Сочинения русского периода

в трех томах

СТИХОТВОРНЫЕ ПРОИЗВЕДЕНИЯ

Стихотворения, не вошедшие в печатные и рукописные  сборники или циклы и извлеченные из периодических изданий и рукописей

397[1]

Блаженство

По глади лужицы резвился во-

домер, песчинки – скалы тихо про-

плывали, а в глубине, где мутен

свет и сер, рождались тысячи и

жили и желали. Чудовища-ли-

чинки, мураши, хвостатые, глаза-

стые, мелькали. Стояли щепочки

в воде на полпути, шары воз-

душные, качаясь, выплывали.

Мерцая радостно, созданьице

одно – неслось в водоворот су-

ществованья. Все было для него

и для всего оно, и не было пе-

чали и страдания. Пока живет –

летит куда несет. Сейчас его

чудовище поглотит... То жизнен-

ный закон... Нет страха, нет за-

бот... Блаженством жизненным

за то созданье платит...

––––

В вонючей лужице блаженству-

ет микроб. В чудесном мире ве-

ликан прекрасный, живя, срубил

себе просторный гроб и сел над

ним безумный и несчастный.

398[2]

Взятие города (Отрывок)

Уж смылись флаги красною пенóю над ошалевшей зло-

бою толпою, оставив трупы черные в песке, как после бури в

мутный час отлива. Но слышались раскаты вдалеке.

Внезапно днем два пробудивших взрыва. И началось:

сквозь сито жутких дней ссыпались выстрелы на дно пустых

ночей; шрапнель стучала по железной крыше, а черные же-

лезные шмели врезались шопотом, крылом летучей мыши, и

разрывались с грохотом вдали.

Дымки гранат широкими шагами шагали между мертвыми

домами, где умолкало пение шмеля; и брызгали из-под ступней

гремящих железо, камни, щепки и земля – все оглушительней,

настойчивей и чаще.

Глазами мутными я различал впотьмах на стенах погре-

ба денной грозы зарницы, что через Тютчева предсказаны в

стихах; хозяев бледные растерянные лица; и отголоском в

слухе близкий бой, как хор лягушек ночью вдоль болота – в

одно звучанье слившийся стрельбой; и хриплый лай за садом

пулемета.

Как туча сонная, ворча, блестя грозой, ворочаясь за ближ-

ними холмами, застынет вся внезапной тишиной, но в тишине

шум капель дождевой растет, пока сверкнет над головами, так

бой умолк – в тиши, страшней громов, посыпался на город

чмок подков...

Не сон – рассвет взволнованный и тени летящих всадни-

ков, горящий их кумач.

Двух обвиненных пленников «в измене» на пустырь ря-

дом проводил палач. Сквозь грозди нежные акации и ветви

их напряженные я подглядел тела навытяжку перед величьем

смерти.

Без паруса, без шумного весла по голубому небу, расцве-

тая, всплывало солнце – ослепленье век. Вода потопа, верно

опадая, качала с пением торжественный ковчег.

(«Четки».– «Скит»)

399[3]

Жатва

Ребенком я играл, бывало, в

великаны: ковер в гостиной

помещает страны, на нем раз-

бросаны деревни, города; рас-

тут леса над шелковинкой

речки; гуляют мирно в их те-

ни стада, и ссорятся, воюя,

человечки.

Наверно, так же, в пене

облаков с блестящего в лучах

аэроплана парящие вниманьем

великана следят за сетью

улиц и садов, и ребрами овра-

гов и холмов, когда качают

голубые волны крылатый челн

над нашим городком пугаю-

щим, забытым и безмолвным,

как на отлете обгоревший

дом.

Не горсть надежд беспамят-

ными днями здесь в щели

улиц брошена, в поля, где

пашня, груди стуже оголя, зи-

мой сечется мутными дождями.

Свивались в пламени страни-

цами года, запачканные глиной

огородов; вроставшие, как рак,

в тела народов и душным

сном прожитые тогда; – сце-

нарии, актеры и пожары –

осадком в памяти, как будто

прочитал разрозненных сто-

летий мемуары.

За валом вал, грозя, пере-

летал; сквозь шлюзы улиц по

дорожным стокам с полей тек-

ли войска густым потоком,

пока настал в безмолвии отлив.

Змеится век под лесом вере-

ница, стеной прозрачной зем-

ли разделив: там улеглась,

ворочаясь, граница.

–––––

За то, что Ты мне видеть

это дал, молясь, теперь я

жизнь благословляю. Но и

тогда, со страхом принимая

дни обнаженные, я тоже не

роптал. В век закаленья

кровью и сомненьем, в мир

испытанья духа закаленьем

травинкой скромной вросший,

от Тебя на шумы жизни отзву-

ками полный, не отвечал дви-

женьями на волны, то погло-

щавшие в мрак омутов, без-

молвный, то изрыгавшие, играя

и трубя.

В топь одиночества, в леса

души немые, бледнея в их

дыханьи, уходил, и слушал я

оттуда дни земные: под их

корой движенье тайных сил.

Какой-то трепет жизни сла-

дострастный жег слух и взгляд

и отнимал язык – был лико-

ваньем каждый встречный миг,

жизнь каждой вещи – явной

и прекрасной. Вдыхать, смот-

реть, бывало, я зову на солн-

це тело, если только в силе;

подошвой рваной чувствовать

траву, неровность камней, мяг-

кость теплой пыли. А за ра-

ботой, в доме тот же свет: по

вечерам, когда в горшках дро-

жащих звучит оркестром на

плите обед, следил я танец

отсветов блудящих: по стенам

грязным трещины плиты пото-

ки бликов разноцветных лили,

и колебались в них из темно-

ты на паутинах нити серой

пыли.

–––––

Но юношей, с измученным

лицом – кощунственным на-

меком искаженным, заглядывал

порою день буденный на дно

кирпичных стен – в наш дом:

следил за телом бледным, не-

умелым, трепещущим от каж-

дого толчка – как вдохно-

венье в сердце недозрелом, и

на струне кровавой языка

сольфеджио по старым нотам

пело.

Тогда глаза сонливые огня

и тишины (часы не поправля-

ли), пытавшейся над скрежетом

плиты навязывать слащавые

мечты, неугасимые, для сердца

потухали: смех (издеватель-

ский, жестокий) над собой, свое

же тело исступленно жаля,

овладевал испуганной душой.

Засохший яд вспухающих уку-

сов я слизывал горячею слю-

ной, стыдясь до боли мыслей,

чувств и вкусов.

–––––

Боясь себя, я телом грел

мечту, не раз в часы вечерних

ожиданий родных со службы,

приглушив плиту, я трепетал

от близости желаний – убить

вселенную: весь загорясь огнем

любви, восторга, без пития и

пищи, и отдыха покинуть

вдруг жилище; и в никуда с

безумием вдвоем идти, пока

еще питают силы, и движут

мускулы, перерождаясь

в жилы.

То иначе –: слепящий мок-

рый снег; петля скользящая

в руках окоченелых и без-

различный в воздухе ночлег,

когда обвиснет на веревке

тело.

В минуты проблеска,

когда благословлял всю меру сла-

бости над тьмой уничтоженья –

пусть Твоего не слышал при-

ближенья, пусть утешенья

слов не узнавал – касался, мо-

жет быть, я области прозренья.

Скит

II.- 8.- 27 г. Острог. Замок.

400[4]

И. Бугульминскому

Не все ль равно, по старым образцам

Или своими скромными словами,

Не подражая умершим творцам,

Захочешь ты раскрыться перед нами.

Пусть только слов созвучие и смысл

Для современников невольно будет ясен,

Прост, как узор уму доступных числ,

И, как дыханье вечного, прекрасен.

Чтоб ты сказал измученным сердцам,

Измученным в отчаяньи скитанья,

И за себя и тех, кто молча там

Десятилетье принимал страданья.

Ведь Пушкин, смелый лицеист-шалун

И не лишенный, как и солнце, пятен,

За то и отлит внуками в чугун,

Что был, волнуя, каждому понятен.

401[5]

Памяти Исидора Шараневича

1

Забывшая об имени народа,

как человек, отрекшийся от рода,

страна теряет имя и язык,

который в ней и от нее возник.

И языки чужие, у порога

стоявшие с насмешкой и мечем,

несут свои обычаи и бога,

опустошая пастбище и дом.

Когда же память прошлого святая

стоит на страже вечной, охраняя

что есть, что будет и что может быть,

тогда стране – пускай она в печали,

пускай ее пригнули и сковали –

дано расправить члены и ожить.

О прошлом память, точно вдохновенье,

ведет на бой... нисходит – в тишине.

Рисует мне мое воображенье

ее крылатой, зрячей и в огне.

2

Такой же, верно, и к нему впервые

она явилась в таинстве ночном.

Он юношей сгибался над столом,

заправив свечи ярко-золотые.

Бессонный шорох шарил и бродил

той лунной ночью в усыпленном зданьи,

когда невидных крыльев трепетанье

он над собой с волненьем ощутил.

И посвятил себя ее служенью,

построив храм священному волненью

ночной работы, шелесту страниц.

Из давнего, не подчиняясь тленью,

в него глядели вереницы лиц.

И шевелились кости под землею,

и обростали плотью, и вставал

к нему разбойник из Карпатских скал,

князь, венчанный короной золотою,

а и рассказ отчетливой рукою

он на страницах книг восстановлял.

3

Так перед робким юношеским взглядом

века вставали пробужденным рядом

и выплыли на свет из темноты

родной страны забытые черты.

Привыкнув видеть битвы и победы,

взгляд возмужал, оценивая беды

и торжество и поруганье прав –

стал остр и зорок, робость потеряв.

Когда же мудрость – мирное сиянье

вокруг его склоненного чела,

мягча морщины, сединой легла –

взгляд посетило внутреннее знанье, –

последним взмахом светлого крыла

окончилось тогда существованье.

И были дни его унесены

Историей к источнику творенья,

оставив нам заветом – вдохновенье

к борьбе за имя матери-страны:

Затем, что крепнут слава и свобода,

в тысячелетьях зачиная миг,

и что, забыв об имени народа,

страна теряет имя и язык.

402[6]

Голос из газетного подвала

1

В те апокалипсические годы

Великой русской казни и свободы,

Когда земля насыщена была

И, вместо кучи мусорной, могила

Для свалки тел расстрелянных служила, –

Известкою облитые тела

(Для гигиены... о насмешка века!)

Порою шорох жуткий проникал –

Меж скольких трупов кто-то оживал

И раздавался голос человека.

––––

На дне жестокой гибели и зла,

Где боль и ужас встали у порога

Уничтоженья, затмевая Бога

И заслоняя прежние дела,

С последним вздохом кротким или злобным,

Инстинктом зверя, духом ли живым

Дать знать о нас другим себе подобным

Мы человечьим голосом хотим.

2

Не та же ли таинственная сила

Меня дыханьем смертным посетила.

Я не успел или не смел помочь

Душе ее познавшей в эту ночь...

Закрыв глаза, сквозь явь я видел – плыли

По тьме прозрачным дымом облака;

Как за дневною сутолкой века,

За ними звезды неподвижны были.

И тьма стояла над моей страной;

Скрестились в ней и ветры и дороги –

По ним блуждали люди, псы и боги

И развевался дым пороховой.

–––––

Под гибнущими, гибель проклиная –

О ком я знаю и о ком не знаю –

За них за всех, за самого себя,

Терпя, стыдясь и, может быть, любя,

Я делаюсь невольно малодушным,

И языком – гортани непослушным,

Который мыслям огненным учу,

Дать знать о нас: о мне и мне подобных:

Озлобленных, уставших и беззлобных,

Я человечьим голосом хочу.

3

Из года в год в наш день национальный

С подмосток, гордо стоя над толпой,

Мы повторяем: Пушкин и Толстой...

Наш день стал днем поминки погребальной.

Дух отошел. На пробе страшных лет

Все выжжено и в думах и в сознаньи.

Нет никого, чтоб обновить завет

И утвердить по-новому преданье.

Но дух, как пламя скрытое в золе,

Невидно тлеет, предан, ненавидим.

И мы, давно ослепшие во зле,

Изверившись, и смотрим и не видим.

Есть признаки – он говорит без слов,

Он их бросает под ноги, как бисер:

Расстрелян был безвинно Гумилев...

Пожертвовал собою Каннегиссер...

А сколько их, смешавшихся с толпой,

Погибнувших безвестно и случайно!

Кто видел, как у разгромленной чайной

Упал один убитый часовой?

Он, может быть, венчанья ждал в поэты,

А у судьбы – глагола только «мочь».

И в грудь его втоптал его сонеты

Тот конный полк, прошедший мимо в ночь.

Но он был молод и встречал, конечно,

Смерть, как встречают первую любовь.

И теплотой (как все, что в мире вечно)

Из губ его текла на камни кровь.

Кто видит нас, рассеянных по свету:

Где вытравлен из быта самый дух,

И там, где в людях человека нету,

Где мир, торгуя, стал и пуст и глух?

Сквозь скрежеты продымленных заводов,

Сквозь карантин бесправия и прав,

В труде, в позоре на себя приняв

Презрение и ненависть народов –

Пускай никто не ведает о том,

Гадая, в чем таится наша сила, –

В своем дыханьи правду мы несем,

Которую нам Родина вручила:

Мы думаем, мы верим... мы живем.

В какой-нибудь забытой солнцем щели,

Где на груди бумаги отсырели,

Придя с работы в ночь, огарок жжем,

Чтоб, победив волнением усталость,

Себя любимым мыслям посвятить:

Все наше знанье, тяготу и жалость

Во вдохновенном слове воплотить.

Мы боремся, заранее усталы

Под тяжестью сомнений и потерь, –

Стучимся в мир... Газетные подвалы

Нам по ошибке открывают дверь.

Но верим мы: придут и наши сроки –

В подвалах этих вырастут пророки.

Пускай кичатся этажи газет

Партийной славой временных побед, –

Что истинно, ошибочно и мерзко

(Пусть это странно и смешно и дерзко!),

Здесь, в их подвалах, мы хотим опять

Горящими словами начертать.

403[7]

Голос из газетного подвала. II. Дорожное распятие

В чистiм поли на горбочку

Чистит солдат вiнтовочку.

Чистит вiн, прочищаe,

На хрест Божiй вiн стрiляe.

Як вистрилив – зробив рану,

Зробив рану пiд рукою;

Полялася кров рiчкою.

––––-

Сiм ангелiв iдуть,

В руках чашi несуть.

В руках чашi несуть,

Кров Христову соберуть.

Современный народный стих.

Среди колосьев, между звезд падучих висит Кого не принимает

гроб.

Вторым венком из проволок колючих кто увенчал Его поникший

лоб?

Веревки мышц покрыли гноем птицы, тряпьем по ребрам рваным

Он покрыт.

Он бородой касается ключицы и неподвижно между ног глядит.

Его покрыли язвой непогоды. Он почернел от вьюги или гроз.

И на дощечке полустерли годы «Царь иудейский Иисус Христос».

Проходят мимо люди поминутно, товары тащат, гонят на убой,

Не замечая мук Его, как будто Он никогда не был Собой.

И только в ночь удобренные кровью, засеянные трупами поля

Целуют пальцы ног Его с любовью и ищут мертвых глаз Его, моля;

За темноту земной могильной плоти, ее покорность мускулам

людей;

За то, что в мире, битве и работе не помнят люди горя матерей...

Проходит ночь, как пролетают тучи, и открывает воздух голубой.

Среди колосьев, проволок колючих висит Господь забытый и –

немой.

1

В сухую трещину дорожного распятья засунул черт наскучившее платье и, скорчившись, у стоп Его издох, уставясь кверху мимо звездных пятен.

Светало. Поле задержало вздох. И огненной небесною печатью между колен земли родился «бог». Тогда, гудя, лесов поднялись рати.

Седой зеленый, отрясая мох, шел между сосен девок полоняти, жалевших деду домовому крох.

И поп, увидев в церкви свет с кровати, пошел с ключом и, говорят, усох, окостенев и сморщась, как горох.

2

На митинг о религии плакаты прибыли в город. Дети и солдаты слыхали, как смеялся и грозил с трибуны страшным голосом щербатый.

Один солдатик, проходя, вперил глаза в распятье, говоря: «Богатый!..» и в крест, нацелясь, пулей угодил. Все видели, был ей пробит Распятый.

Ни простонал, ни вздрогнул, ни ожил. Обвисший, пыльный, на полей заплаты от вечной муки взора не открыл.

И только к ночи в мышце узловатой у круглой ранки возле шейных жил смолистой каплей желтый сок застыл.

3

Простоволосой женщина чужая, крестясь и в голос дико напевая, пришла, и видел весь народ, толпясь, как плакала, распятье обнимая.

Потом, зовя «мой сокол» и «мой князь», косой своей распущенной седая отерла рану у Христа, молясь и ни на чьи слова не отвечая.

Когда же села на сухую грязь у подорожного пустого края, – горящим взглядом в лица уперлась.

Все думали, что это Пресвятая, и так толпа над нею разрослась, что комиссар объехал их, грозясь.

4

Пошло в народе, будто божьи слуги к кресту слетают. Съехалась с округи комиссия... Пришел патруль стеречь, затворы пробуя (шутя или в испуге).

Народ растаял. Заревая печь потухла, раскалившись. В страдном круге тащила ночь, не думая отпречь, по краю неба тучи, словно плуги.

Едва патруль успел, балуясь, лечь, как в поле черном, где сошлися дуги холмов, поднялся контур чьих-то плеч.

Под ним и конь увязнул до подпруги. Донесся скрип кольчуги ржавой... речь, и виден был в руке упавшей – меч.

5

И сон нашел на сторожей, покуда они смотрели, замерев, на чудо. Тогда упала тень от трех людей, скользнувшая неведомо откуда.

Они казались выше и черней в одеждах длинных: как края сосуда, внизу свивались складки их плащей, и вел один на поводу верблюда.

То были боги, выгнанные ей – Россией буйной – на потеху людям, из усыпленных верой алтарей.

Был Магометом тот, что вел верблюда; прямой и гибкий, как тростинка, – Будда и в седине и гриве – Моисей.

6

Перед Распятым молча боги стали, и, потрясая над собой скрижали, заговорил внезапно Моисей – и речь его была из красной стали.

– «Ты, разделивший племя иудей, принесший миру бунты и печали! Ты, опьянивший, как вино, людей, чтобы себя как звери пожирали!

– Тебе бы быть путем моих путей. Субботним вечером, как вечно сотворяли, творить молитву над плодами дней,

– Не расточать того, что мы скопляли, не обращать бы на себя своей безумной мудрости и гордости речей».

7

К верхушкам пальцев, пахнувших степями, с улыбкой скользкой приложась губами, тогда сказал, склонившись, Магомет: «Муж из мужей, единый между нами!

– Ты был среди земных могучих «нет» девичьим «да». Ты детскими руками хотел с победой обойти весь свет, как чадами кишащий племенами.

Тебе бы быть мечом – ты был поэт! – огнем в лесу и львом между зверями! – Как медь, расплавив, лить в толпу завет!

– Ты не хотел ей дать игрушкой знамя. Так вот, найдя в самой себе ответ, толпа встает – ей в средствах равных нет».

8

– «Грешивший Бог Любовью и страдавший! не лучше ли я поступал, признавший и дух и тело мыльным пузырем» – так начал Будда, до сих пор молчавший.

– «Тебя мы в страшном виде узнаем – труп затвердевший, к дереву приставший; упрягом вечным – лезвием над сном повисшим молча над землей уставшей.

– Как буря ночью с ливнем и огнем, проходит смерть над жизнью пожелавшей и разрушает этот хилый дом.

– Боль победивший и любовь изгнавший и жизнь вне всякой жизни отыскавший, бесстрастный, – будет истинным вождем».

9

Змея тумана синеватым чадом кусала крест и обливала ядом. И Он с креста богам не отвечал ни дрожью мышц, ни стонами, ни взглядом.

Залитый кровью от терновых жал, тряпьем повитый – нищенским нарядом, копьем и пулей раненный, молчал над новой стражей, так же спящей рядом.

И, распростертый от Карпатских скал до мшистых тундр, опустошенным садом в молчаньи мир у ног Его лежал,

тот мир, который княжеским обрядом Его нагое тело окружал,

был искушен, оставлен и восстал.

404[8]

Бог

Мой Бог – Кто скрыт под

шелухой вещей, Кого назвать

боялся Моисей, о Ком скрывал

на проповеди Будда, и Иисус –

назвал Отцом людей.

Мой Бог, Кто будет

жив во мне, покуда я сам

Его живым дыханьем буду;

в начале шага, взора и

речей, о Ком, во мне жи-

вущем, не забуду;

Кто не прибег еще

для славы к чуду в тюрьме

и смуте, в воздухе полей,

в толпе, к ее прислушиваясь

гуду, в возне плиты и воп-

лях матерей;

Кто делает все чище

и добрей, открытый в жизни

маленькой моей.

405[9]

Любовь

У звезд и трав, животных

и вещей есть Плоть одна

и Дух единый в ней.

Он есть и в нас, – пусть

цели и нажива нас гонят

мимо жизней и смертей.

Но ты смирись и уважай

людей: что в них и с ними,

жалко и красиво;

ты сожалей и милуй все,

что живо – не повреди, щади

и не убей.

Люби неЯ, как тело лю-

бит душу: и соль морей, и

каменную сушу, и кровь жи-

вую, и в броженьи звезд

земного шара золотую грушу.

Как из птенцов, свалив-

шихся из гнезд, дыши на

всех: на выжатых как грозд,

на злых и наглых, вора и кли-

кушу, кто слишком согнут

и кто слишком прост.

Пусть твоего Дыханья

не нарушит ни жизнь, ни

смерть, ни почести, ни пост,

который в ранах папиросы

тушит.

406[10]

Земной рай

Заря цветет вдоль не-

ба, как лишай. Где труп

кошачий брошен за сарай,

растет травинкой жел-

той и бессильной отве-

шенный так скупо лю-

дям рай.

Вот проститутка,

нищий и посыльный с по-

датками на новый уро-

жай. Перед стеной тю-

ремной скверик пыльный,

солдатами набитый через

край...

Есть тьма – есть свет,

но, веря невзначай, они

идут... разгадка непосильна,

и не спасет ни взрыв, ни

крест крестильный.

407[11]

Голем

Один раввин для мести

силой гнева, слепив из

глины, оживил голема. Стал

человечек глиняный дышать.

Всю ночь раввин учил

его писать и нараспев

читать от права влево,

чтоб разрушенья силу

обуздать.

Но дочь раввина назы-

валась Ева, а Ева – Ха-

ва значит: жизнь и мать, –

и победила старца муд-

рость–дева.

Придя для зла, не мог

противостать голем люб-

ви и глиной стал опять.

–––

Не потому ли, плевелы

посева, боимся мы на жизнь

глаза поднять, чтоб, полю-

бив, не превратиться в пядь.

408[12]

Наше сегодня

Ночь, полная разрозненной

стрельбой – комки мозгов

на камнях мостовой – и над

толпой идущие плакаты...

все стало сном – пошло на

перегной.

Там, где висел у куз-

ницы Распятый, где рылся

в пашне плуг перед войной,

вдоль вех граничных ходит

не усатый и не по-русски

мрачный часовой.

Ведь больше нет ни

там, в степи покатой,

ни здесь... под прежней

русской широтой, Ее, в

своем паденьи виноватой.

Огородясь казармой и

тюрьмой, крестом антенны

встав над курной хатой,

на нас взглянул жестокий

век двадцатый.

409[13]

Бог

1

Те, что для Бога между крыш, как в чаще, дворцы возво-

дят с роскошью разящей, в наитии наивной простоты ждут

благ земных из рук Его молчащих.

Но руки Бога скудны и пусты: дают бедно и отни-

мают чаще... И как бы Он служил для суеты разнуздан-

ной, пресыщенной и спящей!

Бог – это книга. Каждый приходящий в ней от-

крывает белые листы.

Дела его вне цели и просты.

2

Антенны крест сменяет – золотой, и плещет ряса,

призывая в бой, пока ученый бойни обличает, испуганный

последнею войной.

Так, распыляясь, вера иссякает.

Над взбешенной ослепшею толпой идут плакаты –

реют и... линяют. И липнет кровь, и раздается рой.

История, изверясь, забывает, когда душистый теплый

прах земной носил Богов – хранил их след босой.

Но гул земной Кого-то ожидает в тот странный час,

в который наступает по городам предутренний покой.

3

«Все ближе Я – непризнанный хозяин, и мой приход

не нов и не случаен. Я тот, чей вид один уже пьянит,

чей разговор о самом мелком – таен.

Творец не слов, но жизни, Я сокрыт от тех, чей

взгляд поверхностно скользит. В движеньи улиц, ярмарок

и чаен мое дыханье бурей пролетит.

И в том, кто стал от пустоты отчаян, кто вечно

телом болен и несыт, Я оживу, от мудрецов утаен...

Где зарево над городом стоит, где миг с тобою ра-

достно нечаян, Я знаю – ждет надежда и язвит!»

410[14]

Памяти Бориса Буткевича

Твоя судьба, великий трагик – Русь,

в судьбе твоих замученных поэтов.

Землей, намокшей в крови их, клянусь:

ты не ценила жизней и сонетов.

Пусть тех нашла свинцовая пчела,

пусть в ураганах подломились эти –

судьбой и скорбью вечною была

причина смерти истинной в поэте.

Черт искаженных – исступленный вид!–

твоих жестоких знаков и волнений

не перенесть тому, кто сам горит,

сам исступлен волнами вдохновений...

