошка у него есть. Он неподалеку отсюда живет, на берегу реки.

— Как-нибудь время выберу заглянуть, — неопределенно сказал Павел, зевнув изо всех сил.

Он не хотел поступать по советам начальства, подозревая их всех в совместном сговоре. Его целью было во что бы то ни стало раскрыть этот сговор, выяснить цели его, а уж потом представить докладную, куда следовало. А уж куда следовало представлять материалы подобного рода, он знал.

— Решил село навестить, — сказал он своему непосредственному начальнику, отвечающему за снабжение. Пора с соседями познакомиться. Как думаете?

— Завтра утром майор коляску с учительницей Анной Платоновной пошлет, с нею и доедете.

— Прогуляюсь, — улыбнулся Павел. — Полюбуюсь окрестностями. Знание местности всегда пригодится. Может, и в село загляну.

В село он заглядывать не собирался. Сделав крюк, чтобы запутать возможное наблюдение, резко свернул вниз, к реке. Кое-как пробравшись сквозь заваленный буреломом лес, проломился сквозь густой кустарник и вышел на пологий берег то ли огромной, степенно текущей реки, толи столь же огромного озера. И пошел вдоль берега у самой кромки воды.

А завернув за мысок, увидел на берегу крепкого мужика в меховой безрукавке, склонившегося над лодкой. Подошел ближе, окликнул:

— Эй, товарищ!..

Мужик, выпрямившись, оглянулся. И Павел онемел от неожиданности. Даже спросил почему-то шепотом:

— Кузьма?..

— Здорово, Павел, — невозмутимо, а скорее безразлично сказал Кузьма. — Нашел, значит?

— Кузьма!.. — радостно крикнул Павел и бросился к старому помощнику, явно намереваясь обнять.

Однако Кузьма от объятий отстранился:

— Ипритом от тебя пахнет.

Павел криво усмехнулся, но спросил о другом:

— Ты, вроде, и не удивился?

— А чего удивляться, когда я знал, что ты — в лагере?

— Откуда?

— От начальника кавече. Он ко мне частенько заглядывает.

Начальники культурно-воспитательной части концлагерей официально занимались досугом заключенных. Самодеятельность, концерты, разрешенные фильмы. А неофициально все они были представителями чекистских органов и обязаны были регулярно докладывать наверх о нарушениях.

— Вот с этой задачей меня и подсадили в лагерь с правом выхода без охраны, — зло сказал Павел. — Сначала оклеветали — для прикрытия, разумеется — А потом — сюда. Разоблачить сговор руководства.

— Сговор? — безразлично спросил Кузьма. — И какой же там может быть сговор?

— Начнем с того, что майор караульной службы не только без сопровождающего отпускает в село некую Анечку, но и подает ей коляску утром и вечером. А она осуждена по 58-й, контрреволюционная агитация.

— Она немецкий язык хорошо знает. Вот и преподает его в школе и в кружке для желающих.

— Во-во. А ты им деликатесы к столу поставляешь.

— Да, ты же по должности адъютант начальника продовольствования. Кстати, подвернулся. Тут, понимаешь, таймень икряной в вершу попал, а икры в нем — кадушка. Подсоби вытащить, один не управлюсь. Здоров он больно. Садись на весла, чего стоишь?

Павел хотел еще что-то сказать, но передумал и сел на весла. Кузьма устроился на корме. Сказал:

— Протоку впереди видишь? Там он отлеживался и там же в вершу угодил. Правь прямо, там укажу куда.

Добрались до протоки. Она была узкой, грести пришлось одним веслом. Высокий прибрежный тростник почти смыкался над головой.

— Омут впереди. Как вплывем, тише греби, — шепотом сказал Кузьма. — Он — чуткий, как чекист.

Павел промолчал, хотя очень хотелось разъяснить, что чекисты не чуткие, а бдительные.

— Вот, самое место, — сказал Кузьма, глядя за корму. — Иди сюда, глянешь, как его сподручнее вытащить.

Павел прошел на корму. Кузьма пропустил его, оказавшись позади.

— Видишь его?

— Да нет… — сказал Павел, наклонившись и вытянув шею.