Не только душ, но их вместилищ – тел,

горячих тел – ты тоже не щадила.

Я трепещу, что высказать успел

все, что молчаньем усмирит могила.

В тот год, когда, разбужена войной,

в коронной роли земли потрясала, –

ты эти зерна вместе с шелухой,

в мрак мировой рассыпав, растоптала...

В чужую землю павшее зерно,

раздавленное русскою судьбою!

И утешенья гнева не дано

нам, обреченным на одно с тобою.

Наш гнев устал, – рождаясь вновь и вновь,

он не встречает прежнего волненья,

и вместо гнева терпкая любовь

встает со дна последнего смиренья.

411[15]

Дни мои... я в них вселяю страх –

взгляд мой мертв, мертвы мои слова.

Ночью я лежу в твоих руках;

ты зовешь, целуешь этот прах,

рядом с мертвым трепетно жива.

Греешь телом холод гробовой,

жжешь дыханьем ребра, сжатый рот.

Без ответа, черный и прямой

я лежу, и гулкой пустотой

надо мною ночь моя плывет.

И уносит пустотой ночной,

точно черные венки водой,

год за годом, и встает пуста

память, тьмой омытая... Зимой

так пуста последняя верста

на пути в обещанный покой.

412[16]

Дрожа, струится волнами бумага,

к руке слетает меткая рука.

Течет стихов молитвенная влага,

как плавная воздушная река.

Стучать весь день, и золотой и синий

от солнечных, от раскаленных тем,

разыгрывать на клавишах машины

симфонии торжественных поэм.

А за окном, где опустили выи

ихтиозавры-краны над мостом,

живут машины в воздухе стальные,

кишат на камнях, сотрясая дом.

Их скрежетом, ворчаньем, голосами

наполнен мир – большой стальной завод,

где вечный дух певучими стихами

сквозь лязг машинных валиков течет.

413[17]

Дрожишь над этой жизнью – а зачем?

Трепещешь боли, горя – а зачем?..

Ведь все равно непобедима жизнь–

Твоей судьбе ее не изменить.

Кричи в агонии; я жить хочу...

В тоске моли: я умереть хочу...

Умри... живи... непобедима жизнь –

Твоим словам ее не изменить.

Подобен мир нетленному лучу.

Умри, ослепни, стань безумен, нем –

он так же будет петь, сиять, трубить:

непобедима и бессмертна жизнь!

414[18]

Белые стихи

Для глаз – галлиполийских роз,

сирийских сикомор венки...

Но жалит в ногу скорпионом

эдема чуждого земля.

Здесь чуждый рай, там ад чужой:

стозевный вей, фабричный пал...

На заводских покатых нарах

и сон – не сон в земле чужой.

Раб – абиссинский пьяный негр,

бежавший с каторги араб

и ты – одним покрыты потом...

и хлеб – не хлеб в земле чужой.

Черства изгнания земля...

Пуста изгнания земля...

Но что считает мир позором,

то не позор в земле чужой.

Вы, глыбы непосильных нош,

ты, ночь бездомная в порту,

в вас много Вечного Веселья –

Бог – только Бог в земле чужой.

415[19]

Пугливы дни безмолвною зимой.

Чуть вспыхнет лед на окнах, уж страницы

шевелят сумерки. На книге оттиск свой –

– круг керосиновый – закрыла лампа. Лица

разделены прозрачным колпаком.

Шатаясь, ветер подпирает дом,

скребет ногтем задумчиво карнизы.

Наверно снятся голубые бризы

ему, бродяге северных болот.

Что ж, день, зевнем, перекрестивши рот,

закрыв лицо листом газетным ломким,

уткнемся где-нибудь от всех в сторонке –

на старом кресле и, вздохнув, уснем.

Пускай за нас дрожит в тревоге дом –

развалина, упрямое строенье;

пусть напрягает старческое зренье,

чтоб разглядеть сквозь эту тишь и глушь,

не скачет ли уже по миру Муж,

испепеляя – огненным копытом

войны последней – земли и граниты,

в пар превращая гривы пенных вод

и в горсть золы – земной огромный плод.

416[20]

Солнце

1

В мире – о ночи и дни,

прах, возмущенный грозой!–

часто с безумной земли

видел я лик огневой.

Дымный Невидимый Зной

шел золотою стопой,

шел над землею в огне,

шел, обжигая по мне.

Видел его, как слепой,

веки закрыв, только дым

видя его золотой.

Все мы слепые твои,

Всеослепляющий Дым.

Молча на камнях сидим,

камнях, согретых тобой,

лица подставив свои

правде твоей огневой.

417[21]

Солнце

1

Благодатной тревогой

колеблемый мир

обольщал мою душу.

Скрежет и вой

с хаосом смешанных дней

воздали ей громкую песнь,

облистали безумным огнем.

Но мечик июньского солнца просек

золотые пылинки,

отсек

прядь волос у виска,

и я, вздрогнув, проснулся: в детской

над книгой,

где я уснул в солнечном детстве

моем.

418[22]

2

В эти опустошенные дни

к краю неба все снова и снова под-

ходит,

смотрит на землю

зачать новую жизнь после второ-

го потопа,

когда не воды стремились на землю,

а ничто, пустота.

Исполни же миром немеркнущим:

новой любви

беззаповедной, внегрешной

и бездобродетельной также,

имя которой просто и только

любовь.

419[23]

Дополнение к ОДЕ II

1

И я был, в строках, направлен

в ту пустынь рифм, и связь существ

я зрел, в навершии поставлен

одических и диких мест.

Добротолюбия законом,

российской светлостью стихов,

в том облачном – отвечном – оном

к богооткрытью стал готов.

Врастающий в небооснову

там корень жизни зреть дано,

– исток невысловимый слова,

– его гномическое дно.

2

Совидцев бледных поколенья

богаты бедностью своей.

Был вихрь российский, средостенье

веков – умов – сердец – страстей.

Из апокалипсиса в долы

по черепам и черепкам

трех всадников вели глаголы,

немым неведомые нам.

Я зрел: передний – бледный всадник

скакал через цветущий сад,

и белый прах цветов и сад сник

в огнь, в дым, в сияние – в закат...

Но поутру вновь пели пчелы,

был страсти жалящий язык:

следами Данта в гром веселый,

в огнь вещный – вещий проводник.

Лишь отвлекали кровь касанья

стволистых девственниц – припасть,

березе поверяя знанье:

все – Бог, Бог – страсть.

3

Дано отмеченным бывает

сойти в себя, в сей умный круг, –

в такое в, где обитает

тысяче–лик, –крыл, –серд и–рук

царь нижнего коловращенья

из узкого в безмерность вне

путь указующий из тленья,

в виденьи, вѝденьи и сне.

Не праотец ли, множа перстность,

путь смерти пожелал открыть

(чтоб показать его бессмертность

и в светлость перстность обратить), –

на брег опустошенной суши,

в плеск герметической реки,

где в отонченном виде души,

неточной персти двойники...

4

Бессмертные все эти слоги:

– Бог – страсть – смерть – я

слагали тайнописью строгий

начальный искус бытия.

Но и в конце его – Пленира,

дом, мед – я знал, как в годы те,

пристрастия иного мира

и милость к этой нищете.

Когда любовь меня питает,

по разумению хранит,

когда она меня пытает,

зачем душа моя парит,

зачем речения иные

предпочитает мой язык,

ей непонятные, чужие

(косноязычие и зык), –

одической строкой приятно

мне в оправданье отвечать,

а если это непонятно, –

безмолвно, гладя, целовать

и думать:

5

сникли леты, боги,

жизнь нудит, должно быть и я

длю сквозь тяготы и тревоги

пустынножитье бытия.

Взгляну назад – зияет бездна

до стиксовых немых полей,

вперед взгляну, там тот же без дна

провал, зодиакальный вей.

Средь вещного опоры ищет

здесь, в светлой темности твой зрак,

и призраком сквозится пища,

и плотностью страшит призрак.

Чуть длится свет скудельной жизни:

дохнуть – и залетейский сон,

приускорен, из ночи брызнет:

лёт света летой окружен.

Но и в сей час, в вей внешний взмаха

последний опуская вздох,

просить я буду: в персты праха

подай мне, ближний, Оду Бог.

Рукописные тексты

420[24]

1

В дни, когда обессилел от оргии духа, слепой

от сверкавшего света, глухой от ревевшего

грома – пустой, как сухая личинка, ночной тиши-

ной, я лежал, протянувши вдоль тела бессильные

руки.

И смутные грëзы касалися века, глядели сквозь

веко в зрачки. Голос их бесконечно спокой-

ный, глаза – отблиставшие, руки – упавшие, точно

косматые ветви березы.

Я думал: не нужно запутанных символов –

«умного» света нельзя называть человеческим име-

нем, пусть даже будет оно – «Беатриче».

Не гром, не поэзия в свете, меня облиставшем,

явились: сверкало и пело, пока нужно было

завлечь меня, темного – наполовину глухого, отвлечь

от святой мишуры... Не стремление, не «сладострастие

духа», не оргия, даже не месяц медовый,

но дни утомительной службы, но долг. И умолк мой

язык, как старик, бывший... юношей.

421[25]

1

... написана там от руки чорной тушью, знач-

ками условными повесть. Прочтем.

Дом просторный и светлый. Семья. Две сестры.

Смех и песни от ранней зари до зари. Ночью –

тайна в луне углублëнного сада. В луне...

Верить надо надеждам и стуку сердец.

Умирает внезапно отец. Распадаются чор-

ные громы и катятся с туч на долину...

Пахнет кровью. Колючий забор оплетает окопы.

Слышен грозный глухой разговор отдаленных

орудий... Вот рой пролетающий пуль. И все

ближе, все ближе людей озверевшие лики и

клики смущенной толпы...

Не сдаются улыбки и смехи, а сны всë уносят –

порою – в мир прежний, в мир тихий и светлый...

Случайной игрою –: звон шпор... блеск очей и

речей... и таинственный шопот... и звук

упоëнного серца: оно не желает поверить,

что нет ему воздуха, света и счастья... оно

ослепляет неверной,  нежной надеждой... Венечной одеж-

дой... ночами душистыми темными шаг его громче

звучит. Рот не сыт поцелуями дня.

От несытого рта отнимаются губы, чтоб

ропот любовный сменить на глухую команду:

«по роте...!» И где-то, в охоте (напрасной!?) людей

за людями, ей-ей! – неизвестными днями – часами –

– убит... И лежит на траве придорожной... и

обнять его труп невозможно, поглядеть на за-

стывшие взоры... штыки и запоры... заборы...

Меж тем, первым днем мутно-жолтым

осенним ребëночек слабенькой грудкой кричит...

... Ночь молчит; за окном не глаза ли Земли?..

Дни бесцветные, страшные дни. Нету слез, глох-

нут звуки. И руки Работы давно загрубелые

грубо ласкают привыкшее к ласкам иным

ее нежное тело. В глазах опустевших

Рабoты – дневные заботы бегут беспокойно;

спокойно и ровно над ней она дышит. И

видит она испещренное сетью морщин,

осветлëнное внутренней верой обличье, сулящее

ей безразличие к жизни. И вот, припадает

к бесплодной груди головой, прорывается скры-

той волною рыданье с прерывистым хохотом, –

с губ припухших, несущих ещо поце-

луи давнишние жизни...

422[26]

Я всë возвращаюсь в аркады замолкшие

храма.

Звучит, пробуждаясь, забытое старое эхо по сводам.

И плачет мучительно серце и шепчет: не надо

свободы – пусть годы проходят отныне в раскаяньях памяти.

Только луна разрезает узоры резных орнамен-

тов и лента лучей опускается в серые окна,

мне кажется, где-то рождаются звуки шагов...

С трепетом я ожидаю – безумие! – невероятной сжи-

гающей встречи...

Мечта?!. В переходах мелькнул бледнотающий

облик. – Сквозь блики луны слишком ясно сквозило

смертельною бледностью тело.

Я бросился следом, хватая руками одежды, касаясь

губами следов, покрывая слезами колени...

Где встали ступени в святая святых, где скре-

стилися тени святилища с тенями храма, – как рама,

узорная дверь приняла его образ с сомкнутыми

веками, поднятым скорбно лицом.

Отдавая колени и руки моим поцелуям, он

слушал прилив моих воплей о милости и о прощеньи.

И губы его разорвались –: к чему сожаленья – ты

видишь – я жив.

Это звуки гортани его!.. Тепло его тела святое! И я

могу пить пересохшим растреснутым ртом этот

ветер зиждительный, ветер святого тепла... Мне дана невоз-

можная радость!.. и это не сон? не виденье? не миги последние

жизни?..

423[27]

–––

Мир это – дом, весь сложенный непрочно

из кирпичей полупрозрачных дней. Все приз-

рачно, все непонятно, точно идешь по жа-

лам тухнущих лучей.

Зажав ладонью пламя робкой свечки,

я подымаюсь в мир родного сна, где ждет

меня с войны у жаркой печки, задумавшись

над жизнью, Тишина.

Мне хочется в припадке нежной лени,

целуя руки тихие, уснуть.

Но все рябят прогнившие ступени

и тьма толкает в бездну вбок шагнуть.

424[28]

1

Вечно может быть рано и вечно может быть

поздно все снова и снова касаться губами

поющей тростинки и лить из горящего серд-

ца все новые песни.

Но с каждой весною чудесней скопляются

тени, загадочней падают звуки на дно по-

темневших озер и всплывает узор на

поверхности водной, узор отдаленных созвез-

дий.

И тише становятся песни, ясней зажигаются

взгляды, и рада стоглазая ночь покрывать меня

тихим своим покрывалом, шептать, об-

давая дыханьем, и меньше все надо проз-

рачному теплому телу.

425[29]

2

От моих поцелуев трепещут и бьются

пугливые руки. И звуки печальные слов я готов

уронить – я роняю – в пустые глухие разрывы

часов пролетающей ночи.

Я вижу воочию лик непонятно святой, лик

сияющий – той, что послушно отдáла безвольные

руки рукам моим... Больно, мне больно от

скорби, склоняющей лик побледневший – почти

потемневший от тайной тоски.

Что же это такое?!.

Мы рядом, мы близко... тела поднимают

цветы, восклицая: эвое! в расцвете зари,

разрывая кровавые тучи, срываются ветром

веселые звуки тимпанов...

и две устремленых души – точно трели

цевницы – в мечте голубиной туманов...

Зачем же бледны наши лица? Какая зловещая

птица парит над уснувшею кровлей и бьется

в ночные слепые и черные окна? Зачем пробе-

гает по сомкнутым скорбным губам вере-

ница улыбок – загадочных, странных, больных?

Что скрываешь, о чем ты молчишь, непонятная

девушка?

Тело твое вдохновенное, тело твое совершен-

ное здесь, рядом с телом моим – вот, я

слышу шум крови, дрожание жизни; касаюсь

его, изучаю черты, покрываю усталую голову

жесткими косами, точно застывшее пламя

лучей...

Правда, – миг...

но пусть будет он ночью, пусть тысячью и

миллионом ночей, –

разомкнутся ли губы, сойдут ли слова, пробе-

гут ли случайные тени? взойдет ли нога

на ступени, откроет ли робко рука двери

храма, святая святых, полутемного, полупрох-

ладного; возле ковчега склоню ли колени, ков-

чега твоей плотно замкнутой тайны?

Зачем так случайно, зачем так печаль-

но меня повлекло к твоему непонятному телу?

зачем так послушно ты мне протянула

пугливые руки,

несмелые звуки признаний прослушала молча?

Вот, нету теперь ожиданий трепещущей

радости,

нету желаний влекущего грознокипящего

злого предела!

Пропела печальная флейта и нет уже

звуков – в ответ – еле слышное эхо в ле-

сах – над рекой.

Я почти ощущаю широкие взмахи несущейся

ночи.

И точно вздымаются в страхе далекие дни, как кри-

кливая стая, взлетая и падая вниз.

Вот спокойно и твердо встаю – так пойду я

навстречу опасности, полный сознанья ее.

Голос тверд и отчетливы жутко движенья. Ты

чувствуешь это и ты уронила: мне страшно...

. . . . . . . . . . . . . . .

Глухо закрылось крыльцо, сквозь стеклянную

дверь потемнело склонилось лицо.

Ухожу с каждым шагом все дальше...

426[30]

3

Из «Петруши»

Часть вторая

сц. II

Грязная кухонка. Большая печь. Грязные ведра, метла,

связка дров. Корыто. В углублении засаленная

штопаная постель.

Тетка – старая, сухая, в мужниных сапогах.

Входит Петруша.

Тетка: куда только тебя черти носят? навязался

на мою шею! красавец! Горб-то спрячь свой,

чего выставил. Тетка старая, еле ноги воло-

чит, а ему бы по полям шнырять. Сели на

мою шею... Вынеси ведро.

Петруша с трудом, кряхтя исполняет это.

Ему, видимо, очень тяжело.

Тетка: отец твой сегодня заявился...

Петруша выронил ведро, мгновенно побледнел.

Тетка: Чего стал? Пойди, поцелуйся. На дворе

лежит. Предлагала ему в доме, на людях не

срамиться – нет, потащил туда сено. Водкой

так и дышит.

Петруша (с трудом): Папа?

Тетка: Да, папа... Гибели на вас нет с твоим

папой. Сынок в отца пошел. Ну, чего стал?

Смотри, что на плите делается.

Сама ходит и тычется всюду, видимо, без дела.

Ворчит.

Петя: Сами, видно, тетушка, с утра...

Тетка: Змееныш! Пошипи у меня... Да с вами

не только что пить выучишься!.. Живуча как

кошка, как кошка – не дохнешь. Смерти нету...

Никакой жизни. (Роняет что-то)

Петя: Пошли бы вы лучше на огород. Я тут

посмотрю. Нечего вам толкаться. Мешаете

только.

Тетка: Ты что? Старой женщине указываешь

(идет к постели) стара уже, чтобы такие вещи

слушать. Господи, Господи! Теперь никого не слу-

шают. (Ложится) О-о! О-о! Петька... Петюша!

Петя: Чего?

Тетка: Ты смотри, чтобы отец не как в

прошлый раз... А то все вынесет – стара я,

ноги меня не носят. Всю жизнь, всю жизнь!.. Ни-

чего скоро не останется... Обворовали старую, обош-

ли... Дура и есть. Похоронить не на что. Небось,

умру – в огороде закопаете, как собаку.

Петруша со страдальческим лицом быстро

подметает. Выносит мусор. Ровно складывает

дрова. Убирает посуду. Принимается за плиту.

Сам на ходу отрезает кусок хлеба и ест –

– видимо, голоден. В закрытое паутиной и

грязное окно еле пробивается свет. На дворе

темнеет.

Тетка: В какое время пришел. Уже спать

пора, а не есть.

Петя (вполголоса): Откуда это взялось, что

я все должен делать: и воду носить, и обед

готовить. Минуты свободной нет...

Тетка: Чего, чего?..

Петруша поет очищая картофель. Плита

разгорается.

– Надо бы родиться,

Чужим хлебом питаться,

В церкви в праздник молиться,

На войну призываться.

А задумавшись сяду:

Для кого это надо?

сц. III

Та же кухонка. Постель с теткой углубляется. Печь вы-

растает. Она почти имеет человеческое лицо с

закрытыми глазами и пылающей четырехугольной

пастью. Морду свою она положила на лапы – подпорки.

Кастрюли на стене позвякивают, мотаясь взад и

вперед. Петруша отклонился на спинку стула. На

его коленях раскрыта книга, но глаза его закры-

лись и голова свесилась.

Горшки на плите оживают в неверном свете

сумерек. Толстый котел настраивает контр[а]бас.

Высокий чайник с длинным носом и шарфом

на шее что-то наигрывает на флейте. Старый

кофейник, стоящий тут же, приготовляет скрипку.

Маленькие котелки, присев, выбивают дробь на

барабанах.

Зайчики от огней печки пляшут по стене,

меняя формы. Один из них, прыгнув на плиту,

машет руками. Котлы смолкают. Зайчики-све-

товки строятся в ряды, ожидая музыки.

Дирижер-световка стучит палочкой. Барабаны начина-

ют отбивать дробь. Световки сходят со стены

и обходят комнату. Одежды их трепещут. Одни

из них очень длинные, другие короткие. Ноги и

руки непропорционально коротки или длинны. Самые

причудливые и уморительные пары.

В дробь барабанов входят тонкие звуки флейты.

Она поднимается все выше-выше. Вслед за

световками слетают легкие девочки с рас-

пущенными волосами; они кружатся по комнате,

бросая друг в друга цветами; их смех рассы-

пается звонко.

Вдруг контрабас начинает гудеть, то понижая,

то повышая голос. Отстав на такт, за ним

спешит скрипка.

Световки топают ногами и, поднимая руки,

кривляясь, пускаются в пляс. Девочки увиваются

между ними. Все смешалось. Музыка невыразима. Му-

зыканты играют различные мотивы и разным темпом.

Барабаны трещат непрерывно.

Внезапно все смолкает. Световки шарахаются к

стене.

Хор вдали: Голос сердец человеческих... голос

сердец, осужденных дрожать, точно лист пожелтевший

на ветке нагой.

Твой отец, твой отец, утомленный, нагой, видишь –

– манит рукой.

Обведи свое сердце стеной, золотыми гвоздями

забей его дверцу из кедра, – бесплодные недра

Земли не раскрылись пока.

Пусть, как мельница, машет рука твоего утом-

ленного жизнью отца – укачайся на волнах,

(музыка тихо повторяет мотив)

на волнах огней золотистых...

(Световки теряют личины. Стройные юноши и

девушки в прозрачных одеждах окружают его)

в одеждах сквозистых они проплывут.

Световки танцуют странный торжественный

танец. Темп музыки ускоряется. Световок делается

больше. Одна отделяется и подходит к Петруше.

Белые руки, голубые глаза, золотые волосы. Нежно за-

глядывает в глаза.

Световка: Милый, милый... Я тут.

Петруша просыпается. Первое бессознательное движе-

ние – улыбка ей.

Световка: Точно синие крыльями бле-

щут стрекозы, трепещут стыдливые взоры. Их танец дур-

манит. Скорей поднимись, обними мое детское

тело. Сквозь воздух, сквозь пламя оно пролетело,

чтоб взгляды твои осветить. Что же веки твой

взор от меня закрывают.

Петя: Я рад, но мой горб не пускает. Нам с

ним не расстаться.

Световка (дотронулась до него, горб спадает): Спе-

шим!

Смешиваются с танцующими. Проходят

пары.

Первая пара:

Она: Вы льстите, обманщики, вижу насквозь – неудачно.

Он: Я думаю, трудно не видеть, когда мы прозрачны.

И я сквозь прекрасные формы и ваши черты вижу пищу

у вас и кишки.

Другая пара:

Он: И зачем притворяться и умную всю городить

чепуху, чтобы после так скверно закончить пос-

ледним и грубым хочу.

Третья пара отбегает в сторону.

Он: Поцелуй, умоляю, один.

Она: Что за глупость.

Он: Пусть глупость – она добродетель. Вот ску-

пость – порок.

Она вырывается. Он споткнулся о другую пару.

Она: Вам урок.

Петруша и световка.

Петруша: Зачем это сделано? Кем? Им, все

им? Одному тяжело, чтобы было еще тяжелее

двоим!

Световка: Тяжелее? Нет – легче. (Кладет

ему на плечо голову).

Петруша: Эх! Глупости, глупости это. Так

много печали, страданья – и крошка упавшая

света. Зачем?!. Человек – целый век... Век?

Нет – несколько лет он налитыми кровью

ногтями на кладбище роет могилу и строит

свой дом с деревянным крестом на некра-

шеной крыше. Глаза его красные смотрят упор-

но, горят, – фонари, ищут счастья, любви и по-

коя. Ищи!

Световка; Не найдешь?

Петруша: Не найти.

Св.: Ха-ха-ха!

П.: Как устал, как устал!

Св.: Ха-ха-ха!

П.: Ты смеешься.

Св.: Ах глупый. А ну-ка, взгляни мне в глаза. Гу-

бы, красные губы![31]

Хочет обнять ее.

Св.: Как руки твои неумелы и грубы. Ты долго стоял

на большом сквозняке. Мок в воде слез своих и чужих.

Мальчик, ты огрубел. Ты забыл, что все ласки – они

целомудренны. Матери –

П.: Матери!?

Св.: Что?

П.: У меня нету матери...

Св.: Бедный. Теперь ты не веришь, что может быть

все хорошо. Так светло.

П.: Так светло?.. Нет, не верю. Исполни и дай

моим жадным рукам все, чего я хочу, и тогда я

поверю.

Св.: Чего же ты хочешь?

П.: Чего? (Растерялся) Залу...

Св.: Залу?..

П.: Дворец.

(Все исчезает)

Сц. IV.

Огромная зала. Арабская архитектура. На стенах

мозаичные орнаменты.

Петруша беспомощно оглядывается. Ходит и

притрагивается руками к предметам. Она хо-

дит за ним, глядит на него. Он опускается на пол.

Световка: Ну?.. Молчишь?

Петруша: Я... не надо... Мне – маму увидеть.

Из-за колонн выходит бледная женщина. Слег-

ка сутула. На ней простое платье. Идет к нему.

Он внимательно смотрит.

П.: Так это... так это...

Св.: Сильней напряги свою память, не то она

в воздухе ночи рассеется.

Он смотрит внимательно. Напрасно. Она тает и

пропадает.

П.: Нет, не могу... И не надо.

С.: Ты грустен?

П.: Ты видишь, мне нечего здесь пожелать.

С.: А меня? (ластится к нему)

П. (робко): Ты не призрак?