— Ну, сейчас увидишь…

Кузьма неожиданно рубанул его по вытянутой шее ладонью. От левого плеча к правому. И Павел без звука полетел в черную воду вниз головой…

Кузьма обождал, пока не закончились пузырьки воздуха на поверхности. Сказал:

— Одной гадиной на свете меньше стало.

Вздохнул, снял кепку.

— Господи, спиши мне грехи мои.

И широко перекрестился на восток.

Отрицание шестое

Из служебного донесения НКВД Карельской автономной республики:

«СОГЛАСНО ВАШЕЙ ДИРЕКТИВЕ ОПЕРАТИВНИКИ ОБНАРУЖИЛИ ЧЕЛОВЕЧЕСКИЙ СКЕЛЕТ В СЕМИ КИЛОМЕТРАХ ОТ ЛАГЕРЯ ОСОБОГО НАЗНАЧЕНИЯ. ОПОЗНАНИЮ НЕ ПОДЛЕЖИТ, СКВОЗЬ КОСТИ УЖЕ КУСТЫ ПРОРАСЛИ. ЕДИНСТВЕННЫМ ПРЕДМЕТОМ ОПОЗНАНИЯ МОЖЕТ СЛУЖИТЬ РЕЗИНОВЫЙ МЕДИЦИНСКИЙ ШЛАНГ…».

Отрицание седьмое

Приняв Отдельную дивизию на Дальнем Востоке, Владимир Николаев, едва разместив няню с сыном, явился представиться Командующему всеми вооруженными силами Дальнего Востока Маршалу Советского Союза Василию Константиновичу Блюхеру. Маршал выслушал представление стоя, протянул руку, крепко пожал.

— Наслышан о тебе, комдив, хорошо наслышан. И очень рад, что судьба свела нас. За это и по рюмочке не грех принять.

Прошли в маршальскую комнату отдыха, где молчаливый адъютант быстро накрыл стол, расставил закуски и тотчас же удалился. Выпили за знакомство, за совместную встречу, и Василий Константинович сказал:

— Ты — отменный оперативник, комдив, твои операции в военной Академии разбирать надо. Разбирать и учиться, как продуманно они планируются. Ознакомься с дивизией, обживись, а потом я тебя начальником штаба к себе перетащу.

— Это — при втором свидании обсудим, товарищ Маршал…

— Да брось ты этих маршалов! — неудовольствием сказал Блюхер. — Их луганский слесарь, он же почему-то «боевой Нарком», выдумал. Ты хоть одну его операцию знаешь? И я не знаю. Не знаю я, кто Царицын тогда отстоял, но знаю, что никак не Клим Ворошилов. Рыхлый он внутри. Интриги плести — это пожалуйста, но чтоб операцию практически без потерь провести — это извините. Здесь комдив Николаев требуется.

Долго он еще ворчал по поводу ни весть откуда появившихся паркетных маршалов, потом сказал:

— Ладно, чёрт с ними. Принимай дивизию, но о моем предложении не забудь. Договорились?

— Договорились, Василий Константинович.

Николаев уехал знакомится со своей Особой дивизией. Дело было привычным, командный состав его полностью устраивал, дисциплина в дивизии тоже. Только начал заниматься сержантским составом, как его внезапно вызвал Блюхер.

— В Москву вызывают, — сказал он. — Вот там я, если ты не против, и поставлю вопрос о твоем переводе под мое крыло.

На этом они тогда и расстались. Маршал Советского Союза, пять раз награжденный орденом Боевого Красного Знамени, был расстрелян без особой судебной волокиты. А через месяц после этого комдив Владимир Николаев был арестован.

Но уничтожение основных военных кадров уже шло на убыль. Сталин учуял рост Гитлеровской угрозы, и решил подстраховаться. Это и спасло Николаева от неминуемого расстрела, и его, лишив всех орденов и званий, сослали в Читинский централ.

Он вошел в камеру со споротыми нашивками и шевронами, с узелком в руке. И к нему сразу же шагнул стройный, подтянутый человек тоже без шевронов и нашивок.

— Комдив Николаев? — радостно сказал он, протягивая руку. — Очень рад, нашего полку прибыло. Старший по камере Рокоссовский Константин Константинович.