С.: Я – сонная греза. А сон – половина положенной

жизни. Зачем вы так мало ему придаете

значенья. Вот ты говорил: жизнь – мученье. Да, жизнь

наяву. Но во сне... Каждый радости ищет в себе. Мир в

себе... Потому так и счастливы звери и травы... и лю-

ди, которые проще, как звери. А ты – тоже можешь –

в себе... (громко) Двери, двери!

Со всех сторон появляются странные серые создания

с красными глазами и лапками. Они катятся, пры-

гают друг через друга.

С.: Ну, что вы? сказала вам: двери.

Они сметаются. Двери закрыты.

П. (со страхом): Кто это?

С.: А сторожи ваших жилищ. Охраняют людские

жилища. Комки сероватые пыли. Не требуют пищи, дро-

жа по углам. Призывают вас вечно к работе.

В лучах золотого и доброго солнца играют...

Взгляни же в себя. Глубже, глубже. Вот так... Что

ты видишь?

П.: Я вижу – колеса.

С.: Колеса?

П.: Цветные, в огнях... драгоценный узор. Ко-

лесница несется, взвиваются кони. Их гривы

сверкают... Мне больно, мне больно глазам.

С. (Прижимается все ближе и ближе к нему): Ты

дрожишь...

––––

427[32]

Сын века

(сонет)

Насытившись блаженным видом снов

своей жены, я целый день готов горсть

хлеба выгрызать из скал с рычаньем,

благодаря в молитве за ничто.

Вы видите, каким пустым желаньем

копчу я нынче наш небесный кров. Вы

скажете, – устал я от познанья, от

дерзости неслыханной и слов?

Наверно, нет: когда ночным мерцаньем

забродит мир, во сне я мерю то, что

одолеть еще не мог дерзаньем,

чтобы верней, скопившись сто на сто,

вцепиться в гриву неба с ликованьем,

прыжком пробивши череп расстоянья.

428[33]

Я не один теперь – я вместе с кем-нибудь: со зверем,

дышащим в лицо дыханьем теплым, щекочащим го-

рячей шорсткой грудь, когда в ночи грозой сверкают

стекла;

и, только день омытый расцветет, я раскрываю

миру свои веки – все, что живет, что движется, зовет:

деревья, звери, птицы, человеки – мне начинает вечный

свой рассказ, давно подслушанный и начатый не раз;

и даже хор мушиный над столами, следы, в песке

застывшие вчера... мне говорят бездушными губами

все утра свежие, немые вечера.

Их исповедь движения и слова мне кажется к шагам

моим тоской. Спуститься серце малое готово к ним

неизвестной разуму тропой.

И иногда я думаю тревожно: когда скует бездвижье и

покой, и будет мне страданье невозможно, – увижу ли

сквозь землю мир живой? Какие грозы мутными дождями

мое лицо слезами оросят, когда в земле под ржавыми

гвоздями ласкать земное руки захотят!

429[34]

Жатва

В движеньи времени, лишь вспыхнет

новый день, мы в прошлое отбрасываем

тень, и наше прошлое под тенью ожи-

вает (так ствол подрубленный от

корня прорастает).

Дай крепость зренью, слуху и словам,

чтобы, прикрыв дрожащие ресницы,

прошел в уме по прежним берегам, где

теплятся потухшие зарницы.

В моих блужданьях следуй по пятам,

Ты, уронивший в эту пахоть мысли, – ды-

ши дыханьем, ритмом серца числи.

Пусть чувствует дыхание Твое и я,

и каждый, кто страницы эти раскроет

молча где-нибудь на свете, в котором те-

ло таяло мое.

22.IX.27. Острог, Замок.

430[35]

1

Ребенком я играл, бывало, в великаны:

ковер в гостиной помещает страны, на

нем разбросаны деревни, города; растут

леса над шелковиной речки; гуляют мир-

но в их тени стада, и ссорятся, воюя,

человечки.

Наверно, так же, в пене облаков с бле-

стящего в лучах аэроплана парящие

вниманьем великана следят за сетью

улиц и садов и ребрами оврагов и холмов,

когда качают голубые волны кры-

латый челн над нашим городком пу-

гающим, забытым и безмолвным, как

на отлете обгоревший дом.

Не горсть надежд беспамятными

днями здесь в щели улиц брошена, в

поля, где пашня, груди стуже оголя, зи-

мой сечется мутными дождями. Сви-

вались в пламени страницами года, за-

пачканные глиной огородов; вроставшие,

как рак, в тела народов и душным

сном прожитые тогда; – сценарии,

актеры и пожары – осадком в памяти,

как будто прочитал разрозненных

столетий мемуары.

За валом вал, грозя, перелетал; сквозь

шлюзы улиц по дорожным стокам с по-

лей текли войска густым потоком,

пока настал в безмолвии отлив. Змеится

вех под лесом вереница, стеной проз-

рачной земли разделив: там улеглась, во-

рочаясь, граница.

–––

За то, что Ты мне видеть это дал,

молясь теперь, я жизнь благословляю. Но и

тогда, со страхом принимая дни об-

нажонные, я тоже не роптал. В век за-

каленья кровью и сомненьем, в мир испы-

танья духа закаленьем травинкой

скромной вросший, от Тебя на шумы

жизни отзвуками полный, не отвечал

движеньями на волны, то поглощавшие

в мрак омутов безмолвный, то изры-

гавшие, играя и трубя.

–––

В топь одиночества, в леса души

немые, бледнея в их дыханьи, уходил, и

слушал я оттуда дни земные: под

их корой движенье тайных сил.

Какой-то трепет жизни сладостраст-

ный жег слух и взгляд, и отнимал язык –

– был ликованьем каждый встречный

миг, жизнь каждой вещи – явной и пре-

красной. Вдыхать, смотреть, бывало, я

зову на сонце тело, если только в силе;

подошвой рваной чувствовать траву,

неровность камней, мягкость теплой пыли.

А за работой, в доме тот же свет: по

вечерам, когда в горшках дрожащих зву-

чит оркестром на плите обед, следил

я танец отсветов блудящих: по стенам

грязным трещины плиты потоки

бликов разноцветных лили, и колебались

в них из темноты на паутинах нити

серой пыли.

–––

Но юношей, с измученным лицом –

кощунственным намеком искажонным,

заглядывал порою день будëнный на дно

кирпичных стен – в наш дом: следил

за телом бледным неумелым, трепещу-

щим от каждого толчка – как вдохно-

венье в серце недозрелом, и на струне кро-

вавой языка сольфеджио по старым но-

там пело.

Тогда глаза сонливые огня и тиши-

ны (часы не поправляли), пытавшейся над

скрежетом плиты навязывать слаща-

вые мечты, неугасимые, для серца поту-

хали: смех (издевательский, жестокий)

над собой, свое же тело исступленно жаля,

овладевал испуганной душой. Засохший

яд вспухающих укусов я слизывал горя-

чею слюной, стыдясь до боли мыслей, чуств

и вкусов.

–––

Боясь себя, я телом грел мечту, не раз

в часы вечерних ожиданий родных со

службы, приглушив плиту, я трепетал

от близости желаний – убить вселен-

ную: весь загорясь огнем любви, востор-

га, без питья и пищи, и отдыха поки-

нуть вдруг жилище; и в никуда с бе-

зумием вдвоем идти, пока еще пи-

тают силы и движут мускулы, пе-

рерождаясь в жилы.

То иначе –: слепящий мокрый снег;

петля скользящая в руках окоченелых,

и безразличный в воздухе ночлег, когда

обвиснет на веревке тело...

В минуты проблеска, когда благо-

словлял всю меру слабости над тьмой

уничтоженья – пусть Твоего не слышал

приближенья, пусть утешенья слов не

узнавал – касался м.б. я области про-

зренья.

431

2

Самосознанье

Оно пришло из серца: по ночам я

чувствовал движенье где-то там; шаги

вокруг – без роста приближенья, как

будто кто-то тихо по кругам бро-

дил, ища свиданья или мщенья. Как

пузырьки мгновенные в пенé, сжимая

вздувшись пульс под кожей в теле. Всë не-

доверчивей я жался в тишине к тому,

чтó дышит на весах постели. По-

том и днем его машинный ритм

стал разрывать мелодию быванья

и марши мнений.

Только догорит днем утомленное

от встреч и книг сознанье, и только

вдоль Господнего лица зареют звез-

ды – пчелы неземные, и с крыльев их по-

сыпется пыльца в окно сквозь пальцы

тонкие ночные, – я в комнате лежу, как

тот кокон, закрытый школьником в

табачную коробку, а дом живым ды-

ханьем окружон, вонзившийся как диск

в земное топко; и сеются по ветру

семена, летят, скользя, в пространство

эмбрионы, сорятся искры, числа, имена

и прорастают, проникая в лона.

––

Дрожит небес подвижный перламутр,

растут жемчужины в его скользящих

складках.

Черты земли меняются в догадках –

– по вечерам и краской дымных утр.

Здесь, в сонных грезах космоса, со-

знанье нашло облипший мясом мой

скелет – под мозгом слова хрип и кло-

котанье, в зрачках, как в лупах, то ту-

манный свет, то четкие подвижные

картины (над ними – своды волосков

бровей, внизу – ступни на жостких

струпьях глины), и гул, под звуком, рако-

вин ушей.

Как сползший в гроб одной ногой с

постели вдруг замечает жизнь на са-

мом деле, – я, сотворенный вновь второй

Адам, открытый мир открыть пытался

сам: под шелухой готового привычки

искал я корни, забывая клички, чтоб

имена свои вернуть вещам.

От пыльного истертого порога я

паутинку к звездам протянул, чтоб

ощущать дрожанье их и гул – и возвратил

живому имя (:«Бога»).

––

Следила, как ревнивая жена, за каж-

дым шагом, каждой мыслью совесть. С

улыбкой выслушав неопытную повесть

о прошлом, сняла крест с меня она. Ее

любимца, строгого Толстого я принял

гордое, уверенное слово и слушал эхо

вызова: семья!.. там, где броженье духа

и семян.

Но, снявши крест, не снял личину

тела: по-прежнему под пеплом мыслей

тлела уродец маленький, запретная

мечта, напетая из старой старой песни, где

муж снимает брачной ночью перстень, спа-

сая девственность в далекие места. И под

ее таким невинным тленьем вдруг пламя

вспыхнуло со свистом и шипеньем.

432

3

Однажды вечером у нас в гостях, на сла-

бость жалуясь, от чая встала дама и при-

легла на мой диван впотьмах, как береж-

но ей приказала мама.

Уже на днях случилось как-то так, что

стали взору непонятно милы в ней каж-

дый новый узнанный пустяк – то ша-

ловливое, то скорбное лицо, давно на

пальце лишнее кольцо и светлое – для близких

имя – Милы.

Когда чуть бледная, прижав рукой ви-

сок, она на свет допить вернулась круж-

ку, – тайком к себе переступив порог, я

на диван согретый ею лег лицом в ду-

шисто теплую подушку. И, прижимаясь

нежно к теплоте и волоску, щекочаще-

му тело, я в первый раз в блаженной

темноте был так приближен и испуган ею.

–––

Ряд продолжающих друг друга длин-

ных встреч, не конченных досадно разгово-

ров; обмолвки, стыдные для краски щек,

не взоров, и в близости, вне слов, вторая реч.

Однажды понял я, как жутко неиз-

бежно то, что скрывается под этим

зовом нежным похожих мыслей, безмяте-

жных дней; сравненье жизней, наших

лет – во всей пугающей несхожести

раскрылось, и на минуту мысль моя сму-

тилась...

433[36]

Войди в мой Дом, чтоб

отделили двери от непонят-

ного. С тобой одной вдвоем

в словах и ласках, зная или

веря, забыть и том, что

окружает дом!

Сквозь закопченные зарей и

тленьем стены, закрытые

весной листвой колонн, сле-

дить цветов и формы пе-

ремены и слушать птиц

волнующий гомон.

Когда лучи поймают пау-

тиной и безмятежно жмешься

ты ко мне, – мне кажется,

с полей, размытой глиной

свет приближается опять

в цветущем дне.

Гораздо тише, ласковей и

проще целует волосы когда-

то страшным ртом – пока-

зывает пастбища и рощи,

и капли в сердце маленьком

твоем.

434[37]

Пылинка – я в начале бы-

тия, оторвано от божьей

плоти звездной, комком

кровавым полетело в бездну,

крича и корчась, корчась и

крича. Там, падая, моргая

изумленно, оно

кружилось, раз-

личая сны, пока к нему из

темноты бездонной Бог не

приблизил звездной тиши-

ны. Как пчелы жмутся на

рабочем соте, к соскам –

дитя, и муж – к теплу жены,

как пыль к магниту, я

прилипло к плоти прибли-

женной великой тишины.

Сквозь корни, вросшие в бо-

жественные поры, в нем ста-

ла бродить тьма – господня

кровь! Оно томилось, откры-

вая взоры и закрывая утомлен-

но вновь.

Так, шевелясь и двигаясь,

томится, и утомится тре-

петать и прясть – окон-

чив двигаться, в господнем

растворится, господней

плоти возвращая часть.

435[38]

Днем я, наполненный за-

ботами и страхом за пу-

стяки мелькающие дня, спо-

коен, зная, что за тихим

взмахом дверей в своей

светелке – жизнь моя:

в капоте – жолтом с бе-

лыми цветами–, с ногами

в кресле бархатном сидит,

недоуменно ясными глазами

за мной сквозь стены мыс-

ленно следит.

На мне всегда ее любви

дыханье, и каждый миг

могу, оставив путь, придти

к ее теплу и трепетанью

и в складках платья мяг-

ких отдохнуть!

436[39]

22

ещо в палаццо захолустном

среди кирпичных колоннад

над плакальщицей меловою

их сверстник лиственный шумит

гулявшие на перевале

гуманистических эпох

что думали они о ветхих

тиранах и своих грехах

437 [40]

2

Песня

журавлиный грай колодца

песнь и дым с туманом вьется

скрипучи колеса

вдоль крутого плеса

в плесе месяц сучит космы

от ветра белесый

милозвучны и речисты

в поле чистом косы

скачет в поле жеребец

с взъерошенной шерстью

при дороге спит мертвец

сиротливой перстью

438[41]

4

Полевой отшельник

в рубахе красной и портках исподних

босой стопой в огне колючем трав

с почти безумным взглядом отвлеченье

здесь в заточеньи полевом живет

из ворота – седой крапивный мох

на корточках в кирпичный кладень дует

на очажок где пляшут саламандры

вкруг котелка с крапивною похлебкой

средь заржавелых проволок щипков

в окопной сохранившейся землянке

арабский аристотель птоломей

война заглохшая и – философский камень

в ту пустынку друг отшагал землей

волнующейся синими холмами

и юные венком седины друга

обветрокрасных щок и лба вокруг

рукой квадратной красной и распухшей

в борьбе с пространством мыслью и ветрами

юнец из рук учителя берет

тайн олицетворенную колоду

и сверху вниз протянуты три связи

из ока неба: к другу в землю в грудь

отшельника – три жолтые от краски

сместившейся в наузах-узелках

439[42]

30

без малого ровесник веку,

кто верил в мир, а жил в грозе,

я видел гордый взлет машин,

а после – страшное их дело.

Но что забавней: пустота

и в и вне, и в том, что между:

в самом усталом глупо теле

и есть ли кроме что ещо!

И на земле война: стреляют

на улицах, а на столбе

при свете спички ищут имя

приговоренного на снос

440[43]

8

Сын филимона

(силлабические стихи)

1

с пчелиных крыльев: ада

предвеет зараза

надежда теней вечных

филимону – ласки

белый лоб филимона

платками повязан

дикий лик филимона

белее повязки

войною полноводной

кровью вихрем громом

сбитый лист несся полем

дорогой ночною:

некогда филимону

кровней чем бавкида

открытка пала вестью

в ящик над паромом

не окрыленной вестью –

как смерть жестяною

сын мой дальний и блудный

без крова и вида

441[44]

2

Polonia

птицы–рок налетают

мечут гром железный

стай не пугает солнце

и синий свод взорван

полдень мрачнеет дымом

ночь стала беззвездной

в Польше черно от крыльев

лавр Норвидов сорван

он валялся в дорожном

прахе где хромая

шол офицер с повязкой

опустивши веки

над дорогою выла

та стальная стая

он же шептал не слыша:

навеки навеки

в Люблин спасая рифмы

о измене ники –

глупой девы победы –

Чехович орфеем

заблудившейся бомбой

на части размыкан

а под лесом Виткацы

с заплаканным ликом

где в глинке перстной слезы

чернели хладея

бритвой заката мерил

глубь смертной затеи

442[45]

3

Облачный город

град драконом змеится:

у лавок – хвостами

сандалий деревянных

стуком легким полнясь

так поэта когда-то

досочки стучали

так змеится сияньем

обмирая полюс

голод ненависть моры

все все бе вначале

на ремешки сандалий

изрезан твой пояс

от облака сверкая

бомбовоз отчалил

но древним культом мертвых

травянится поле

зачатья агонии

вновь хлеба насущней

хлеба нет и избыток

вещих снов числ мыслей

прозрачней ключа речью

опасность несущей

стали стихи: как птицы

оперясь и числя

голубь их из ковчега

над чорною Вислой

прокрылил бесприютный

над потопной сушей

443

4

поэту (13.8)

негодующей тенью

сливая ладони

ропотом песен землю

и смертность ославив

дойдя до дня позора

в безумья оправе

на стола бесприютном

простерся он лоне

в тьме бетховенской маской

оглохшею тонет:

точно слышит в бессмертья

и гармоний праве

праху слышные громы

о посмертной славе

чей перст костлявый больше

звуков не проронит

дух проносится в воен

косматые вои:

над нишами двух крестных

глубоких подлобий

над усопшей последней

несвязной строфою

веков нелюбопытных

погасшей в утробе

и понурые стражи

бредовые вои

сторожат чтобы перстность

не встала во гробе

444[46]

по свету розлетелась вата

слежавшихся за рамой туч

любовь весною синевата

как в кровь раздавленный сургуч

(во сне).

Варианты

76[47]

Среди моря полей холмистого

встретил Миша Милу Алек-

сеевну.

Улыбнулась приветно его моло-

дости – до самого сердца вож-

глась улыбкой.

Под кумачами зорь, под парча-

ми ночей, над бархатом зеле-

ным лугов –

смущала его Мила Алексеев-

на, целовала его поцелуйчи-

ками.

Точно пчелка ее губы возле губ

его увиваются. И однажды стала

и ужалила.

Говорит ей Миша восторжен-

но: «Нынче будет великий день –

– записать его надо и празд-

новать –: Огонь-небо сошло на

меня, Огонь-небо взорвало небеса,

и случились со мной чудеса. –

«Ничего мне в жизни больше не

надо; ничто меня в жизни не

прельстит – не очарует, кроме

света духовного. – Познал я сегод-

ня смерть.

«Открой, Мила Алексеевна, свою

шею нежную, вынь за пазушки

теплый серебряный крест –

«здесь же хочу ему помолиться,

к нему приложиться, ему посвя-

титься, с тобой ради него про-

ститься. Хочу из мира уйти».

Улыбнулась Мила Алексеевна

Мишиной ребячливости.

А Миша впрямь становится хо-

лоден – от людей затворяется,

молится, лампаде кланяется,

с грехами борется, с чертя-

ми в чехарду играется.

Умирают люди, рождаются,

на разные дни пасхи приходятся,

улицы с лица меняются.

Миша больше ночами не молит-

ся: у него больше грехов не на-

ходится.

Далеко до неба, к аду близко.

Тучи над полями пустынными низко.

Сходит Миша в поля, дышит

Миша полями; ложится на тра-

вы прошлогодние, к небу руки

протягиваются. Горло сжимается,

слезы из глаз текут.

Слезы в траву падают.

Где слеза упадет – цветок рас-

цветет, голубой как кусочек

неба.

Расцветает, тянется к небу, как

в море капелькой, а жизни ему

один день – не дотянется, свянет,

сморщится. А на месте его но-

вым утром уж новый цветет.

И так до поздней осени.

Не сорвать его, как человечьей

души, не вложить в букет, как

печали. Зовут его Петровыми

батогами – цикориев цвет.

Вернулся Миша к сонцу – чело-

вечеству.

Бродит полями.

От мысли пугается, от мысли

встретить там Милу Алек-

сеевну.

Да нет ее, не находит.

Только во сне видится лицо ее,

только в памяти сквозит

она, по-прежнему – ясная.

По лугам, по пустырям: раз-

ные травы от ветра мота-

ются, качаются, дрожат, шеве-

лятся. Острые – шершавые при-

гибаются.

Коварные – ползучие,

точечки-сережки-кружевные

дрожат, перепонки колючие

татарника шевелятся.

Разорвалось небо огненное, заня-

лись руна облачков – бежит

объятое пламенем стадо, клоч-

ки шерсти разлетаются, го-

ря, – на луга, на травы.

Раскрывает объятия заря, по-

гружает в свое тело – свои

ароматы.

От счастья застывшая земля

оглупевшая, бледная, смежила

черные ресницы

в обонянии стра-

сти; трепещет, поворачива-

ется, погружается в счастли-

вый сон.

Две слезинки – две звездочки

копятся, загораются, стекают

по матовой коже неба.

Страсть у дня вся выпита;

разжимаются руки сквозиться,

руки – белые облачки, опадают

вдоль лесов, вдоль покосов.

Вырастает пропасть черная

между грудей земли и неба.

«Травы! Росы! По пустырю, из

колючих татарников не стыд-

но мне подглядывать ласки за-

ревые земные-небесные. Мне обид-

но, жутко, зáвидно.

«Росы! Травы! мои следы целу-

ете! Мне одиноко».

Кто-то ходит, кто-то плачет

ночью.

Моет руки в росах, моет, об-

резая травами.

Жалуется: «Никому больше не

пришлось мое сердце, никого

больше не видят мои глаза,

никто больше не сожжет мое

тело.

«Травы! Ваши цветы над землею

с ветрами шепчутся; всем

открыты, названные, известные;

ваши корни тянут соки земные

пресные.

«Не слыхали вы чего о Миле?

Моей ясной, теплой, единствен-

ной?»

Шепчутся травы, качаются; с

другими лугами, с хлебами

переговариваются, советуются.

Сосут молча землю, грозят паль-

цами небу прозрачному.

Думают, перешоптываются,

сговариваются, как сказать,

как открыть истину:

что давно могила раскопана,

давно могила засыпана, оста-

лось пространство малое, где

доски прогнили – комочки зем-

ли осыпаются от шагов че-

ловеческих, от громов небесных.

Екнуло что-то в земле и от-

кликнулось.

Прошумела трава.

Веют крылья – ветры доносят-

ся.

С пустыря через колючие заросли

кличет Мишино сердце пред-

чувствие в дали ночные – глубокие.

Свищет ветер в ложбину, как

в дудочку, зазывает печали,

развевает из памяти дни одинокие,

высвистывает.

Черной птицей несут крылья

воздушные, вертят Мишу по

полю – полю ночному – серому.

Глазом озера смотрит ночь,

шевелит губами-лесами чер-

ными. В ее гортани страш-

ное слово шевелится:

Xha-a-ah-xha-с-с-смер-

ерь –

слушает Миша, отвечает ночи:

«Что ты меня пугаешь, ночь, стра-

щаешь-запугиваешь?

«Разве я мотыль однодневка? Я

не видел, как зори меняются,

не слышал, как дни рождаются?

Сколько дней-ночей на моей

памяти!»

Конвульсивно дышит ночь, с

трудом выговаривает:

«Xha-a! Дни и ночи на твоей

памяти! А сколько жизней на

твоей памяти? Человек родится

состариться. Когда человек об-

новляется? Куда память о нем

девается?»

«Что ты меня стращаешь, ночь,

морочишь-запутываешь. Раз-

ве я зеленый юноша? Давно

разные мысли замечены, кро-

вью ответы отвечены, горем

уроки пройдены».

Ахнула ночь, покатилася.

Око ночи в озеро-лужицу пре-

вратилось, пьяные губы ночные –

– в лес.

Очутился Миша под книгой не-

бес, ее звездными страницами,

где сосчитано истинное время,

установлена единственная жизнь.

Две слезинки навернулись.

Звезды лучиками протянулись –

– посыпались серебряным дож-

дем.

Весь пронизанный голубым све-

том, весь осыпанный звезд-

ным снегом, стоит Миша и

видит чудо необычное:

Разбегаются холмистые леса,

раскрываются земные телеса,

из мглы улыбается лицо – ми-

лое, знакомое – неподвижной за-

стывшей улыбкой –: «Возвра-

тился, мальчик! Да и я тебя

не забыла: о тебе все думала,

предвидела; о тебе позаботилась.

«Чтобы понял ты скорей других:

для чего жизнь нам отмеряна,

на что сердце отпущено, зачем

глаза даны;

«Чтобы ты не покидал дорог, что-

бы правду и себя найти мог, ус-

транила я единственный соб-

лазн: положила в землю мое те-

ло жадное.

«Так-то лучше с тобой говорить,

так спокойней тебя наставить.

«Погляди, какая ночь прекрасня!

«Ощути свое живое тело.

«Ты вернись сейчас в свою ком-

нату; помолись, в постель ло-

жись. Я тебя тепленько уку-

таю, над тобой песенку спою,

чтобы глазки твои слаще ста-

ли, сердечко лучше отдохнуло,

успокоилось –: будет горе, а

будут и радости».

209[48]

Не научившись быть вполне земным,

я не умею быть еще жестоким.

Мои слова оглушены высоким,

неуловимым, тающим, как дым.

На этот кров – наш шаткий тесный дом –

не ринутся слова мои обвалом, –

хотят светить прозрачнящим огнем,

возвышенным в униженном и малом.

Горевшее то тускло, то светло,

косноязычное от сновидений тело,

ты никогда справляться не умело

с тем, что в тебе клубилось и росло.

И вот, теперь молитвою-стихами,

чем до сих пор преображались мы,

как рассказать о том, что нынче с нами:

о этих камнях и шатре из тьмы,

о радости дыхания ночного,

о непрозрачном, теплом и простом,

о близости телесной, о родном...

Как воплотить в комок кровавый слово!

211[49] А

ЭМИГРАНТСКАЯ ПОЭМА

Для глаз – галлиполийских роз,

сирийских сикомор венки...

Но жалит в ногу скорпионом

эдема чуждого земля.

Здесь чуждый рай, там ад чужой:

стозевный вей, фабричный пал...

На заводских покатых нарах

и сон – не сон в земле чужой.

Раб – абиссинский пьяный негр,

бежавший с каторги араб

и ты – одним покрыты потом...

и хлеб – не хлеб в земле чужой.

Черства изгнания земля...

Пуста изгнания земля...

Но что считает мир позором,

то не позор в земле чужой.

Вы, глыбы непосильных нош,

ты, ночь бездомная в порту,

в вас много Вечного Веселья –

Бог – только Бог в земле чужой.[50]

I

В пределах черных Сомали,

в Париже, Праге и Шанхае

он, черный горечью земли

и потом пьяный, мирный парий

в Напоминанья час и день

с семьей за чистый стол садится

– когда есть стол, семья и сень! –

за ним трапезовать – молиться.

Здесь раб для мира – господин,

воскресший дважды – трижды в сыне.

И тихо спрашивает сын,

уже рожденный на чужбине

– дитя, великого росток,

дитя, великая надежда,

но смирен, хил и бледноок,

пришедший и возросший между

великих лет, всегда один,

с самим собой в игре и плаче –

и тихо спрашивает сын:

«отец, что этот праздник значит?»

И слышит сын ответ отца,

необычайно и сурово –

от измененного лица

неузнаваемое слово:

«Мой друг! привык ты называть,

всю жизнь скитаясь вместе с нами,

нас – двух людей – отец и мать:

увы! не теми именами.

Но знай теперь; твой род высок,

ты вовсе сын не человека.

Отец твой это он – наш Рок,

дух жатв таинственного века.

А Мать твоя – не смею я

произносить такое имя!–

Отчизна наша – мать твоя.

В небытии... в разделе... в дыме...

Но за ее высокий час

возмездья или воскресенья

проходим мы теперь как раз

день казни нашей, день плененья;

как сон, проходим пустоту,

скитанья в мире и раздумья.

Храним безмолвную мечту,

блюдем смиренное безумье...»[51]

Первая

1

Все богоделанно в природе:

бoгорасленные сады,

плакущей ивой в огороде

укрыты нищие гряды;

мироискательные воды

у пастбищ мирное гремят;

кровосмесительные годы

отходят дымом на закат;

звуча распевно, полноречно,

сгорает купола свеча.

И человеку снова вечно

в дороге пыльной у ключа.

Как можно было в этом мире

слезонеметь, кровописать,

где в среброоблачной порфире

луна на небе, как печать,

над ночью черною блистает;

где белокрылые сады

метелью летнею слетают

в обвороженные пруды;

где златоогненная благость

великолепствует и жжет,

где загорает смугло нагость:

блаженный в праздности народ!

В веках таинственней, чудесней

самозабвенный мир твердит

все те же пьянственные песни,

сильнее возгласов обид.

И самовидец дней жестоких,

былинки тростью шевеля,

блуждает в мире долуоких

и видит в первый раз: земля!

Неисследима коловратность

безумных лет. Где явь? где сон?

И на судеб земных превратность,

очнувшись, жалуется он.

Вот между белыми камнями

лучами высушенных плит

зеленой ящерицы пламя

из трещин пористых сквозит.

Спешит согреться и не слышит

ударов трости по плите:

так мелко, задыхаясь, дышит,

прижавшись к камня теплоте...

И узнает в себе он эту

нечеловеческую страсть:

к окаменяющему свету,

дыханьем только став, припасть.

2

Рассыпан пепел, чай расплескан,

с цепей сорвались голоса  –

с ожесточением и треском

под кров политика вошла.

Во имя блага ненавидя,

кричат, встают... лишь он один,

как воскрешонный Лазарь, видит

поверх смятенных лбов и спин.

И мыслит: где найдет такую

вершину мирный человек,

куда не доплеснет, бушуя,

кровокипящим кубком[52] – век!

Не это крайнее кипенье

умов – и знаменье и страсть! –

не дерзость мысли, но смиренье –

геройства праведного часть.

Теперь герой, – кто здесь селится:

на погребе пороховом,

взорваться или провалиться

готовом, строит шаткий дом;

кто на неверной почве зыбкой –

на черном порохе земном

встречает путь лозы улыбкой

и знает мудрое о нем.

3

«Пятнадцать лет тому могли мы

еще ждать чуда...» – и умолк.

Восходят облачные дымы

от папирос на потолок.

Рука с дымящей папиросой

равняет новый веер карт.

«Все это древние вопросы,

а на дворе – который март?»

И карты меткие взлетают

над душной пылью меловой,

и марты лет пустых блуждают

пустыней людной мировой.

Но вот, из воздуха азарта

невольный бражник и игрок

– еще в глазах летают карты –

вздохнуть выходит на порог.

Расстегнут ворот, дышит тело

– плоть распаленная – теплом.

А в мире за ночь побелело:

овеян белый сад и дом.

Упорный ветер охлаждает

медь раскаленных щек и век.

И по полям ночным блуждает

один, в раздумьи, человек.

4

Отсюда, с кладбища чужого

видна граница. Часто он

следит дорогу часового,

земной прорезавшую сон.

То, что стремится стать всемирным

– всепотопляющий прибой –

теснится вех чертою мирной –

воздушнокрепкою стеной.

Взлетев, дымятся стайкой птицы,

ползет оратай вдоль оград...

Но в полночь гулок мир границы,

в тумане выстрелы звучат.

От плошки огненного флага,

зигзагом вех, змеей брегов,

болотом, где темнеет влага...

он изучать ее готов,

и в сизый дым лесов за нею,

облокотясь о влажный склон

холма могильного, бледнея,

он неподвижно погружон.

От безответной, недвижимой,

широкотлеющей страны

восходят облачные дымы

неопалимой купины.

Вторая

1

Порой сойдутся обвинить

друг друга – в прошлом, настоящем:

кого теперь боготворить

и чем гордиться – говорящим!

Порою вспомнят времена –

те героические годы...

пересчитают имена,

могилы братские свободы.

Но с каждой новою весной,

осенней черной годовщиной

бесстрастнeй говор круговой –

бледнеют доблести и вины.

Все чаще хочется неметь –

судьба все глуше, неизвестней...

и души просятся допеть

тогда лишь сложенные – песни.

Все неизбежней для живых

последнее предначертанье:

не дом, но мiр – не мир, но вихрь:

судьба и выбор и призванье.

2

О вы, снесенные листы!

Чтó бурей сорванные птицы!

Мететесь в шумные порты

и европейские столицы.

Что им до ваших крыл – и так

земля в разливах душ и кликах! –

до ваших трой или итак,

крушений, подвигов великих...

Им ничего не говорят

судьба и опыт побежденных.

Еще и трои не горят,

моря не кличут разоренных.

И только новый одиссей

занять бы мог рассказом длинным

о древних ужасах морей,

о поднебесии пустынном;

о перейденных им словах,

о передуманных им лицах;

о тюрьмах, трюмах; о мешках

не там ли груженной пшеницы;

о аде доменных печей,

легчайших душах – клубах пара;

о тьме пастушеских ночей,

о черном поте кочегара;

мечтах под грузом портовым

в Марселе, Фриско,[53] Санта Лючье,

о царской гордости своим

великим неблагополучьем;

средь возмущений и речей,

опять колеблющих народы, –

о новой мудрости своей

безмолвной мысленной свободы.

С холмов калипсиной страны[54]

над понтом пáдыма и мака

ему отчетливо видны

холмы соседнего – итака!

Но сколько странствий и морей

его от дома отделяет!

Пусть виден дом, как Одиссей

к нему дороги он не знает.

3

Зыбь – половицы. Громов бой.

О сердце, в стекла – крест нательный.

Нарушен утренней грозой,

расторгнут – тесный мир постельный.

Гудит металл – громовый стон.

С ним голос тайного смущенья

в бессонном духе соглашен.

Ревет ветвей вихревращенье.

Где гибнет в выстрелах душа,

где буря космы косит векам, –

дыханьем огненным дыша,

неcутся с кликами и смехом

Освобожденные от Пут,

метутся, скачут, сотрясают, –

глазницы яростью сверкают,

бросают молнии и жгут.

А в этих сотрясенных стенах –

дыханье детское жены,

гуденье сонной крови в венах,

броженье мысленное – сны;

всю ночь первоначальным полны

тела, забывшие века;

дыханья медленные волны,

на них уснувшая рука.

То – зыбь над бездной затаенной

– застынь – не мысль – полудыши! –

то бред и жалость полусонной

полуживой полудуши.

И днем, когда умы и души

не так уж мирны, как тела,

когда им кажется – на суше

их совершаются дела, –

восхищен мысленным виденьем,

ночную с демонами брань

дух вспоминает и – волненье

колеблет жизненную ткань.

Не так легка за эту жалость

к дыханью смертному – борьба.

Совидцу грозных дел осталась

сновидца зыбкая судьба.

211 В

ЭМИГРАНТСКАЯ ПОЭМА

–––––

Для глаз – галлиполийских роз,

сирийских сикомор венки...

Но жалит в ногу скорпионом

эдема чуждого земля.

Здесь чуждый рай, там ад чужой:

стозевный вей, фабричный пал...

На заводских покатых нарах

и сон – не сон в земле чужой.

Раб – абиссинский пьяный негр,

бежавший с каторги араб

и ты – одним покрыты потом...

и хлеб – не хлеб в земле чужой.

Черства изгнания земля...

Пуста изгнания земля...

Но что считает мир позором,

то не позор в земле чужой.

Вы, глыбы непосильных нош,

ты, ночь бездомная в порту,

в вас много Вечного Веселья:

Бог – только Бог в земле чужой.

I

В пределах черных Сомали,

в Париже, Праге и Шанхае

он, черный горечью земли

и потом пьяный, мирный парий

в Напоминанья час и день

с семьей за чистый стол садится

– когда есть стол, семья и сень! –

за ним трапезовать – молиться.

Здесь раб для мира – господин,

воскресший дважды – трижды в сыне.

И тихо спрашивает сын,

уже рожденный на чужбине

– дитя, великого росток,

дитя, великая надежда,

но смирен, хил и бледноок,

пришедший и возросший между

великих лет, всегда один,

с самим собой в игре и плаче –

и тихо спрашивает сын:

«отец, что этот праздник значит?»

И слышит сын ответ отца.

Hеобычайно и сурово –

от измененного лица

неузнаваемое слово:

«Мой друг! привык ты называть,

всю жизнь скитаясь вместе с нами,

нас – двух людей – отец и мать:

увы! чужими именами.

Но знай теперь: твой род высок,

ты вовсе сын не человека.

Отец твой это он – наш рок,

дух жатв таинственного века.

А мать твоя – не смею я

произносить такое имя!–

Отчизна наша – мать твоя.

В небытии... в разделе... в дыме...

но за ее высокий час

возмездья или воскресенья

проходим мы теперь как раз

день казни нашей, день плененья;

как сон проходим пустоту,

скитанья в мире и раздумья.

Храним безмолвную мечту,

блюдем смиренное безумье...»

Первая

1

Все богоделанно в природе:

благорасленные сады,

плакущей ивой в огороде

укрыты нищие гряды;

мироискательные воды

у пастбищ мирное гремят;

кровосмесительные годы

отходят дымом на закат;

звуча распевно, полноречно,

сгорает купола свеча.

И человеку снова вечно

в дороге пыльной у ключа.

Как можно было в этом мире

слезонеметь, кровописать,

где в среброоблачной порфире

луна на небе, как печать,

над ночью черною блистает;

где белокрылые сады

метелью летнею слетают

в обвороженные пруды;

где златоогненная благость

великолепствует и жжет,

где загорает смугло нагость:

блаженный в праздности народ!

В веках таинственней, чудесней

самозабвенный мир твердит

все те же пьянственные песни,

сильнее возгласов обид.

И самовидец дней жестоких,

былинки тростью шевеля,

блуждает в мире долуоких

и видит в первый раз: земля!

Неисследима коловратность

безумных лет. Где явь? где сон?

И на судеб земных превратность,

очнувшись, жалуется он.

Вот между белыми камнями

лучами высушенных плит

зеленой ящерицы пламя

из трещин пористых сквозит.

Спешит согреться и не слышит

ударов трости по плите:

так мелко, задыхаясь, дышит,

прижавшись к камня теплоте...

И узнает в себе он эту

нечеловеческую страсть:

к окаменяющему свету,

дыханьем только став, припасть.

2

Рассыпан пепел, чай расплескан,

с цепей сорвались голоса

– с ожесточением и треском

под кров политика вошла.

Во имя блага ненавидя,

кричат, встают... лишь он один,

как воскрешонный Лазарь, видит

поверх смятенных лбов и спин.

И мыслит: где найдет такую

вершину мирный человек,

куда не доплеснет, бушуя,

кровокипящим кубком – век!

Не это крайнее кипенье

умов – и знаменье и страсть! –

не дерзость мысли, но смиренье –

геройства праведного часть.

Теперь герой, – кто здесь селится:

на погребе пороховом,

взорваться или провалиться

готовом, строит шаткий дом;

кто на неверной почве зыбкой –

на черном порохе земном

встречает путь лозы улыбкой

и знает мудрое о нем.

3

«Пятнадцать лет тому могли мы

еще ждать чуда...» – и умолк.

Восходят облачные дымы

от папирос на потолок.

Рука с дымящей папиросой

равняет новый веер карт.

«Все это древние вопросы,

а на дворе – который март?»

И карты меткие взлетают

над душной пылью меловой,

и марты лет пустых блуждают

пустыней людной мировой.

Но вот, из воздуха азарта

невольный бражник и игрок

– еще в глазах летают карты –

вздохнуть выходит на порог.

Расстегнут ворот, дышит тело

– плоть распаленная – теплом.

А в мире за ночь побелело:

овеян белый сад и дом.

Упорный ветер охлаждает

медь раскаленных щек и век.

И по полям ночным блуждает

один, в раздумьи, человек.

4

Отсюда, с кладбища чужого

видна граница. Часто он

следит дорогу часового,

земной прорезавшую сон.

То, что стремится стать всемирным

– всепотопляющий прибой –

теснится вех чертою мирной –

воздушнокрепкою стеной.

Взлетев, дымятся стайкой птицы,

ползет оратай вдоль оград...

Но в полночь гулок мир границы,

в тумане выстрелы звучат.

От плошки огненного флага,

зигзагом вех, змеей брегов,

болотом, где темнеет влага...

он изучать ее готов,

и в сизый дым лесов за нею,

облокотясь о влажный склон

холма могильного, бледнея,

он неподвижно погружон.

От безответной, недвижимой,

широкотлеющей страны

восходят облачные дымы

неопалимой купины.

Вторая

1

Порой сойдутся обвинить

друг друга – в прошлом, настоящем:

кого теперь боготворить

и чем гордиться – говорящим!

Порою вспомнят времена –

те героические годы...

пересчитают имена,

могилы братския свободы.

Но с каждой новою весной,

осенней черной годовщиной

бесстрастнeй говор круговой –

бледнеют доблести и вины.

Все чаще хочется неметь –

судьба все глуше, неизвестней...

и души просятся допеть

тогда лишь сложенные – песни.

Все неизбежней для живых

последнее предначертанье:

не дом, но мiр – не мир, но вихрь:

судьба и выбор и призванье.

2

О вы, летучие листы!

Чтó бурей сорванные птицы!

Мететесь в шумные порты

и европейские столицы.

Что им до ваших крыл – и так

земля в разливах душ и кликах! –

до ваших трой или итак,

крушений, подвигов великих...

Им ничего не говорят

судьба и опыт побежденных.

Еще их трои не горят,

моря не кличут разоренных.

И только новый одиссей

занять бы мог рассказом длинным

о древних ужасах морей,

о поднебесии пустынном;

о перейденных им словах,

о передуманных им лицах;

о тюрьмах, трюмах; о мешках

не там ли груженной пшеницы;

о аде доменных печей,

легчайших душах – клубах пара;

о тьме пастушеских ночей,

о черном поте кочегара;

мечтах под грузом портовым

в Марселе, Фриско, Санта Лючьи,

о царской гордости своим

великим неблагополучьем;

средь возмущений и речей,

опять колеблющих народы, –

о новой мудрости своей

безмолвной мысленной свободы.

С холмов калипсиной страны

над понтом пáдыма и мака

ему отчетливо видны

холмы соседнего – итака!

Но сколько странствий и морей

его от дома отделяет!

Пусть виден дом, как Одиссей

к нему дороги он не знает.

3

*Из опрокинувшихся чаш

туч дождевых – дымящей влаги

столпы бегущие, вдоль чащ –

от них кипящие овраги

– то пала солнечного вихрь! –

и демонов ночные встречи:

сквозь зыбь оконную – гул их

все приближающейся речи.

Их спор – металлом – к рубежам

страны, им отданной, – доносит.

Над кем сейчас враждуют там,

где буря космы вехам косит,

где возле сердца беглеца

шипят – спеша к пределам – оси,

над серой бледностью лица

где пуль граничных вьются осы,

и хлябь болотная в кругу

вихревращенья и восстанья...

На этом мирном берегу –

священные воспоминанья.

Освобожденные от пут

уже – над кровлей... сотрясают,

глазницы яростью пылают,

бросают молнии и жгут.*[55]

А в ими сотрясенных стенах –

дыханье детское жены,

гуденье сонной крови в венах,

броженье мысленное – сны;

всю ночь первоначальным полны

тела, забывшие века;

дыханья медленные волны,

на них уснувшая рука.

То – зыбь над бездной затаенной

– застынь – не мысль – полудыши! –

то бред и жалость полусонной

полуживой полудуши.

И днем, когда умы и души

не так уж мирны, как тела,

когда им кажется: на суше

их совершаются дела, –

восхищен мысленным виденьем,

ночную с демонами брань

дух вспоминает, и – волненье

колеблет жизненную ткань.

Неотменяемое карой

возмездье – память о веках.

И понуждает мыслью вялой

он тело к жизни, к делу – страх.

Не так легка за эту жалость

к дыханью смертному – борьба.

Совидцу грозных дел осталась

сновидца зыбкая судьба.

Третья

1

Мир юн – ему еще дана

соблазном бездны – неизвестность.

Адаму ветхому нужна

плоть умудренная – телесность.

Устал адам от бездн – высот,

от – исторических волнений.

Но мира нет – его несет

по воле скрещенных течений.

То внешний вихрь, то буря из

ума ли, духа ли – уносит.

Остановись! остановись!

он мир и дух напрасно просит.

И счастлив тот, кто сам избрал

вихрь внешний: кто среди волненья

стихий стремленье предузнал,

нашел свое предназначенье

Плывут недвижные мосты

полетов головокруженья.

Но подчинись волне и – ты

уже повиснешь без движенья.

Нет неподвижнее часов,

когда в продолженном стремленьи

уже утеряно миров

во-мне и вне сокосновенье.

У ног – торопится трава.

Плывет – воздушное приволье.

Святы пустынные слова:

пустынножитье! пустополье.

Плавущий дом воздушных рек:

меж нëбом место и меж небом, –

в нем больший лад, чем злее век,

чем человек беднее хлебом.

Не мир, но душ созревший строй;

не хлеб, но мысленная пища.

Пустынножитель! рушь и строй!

В уме – миры и пепелища.

2

Не имена вождей седых,

не речи нового витии –

пустынножителей таких

еще нужны дела России.

Когда я с легкостью менял

места и судьбы и заботы, –

я часто малых сих встречал,

свершавших те же перелеты.

Случалось обок с ним стоять,

шоссейные трамбуя плиты;

случалось вместе с ним таскать

бродячей труппы реквизиты.

В часы свободные потом

он мне рассказывал спокойно

скупым и грубым языком

о вечных подвигов достойном.

И если б мог забытых лир

себе эпическую меру

ямб возвратить – века и мiр

опять вместить в свои размеры, –

я тот рассказ бы передал

– геройств и малых дел смешенье –,

я б жизни рифмы подсказал

к делам грядущим поколений,

не дав им перетлеть в уме...

В пути с работ на лесопильне

мы с ним однажды на холме

стояли. Помню воздух пыльный,

тяжелодымно облака

горевшие... Внизу – река

застывшим омутом блестела.

Он одуванчики срывал

и дул, и по ветру летела

их золотая шерсть. Взлетал

клок, опрозрачненный зарею, –

чем выше – ярче, и седым

скользил сквозь тень. И этот дым

я с нашей сравнивал судьбою.

Я думал: вей, посевный дух!

зерном крылатым самосева

лети, несомый ветром пух,

пустыней странствия и гнева!

Чужая почва, как зола,

как камень огненный, бесплодна.

Ветров летучие крыла

широковейны и свободны.

Эскадра душ – их тень, их вей –

в последнее четверостишье,

туда, где трепетных корней

посевных жаждет пепелище.

май-июнь <1935>

212[56]

СМЕРТИ

[Зияет время...

Семижды ложем океанов

был сей равнинный круг осок

пал за хребет левиофанов

здесь первый ноев голубок,

пласт мела прободен могучим

здесь бивнем с повестью рун о

том, как на небо взято тучам

вод мезозойское руно

плывет в земных веков жилища

стадами белых черепах

и катятся уже с кладбища

копытам козьим черепа,

как шла по черепам, по рунам

невысловима и вся страсть,

как я пред видом страсти рухнул,

в пасть страсти осужденный пасть...

Нет, осужденный, но не рухнул

еще: нещадна и слепа

лишь близится по ветхим рунам

по ржавым в прахе черепам.][57]

Ода

На стол, символ гадальной карты,

слетаешь призраком порой,

в игральные вмешавшись карты –

скелетом с поднятой косой.

Тогда как вихрем шевелятся

у суеверия власы:

как травам, жизням колебаться

от приближения косы.

Но не такой ты мне: нещадной,

с косой игрушечной тупой,

марионеткою площадной

над ширмой красной, над толпой.

Не скрежетом уничтоженья,

не ересью о тишине, –

начальной тайною нетленья,

при жизни предлетавшей мне.

Тогда еще телесно отрок

тобой тысячелетен стал,

вместив все видимое от рог-

ов зверя, от копыт и жал

до плави на разбельной тверди,

до цыри брызжущих лучей.

Большая лествица, бессмертье

моих бесчисленных смертей.

*

Есть средства горькие забвенья,

но трезвым благостно принять

суровой смерти посвященья,

ее бессмертную печать.

Телолюбивы, маловерны,

не видим ночи мы с утра.

Стремимся горстью взмах безмерный –

в пространствах удержать ветра.

Но ждет удар в могиле грома –

земли о гроб, ждет тлен, ждет кость.

Все совлечет с тебя, из дома

родного вынесет твой гость.

Чтоб понял ты коловращенье,

его слепой круговорот,

свою – о смерти небреженья

ошибку смертную... И вот –:

избегнуть срока не старайся,

знай, смерть – ковчег твой, новый ной,

и вечности воспламеняйся

взволнованною тишиной.

Как благодатен тот иаков,

что с ней при жизни спор имел,

на ком следы остались знаков

объятий, огненных для тел.

Богонетленны эти знаки

косноязычья, хромоты –

духопрозрачнящие паки

природы темные черты.

Порой иным, но сродным, слогом

– в нем та же бледность, тот же свист –

она является к порогам

сознаний тех, кто прост и чист:

как воспаленным точкам близко

двух сопрягающихся тел

от сфер сиянья, травам низким

душистым – от духовных дел;

пусть только воспаленья токи,

возникнув, после не найдут

другого тела, в кости, в соки

проникнут огненно, пройдут.

В столь трудной радости высокой

в час новопламенных минут

к сто-ликой, -сердой, -умной, -окой

телесным знанием придут,

и им откроется прозренно

в какой-то серый день – листва

б. м. только вспыхнет тленно –

простая тайна единства.

Под шелест трав у ног, под пенье

в заборе ветра – свист и звон –

о жизне-смерте-становленьи

преобращающий закон.

Мы, кто сомыслить ей не смеем,

– от душ, от трав, до пыли плит –

светильник, сытимый елеем,

в котором общий дух горит.

Пока еще то пламя тлеет,

всепроникая естество,

в светильнике не оскудеет

духовной плоти вещество.

Не тот, кто бренного дыханья

с благоуханием ветров

сорастворил благоуханье, –

в ком умер мир живой – тот мертв.

*

Невинно веруют живые,

что нет мертвее неживых,

не видя тени гробовые,

дыхания не чуя их.

И если мертвых целованье

почувствуют на лбу своем,

воскликнут только: наказанье

– кто дверь! (– окно!) – со сквозняком!..

Но – сами этого не знают! –

путеводимы волей их,

солюбят с ними, сострадают,

соделатели неживых.

Как часто сам, уже у цели

опасных дел, я постигал:

те помыслы, что мной владели,

мне в разум мертвый перст влагал.

Перенасыщенную землю

я вижу: тленьем персть пьяна.