В камере их оказалось четверо. В тридцать девятом году Рокоссовского освободили с возвращением ему прежнего воинского звания. Однако на редкость бесстрашный и упрямый Рокоссовский потребовал, чтобы освободили всех, иначе он не покинет камеру. И добился своего.

Константин Константинович взял Николаева начальником Оперативного отдела. Они вместе прошли всю Великую Отечественную войну, Николаев в конце войны получил Героя Советского союза и пулю в сердце от немецкого снайпера в самом конце войны. Отрицание продолжало работать.

Отрицание последнее

Агафья Силантьевна Кузнецова по-прежнему тихо жила на пустыре рядом с селом Хлопово вместе с козочкой, в обнимку с которой и спала, греясь ее теплом и отдавая ей тепло собственное. Научилась делать хрен, продавала его отдыхающим, хватало на хлеб и даже на ржавую селедку. И это было ее вымученным счастьем, и ни о чем ином она и не мечтала.

Только однажды к селу подъехали две черных машины. Из них вышел мужчина в кожаном черном плаще. Что-то спросил, вернулся в машину, которые тут же развернулись, выехали на выгон и остановились перед ее сараем. Из первой вылезли двое, подошли к ней.

— Татьяна Сукожникова?

— Я?.. — и сердце остановилось. — Нет, нет, что вы? Я — Агафья Силантьевна Кузнецова. Вот… Вот справка. Я в психбольнице…

— Справочку доктор Трутнев дал? Сам дал, и сам же признался. Прошу в машину.

— В какую машину? Зачем? За что?…

— За то, что вы убили командира чоновского отряда Леонтия Сукожникова. Верного чекиста и нашего товарища. Всадили в него все пули из маузера. В машину.

— Я… Я…

— Силой вас тащить, что ли?

Обняла Танечка свою козочку, поцеловала в холодный черный носик, и пошла во вторую машину.

Машины развернулись, тронулись, и козочка тут же побежала за ними, вопя на всю округу. И тогда из последней машины высунулся человек и выстрелил ей в голову.

У козочки подогнулись передние ноги, и она рухнула на собственные рожки.

Дернула два раза ногами и — замерла навсегда.

Content

Васильев Борис Львович Глухомань. Отрицание отрицания

Глухомань

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

ГЛАВА ПЕРВАЯ

1

2

3

4

5

ГЛАВА ВТОРАЯ

1

2

3

4

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

1

2

3

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

1

2

3

4

ГЛАВА ПЯТАЯ

1

2

3

ГЛАВА ШЕСТАЯ

1

2

3

4

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

1

2

3

4

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

1

2

3

4

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

1

2

3

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

1

2

3

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

ГЛАВА ПЕРВАЯ

1

2

3

4

5

ГЛАВА ВТОРАЯ

1

2

3

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

1

2

3

4

5

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

1

2

3

4

ГЛАВА ПЯТАЯ

1

2

3

4

ГЛАВА ШЕСТАЯ

1

2

3

4

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

1

2

3

4

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

ГЛАВА ПЕРВАЯ

1

2

3

4

ГЛАВА ВТОРАЯ

1

2

3

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

1

2

3

4

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

1

2

3

4

ГЛАВА ПЯТАЯ

1

2

3

4

5

ГЛАВА ШЕСТАЯ

1

2

3

4

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

1

2

3

4

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

1

2

3

4

И — ПОСЛЕДНЯЯ

1

2

3

4

ЭПИЛОГ

Отрицание отрицания

Всеобщее отрицание жизни

Отрицание второе или Гунькина коза

1.

2.

3.

4.

5.

6.

7.

8.

9.

10.

11.

12.

13.

14.

15.

16.

17.

18

19.

20.

21.

22.

23.

24.

25.

26.

27.

28.

29.

30.

31.

32.

33.

Отрицание третье

1.

2.

3.

4.

5.

6.

7.

8.

Отрицание четвертое

1.

2.

3.

4.

5.

Отрицание пятое

1.

2.

3.

4.

5.

6.

7.

8.

9.

Отрицание шестое

Отрицание седьмое

Отрицание последнее