В ночном молчаньи часто внемлю –

пылает зренье тьмой – она!

Ловлю я тени без предметов,

свечение вкруг них травы;

– слова таинственных советов:

стань вне и утвердишься в.

И просвещается сознанье:

что смерть и где ее предел?

ее ли наименованьем

определил я свой удел!

И тело к тленью приближая,

остря пять помыслов, пять жал,

волненьем сердце утомляя,

не смерть ли жизнью почитал.

Не новой плотью (воскрешенья!)

кость мертвая веками ждет.

В веках мы копим дух – не тленье.

Для смерти этот род живет.

Искусство смерти, план предвечный:

не прекращая плоть ее,

стать в духе жизнью бесконечным;

очищенное бытие.

Когда шепчу жене любимой

перволюбви первослова, –

я тот же огнь неополимый,

не убивающий едва.

Когда я предков тайнослышу:

стань вне и утвердишься в, –

все тем же внешним солнцем пышет

от этой перстной головы.

Сын – по плоти отца – я перстен,

духовен – в Прадеде – я внук.

Чту обручальный стертый перстень

на мудрости усопших рук.

И не понять, в его сияньи,

тот, кто носил его, – рожден

или покинул мира зданье?

и кто ты, смерть: она иль Он?

Строку у жизни, как поэту,

огнепригубит день до дна,

и вот уже течет по эту

явлений сторону – луна.

Землетрясется мир трехмерный

– трамвай промчался в дальний парк –

не лязг ли ножниц непомерных,

атропа, старшая из парк!

Концом грозящих лязгом рань же,

нацеливаясь ими в нить.

Подруга, я ль услышим раньше

твое старушечие: внидь!

От шестигранья этой сени,

где сыпятся шажки минут,

сквозь стены, темные ступени

широкой лествицы ведут.

Из восхождений – нисхождений

встает гномическая кручь.

Двухмерные метутся тени

внизу, разбрызгивая луч.

Спешат. Куда спешат? – не знают:

Гром улиц множит вихри лиц.

Сутулясь, дробью пробегают

и падают, исчезнув, ниц.

Вся в пламени, дрожа от звона,

стремится в дребезгах ладья

по черным волнам ахерона,

и в ней качаюсь в лад ей – я.

Куда? в забвение? в бессмертье?

Но вот толчок и все вокруг –

без измерения, без смерти,

качающийся теней круг.

Что, это стикс уже? Из века

на остановке выходить?

Нет. Раздавили. Человека.

Так просто: колесо – и нить.

И видно теням: тень – виргилий

над тем, прозрачен и поник.

Над перстной грудой сухожилий

венчанный лавром проводник.

Наутро молвью шелестящей

расскажет огненный петит.

Весть о нещадной, настоящей,

плеща, под небом полетит.

В кофейной, опершись о столик

над кем-то согнутым, шепча,

безгласный перечень – синодик

читает смерть из-под плеча.

И шелест переходит в громы,

в космические гулы тьмы.

Уступами нисходят домы

от – Неизвестное, до – мы.

январь – февраль  <1936>

214[58]

Сотом вечности

Три племени – три поколенья:

не временем разделены –

в стихиях, в буре по колени

ведущие раздел – они.

Три поколения – три дела:

судьбою старшего стал меч,

судьбою младшего стал матч –

в ристалищ пыль – и лавр и тело;

а нам достался луч, высот

над миром чистые скрижали:

Мы шли из века в век, мы знали

высокий горный переход.

На диком отрочестве нашем

срок выжег огненный печать.

О, смерти – кроющие пашни,

тяжелокрылая – печаль.

Был черноогненного феба

дыханьем страх земли палим.

А нам – волчцы златые: неба

стезя: по ней ступали мы.

Два черных кратера созвездных

страж времени держал. Был ток

меж ними огненный: не тек, –

разил, соединяя бездны.

Мы ждали жизни, а пока

не в жалобу, не в мрак, не в плети,

но в мудрость шли нам апока-

липсические годы эти.

Прозрачнясь, мы теряли вес,

пока учился смертник ползать.

Нашли божественную пользу,

вне-временье открыли в без-.

Мы знали труд: на трут ударом

кидать в прозрачный крин-ладонь

свет, и труда высоким даром

фаворский высекли огонь.

Обвившись диким виноградом,

на острове лежали мы,

цари желаний, вертоградом

всех мудростей услаждены.

Тот – руки погружая в воды,

тот – погружаясь в облака, –

о том, что перстность, как река,

о том, что дух – венцом свободы...

Томящее к полету прах,

предведенье, предвоспаренье!

Пир символов, тайнореченья

кимвалы – крыл словесных взмах.

Взлетает камнем тяжкобелым

на бездный край ночной луна,

над понтом лунным точно мелом

черта земли обведена.

Там между дымными холмами

в полях посеяно зерно:

уже касается костями

земли, до них обнажено.

Но прорастает в воскресенье

росточек, мысленная тень,

давая знать о том волненьем,

тревожащим живущих день.

Пласт связок – кровеносных стеблей

– с душой неразделенный труп –

я чую ночью влагой губ

то веянье: грядут, на мебель

садятся, видятся, шуршат,

листают на столе страницы;

сияний мысленных праща

творя в молитвенном творится.

И сей костей живых орган

гремит симфонией в селенья,

где воскресенья чает круг

в меня вселившейся вселенной.[59]

Тут область вечности цветенья.

Из лоз библейских бьют ключи

молитвенного омовенья:

врат галахических ключи.

С чертами ликов человечьих

львы ариэли стерегут

нестрастие замшелой речи,

сей взмах – в благословеньях – рук.

Воочию нетленье дыма

могильного растет в слова,

в орнамент – и уже над ними:

– в шум: бури лиственной права.

И агадическою серной

символ резвится в голубом,

ползет на небо точкой сѣрной

знак древний, ставший светляком.

Уставший Богом род: иаков,

уставший с Богом спор вести.

Нам, новым – солнц пустынных, знаков

синайских молний не снести.

Арф вавилонских также внове

нам тяжесть в тяжести оков.

Они же, ветхие в сионе,

для них все это – пыль веков.

*

Семижды ложем океанов

был сей равнинный круг осок.

Пал на хребет левиафанов

здесь первый ноев голубок.

Пласт мела прободен могучим

здесь бивнем с повестью рун о

том, как в небо взято тучам

вод мезозойское руно:

плывет в земных веков жилища

стадами белых черепах,

и катятся уже с кладбища

копытам козьим черепа.

И желтым зеркалом – веками

над понтом рунным отражен,

ковчег здесь вел вчера над нами

к парнассу туч девкалион.[60]

Теперь на россыпь кучевую

кронидом окремненных волн

в свою пустыню кочевую

с семьей нисходит молча он.

Прозрачнодымным блюдом яблок

всплывающий парнасский склон.

Ковчег отчаливает, в облак

редеющий преображен.

Мельчает понт. Из вод уступы

растут – гранитновлажный сон.

И родину – сей ил, те трупы –

не узнает девкалион.

Вот на брегах своих воздушных,

семьею белой окружен,

поник омытой влажной суше

девкалион, дев – кали – он.

Зодиакальным поворотом

лоб холодит отзвездный ветр,

смертельным покрывают потом

соитья вещие планет.

Космический застывший хаос,

доличный огненный песок,

коловращенья тайны на ось

земли наброшенный поток.

А разум! кто какою силой

взял пятипалой и поднес

и бросил над пустым в воскрылый,

дабы висеть ему по днесь!

Где гадов клуб – корней кишащий,

где глинка божья, человек

в аллегорические чащи

стремит олений мыслей бег,

там только – сердцем перстным девий

пред вечным ужасом спасен:

ему объятьями деревья,

ему и звезды – токмо звон.

Валов, прохлад благоуханье,

земли отдохновенный мех,

волов тяжелое дыханье,

вихрь солнечный от вздохов тех;

и в расколдованные чащи,

в лес, от фиалок голубой,

псалмы бормочущим, парящим

незащищенною стопой –:

*О, обиталище движенья, *виталище

для тихих крыл! *полутелесные ра

стенья *Ты благом взмахов усладил.

*За гусли дикие природы, *цветник

небес, несмертье трав –

*отмеривший дыханью годы,

*аминь,

во веки, в роды

прав.[61]

1936

237[62]

Вращеньям лиственным внемли,

ласкай стволы живые рощи:

ты сам исходишь из земли,

чем исходить ее берешься.

Два корня белых – две ноги!

бежавшие недвижья вечных,

премудрой мысленной туги

и с тайною нетленья встречи.

Сколь те, стволистые, мудрей.

Величественное дыханье

(подобное телам морей,

застывшим в мерном колыханье)

качает, вознося, стволы

в неисследимые просторы,

где пирные цветут столы

для трапезы бессмертных – горы.

Примечания

К разделу

«Стихотворения, не вошедшие в печатные и рукописные сборники или циклы и извлеченные из периодических изданий и рукописей»

Кусок 1. Ср.: № 248, 229. Первые шесть строк повторены также в «Совидце».

Кусок 2. Ср.: № 220.

Кусок 3. Ср.: № 225.

Неточная (персть) – здесь, видимо, образовано от «нет», а не от «точная».

Кусок 4. Первые 4 строки – Ср.: № 229.

Кусок 5. Строки 14-16 повторены в 6-м куске № 215 («Новоязычник»).

СОВИДЕЦ

[СОВИДЕЦ]

[Bариант неоконченной поэмы]

«...высоких зрелищ зритель»

Тютчев

Глава первая

с Екатеринина канала[63]

взрыв прогремел – на мостовой

след крови царской часовой

стерег и кровь не просыхала

дымок прошол проткал туман

в нем бродят мрачно часовые

Россия ж спит: в веков дурман

опущены ресницы вия

спит гоголевским страшным сном

спит осужденново веселым

витают карты над сукном

чернеют вдоль дороги села

неверна эта глуш шипят

бубнят с перстом подъятым слухи

идет недоброе шалят

пугают в полноч люди – духи

и вот опасною ночной

той столбовою озорной

закончив сделку взявши плату

гостиниц опасаясь в ноч

спешит в именье орендатор

и с ним в пути меньшая доч

любимица – отец бровастый

жмет девочку: что Пузик! спиш?

а ей забавен путь опасный

коварная ночная тиш:

гуляет в лицах отсвет медный –

эскортом скачут факела

глушится брички дребезг бедный

мелькают призраки села

в большой семье отцовской тенью

она живет: все можно ей

из вcех лиш в день ее рожденья

ребенка! полон дом гостей

по русской старине радушной

стол ломится и казачок

в косоворотке непослушной

вихрастый потный сбился с ног:

таскает взад вперед посуду

и успевает между дел

в саду как диск подбросить блюдо

подкинуть жучке в хлебе мел

как совладать хозяйке с домом

все взять под глаз и на учот

без рома пудинг но несет

от повара пьянчужки ромом –

а гости уж сидят в столовой

вниз к взрослым доч сойти готова

оправив первый кринолин

от страха в губках нету крови

на смуглой бледности одни

ресницы детские да брови

да взоры дикие черны

и уж конечно предводитель

холеным погрозив перстом

не может щечки – жон ценитель

не потрепать рукой с перcтнем

да что ж и батюшка продушен

моленной свежестью кадил

вперед качнувшись грозно тушей

ей в бок козою угодил

тут и акцизник грузный туго

в корсет затянут и мешком

засевший Сабакевич в угол;

на глыбе галстук голубком

и ксендз из Пензы – прибауток

любитель в карточных боях –

простак мишень армейских шуток

он в реч мешает бо и як

по воздуху взметнув сутаной

читает к случаю стишок

слезу скрывает перед панной

сморкаясь в клетчатый платок

лиш выросши не без смущенья

узнает доч зачем отец

так праздновал ее рожденье

ей станет ясно наконец

и многие ево уроки

ксендза наезды ну и так

все недомолвки и намеки:

отец католик был – поляк

с Литвы мицкевичевской родом

а день тот просто совпадал

с неправославным новым годом

отец по родине скучал

был прадед или дед причастен

к восстанью – внук же ренегат

посмев предаться жизни частной

на русской по любви женат

в шкатулке с купчими до смерти

он будет сохранять в конверте

накрест завязано тесьмой

с проклятьями семьи письмо

в нем отрекалась мать от сына

в гроб унося свой приговор

но возвратимся к именинам

на половину где простор

для молодежи за гитарой

в дыму от первых папирос

где юн задор а речи стары

где разрешается вопрос

в неразрешимую проблему

и где вплетается стишок

в вольномыслительную тему

в нигилистический смешок

вот новым Писаревым Саша

студент в высоких сапогах

взлохмачен он нарошно страшен

дам чопорных губернских страх

о! дамы пензенские эти

все примут навсегда всерьез

а в сущности ведь это дети

до Боклей Саша не дорос

тут те же детские романы

да то же Горе от Ума

и Саша в робости картавит:

– то Софья Паллна болна –

и Лиза так же не по роли

пусть сквозь лукавство а робка

фраз грибоедовских пароли

не сходят после с языка

что ждет их: жизнь полна тумана

как знать! меньшая доч одна

гадает ночью как Светлана

храбрей Татьяны хоть бледна

вот колоннадой светлой свечи

построилися в зеркалах

в ушах запечной вьюги речи

глаза слезятся дрож в руках

и уж туманным коридором

приближен суженый в упор

он в красной феске с чорным взором –

скорее зеркало о пол

ещо дрожа моя Светлана

как мертвенно в стекле лицо!

перед свечой на дно стакана

кидает легкое кольцо

возникнул пузырек в колечке

тончайшем огненном – слеза

застлала (стонут духи в печке)

прозрачным золотом глаза

провеялась и вот в тумане

двоящемся предстала ей

картина: в белых одеяньях

евангельских толпа людей

глядят: из чрева гробовово

мертвец выходит в пеленах

исчезло и в тумане снова

картина: вьется снежный прах

косится крест забытый нищий

в сугроб безвидный водружон

вкруг деревенское кладбище –

мой Бог! что значит этот сон

сулит недоброе или свадьбу

реши сновидец суевер!

меж тем ее летучей прядью

восхищен щоголь офицер

звенящий шпорой адъютантик

о ком с презреньем нигилист

уж буркнул убежденно: глист

отец же выразился: франтик

да! франтик – только он сличон

со всеми всех умней танцует

и во вращенье вовлечон

мир жуткое волненье чует

пускай с презреньем штатским брат

над ним смеется за плечами

и дразнит щолкнув каблуками

и изгибаясь: плац парад!

пусть и отец – всево страшнее! –

загадочно заговорит:

что ж Пузик! Бог тебя простит

но сердце девичье вольнее

и ветра – так поют – полей

вот послано уже о ней

письмо влюбленным офицером

но мать ево – не хочет знать

не хочет слышать: всем химерам

шлет грозно запрещенье мать!

что кажется ему любовью

то перед кровью – ветер чуш

нельзя играть своею кровью

их прадед министерский муж!

был Константина адъютантом

в Варшаве дед – поляков страх

чей брат за барские таланты

прославлен Пушкиным в стихах

их род со знатью лиш роднится –

и впрямь сказать сих двух кровей

мешать бы не годится

но как остановить детей

они истории не знают

и не желают вовсе знать

препятствия лиш разжигают

мечту – велят сильней желать

тут романтической эпохи

пристал герою смерти хмель

иль на дела сменивши вздохи

похитить милую в метель

и обрученной обречонным

венчаться в тайной облечонном

полночном храме где пурга

под куполом призраки носит

и матери признаться после

к суровым бросившись ногам

но мой герой жил в век иной

привык он с матерью тягаться

упрямства подступом – тоской:

он обещает помешаться

иль пулю в лоб себе пустить

и мать сердито пишет: быть

по твоему но сделай милость

невестки мне не представляй

и вот заветное свершилось –

открыт сердцам домашний рай

но из семьи большой свободной

в безлюдье перенесена

казармы мужниной жена

болеет скукою бесплодной

муж ревностью ее томил

боясь слепых ево припадков

она скрывалась всех: не мил

ей стал и дом отца – украдкой

сначала плакала – потом

привыкла: деньщика бранила

бренчала на рояли шила

скучая обходила дом

томяся ожидала мужа

он поздно приходил со службы

ругал начальство и опять

день новый начинал сначала

все то же в круг: рояль бренчала

шитье деньщик обедать спать

однажды мужа сослуживец

у них обедал – он привез

из Крыма феску им в гостинец

морской янтарь для папирос

вот муж шутя встает с дивана

пришла примерить феску блаж

идет смеясь к жене – она ж

вскочила вскрикнула

Светлана

ты вспомнила засветный страх

и суженово в зеркалах

исполнилось! прошол по коже

нездешний холодок

а он

к ней – в феске все ещо – и тоже

ее испугом поражон – –

небытия тут покрывало

упало на ее лицо –

она сознанье потеряла

а что пророчило кольцо

злoвещим и нездешним вея!

но жизни сон ещо страшнее:

коптит тоскливая свеча

вдруг от свекрови телеграмма

муж пробежал и промолчав:

в Яблонну приглашает мама

нельзя ослушаться она

не спит не дышит замирает

как пред экзаменом бледна

молитву тупо повторяет

чем ближе встреча тем трудней

тем длительнее дни и миги

кипит Варшава перед ней

театр – музей в тумане – книги

в гостиннице чужая ноч

и снова толкотня вокзала

и голос сквозь туман из зала

отрывист резок: эта? доч!

в чепце старушка – точно по льду

она идет к ее руке

в руке клюка и на клюке

висит платок – глаза кобольда

холодный неподвижный взор

в упор и изрекает строго

невестке страшный приговор:

ну поживи со мной немного

уехал муж она одна

живет с свекровью: под допросы

ее подходит но вопросы

не все понятны ей – вредна

глуш пензенская так решает

старуха и ее клюка

в столицу сына направляет

летают письма а пока

невестка учится вязанью

сопровождает на гулянье

в набитый детворою парк

еврея встретив с бородою

старуха наровит клюкою

ево задеть – бормочет: парх

еврей в халате вид ужасный

вид неизбежный этих стран

он к вере приобщон опасной

питаясь кровью христиан

и с непривычки их боится

невестка – вчуже жутко ей

она придумала молиться

чтоб не украл ее еврей

из дома ни ногой – до ночи

сидит и вяжет у окна

иль чтицею – газету точит

печать же русская полна

рассказами о папе римском

о Льве тринадцатом – почил

и вдруг ей дурно – низко низко

склоняется – летят ключи

старуха с хладною заботой

виски ей хладным камнем трет

и сыну пишет: Ада ждет

лампадка тлится у киота

часов старинных отражон

стеною стук – на них с косою

фигуркой бронзовой косою

Сатурн как смерть изображон

как тишина зловеща эта!

в ней жизнь готовится для света

а свет каков он свет а мир

все тщетно в нем – крушится прахом

и призван он – совидец страхов

уж к небожителям на пир

Глава вторая

в передвечерний час когда

уже склонялись в ноч светила

а в Водолее восходила

Сатурна грозная звезда

да незаметно стал в зените

жизнь разоряющий Уран –

хотите ль вы иль не хотите

рожденные под ним – из стран

кидающий из жизней в жизни

лишающий друзей – отчизны

взлетающий перстом меча

от постоянства отуча –

в час тот с совидцами такими

пришол на землю человек

в морщинках с баками густыми

со сросшеюся пленкой век

мать на подушках приподнялась

взглянуть на сына в первый раз

и приглядевшись испугалась:

слепой – совсем не видно глаз

тут доктор ножницы кривые

с комода помрачнев берет

и делая шаги большие

к младенцу сгорбившись идет

мать вскрикнула а он смеется

и ножниц ужас отложив

на веки пальцы наложив

их раскрывает – не придется

прорезывать дитяти глаз

подайте грудь ему сейчас –

решает мать – забота снова

как научить сосать такова

но ткнувшись и поймав сосок

сын присосался и без спроса

грудь ручкой давит – наконец

краснеет пуговочка носа

отпал насыщенный –

отец

меж тем под дверью отирает

глаза счастливые платком

и курит в форточку потом

на небо серое взирает:

ноч петербургская бела

под фонарем стоит прохожий

бредет другой из-за угла

на привидение похожий

переведен в столицу в полк

обзаведясь своей квартирой

он понял в жизни легкой толк

столичново пустово мира

толк в кутежах гонящих сон

в приемах шумных но отныне

в сем вихре будет помнить он

о кротко спящем в детской сыне:

в предутренний вернувшись дом

походкой непослушно тяжкой

взглянуть придет он перед сном

как дышет спинка под рубашкой

рукой неметкой крест чертить

и николаевской бородкой

поцеловав ощекотить

затылка вздрогнувшево щотку

а жизнь свой движет круг и вот –

в столице смутно муж на службе

в кастрюльке геркулес растет

спиртовки огонечек в луже

молочной – пляшет голубой

сын рад ему вдруг грохот вой

под окнами копыта крики

погаснул свет – наперевес

опущены мелькнули пики –

и опрокинут геркулес

рукой хладеющей неловкой:

с ребенком в кухню и на двор

в швейцарскую а от спиртовки

огнь ящерицей на ковер –

слетел двоится разбегаясь

предупреждением дымок

провеял – спешно возвращаясь

звонит отец и на порог

едва ступив – тут стало глуше

откуда гарь – поняв все вмиг

он николаевкою тушит

огонь и ищет где же Мик –

где сын где мать и вот с кухаркой

вниз чорной лестницей бежит –

в коморке дворничихи жарко

на блюдечке свеча дрожит

в чаду завернут в плед поспешный

ребенок в жениных руках

их вид в трагическом потешный

в нем смехом заглушает страх

заботливо полунахмурясь

он с ношей спящею домой

идет с испуганной женой

так первая промчалась буря

и дальше чертит жизни круг

как в осемнадцатом писали –

коловращается: из рук

отцовских на небесной дали

меж дачных голубых осин

кометы косу видит сын

и бабушка в суровой муке

к ним приезжает умирать

благословляя молча внука

ещо умеет крест послать

с высокой точно стол постели

ее костлявая рука

(как ногти страшно посинели

и вена вздулась как река)

в квартире жутко и просторно

звонки и шопот а потом

ево в карете валкой чорной

отвозят в хладный страшный дом

где примут бабушки кузины

старухи строго: их пасьянс

стол мраморный с ногою львиной

запретный лед – паркетный глянц

лоб запрокинуть – над пуками

люстр бронзовых круги картин

ему готовят балдахин

постель холодную как камень

и он не дышит и не спит:

гуляет ветер пол скрипит –

с какою быстротою к маме

он бросится когда она

за ним приедет – за ушами

потрогает тиха бледна

нет дома бабушки и ново

пуст незапретен кабинет

где бабушка жила – в столовой

в часах старинных жизни нет

(потом узнает он: в час смерти

остановилися часы)

спокойно все но холод чертит

круг тайны взмахами косы

и чуя этот холод в паре

с тревогой безотчотной в сон

зловещий первый погружон

он видит бабушку в кошмаре:

клубок от кресла откатясь

чернеет – бабушка на кресле

все ближе неживей чудесней

вдруг ставши вдвое – раздвоясь

уж с двух сторон теснит – пылают

глаза – круглятся и растут –

проснувшись с криком подымает

он дом – родители бегут

лоб щупают – на свет спросонок

кривясь в себя приходит он

но свет погас и – тот же сон

так фантастический ребенок

растет – он вечно одинок

(у матери все на примете:

чтобы болезнь или порок

не занесли другие дети)

она товарищей ему

игр хочет заменить собою

следит что детскому уму

занятно – вот в ночи луною

ребенка поразился глаз

она спешит уже тотчас

к нему на помощь и рисует

на стенах лунные моря

небес таинственные земли

вот к клавишам подсел даря

импровизацией и внемля

ему уж приучает мать

слух детский к времени и звуку

вот научился он читать

и мать ему готовит муку:

в ядь жизни подсыпает яд –

отравленные им глядят

со стороны на все явленья

все приучась переживать

– всеотвержения печать! –

лиш силою воображенья

столица хладная зимой

прогулки с матерью в гостинный

в час летний – финский брег морской

парк павловский полупустынный:

там на холме в древах семья

стояла белых изваяний

меж них резвилися смеясь

не знавшие ещо страданий

лиш отрок хиленький следил

веков на ликах отраженье

перстов у лир орлиных крыл

полузастывшие движенья

и руны каменных страниц

и свиток циркулем пронзенный

и слепота высоких лиц

томили дух неискушонный

потом и петербургский дом

их тайной жизнью населился –

а в доме заняты винтом

бросая карту отклонился

отец – неглядя отложил

– пасс – папиросу – пасс – качаясь

всплывали дымные ужи

тиш – вдруг стакан простывший чая

подпрыгнул на столе звеня

смешалось в крике все и стуке

и снова тиш – пасс-пасс – скользят

по картам – мыслят мыслят руки

уже по новому речист

тут над сукном испачкан мелом

сошолся бывший нигилист

теперь чиновник – с офицером

сначала – у сестры приют

найдя – с брезгливостью с надрывом

он жил: спор возгоревшись тут

грозил окончиться разрывом

не мог не побледнев взирать

одним лиш видом разъярившись

как Новым Временем накрывшись

зять любит в кресле подремать

(тогда мечтал он: как синица

зажеч российский океан

и приезжал отец в столицу

спасать: попавши в ураган

меж казаками – простирая

свой зонтик пробивая бреш

стоял бровями помавая

шепча: са-баки его еш–)

недоучась рожденный поздно

таким шол в жизнь идеалист

а в жизни: неудачи – мглист

чиновный петербургский воздух

им надышавшийся устал

погряз в раздвоенности в частном

и незаметно сам он стал

таким акцизником бровастым

и вышло что он был из тех

на ком ненужности трагичной

печать – не вкусит кто утех

стыдясь удачи в жизни личной

кто целомудрием своим

понятием опасным долга

врагам наскучил и своим –

испортив жизнь себе надолго

надолго или до конца

племянник помнит взор склоненный –

в движеньях бледново лица

над карточным сукном зеленым

зловещий ломберный отсвет

и в лёте тех же помнит лет

взметенный как костром зарею

над миром красный облак-дым:

пылало небо и под ним

стояли дети не игрою

сим зрелищем поражена

была душа их – в этот вечер

истории провеял ветер

услышал мир: война –

жена

готовит мужа в путь походный

мать сына в вихрь свинцовый шлет

за годом чорным год голодный

землистоликий настает

в столице пасмурно и скупо

лиш речи дерзки и вольны

раз гость обедавший (за супом

за кофэ тот же дух войны

тень неотступная) как дети

рассказывал бегут на фронт

потом закрывшись в кабинете

отец шагает взад вперед

и курит в кресло погрузившись

а со стены на мир озлившись

поднявши правый эполет

насупясь клочит баки дед

портрет поблекнувший за синью

полудымка ещо бледней

вот сын вошол с отца очей

не сводит и привлекши сына

отец как с равным первый раз

совет житейский начинает –

он сгорблен – ус растрепан – глаз

над смятою щекой блуждает:

он мог бы – глухо говорит:

здесь совершенствуясь чинами

жить в безопасности и с вами

но что ж – он убедился –: вы

и без меня – а мне чины

не нужны –

мало понимая

слова ловя их звук глухой

сын хочет что-то отвращая

в судьбе – закрыть отца собой

но произвел уж разложенье

в нем книжный яд: отделено

от дела в нем ево волненье

как в грезе сковано движенье

косноязычно и темно

и безучастливый наружно

стоит а перед ним отец

твердит серея как мертвец:

я не могу – расстаться нужно –

осудиш сам меня потом

и в хлопотах о переводе

уже отец – уже в походе

и брошен прежний мир и дом

к кузине бабушки в именье

сын с матерью приглашены

вот Петроград зловещей тенью

как призрак отплывает в сны

ещо России лик мелькает

в окне вагонном перед ним

вот берег Волга раздвигает

клокочет пароходный дым

воззрившись ночью в темень в оба

в огнях течот дракон речной

на пристанях сухая вобла

гармоника и женщин вой

вой матерей что провожают

хмельных рекрутов на войну

а лодки с песней рассекают

взлетая чайками – волну

с икон огромных черноликих

сурово тьма времен глядит

и та же тьма во взорах диких

тех провожающих стоит

ещо увидит он усадьбу

в ней бабы Оли силует

в старинном траурном наряде

из белой колоннады в свет

одной ногой вперед ворчливо

ступает – жолтая рука

указывает палкой сливу

упавшую в траву с сука

столичному ребенку в диво

все: ветер парк и эта слива

ездой утешен верховой

забыл он чорный час военный

но в поле вот – австриец пленный

пасет коров – в тростник пустой

он дудку смастеривши свищет

свирель сверлит – все дальше тише –

постукивая в кость копыт

пыльцу взвивая конь бежит

деревнею опустошонной

и обездоленной войной

конь времени – из жизни сонной

несет – проносит в строй иной

Глава третья

ночами колыхался флаг

багровый неба – там циклопы

кидались громами –- в окопы

ещо в которых не был враг

прожекторы сникали: в тучах

их обоюдоостра синь

и в терны проволок колючих

врастала пыльная полынь

земля дрожала – эшелоны

шли днями серые в пыли

колесный скрип обозов – стоны

из них как бы из под земли

и тут же в местечковой грязи

теленок жалобно мычит

на сучковатом перелазе

мальчишка пяткою сучит

большеголовый белобровый

жует свирепо хлеб воззрясь

с вниманьем неземным коровы

и в серый эшелон и в грязь

этапный комендант шагает

простукал палкой подскочил

лавируя среди пучин

текучих луж – сопровождает

ево забавно семеня

такс белый с видом адьютанта

и бледный мальчик – сын: семья

гостит сейчас у коменданта

этап обходит он с отцом

вот рапортует каптинармус –

бросок – ладонь под козырьком

тень на висок броском и на ус

котел где варится горох

усатый повар открывает

и ложкой длинной вынимает

на пробу порцию – не плох

куда душистей и сочистей

горох солдатский скучных блюд

когда на скатерти их чистой

в столовой чинно подают

хоть не всегда в столовой чинно:

все чаще тыловой народ

бросает в пар спиртной и винный

свой чорный непонятный рок

всю ноч доносится в покоик

где отрок спит – неладь попоек

гитарный плач недружный крик

нелепой ссоры вопль и грохот

рыданье выстрелы и хохот

и тиш повисшая на миг

та тиш что громы заглушает

в ней серце детское шагает

споткнулось падает – отец

во тьме нетвердою походкой

бредет наткнулся наконец

и николаевской бородкой

колючей мокрой ищет лоб

рукой дрожащей шаря крестит

– не забывай отца по гроб

и помни он не продал чести

и сын босой за ним во след:

– куда ты папа – «Бог с тобою»

и разрешается слезою

горючей пьяной пьяный бред

иною ветряною ночью

он пробуждается – воочью

пред ним виденье предстает:

у зеркала свеча сияет

и дама косы оправляет

со шпильками во рту поет

кос незнакомки тишина

и электрический их шорох

сквозит эолова волна

в соломенных наружных шторах

но незнакомка кос извив

последний вкруг чела обвив

встает склонилась у постели –

закрыв глаза не дышит он

вдруг на щеке ево сквозь сон

ее уста запечатлели

душистый поцелуй – потом

в прокуренной пустой столовой

сидит он днями бледный новый

послушает гитарный гром

струны коснувшись неумело

иль новое придумав дело

шлифует ногти на руках

а серая течот река

солдатской лавы – извергаясь

вулкан войны дрожит гремит

мир лавой залитый горит

и рушится с оси сдвигаясь

вот мать вернулась из столицы

(в назад ещо поездка) там

перед отъездом помолиться

в пустой зашла случайно храм:

сквозь сероту забот дорожных

припомнился враждебный ряд

последних лет и дней тревожных

(уже был смутен Петроград)

жизнь прожитая безответно –

и в жалости к себе слеза

промглила сладко незаметно

полузакрытые глаза

в сей влажной мгле она не сразу

увидела сквозь голубой

луч на стене перед собой –

как в саване воскресший Лазарь

из тьмы пещеры выходил

перед толпою поражонной –

откуда так знаком ей был

библейский вид толпы – в смущонной

вдруг всплыло памяти кольцо

гаданье девичье – кто знает –

и помертвевшее лицо

она в ладонях укрывает

язык гаданья темен: вид

простово образа сулит

зловещее нездешним вея

но жизни сон ещо страшнее

был труден путь ее на фронт

за поездом ее последним

шли вести странные и вот

в местечке служатся обедни

гуляет красным ветром флаг

над чорной улицей – толпою

гвоздит в толпу сулитель флаг

стуча в пустой помост пятою

и вопли марсельез кружат

все вкруг: посул топ пенье банты

а в тыловом мирке кутят

похмельный сон у коменданта

здесь ежика в саду открыв

и в чепчик детский нарядив

совет потешный держат вместе

как окрестить и спиртом крестят

один советует назвать

Рево тот – Люцией а крестник

от спирта и заздравной песни

пыхтя топочет под кровать

след оставляет мокрой лапой

волочит кружевной шелом

меж тем на станции этапной

бушует пьяный эшелон

с кого то сорваны погоны

кровь топот ног в пыли и стоны

а комендант – докончен спирт –

накрывшись полотенцем спит

вдруг в дверь приклад солдатский ухнул

и вваливаются на кухню

в руках винтовки мрачный вид

блуждает взгляд растерзан ворот

оглядываются – где ворог:

где кровопийца! – папа спит

сын дверь от кухни притворяет

идет будить: пап! пап! и груз

безжизненный плеча качает

а! что! – привстал: растрепан ус

ево расправивши гребенкой

покрыв охотничьей шубенкой

продолговатость плеч встает

и посреди солдат идет

с привычным видом коменданта

в окошке бледная семья:

за ним потешно семеня

такс белый с видом адьютанта

в окно вдали толпа видна

там рева грозново прибои

смолкают грозно перед боем

вот бурей – ротново жена

на ней плащ детский перелетный

в руке большой фонарь (свечи

в нем только нет) – бежать в ночи!

а ротный – невозможен ротный:

он пьян кричал в толпу ура

но слава Богу! писарь старший

ево ведет – давно пора!

бормочет ротный: бей – монарший –

вперед – – в столовой под ключем

теперь он заперт – писарь водит

глубокомысленно плечом –

ни в чем он смысла не находит:

зачем полковник говорит

в толпу – там щолкают затворы

как раз на пулю налетит

на шалую за разговоры – –

меж тем в столовой стук окном

все к двери – возятся с замком:

дрожащих рук не чтут запоры

но вот подался ключ и что ж

в столовой никово лиш шторы

воздушная проходит дрож

и руки ротная ломает

а под стеною пробегает

с оглядкой бледный деловод

за ним – они: их страх ведет

дверями кухонными садом

кладбищем полем в лазарет

где в темных окнах сестры рядом

стоят – лица на бедных нет

тут фельдшер к ним – толстяк: круглятся

глаза дрожит губастый рот

вбегает – ну спасайтесь братцы

смерть! началось – и сам вперед

мячом танцует под ногами

от пули воротник подняв

туманом вьется над полями

полусновидческая явь

сквозь терны проволок колючих

по тернам высохшей травы

как призраки над ними тучи

летят касаясь головы

одна сестра платок пуховый

поспешно с головы – в комок

дороже головы платок

прострелят жаль – платок то новый

за руку сына мать влечот

а сын так странно безучастен

считает серце: нечет-чот

разрознен разобщон на части

среди живых он одинок

их извне хладно наблюдает

и лиш безвесный холодок

ево – прозрачня – проникает

тот внешний холодок потом

в сновидческом глухом инертном

хоть зрячем оснует свой дом

и над одром провеет смертным

бегут навстречу им окоп

чертою ломанной змеится

они в окоп как в тесный гроб

сползают в черноту – укрыться

чу выстрелы или сучок

под чьей то тяжкою ногою

и присвист и знакомый чмок

и над окопною дырою

зашолся лаем такс – за ним

на лёте сизых туч – утесом

тень – уголечком папиросным

черты едва озарены

и голос –: вот вы где сидите

а этот дурачок – смотрите!

– отец смеется – вас нашол

от дома вам по следу шол

заметлешился вдруг у сада

зафыркал и пошол стрелой

что вы тут делаете! Ада

ну вылезай идем домой

да все спокойно: страж до утра

сам буйный эшелон несет –

все хладнокровия расчот

а ведь была одна минута

я шол в толпу толпа ревет

я ж с палочкой – – передается

спокойствие в толпе волной

и увязался такс за мной

ему зачмокали он жмется

а вот передние дают

дорогу и круги идут

затишья – тут еврейку тащут:

как продают под властью вашей!

за спекуляцию карать!

я лезу медленно в карман

ключ вынимаю открываю

свой стол в нем ножик – разрезаю

неспешно хлеб и им с плеча

разрез с изюмом кулича:

не хлеб – кулич и кто то сзади

уж через головы: пошол!

мой мой кулич! и смех прошол

и все прошло  в ево разряде –

ещо тревожна ноч хоть след

не чертит в ней свинец залетный

но бродит где то пьяный ротный –

погибнет натворит он бед

но у каково то солдата

в руке винтовка и расплата

за необорный грех веков

невытравимый след оков

та ноч откроет ряд опасный

дней – только отрок им причастный

на все глядит как сквозь туман

как Достоевсково роман

жизнь душу эту разъедает –

он Достоевсково читает

и все внедряется порок

сновидных дней ночей бессонных

призраков недовоплощонных

укрытых демонов меж строк

за окнами меж тем гранаты

и выстрелов шальных раскаты

там серый дезертир мелькнул

и воют в пламени погромы

горят усадьбы скачут громы

кругом круглится око дул

однажды пропылив задами

к калитке самоход и вот

в папахах – у папах цветет

верх огненными языками –

в углу винтовки прислонив

на стол револьвер положив

с отцом таинственные гости

таинственный совет ведут

невнятно голоса растут

и наконец отец с часами

к семье: оденьтесь пусть возьмет

Мик теплый плед и в самоход

а я на лошадях с вещами –

не объясняя больше им

их крестит и мешая дым

автомобильный с пыльной тучей

ощерясь дулами семью

проносит самоход летучий

с этапной кассою семью

деревни и мосты мелькают

под вечер пыльный городок

их мостовою сотрясает

и стихла тряска смолк гудок

у цели – от ограды тени

провеялись: фонарь потух

и за оградою виденье –

луною воплощонный дух

цветущей яблони: там облак

под лунной радугой и тут

тово же естества и оба

богорасленные цветут.

Глава четвертая

был дивен этот переезд

в кругу винтовок гайдамаков

был дивен в темном блеске звезд

вид снежных древ и чорных маков

из щели тротуарных плит

процвел веночек – мак багровый

но вот начальник участковый

полковник грузный семенит

калитка хлопнула радушно

радушный говорок на о

герой польщон что клонит уши

полковник к лепету ево

меж тем тарелки подставляя

рукою пухлою с кольцом

а доч полковника – босая

склонилась тут же над чулком

домашней милой суматохой

оказан путникам почот

и сон уж новою эпохой

на новом месте настает

вот улицею пропыленной

роится городок пред ним

чугунный островок балконный

над быстриною недвижим

толкуют группки ротозеев

подошвы шаркают гуляк

и огненным с папахи вея

мчит дыбя лошадь гайдамак

герой наш после горькой соли

выходит с пледом на балкон

от Байрона и жолчной боли

в себя впервые погружон

до недр невнятных человека

всему земному первый враг:

библиотека и аптека

на новой почве первый шаг

те дни уже не повторятся

когда тягучий перевод

умел заставить задыхаться

когда тяжолый переплет

хранил страничный вей мятущий

когда весна свой ствол цветущий

из снов тянула и стихов

к садам воздушным облаков

когда со стен старинной башни

предстал впервые кругозор

и ветер этих мест всегдашний

свой оперенный поднял спор

и встали над низиной нишей

на четырех холмах кладбища

и белым голубем собор

вон там в овраг сползает в паре

с кустом с могильново чела

с арабской надписью чалма:

тут жили пленные татаре

и до сих пор ещо монгол

в чертах широких лиц мелькает

тут конь стреноженный с могил

траву колючую срывает

за ветхой крепостной стеной

другое дикое кладбище

в дупло протлившееся нишей

врос камень от веков седой

с чертами ликов человечьих

львы на надгробьях стерегут

иероглиф библейской речи

символ благословенных рук

а по брегам оврага диким

стоят враждебные гроба

крестов грозят наклонно пики

и здесь с могильново горба

там ангел над стишком рыдает

и омертвевшево Христа

тысячекратно распинает

крестов спаленных высота

в овраге же слоится глина

в колючих травах козий сад

иософатова долина

среди кладбищенских оград

у мертвых области все шире

над крышами живых листвой

шумит о иномирном мире

прапращур выросший ветлой

на тленность вечность наступает

как исполинский мавзолей

с холма высоково взирает

бойницей замок – в нем музей

теперь пропыленный архивный

недавно же руиной дивной

стоял он – на камнях трава

росла и плакалась сова

тут кость с камнями участь делит

лом разбивая улиц грязь

пласт исторический шевелит

где грузный след печатал князь[64]

величьем прошуршав прозвякав

в толпе линялополых жаков[65]

канонов византийских страж

в друкарню[66] шествовал под липы

взирать – приняв на лоб витраж –

на гутенберговские типы[67]

отец ево рубил татар

тяжолым шаршуном отвесно

а он оружием словесным

бьет иноверное – друкарь

с ним беглый Федоров[68] в советах

бессонных но сникают леты

и деда дело слабый внук

предаст чтоб снова коловратный

истории поток превратный

вернул стенам заглохший звук

напев восточной литургии

князь в гробе каменном давно

ево дела вершат другие

куют возмездия звено

на католических руинах

граф Блудов воздвигает тут

оплот российский – институт

святово братства[69] – в пелеринах

питомиц блудовских взрастет

братчанок долуоких племя

но и сей дуб лихое время

военным вихрем просечот

вот посреди гуляк зевак

взлетая как по ветру листик

уже гарцует гайдамак

величественный гимназистик

что в класс приходит со штыком

гранату прячет в парту важно

и романтическим огнем

чей взор полутомится влажно

ему влюбленные персты

ласкают клавиш пасть – чисты

в вечернем таинстве квартиры

пускай ночуют дезертиры

в могильных склепах шевеля

средневековых мумий кости

пускай уже дрожат поля –

грядут неведомые гости

просвищет первый соловей

весной какой то в жизни каждой

и лепестков душистых вей

в предчувствии любовной жажды

кладбищенский покроет сад –

в сосне дремучей лунный взгляд

геометрическое око

и над раскидистой сосной

над одинокой головой

звезда провисшая высоко

открыт толпе заветный парк

парк в тихих парочках таится

под шелестом древесных арк

рябь лунная на лицах тлится

наш отрок хиленький – герой

тем временем с огромной книгой

библиотечною веригой

один справляется с весной

с посюсторонним в пререканьи

и входит в вечные слова

величественные деянья

в круженьи эта голова

ему уже не плоть – не пенный

плечей девических овал

но образ гетовской Елены

о любострастьи толковал

и в гимназической пустыне

на вечеринке где от ног

скрипит и гнется потолок

где в окнах парк дремучесиний

куда один лиш барабан

доходит – бухая – до слуха

братчанке в розовое ухо

он любомудрый вьет туман

потертый локоть укрывая

Платона бедной изъясняя

когда приходит новый век

все ветхое круша уносит

недальнозоркий человек

сей вещей тяжести не сносит

все кажется ещо ему:

вот он помыкавшись по миру

вернется в милую тюрьму

обжитую свою квартиру

и все по прежнему пойдет

мир непреложный служба гости

но день пройдет пройдет и год

чужбине обрекая кости

возможно ли! воскликнет он

в надежде беженской дорожной

судьбой скитальца награжден

не смея подтвердить: возможно

так наша малая семья

на берег выброшена чуждый

все ждет на чемоданах – нужды

лет полубеженских деля

[(расформированный этап

давно сдан в ящиках в казармы

и нет давно казарм пожары

и грабежи гуляли там)]

давно с весами ювелира

сдружилось золото колец

вторая сменена квартира

заметней горбится отец

и мать – скрывая что седеют

виски – все ниже все серей

дни тянутся ночей страшней

петлей затягивая шею

пока однажды пулемет

в ладоши плоские забьет

плеснет как из ведра водою

вдоль окон и зайдется лес

окрестный пушечной пальбою

такс за снарядом точно бес

срывается – к нему взывают

из погреба где ожидают

борьбы сомнительной конца

соседка с видом мертвеца

поспешно крестится на взрывы

– на грома летнево порывы

так бабы крестятся – но вот

утихли громы настает

молчанье – кончилось! – и к чаю

зовет сосед не замечая

молчанье чем населено

а кто то мучаясь задачей

безмолвья заслонил окно

и став за занавеской зрячей

прислушивается – висок

томит нездешний холодок

ево блуждать не долго взору:

вдали пролился плеск копыт

солдат с оглядкою бежит

приникнул сгорбившись к забору

тут всадник: взмах и блеск – и вмиг

шинель солдатская упала

и шашки отирая жало

глядит гарцуя всадник – лик

монгольский страшен и немирен

улыбкой торжества расширен

опасна буря но тревожней

ещо – затишье перемен

когда все глуше все возможней

непредставимый новый плен

несокрушимою стеною

жизнь окружает и растет

что может новою весною

внезапно рухнет через год

дождется ль этово крушенья

тот ротмистр что нашол приют

на кладбище под склепа сенью

иль пули дни ево сочтут

и выведен из гроба ночью

увидит звезды под стеной

и прах взаправду гробовой

покроет смеркнувшие очи

а наш герой лиш начал жить

порою этой необычной

впервые начал он учить

себя работой непривычной –

ходить на склады: чорный труд

потом покоя отупенье

и два осталось впечатленья

открытые случайно тут:

он ранним утром ждал других

рабочих – склад стоял высоко

с ево холма в полях далеко

был виден дождь: в столбах косых

он шол в холмах прозрачной тенью

и созерцая дымный ход

под облаков стоящих вод

герой познал самозабвенье

сознанья проблеск пронеся

в просекшем здешнее нездешним

до разделения на ся

до растворения во внешнем –

на складе в тот же день герой

клал на хомут хомут крутой

из них кривую стену строя

и вдруг строение такое

неопытным возведено

крушится на нево оно

и что же – он без перехода

в небытие перенесен

и пробуждаясь мыслит он:

жив но не смертной ли природы

испытанная тьма и вот

неощутимый переход

ее от жизни отделяет

движенья чувства дни места

все горстью праха отлетает

взять – дунуть и ладонь пуста

неведомово ожиданье

безбытья глуш и тишина

приглохшее существованье

знакомы тем чья жизнь полна

вот как у нашево героя

истории лихой игрою

в такие дни сновидец ждет

не дней загадок – ночи тайны

лиш в сонной чепухе встает

мир для сознанья не случайный:

в смещонных планах отражон

предавшись в опрометном мигу

весь день он предвкушает сон

как увлекательную книгу

от снов туманится и явь

в тумане он по жизни бродит

как нежить вековая навь

и правду дикую находит:

а что как все что вижу я

вокруг – премены и движенья

создание воображенья

игра двойная бытия

закрыть глаза и вновь открыть

и оборотней мир сметется

и человек в ничто очнется

как призрак оставаясь быть:

та правда кажется в природе

не только этих лет – окрест

разлита в сумрачном народе

в туманах этих диких мест

в дыханьи вечером полыни

Горыни плоских берегах

в оврагах где белеет в глине

людской ноги не знавший прах

в недвижной дикости разлита

в – движеньи быстрых перемен:

наездов некогда копыта

звучали возле этих стен

шли орды мчалися казаки

сменялись русские – поляки

и нынче наш совидец уж

следил как гимназистик – муж

здесь в виде гайдамака мчался

как шол немецкий здесь патруль

петлюровец скрывался пуль

как в самоходе здесь метался

в мундире синем генерал

как он под тем же кровом спал

где через час над картой сонный

сидел нахмуренный Буденный

и шли буденовцы – три дня

поток струился их багровый:

кто в красном сам а кто коня

покрыл попоной кумачовой

семь раз равнинный круг осок

был дымным зрелищем сражений –

как исторических движений

гулял здесь смертный ветерок

и укачалася волна

надолго ли – почти навеки:

на 20 лет усмирена

кровавой желтизной мутна

и исторические реки

вспять потекли в века в назад

отмстит истории возврат

опять здесь Польша – пролегает

до этих пастбищ и холмов

и космы вехам ветр качает

среди болотных тростников

с холма замковово крутово

за их чертою виден флаг

на зелени горит как мак

и слышен выстрел часовово

и мнится русским что они

– кто их превратностей достоин! –

не между двух великих воен –

двух революций стеснены

Глава пятая

все прошлое – места и лица

граница змеем сторожит

лиш изредка письмо как птица

через границу прокрылит

в нем дедушка рукой слепою

любимой дочери ещо

каракульку привета шлет

но вот уж с траурной каймою

неотвратимая пришла:

от жизни – горсткочкой зола

в письме портрет – старик бровастый

да связка жолклая листков

вязь неразборчивая слов

строк польских дождик блеклый частый –

проклятье матери – письмо

что сын хранил до самой смерти

(так дождалось оно в конверте

накрест завязано тесьмой –

возмездья: в правнуке обиды

отмстятся рода) старый ксендз

в костеле служит – панихидой

чужой не облегчая слез

так – что недавно было близко

отходит поглощаясь тьмой

и мать встревожена другой

трагическою перепиской

оборванный вдруг писем ряд:

из ссылки пишет Саша-брат

ещо он в памяти речистым

в косоворотке нигилистом

потом студентом и потом

зеленой тенью за винтом

теперь в засветной переписке

обрел простую гореч ран

рассказ безхитростный о близких

преполовляется в роман:

кто памятью ещо хранится

младенцем – нынче уж успел

полутрагически жениться

он сам устал и постарел

заметив старость вдруг – поникнул

шол улицей ево окликнул

возница с козел: эй старик

и этот разбудивший крик

вдруг все сказал и в самом деле

старик – так просто: жизнь прошла

вчера рожден а у купели

уж плещут смертные крыла

был с юности несчастен дядя

любви неискупленной ради

черта трагической любви

наследуется нам в крови

в своей жестокости дороже

победной легкости чужой

и первой буре роковой

наш отрок предается тоже

и повторяется беда

в племяннике – горят сгорая

начальной страстию года

свой след на жизни оставляя

все началось обычно: дама

на слабость жалуясь в гостях

бледна – ей предлагает мама

минутку полежать впотьмах

и в комнату ведет героя

там на диване головою

склонясь в измятой куртки ком

она лежит – в ночи потом

он долго в немоте вдыхает

забытый ею аромат

волос – уста ево горят

он ими к куртке приникает

насыщен мир видений чувств

зарницы токи пробегают

по телу – тускло озаряют

в окне сирени чорный куст – –

уж отрок пылкий жар влюбленья

жар безнадежный познавал

готов он снова на томленья

на яд жестокий тайных жал

но тут: нечаянным сближеньем

неуяснимым подарен

сердечным исполняясь пеньем

нежданным чудом потрясен –

все мало им теперь друг друга

из тесново двойново круга

не выходя они кружат

по пустырям среди оград

где липнет белена светами –

точа чуть слышный аромат

цветы татарника шипами

в крапиве ржавыми грозят

там в сорной огородной куче

желтеет дикий помидор

и плод они ево пахучий

съедают – близости символ

в развалинах стены как лозка

сгибается цветя березка

почти телесная бела

и это тайный знак влюбленных –

роднит он души а тела

томит в мечтах неизречонных

источник светлово тепла –

– она с собой в поля брала

растрепанную Раджа Йогу –

так с компасом идут в дорогу!

была та книга из таких

зачитанных до дыр до пятен

помадных оттисков руки

но был таинственно приятен

герою книжки этой вид

она впервые отворит

пред ним ево сознанья недра

однажды вечером гроза

застигла дома их лоза

в окне сновала лились ведра

струй по омолнийным кустам

по стеклам – поминутно там

то сада призрак появлялся

то призрак комнаты где он

рассказы дамы потрясен

все ниже перед ней склонялся:

превратный страшный человек

муж: лик с небесными глазами

в нем сочетался со страстями

жестокими – ее побег

с ребенком в армию сестрою

она прошла войну и тот

что смертью кажется второю

безумный ледяной поход

от кутежей кровавой корпии

меж трупов бредовых дежурств

разрозненность тупую чувств

спасал блаженный отрок морфий

в бреду столпотворился миф

в оставленной больнице тиф

– не отрасла ещо рунится

коса: руна пушистый зверь

над ликом где упрямо тлится

свет опрозрачнивший теперь

сквозь одиноческую стужу

– она не подчинится мужу –

пусть отнят сын чернит молва

и слабостью порою слезы

рождают горькие слова –

символ таинственный березы

в ней жив: как свет он вечно рос

тушили а он рос упрямо

от раджа йоги запах роз

молитва пост – смолкает дама

поникла – вот ее рассказ

не отводя горящих глаз

от лика бледново бледнея

весь напряжонный он встает

ладони на груди немея

крестом стесняются и вот

он опускается пред нею

лбом к половице тяжелея

чело как дар кладя свое

не ей страданию ее

гроза прошла душе не спится

во тьме он своево лица

блеск чует – в позе мертвеца

лежит не пробуя забыться

под утро он нагой встает

сквозь спальню темную крадется

родителей и в кухне льется

вода – студеную он льет

на плечи остужая тело

вдруг легкие шаги – слетела

на солнечный свободный плат

в окне открытом тень – назад

нет отступленья: он хватает

край зановески начинает

борьбу как Кадм стыдливо наг

сквозь полотно он видит дамы

взор удивленный – сжавши мак

в ладони пробует упрямо

она край плата ухватить

но полотно не поддается

и лиш на шве протлившись рвется

от времени гнилая нить

дыру руками расширяя

в мрак кухни глаз ее глядит

и поле битвы оставляя

он расплескав кувшин бежит

из смежной комнаты всем телом

горя – лицом же смертно белый

он наблюдает как она

смутясь отходит от окна

тут быстро быстро начинает

он одеваться: как догнать!

но слышит голос – это мать

ево из спальни окликает

мать недовольна уж давно

сим увлечением опасным

– к добру не приведет оно –

впервые с сыном не согласна

и не умеет он вместить

как может детских превращений

союзник – первых бурь влечений

ево волнений не делить

теперь в ево святой напасти

необоримейшей – она

враждебна первой взрослой страсти

и ей в жестокости равна

как объяснить: не верит мама

что сыну явлена та дама

с большово д и сын спешит

вот под окном прошол – бежит

весь день опять он пропадает

под вечер с дамой отдыхает

в тьме на диване – так молчат

часами – вдруг как взрыв – свеча

их всполошонных освещает:

мать на пороге и встает

скандал постыдный несуразный

он онемевший бледный ждет

конца сей бури безобразной

от вещей дремы пробужден

из планов внешних о земь кинут

еще видения в нем стынут

а дух нездешним сотрясен – –

с высот пятами вверх полет

на землю: плачущая дама

слеза вдоль горьких губ течот

в капоте со свечою мама –

от вечностей как мелок шаг

в фарс огорчонных смертных благ!

и ночью темным огородом

в оградах он бежал за ней

в слезах – потом среди полей

шла с узелком – на жизнь? на годы?

скрывалась с шопотом: прощай

касалась с ропотом: за что же

а он твердил ты всех дороже

решился я – за что! прощай

решился я – прощай! иди же

решился я – ушла но ближе

ближайших – кровных – чем тогда

ушла из жизни навсегда

а он свой смертный лиш решает

в обличьи Бога и людей

невидимых: прелюбодей

спор первый с Богом начинает

в полях он эту ноч прожил

и день – вторые сутки третьи

колючих трав и бьющих крыл

стрибожьих – кто то гонит плетью

сквозь терны звездные шипы

сквозь воздух золотой и синий

жжет совесть горечью полыни

горят гортань глаза стопы

он весь в жару изнемогает

но вызов некий принимает:

ты давший душу отними

бичуй провиснувший над нами

палач с небесными глазами

наляг коленом умертви

в ней нет греха: она березка!

и воплощая снов игру

к березе он припал и слезка

летит на лунную кору

стоит размыканный бессонный

на искупленье обречон

греховности едва вкушонной:

он здесь готов на смертный сон

и в самом деле засыпает

не смертным правда – мертвым сном

измокшево в росе лучом

ево рассветным пробуждает

богозарея высота

но где ж решонная где та

кому моленья мысли жертвы

ее уж ни живой ни мертвой

пронизан горестью герой

в продленной яви не увидит

и только сонною мечтой

но в темном измененном виде

порою явлена она

– то демон опрометный сна

личиной милою пугает:

вот лик ее в толпе мелькает

вот тень сквозится на виске

в гробу в соборе под свечами

и он влечот ее в мешке

по острым будякам песками

споткнувшись падает под склон

груз мертвенный за ним катится

и стоном сотрясая сон

он не умеет пробудиться

над ним в сорочке со свечой

отец сутулится: плечо

он гладит спящему с опаской

непонимающею лаской

тень от пылающей свечи

рукой по белым стенам водит

отец растерянно молчит

будильник с музычкой заводит

чтобы утешилось дитя

: ну что ты успокойся мальчик!

и такт мучительно крутя

дрожит от бешенства органчик

так не минут эоны – лет

раскручивается пружина

отец стоит над горем сына

и видно как он жалко сед

как дряхл – от ставшей в нем повадкой

неловкости дрожащих рук

до наскоро надетых брюк

смешной топорщащихся складкой

Глава шестая

в волчцах татарника свисает

колдуя рыжим клоком шерсть

где дух трагический блуждает

лаская плачущую персть

свершилось разделенье это

как двойники стоят два света

расщепленное страстью ся

на в и вне двоится я

пределы жития сдвигая

себя противополагая

коловращенью бытия

язык обычново сознанья

в том видит срок миропознанья

когда дотоле детский дух

мир принимающий как травы

испив познания отравы

во вне откроет зрак и слух

испив познанья каждый отрок

взволнованный взвихренный от ног

до вихря взвеянных волос

гуляет в пустоте адамом

меж сонц омолнийных и гроз

веков перепыленным хламом

мир наг зияет в дырах твердь

имен протлели одеянья

и ищет новые названья

адам встречая в поле жердь! –

не имя наименованье:

не жердь языческое жреть

и в жерди древний бог косится

так миф из имени творится

так мир из имени растет

так в имени дух новый дышит

и персть атомную сечот

и в ней иероглифы пишет

но чтобы с Богом в спор вступить

повелевать мирам царить

над изменяющейся перстью

достигнуть крайнево бессмертья

и с ангелами говорить –

миропознанья мига мало

миропознанье лиш начало:

биясь с молитвою о пол

дух силится растет томится

дрожа от хлада спать ложится

плоть в позе мертвеца на стол

в духовном деле не устанет

и тут – мертвя сознаньем персть[70] –

шипом язвящим грудь тиранит

из розы многожалый крест

но сон все так же неспокоен

и влажно воспален и жгуч

над спящим иномирный воин

меж тем в руке сжимает луч

зрак врубелевский полудикий

полусвятой из тьмы вперен

и просыпается дух с криком

сном любострастным искушон

он в облачном отвечном оном

ум очищая вновь и вновь

Добротолюбия законом

российской светлостью стихов

не очищается нимало

напрасно все! молчит Господь

ненасыщонной страсти жало

кусает бешеную плоть

и как помешаный он скоро

оставит книги искус дом

пойдет бродить – в углу собора

падет распластанный крестом

уже без мысли без надежды

без чуда без любви без слов

недавний бого-чтец и -слов

теперь темнее тьмы невежды

–––––––

меж тем с трагедией в разладе

гимназии тоскливый плен

чьей зевоты не переладит

миротрясенье перемен

пускай с усердием не книжки

но отсыревшие дрова

зимою тащат в класс мальчишки

чтоб ими поиграв сперьва

– игра веселая: по классу

поленья с грохотом летят –

потом растапливать по часу

свой класс – дрова пенясь шипят

и заскорузевшие руки

засунув в рукова сидит

словесник – взгляд мутя молчит

томясь от холода и скуки

жестокой мрачною чертой

обведена ево наука:

родной словесности герой –

злой лишности российской мука

уничиженья вещий рок

и сатирической трубою

всеистязующий смешок

над незадачливой судьбою:

страшней он – формул – перемен

когда стеснившись групкой жадной

толпятся школьники у стен

смакуя анекдот  площадный

от них украдкой отдалясь

герой наш уши зажимает

ища таинственную связь

меж тем чем дух ево сжигаем

и непристойностью – в тоске

что класс марает между делом

на перемаранной доске

исчерченной до глянца мелом

ничто тоски той не взорвет:

ни взрыв взаправдашный гранаты –

находку школьник в класс несет

блаженно пряча под заплаты

пока на переменке толк

он с другом между парт недрится

вдруг гром все в класс: там: дым клубится

и палец вбитый в потолок – –

ни взрыв иной – извне: теснится

из года в год здесь русский быт

бедней ущербней и грозит

судьба гимназии – закрыться

вот в округ едет комитет

родительский – отец оратор

уж реч заводит но куратор

бледнея обрывает: нет

о ручку ручку потирая

– то месть истории – сечот

ладонью воздух повторяя:

то месть истории! и вот

нет русской школы мрачный школьник

он предан лени на потоп

в заборы упирает лоб

иль в дымный потолок – затворник

но и без школьных стен тоска

сугубо душит как доска

в покоик выцветший нисходит

в дым папиросной пустоты

взгляд выпуклый бесцветный бродит

на струнах жолтые персты

открыточки над головами

тоскливой лишности печать

гитара – топкая кровать

и: га ва рила мени мать

не-е ва дись сво ра ми

а ночью стадко сжавши рот

протопывая в темность с мыком

– тот за трамбон тот за фагот –

в круженьи семенит безликом

бессловным стадком в улиц круг:

сопенье топот и мычанье

но в этой ночи одичанья

герою послан странный друг:

ни с кем не схожий он мечтатель

от отрочества мудр и сед

теософический читатель

в юродстве мистик и поэт

йог – практикует пранаяму[71]

маг – неподвижный пялит взгляд

глаза вперенные упрямо

слюдою чорною блестят

он совершенств для плоти чает

и избавления от тьмы

язык санскритский изучает

древнееврейские псалмы

в углу ево светильник тлеет

и мирро умащон чернеет

беззубый череп и плита

с санскритской тайнописью темной:

любомудрящие места

в микрокосмическом огромный

космический надумный мир

словесный непрерывный пир –

с любомудрящими речами

тревога духа входит в слух

взволнованный томится дух

сидят сближаясь головами

друзья и нежась чорный кот

в знак таро[72] коготок вонзает

и с улицы где ноч течот

мык бессловесный долетает

да друга мать – шуршит старушка

страшит ее гробовый тлен:

обходит вещую игрушку

грозу житейских перемен

дела бесед всенощных – службы

духовной гордость головы

он необычностью той дружбы

доволен: аглицкое вы

теснее их соединяет

их все сближает: хлад зимы

они трудятся – дровосеки

от инея белеют веки

у печки ночью тайна тьмы –

на корточках среди фиалок

в лесу весной они сидят

и ноч своим пустым фиалом

в мир изливает звездный град

весь неба-свод законов звездных

гороскопических ключей[73]

что льет на перстность водолей

что замыкают книгу «э!»[74]

гремя у бедер молний грозно –

пред книгою небесной друг

седины юные склоняет

кощунственно перстом бодает

таинственных символов круг –

вот день и нагость процвела

где сонце мечет знойным градом

на пастбище где дышит стадо

алеют дальние тела

бьют над купаньем женским в небо

по ветру белые крыла

а их загар чернее хлеба

нагой как дикий эфиоп

в пределах ветреново рая

друг – юный седовласый – лоб

в жердь рулевую упирая

плывет омыт и обожжон

стих бормоча бхагавадгитый[75]

среди купающихся жон

пусть прячут гневные ланиты

плывут на остров голубой

в необитаемый покой

бежит река времен в извивах

под их рукой теченье вод

премудро и неутомимо

так род течот столетьям в рот

в пасть времени – и сбросив пояс

ветр бродит берегом нагой

плескаясь в тростнике ногой

в песке перегоревшем роясь

бежит река меж черепков

прибрежных дынных черепов

меж дымных огородных станов

древесных голубых фонтанов

бежит прохладная река

тела людские омывая

густея к вечеру пока

игра на небе заревая

в чугун поток не превратит

тяжелый бронзовокипящий

и он метафорою вящей

в полночный стикс не побежит

и потекут в том чугуне

в каемке заревой тростинки

и снова жердь шуршит на дне

туман ложится вдоль долинки

остужен тел горячих пыл

и после поля улиц пыль

мешаясь с пудрой в лица дышит

визг женский шарканье вдоль плит

тут руфь под дверью хатки спит

и ноч косой ее колышит

друзья молчащие идут

в молчаньи продолжая труд

их совершенново общенья –

обменново мыслетеченья

но трещинка уже сквозит

у коловратности на службе:

в их хладной в их надумной дружбе

залог вражды горячей скрыт

герою кажется все чаще:

последней тайною богат

друг укрывается молчащий –

и подозрительностью вящей

он уходя в себя – объят

их разделяют не манеры:

пусть друг играет в маловеры

кощунственник среди «друзей»

бестрепетный богохулитель –

он тайны так хранит обитель:

порочности ему мерзей

лик плоский пошлости ушастой

им соблазнительны контрасты:

герой что не нарушит слов

нечистой мысли не изринет

в кругу их диком пьяном принят

у богохулов богослов

но без нево в попойках мрачных

чреваты тайнами друзья

и их чудачества удачны

им в даре отказать нельзя

ево ж бездвижность неизменна

он бдит одной ноздрей дыша[76]

но отвлечонная душа

все так же неблагословенна

и «святость» чувствует свою

не в серце он – на плоском лбу

и зависть ликом побледневшим

в подвижнике уж процвела

они ж в грехе своем кромешном

творят веселые дела

меж них один: в ланитах мохом

покрытый рыжезолотым

приветствует библейским вздохом

и златоустый веет дым:

в скрепленных проволокой латах

штанов – очитый и крылатый

в хитрописаньях искушон

хранит (аскет хранитель жон)

обет суровово молчанья –

молчанья в юродстве мычанья

забором ляжку ободрав

нагой под мышкой смявши платье

рысит в лесок мыча проклятья

дивя базарных встречных баб

и псы катятся под ногами

с дымящимися языками

то говорящий в нос: Декарт

то отыскав колоду карт

(всех уверяющий – крапленых) –

то вновь гуляющий в эонах

слова скандируя на изм

(науки дряхлой утешенье)

открыл векам уединизм –

практическое становленье

богов и равных им ученье

и впрямь в сем юродстве заложен

смысл протлевающих времен:

в пучинах жизни непреложен

отъединения закон:

проявленный в живом и смерти

отъединенный грустный дух

все тлится в тленной бедной персти

глубинный напрягая слух:

скит или чолн уединенья[77]

тень Бодхи[78] или тень весла

все пустынки ево спасенья

где нет столетию числа

вот созванный уедсобор[79]

в набитой кухонке капустой

сидят – семьею златоустой

стоят – сосредоточен взор

из тьмы пропахшей чорной кашей

из бездн колеблющихся вер

вперяясь в голубиность сфер

над юродством крылящих нашим

три друга – между них герой

они – апостолами знанья

пред ними – лиц суровый строй

с печатью мрачново вниманья

вот отрок с гривой золотой

в руке евангелье? Толстой?

нашедший истину познанья –

когда решится говорить

для регулярности дыханья

попросит форточку открыть

вот – с выцветшево снимка лица –

за ним напружился борец:

вперяется в свечу «отец» –

с большим перстнем самоубийца –

глубокомысленный юнец –

и утомясь от умной гили

и задышав ноздрями вдруг

прикрыв ладонью чертит друг:

сказать? друзья! – мы пошутили

среди забавников зловещих

тяжелодум честолюбив

забаву в скуку обратив

трактатом о духовной вещи –

себя почувствовал герой

на сем чудачливом соборе

в дурачимых угрюмом хоре

отсюда путь ево ночной

в последнее отъединенье

себе он предоставлен вновь:

и дружба так же как любовь

относится жизнетеченьем

в проклятье памяти и в сны:

один – в тьме внутреннево слуха

(родители исключены

телесные из жизни духа)

он погружает в тьму томов

богочитающее око

в мечте хотя бы стать пророком

смесив писанья всех веков –:

Да Хио Манавадхармашастра

Коран Абот Таотекинг[80]

в вазончике очится астра

преломлены воскрылья книг –

от лествицы высот пылится

зодиакальных чудищ твердь

ведро тяжолое кренится

скрипит колодезная жердь

и в гул подземных струй стекает

– где любострастия огонь

авва Евагрий утишает[81] –

веревка жгущая ладонь

и вот в один осенний день

листвой процветший но туманный

он ощутил предотблеск странный

и в нем – рентгеновидно тень

своей полупрозрачной формы –

тот отблеск рос в сиянье в свет

и мира возгорелись формы

прозрачнясь и меняя цвет:

дымились полыхая травы

звенела медная листва

от этой непомерной славы

кружась звенела голова

все ослепительней жесточе:

с каемкой огненною очи

вжигались полевых цветов

как угольки треща горели

во сне же выстрелы гремели

и речи непонятных слов

так в муку обращаясь длилось

но свет погас мир отгорел

и время в нем остановилось:

ни чувств ни памяти ни дел

как будто все испепелилось

застыло в мировой золе –

над тьмою сонца светит точка

и нет души лиш оболочка

пустая ходит по земле

не лишность как бывало в прошлом

от скуки сером плоском тошном

не гоголевский страшный сон

в тоске перетомленной века

но нетости оксиморон

из конченново человека:

бес-словный -весный весь сквозной

тот на ково идет прохожий

не замечая – кто похожий

на всех: всем – левой стороной

зеркальным плоским хоть трехмерным

не существуя существом

и бродит в мире тень пустом

тень белая кровавя терны

сидит на камне – неживой

благословенней камень серой

без-движья -душья -жизья мерой

согретый сонцем под стеной:

не греет сонце окружонных

величьем книжных мудрецов

души лишившихся и слов

от близости с неизречонным

Глава седьмая

живет вне времени и мира

блуждает нетый человек

в посюстороннем дне – а век:

давно оставлена квартира

и как пещерники живут

они в старинной башне: своды

здесь точат слизкий пот и воды

по стенам вековым текут –

бездомных беженцев приют:

в полу с решоткою окошко

над бездной чорной гнется пол

а лица в мраке – точно плошка

дымит коптилка: пламень гол

гол человек в постели парной –

ветшает тлится нить белья

дымок под своды самоварный

течот от чадново угля

укрывшись в самый чорный угол

герой наш вздув коптилки уголь

там занят магией: урок –

пасьянс зловещий из тарок

высчитывает гороскопы

дух занимает вещий счот

видений сна дневник ведет

ткет безнадежней пенелопы

из строк священных книг узор

цветник – гномический ковер

персть духом слова заряжая

магнитным полем окружон

во сне он видит тайны рая

богов – прелюбодейных жон

как ни клади магнита тела

на север юг ли – тот же сон:

плоть раскаленная до бела –

в пяту язвящий скорпион

в ключе он страшном гороскопа

снов голубой цветет цветник:

пир горний – возлежат циклопы

тароки символы и дик

надумный пирный их язык

их пирной речью отуманен

от страстной грезы сам не свой

идет он бледен дик и странен

по знойно белой мостовой

чтоб у витрины фотографа

где выцветает лбов забор

случайно встретить географа

вперившего блестящий взор

во все что пыточно постыло

в мир выцветающий окрест –

и призрак-педагог уныло

на мир подъемлет грозный перст:

о месте сторожа мечтает

завидном – в городском саду

но непривычный перст к труду

все наставительно блуждает

над ним над городом глухим

– с крыш безантенных вьется дым –

волна в эфире пролетает

проносит голос мировой –

над сном космический прибой

поющий голос вопиющий

глаголющий о жизни сущей

а здесь насупилась глуха

чумная дич дрожит ольха

белеет камень пыль курится

и мертвый выглянув на свет

шлет шляпой мертвому привет

в душе желая провалиться:

не видься – сгинь! и вурдалак

призрак унылый педагога

творится в водухе – дорога

свободна мир постылый наг

но снова чья то тень мелькает

из прошлово мертвец встает

упав в нем серце узнает

тень милую – она! святая

лучится нимбом голова

виденье! –: улица пустая

рябится сонцами листва

и снова белой мостовою

бредет не сущий нетый страх

под ослепительной стеною

соборной на пустых камнях

нагретых сонцем утюгах

отец крапивную цигарку

жжот лупой но рука дрожит

он полувидит полуспит

рукав разорванный торчит

а рядом такса – зверю жарко

лик изможденный белый спит

клюет он мудрым старым носом

сфинксообразново лица

уставясь в пустоту с вопросом

но обоняя папиросу –

и в дреме – чадную отца

так с видом вещим мудреца

дух безглагольный и безвестный

клевал он днями у стены

потом стучал в свой ящик тесный

костями – воздыхая: сны

предсмертные ево томили

и в судорогах наконец

скончался на полу мудрец

ево под башнею зарыли

в текущий и зловонный гной

и после размышлял герой

гностические размышленья –

о переменах воплощенья

и в размышленьях в мира ширь

за 20 пыльных верст мечтатель

пустился в ближний монастырь

(бытописатель описатель

тут показал бы: синь горе

в березках холмиков отроги

как из струения дороги

столп водружон в монастыре –)

но там искал вольномыслитель

не умиленную обитель

не буколический постой

в семье священника (покой

щемящий – ранний росный хмельник

к пруду студеному босой

крапивной стежкой – гудкий пчельник

пустынножитья идеал

что был излечен карой жал)

нет – еретический писатель

жил там в деревне: богочтец

смутитель или врач сердец

писанья вольный толкователь:

народом полный сад и он

в расстегнутой косоворотке

в руке с евангельем: муж кроткий

о чуде слово и – закон

и на стихе от Иоанна

покоя палец – недвижим

(ввиду волынсково тумана

холмов отображонных им)

сей вдохновенный проповедник

беседу-исповедь ведет:

мягчайший братский исповедник

сейчас в евангельи найдет

текст нужный отповедь благую

и губы братские целуя

усов ласкание дает

так услаждаясь отдыхая

герой глядится в светлый лик

и на прощанье удружая

берется взять охапку книг

провидца городскому другу

(провидец дружбой окружон:

все братья все друзья друг другу)

и просветленный книги он

– тяжолые томищи были –

влечот в обратных планах пыли

как много отроческих лет

вершинных юных как вериги

таскал на теле хилом книги

философ богобор поэт

и тяжкодум и легкосерд!

запретных ведений красоты

начальный любострастья класс

каким порокам учат нас

те переплеты и полеты

их неразжованная жуть

проглоченная вмиг страница

прокрыливает память птица

метафору – житейский путь! –

но та пандорина шкатулка

книг неразвязанный тючок

привел ево в покой заулка

на огражденный цветничок

где не цветы екклезиаста

цвели не гномы – просто астры

да травки жидкое кольцо –

на одряхлевшее крыльцо:

старик сосед таким кащеем

два шкафа под ключом хранил

бывало вытянувши шею

зацепит книжку хмур и хил

и стоя мусля перст листает

так сутки мог стоять подряд

так говорят стоял Сократ

вдруг посреди толпы смятенной

восхищен виденьем вселенной

так что ево ученики

свои постельные тюки

у ног ево расположили

а он очнувшись мудр и тих

перешагнувши через них

продолжил путь в базарной пыли

ужель возможен чистый ток

ещо в стихах повествованья

свирельный этот голосок

онегинских времен преданья

в цевнице рифм сквозистый вей

предбытий жизней и любвей!

печален страшен и отвратен

разложенный на части вид

в осколках лиры – пиерид

и тот поэт нам непонятен

и неприятен и смешон

кто силится очарованья

вернуть стихам повествованья

ево осмеянный закон –

но как же быть когда событий

нам задан небольшой урок:

любить со смертью спорить быть и

сей властный презирать поток

несущий разные явленья

из мира нижнево вращенья!

у старика соседа доч

она присутствует с вязаньем

при разговорах их – с вниманьем

в метафизическую ноч

взирается или не слышит

на нитку нитку молча нижет

порой лиш – мыслью смущена

два слова проронит она

и вот старик уже ревнует

наклочась горбится и дует

на пальцы и оставив доч

и гостя убегает проч

в обиде бормоча вздыхая

пыль с книжки ручкой отряхая – –

она молчит герой молчит

крючок в крючок блестя стучит

клубок под стол котенком скачет

собравшись с силами герой

ее забавит слов игрой

и разговор от шутки начат

он неожиданно растет

они уже к реке гуляют

их ветры вьюжные встречают

мир белым инеем цветет

она с открытой головою

горя румянцами – вреда

разгорячившимся собою

не причиняют холода

он в руковах ей руки греет

он бледен замкнут говорит:

что мертв весь выжжен и несыт

ни жить ни верить не умеет

и подойдя к речным брегам

холодным прахом заметенным

роняет ей: зачем я вам

нет в мире пристани рожденным

как я – под проклятой звездой!

неубедительно и книжно

звучит та правда – неподвижно

она глядит в нево: герой!

и вновь гуляют вспоминая

встречались где уже они:

в библиотеке сближены

бывали руки их не зная

друг друга – на балу большом

сидели рядом – так тароки

так числа вещи в мире сем

тасуются владеют сроки

таинственные той игрой –

мистический вселенной строй!

но в мистику не верит дева

ребро адамовое – ева

адаму в плоть возвращена

и тут кончается она

горят обветренные лица

она глотает порошок –

от ветра голова ломится

за печкой пропищит сверчок

и стон такой же долетает

сквозь дверь из спальни старика

и поцелуи разлучает

из Блока темная строка

потом с зимой сменяет Блока

луны кладбищенской в кустах

геометрическое око

вперенное без мысли в прах

поля их стерегут пустуя:

герой боится посвящать

теперь оплошно в тайны мать –

свой первый опыт помятуя:

кладбище поле лес овраг

места их бесприютной встречи

с оглядкой кутает он плечи

соразмеряя с девой шаг

не успевая соразмерить

лиш слов порою и она

уж замыкается бледна – –

ему ж легко: не нужно мерить

себя величием времен

и в бурях сих целится он

любовь их тлится задыхаясь

уж не довольствуясь собой

среди чужих домов скитаясь

побег обдумывая свой

и больше нету сил томиться

от ложных планов ум кружится:

в широкий мир вниз головой

решает броситься герой

скачок опасный неизбежным

им кажется – она в слезах

в разлуки горе безнадежном

они прощаются в кустах

но свершено – в окне вагонном

несется в омуте бездонном

кругла зловеща и хладна

пустая белая луна

в ее призрачные туманы

(в них вещ уже не вещ а вей)

уходят жизней и полей

геометрические планы:

вещественное тот же прах

так спички обгоревшей взмах

восьмерку оставляет в зреньи

но все тусклей никлее след –

так жизнь была и жизни нет

в я новом тень воспоминанья

лиш протечот порой бледна

как сквозь дорожные мельканья

зловещеликая луна

Глава восьмая

вот он чертежник вот актером

с бродячей трупой ездит он

на полустанке мрачным взором

в горящий семафор вперен

на сквозняке за кассой сонной

с дырявым пледом на ногах

над зала пропастью бездонной

бессонный укрощая страх

он видит: ложной был мечтою

сей путь и вот уж перед ним

Варшава – тупо недвижим

он под чугунною пятою

повисшей с чорново седла

стоит на площади бездомный

пред ним холодный мир огромный

чужой и каменный встает

куда идти? но он идет

среди цветных реклам шипящих

средь улиц празднично кипящих

идет: кружится голова

от голода – бездомной ночи

но мысль надменная жива

горят безумной верой очи:

он здесь лишеньем и трудом

свой возведет на камнях дом

и впрямь возводит но далеко

ещо: в труде не видно прока

пока ж на почте пострестант:

отчаянные утешенья

и Вислы мелкое движенье

и сыпь песка и ток лопат

и снов туманный вертоград

вот он лопатою ломает

замерзлый каменный песок

сломав в пустую тьму бросает

и рядом тот же плеск и ток

сосед невидимый вздыхает

лопату чистит и затем

как он – безвидное бросает

в метафизическую темь

за Вислой первая сирена

стенает скорбная – у ног

белеет изморозь иль пена

иль белый брошеный чулок

и в облаке тумана сером

уж различим двухмерный брат

и слева та же тень за делом

и плеск и снова стук лопат

так в мраке утреннем лопатой

ссыпатель висленских песков –

под вечер в галстуке крылатый

речей слагатель легкослов

в собраньях тесных эмигрантских

он принят равным только реч

ево дика в диспутах братских:

им избран мир а ими меч

он к ним из планов иномирных

нисходит прямо: богослов

в гром политических немирных

в толк поэтических в брань лирных

страстей – смешение умов

за чаем прений и стихов

они решают: он толстовец

они прощают: он юнец

и он смолкает наконец

хлебает чай непрекословясь

под тенью меловых божков

немой протоколист собраний

хранитель их речей и брани

потерянных низатель слов

тут перед ним сквозь чьи-то строфы

садясь за шумный ликий стол

с улыбкой хладной Философов^21

фигурой сгорбленной прошол:

сжав в пальцах острых папиросу

уж острой речью обнажил

все лицемерные вопросы – –

он острый взгляд остановил

на новом госте: улыбаясь

преувеличенно склоняясь

с неясной лаской руку жмет

впрямь или в шутку – кто поймет

так мрится жизни навожденье

но в этих бедах в этих снах

в тяжолых ноющих плечах

идет благое становленье:

душа становится видна

и он с волненьем замечает

с какой свободою она

беседует за чашкой чаю

знакомясь – твердо помнит звук

своей фамилии незвучной

с какою зоркостью научной

своих не смешивает рук

с руками разными чужими

в пожатий встрясе и зажиме

заклятьем внешней пустоты

заклят призрак недавний нетый

и вот сбываются мечты

мирочком суетным газеты:

оплаты нищенской закал

петитом чья то кровь и беды

в столовке даровой обеды

где рядом бывший генерал

с чужой тарелки доедает

украдкой слизкую марковь – –

в решимости герой наш бровь

чернильным палцем протирает

и шлет – зовя в неверный рай –

отчаянное: приезжай

уже вокзал колебля птице-

-центавро-змей парит-ползет

уж в ленте окон реют лица

бегут носильщики вперед

уж извергая пар из зева

вздохнуло обогнув перон

тогда посыпалось из чрева

помчалося со всех сторон

в коловращении дорожном

стоит затерян он но вот

– и невозможное возможным –

желанный образ узнает:

как эти белые морщинки

между бровей загладил зной

на складках кофты кружевной

ещо волынские пылинки –

стран невозвратных перепев

и он в слезах лицо воздев

влечот тугие чемоданы

в свои изученные планы

их извергает лязг вокзальный

в рев улиц шип рекламных жал

отброшенный билет трамвайный

дорогу им перебежал

ее смущает вихрь движенья

кругля глаза от изумленья

она глядит на домы: там

мираж сникающих реклам

вот из бутылки непомерной

огнями полнится бокал

и сник и вновь призрак неверный

огонь в пустоты расплескал

все здесь минутно смертно зыбко

мелькает бледный круг личин

и тень размыканной улыбки

секут блудящие лучи

окружены призраков кругом

они бегут она с испугом

не отпуская рукава

ево за ним спешит едва

ее беспомощность упреком

всех чемоданов тяжелей

на нем повисла – нежно к ней

склонясь глядит он ненароком

провидя свой великий грех –

вину за жизнь ее – за всех:

вот пред женою наречонной

не обручонной: так велит

их бегства тайна – обречонный

он открывает нищий быт

от глаз родителей укрытый

ветрами рока перевитый:

этаж возвышенный в нем дом

воздушный неправдоподобный –

ну растворится в вихре сем!

в нем – страх зачатия утробный

от слов зависимые дни –

газетных вымученных знаков

но сны исполнились: они

в сем фантастичнейшем из браков

вдвоем но как же дух несыт

как страшно тела насыщенье

над бездной тютчевской висит

их общей жизни навожденье

но все – спеша в домашний час

мнит серце –: вечно будет то же:

сквозь дверь – хозяйки бдящий глаз

за шкафом тесненькое ложе

шипящий примус сад обой

с метлой над горсточкою сора

жена смущонная судьбой

слезой развязанная ссора

и в горечи – словесный сот:

какой то фетик или кротик

живот без жал живети – вот

тож ума(и)лительное: вотик

язык ласкательный благой

что в поцелуях возникает

в какой-то час обрядовой

за мойкою волос за чаем

с пеною мыльной поцелуй

(все разрешая – долуокий)

мешается: текут потоки

вдоль губ солено-мыльных струй

от плеска их не слышны громы

не видно как во внешний понт

армада полунощи – домы

меж бездных ужасов плывет

но исполняется тревога –

все злей черней была она:

вторично дрогнул дух – война

уж мир от неба до порога

горит: дрожит шатаясь дом

крушатся исчезают страны

крылатых чудищ ураганы

карают громом и огнем

вокруг все хаосом объяты

бегут их кроет мрак ночной

пылают дымные закаты

пожарищ вещих над толпой

спасая жизнь свою от грома

с женой и наш герой спешат

успел он захватить из дома

фигуры чура – лар – пенат

кривой раскрашенный их корень

второю трапезою сыт

из меда творога и зерен[82]

теперь он их в пути хранит

чур – вещей тенью прародитель

и бледной смертной тенью внук

пред кем Сатурн путеводитель

и разрушенья дикий круг:

равнины бомбами изрыты

сожжонный поезда скелет

края дороги свеже взрыты:

могилы торопливой след

вот опрокинутые пушек

торчат призраки – вот поля:

как белым пухом из подушек

архивом устлана земля

вокруг рассыпаны патроны

и покатился под ногой

шлем пустотою жестяной

с ним – шляпа дамская вот стоны

где лошади раздутый труп

вот вырван с корнем мощным дуб

скрываясь днем от стай железных

в кустах – они в ночи точ в точ

в подземных закоцитных безднах

скитаются: безлунна ноч

лиш знаки гороскопов звездных

да вспышки дальних взрывов грозных

да зарева сквозь дич и жуть

опасный освещают путь

бегут безумные тароки

их страхи стерегут вокруг

кому судьбы известны сроки?

где путь где жизнь кто смерть кто друг?

бегут спасая жизни тленье

в своих заплечных узелках

в движеньи мнится им спасенье

но всюду неподвижный страх

их окружает: смерть гуляет

в дороге грабят умирают

за самоходом самоход

их обгоняет обдавая

бензином – в мраке исчезая

спеша как и они вперед

они завидуют их крыльям

но чаще все – к чему усилья!

им попадаются задрав

колеса в омуте канав

как Дух низвергнутый – машины

превращены – бензин сгорел –

в железный мертвый груз махины

и с них уж открутить успел

колеса ближний хуторянин

все диче вид ночных дорог

и топкий под ногой песок

но соглашается крестьянин

их подвезти – пора! жена

уж падает истомлена

уж мужа – за нево в тревоге

ее оставить на дороге

молила: слезы при звездах

стоят в расширенных глазах

теперь она на воз взмостившись

клюет на чьих-то узелках

а муж – на жерди в воз вцепившись

глотает сзади пыльный прах

так вот где счастье Цицерона

о коем Тютчев говорил:

он на пиру богов он пил

бессмертие из чаши оной

что ж смертный! ты бы предпочол

судьбу безвестную – крушеньям

сон – смерти грозной дуновеньям

и нектару – напиток пчол!

а жердь седлать совсем не дурно:

бдит мыслит нудит дух в беде

подставив бледный лоб звезде

он смотрит в тусклый глаз Сатурна

куда ведет ево звезда

зловещий жизни разрушитель?

где смысл в судьбе такой? когда

умилостивится гонитель

ево неведомый – но вот

пред ними быстрый Буг течот

за быстриною неизвестной

Волынь и там в избушке тесной

ево родители живут

живут ли что сулит свиданье

уж не исполнилось ли тут

девичье матери гаданье:

средь нищих чуждых диких мест

бугор и наклоненный крест

и как пред материнским домом

он явится беглец с такой

запретной тайною – женой!

так мыслит он перед паромом

снует меж берегов паром –

в местечке мертвом переправа

на бреге беглецов орава

с ксендзами воз – подвижный дом

катится на паром накренясь

за ним – они: плывут и пенясь

меж брегом и паромом вал

песок волынский облизал

поля в кустах лесок сосновый

песчаный путь кряжистый вяз

вопят колеса – груз пудовый:

ковчег с духовными увяз

сутаны подобравши скачут

ксендзы толкают свой ковчег

герой решает: вот удача –

попутчики и с ними бег

сквозь лес по корням продолжают

сутаны плещут помавают

картина дантова совсем

ксендзов он просит между тем

взять их с собой: не служат ноги

и страшен путь – жену на воз

а сам он может у колес

бежать за возом вдоль дороги

но совещаются ксендзы:

нет – труден путь а воз тяжолый

в нем много клади и казны

тут расступился лес и голый

открылся путь шоссейный им

ксендзы седлают воз хлестнувши

коней – молитву затянувши

во тьме скрываются лиш дым

провеял пыли – призрак ночи

да воз вдали дорогу точит

жена стоит: в ее глазах

уж не мольба не боль не страх –

какой то древнею личиной

лицо застыв искажено:

как в маске жуткою пучиной

глаза темнеют и пятно

от жажды чорных уст кривится

полубеззвучным пить и вот

ему сквозь маску эту мнится

довечный огненный исход

он лоб пылающий губами

ласкает – двое под звездами

на сотрясаемых камнях

под громом вьющим нижний прах!

подруга верная в скитаньи

в бездомьи мировом! вот в чом

нерукотворный смертных дом:

предвестий вещих оправданье

дом странствий в гороскопе – в нем

судеб неведомых игрою

полны – нездешним мраком кроя –

посюсторонние поля

дом странствий – ветхая земля

Примечания составителей

Совидец. Печатается по машинописи, посланной автором В.Ф. Булгакову 7 декабря 1940 г. (собрание Русского культурно-исторического музея, ГАРФ, ф. 6784, оп. 1, ед. хр. 48, лл. 13-25 об). Новая орфография (с индивидуальными изменениями Гомолицкого). Ср. также машинопись с рукописными поправками автора (1940), Literární archiv Památníku Národního písemnictví (Прага). Архив А.Л. Бема, cтихотворения Л. Гомолицкого. Рукописи Гомолицкого. №15.

Эпиграф – Тютчев, «Цицерон».

Гл. 1

ресницы вия – отсылка к повести Гоголя «Вий».

Сабакевич – отсылка к «Мертвым душам» Гоголя.

Бокли – Генри Томас Бокль (1821-1862), историк, автор знаменитой «Истории цивилизации в Англии», последователь позитивизма в методологии общественных наук.

Софья Паллна болна – отсылка к «Горю от ума» Грибоедова.

гадает ночью как Светлана...– отсылка к балладе В.А. Жуковского и ее преломлению в «Евгении Онегине» Пушкина.

Дядя Саша и оба описываемых здесь гадания фигурируют также в святочном рассказе: Г. Николаев <Л. Гомолицкий>, «Бабушкина елка», Меч, 1939, № 2, 8 января, стр. 8.

похитить милую в метель – отсылка к пушкинской «Метели» («Повести Белкина»).

Яблонна – пригород Варшавы.

парх еврей – пархатый еврей (жид).

кобольд – безобразный карлик-домовой.

Лев XIII – римский папа, умерший 20 июля 1903, за несколько недель до рождения Льва Гомолицкого.

к небожителям на пир – реминисценция стих. Тютчева «Цицерон».

Гл. 2

Сатурн и Уран – управители Водолея. Уран, рождавший детей-уродов, был отстранен от продолжения рода богов-чудовищ оскопившим его Кроносом. От каплей крови Урана родились богини мщения – эринии. Гомолицкий здесь вступает в диалог с поэмой Блока «Возмездие».

николаевка – водка.

Мик – домашнее имя мальчика–героя поэмы.

кометы косу видит сын – по-видимому, комета Галлея, наблюдавшаяся вблизи в 1910-1911 гг.

бабушка в суровой муке к ним приезжает умирать – ср.: Г.Николаев, «Бабушкина елка», Меч, 1939, № 2, 8 января, стр. 8.

винт – карточная игра.

Новое Время – название газеты А.С. Суворина, являвшейся рупором правых, реакционных кругов общества.

синица – отсылка к басне Крылова «Синица».

ломбер – старинная карточная игра.

баба Оля – пребывание в гостях у фрейлины «бабы Оли» описано в рассказе Гомолицкого (за подп.: Г.Николаев) «Навья трапеза»,Меч, 1937, № 1, 5-7 января, стр. 7-8.

Гл. 3

такс – один из главных персонажей в рассказе Г. Николаева «В такие дни...», Меч, 1938, № 16, 24 апреля, стр.5-6, в истории, повторенной и в данной главе поэмы.

покоик – уменьшительная форма от «покой» (комната).

эолова волна – ветер (Эол – властитель ветров в мифологии).

в саване воскресший лазарь – отсылка к  11-й гл. Евангелия от Иоанна.

Марсельеза – революционный гимн. Описывается обстановка Мартовской революции 1917.

самоход – автомобиль.

богорасленые растут – ср. строку «Богорасленые сады» в Эмигрантской поэме (Таллинн, 1936, стр. 5).

Гл. 4

гайдамаки – повстанцы на Правобережной Украине.

радушный говорок на о – окающий говор.

роится городок пред ним – описано прибытие в Острог в октябре 1917 г.

иософатова долина – правильней Иосафатова долина – упом. в ветхозаветной книге Иоиля (III, 2, 12); кладбище для низших слоев.

канонов византийских страж... князь в гробе каменном давно – речь идет о кн. Константине (Василии) Константиновиче Острожском (1527-1608). См. о нем: Митрополит Iларiон. Князь Костянтин Острозький i його культурна праця. Iсторична монографiя (Вiнiпег, 1958); Петро Саух. Князь Василь-Костянтин Острозький (Рiвне: Волинськi обереги, 2002).

братчанок долуоких племя – ср. строку «блуждает в мире долуоких» в Эмигрантской поэме (стр. 6).

гетовская Елена – Елена Прекрасная, прозреваемая Фаустом в колдовском зеркале, идеал женской красоты.

Платона – во второй редакции первой части «Романа в стихах» (1938) было: Плотина.

расформированный этап – это четверостишие вычеркнуто пером в машинописи.

ротмистр что нашол приют на кладбище – Ср. упоминание о покойном Масловском в рассказе Льва Гомолицкого «В завоеванной области» (Журнал Содружества, 1935, № 11, стр. 14) и аналогичный эпизод в повести «Ucieczka» (Бегство).

синий генерал – польский генерал.

С.М.Буденный – командующий красной 1-й Конной армией.

за их чертою виден флаг на зелени горит как мак – установленная мирным договором 1921 г. граница между Польшей и советским государством проходила в Остроге внутри города.

Гл. 5

все началось обычно: дама... – Ср. № 431.

Раджа йога – одна из ступеней совершенствования в учении йоги, наука обретения управления собственным умом, путь самопознания, ведущий к достижению «великого самоуглубления». См.: Йог Рамачарака. Раджа-Йога. Учение йогов о психическом мире человека. 2-е изд. (Петроград: Новый человек, 1915), стр. 59. Ср. письмо Гомолицкого к А.Л.Бему от 22 февраля 1926.

Ледяной поход – также Первый Кубанский, первая кампания Добровольческой армии против большевистского правительства (февраль-май 1918), начало Гражданской войны.

меж трупов бредовых дежурств – возможно, намек на «Бредовский поход» 1920 г., ознаменовавшийся высокими человеческими потерями из-за эпидемии тифа.

и в кухне льется вода – студеную он льет на плечи остужая тело – по-видимому, ироническая параллель к попыткам аввы Евагрия усмирения плоти.

начинает борьбу, как Кадм, стыдливо наг – аллюзия на рисунок в книге Рене Менара Мифы в искусстве, старом и новом (С.-Петербург, 1900), изображавший Кадма, пришедшего нагим с амфорой за водой и замахнувшегося камнем на дракона.

стрибожьих – Стрибог – бог ветра в восточнославянской мифологии.

эон – «Вездесущее», «вечное» (древнегреч.), в системе гностической философии в эонах проявляется сокровенная сущность непознаваемого первоначала.

Гл. 6

зрак врубелевский полудикий – возможно, отсылка к работам Врубеля на темы лермонтовского «Демона».

бежит река времен – отсылка к стихотворению Державина «Река времен в своем стремленьи...» (1816).

Добротолюбия законом – Ср. автобиографическую заметку «Эмигрантские писатели о себе. IV. Л.Н. Гомолицкий»,Молва, 1934, № 5, 6 января, стр. 3 и статью:  Л. Гомолицкий, «Блок и Добротолюбие», Меч. Еженедельник, 1934, № 11-12, 22 июля, стр.26-28.

Да-Хио – Та-iо (Да Хио) – книга Конфуция «Великое учение». См.: «Та-iо, или Великая Наука Конфуция (Кунг-Фу-Тсеу). Первая священная книга китайцев. (Перевод с французского)», в кн.: П.А. Буланже. Жизнь и учение Конфуция. Составил П.А. Буланже. Со статьей гр. Л.Н. Толстого «Изложение китайского учения» (Москва: Посредник, 1903) (Мудрость народов Востока. Вып. 1), стр. 95-105. О своих занятиях Конфуцием в 1941 году, чтении этого трактата в оригинале и собственном переводе его на русский язык Гомолицкий писал В.Ф. Булгакову.

Тао-те-кинг (Дао-де-дзин) – книга Лао-Цзы, фундамент даоистского учения. См.: Беттаки и Дуглас. Великие религии Востока. Перевод с английского Л.Б. Хавкиной. Под редакцией и со вступительной статьей профессора А.Н. Краснова (Москва, 1899), стр. 108-126; Н. Дмитриева, «“Пути и праведности устав”. Книга Лао-Тзе», Вестник Теософии, 1915, № 1-3.

дымились полыхая травы – ср. стих. «Предгрозовые электрические травы» в Цветнике (Таллинн, 1936), стр. 7.

родной словесности герой – злой лишности российской мука – речь идет о «лишнем человеке», герое русского реалистического романа XIX века.

без-движья –душья –жизья мерой. – По-видимому, правильнее было бы: (без)-жизнья.

грозит судьба гимназии – закрыться – русская гимназия в Остроге была закрыта в 1924 году, и Гомолицкий не смог пройти в ней полного курса обучения и получить аттестат зрелости. См. его письмо к А.Л.Бему.

герою послан странный друг – Речь идет о Михаиле Рекало. Образцы стихов Рекало Гомолицкий приводит в своих примечаниях в этом романе.

бежит река времен в извивах – см. примеч. к гл. 6.

стикс – река Стикс, отделяющая землю от царства ночи.

Руфь – праведница, героиня Пятикнижия, прабабушка царя Давида и праматерь Иисуса Христа.

предотблеск странный – ср. : Л. Гомолицкий, «В завоеванной области», Журнал Содружества, 1935, № 11, стр. 14-18; № 12, стр. 17-20.

гл. 7

Декарт – французский философ (1596-1650), исходивший в своей философии из дуализма души и тела.

Пенелопа – отсылка к «Одиссее» Гомера.

там занят магией: урок – пасьянс зловещий из тарок – в «Святочных октавах» (1939, № 315) рассказывается о прототипе «Боженьки» в рассказе «Смерть Бога», который и приобщил автора к занятиям магией.

гномический – относящийся к гноме (стихотворному изречению, афоризму).

сей вдохновенный проповедник – возможно, речь идет о посещении В.Ф. Марцинковского.

пандорина шкатулка – ящик Пандоры, источник всех людских бедствий.

мусля – мусоля.

пиериды – музы.

но все тусклей никлее след – «никлее», по-видимому, образовано от «сникнуть», «поникнуть».

Гл. 8

пострестант – до востребования.

мрится – замирает (?)

где рядом бывший генерал с чужой тарелки доедает украдкой слизкую морковь – эпизод это включен в очерк:  Л. Гомолицкий, «Архитектурная Шехерезада», Меч, 1934, № 8, 24 июня, стр. 11-12.

и невозможное возможным – отсылка к стих. А.А. Блока «Россия».

понт – море.

бездные ужасы – (прилагательное от «бездна») бездонные.

закоцитные – адские.

таро – древнеегипетская система тайных знаков, легшая в основу совокупностей (54 и 22) игральных и гадальных карт. См.: Эзотеризм. Энциклопедия (Минск: Интерпрессервис; Книжный Дом, 2002), стр. 815. Ср.: Папюс. Предсказательное таро, или ключ всякого рода карточных гаданий. Полное восстановление 78 карт египетского Таро и способа их толкования. 22 Старших и 56 Младших арканов. Составил доктор Папюс (С.-Петербург: Тип. «Печатный труд», 1912); Антонина Величко. Карты Таро. Без мистики и тайн (Москва: Скрин, 1998). См. также Лена Силард, «“Зангези” Хлебникова и Большие Арканы Таро», в ее кн.: Герметизм и герменевтика (С.-Петербург: Издательство Ивана Лимбаха, 2002), стр. 312-323.

Аннотации к авторским примечаниям

15.  Польский перевод последнего из процитированных здесь («Я обошел пугливо стол») Гомолицкий дал(1963) как свое собственное стихотворение (Czasobranie, P1, 271).

20.  Ср. Г. Николаев, «Навья трапеза»,  Меч, 1937, № 1, 5-7 января, стр. 7-8 и Г. Н-в, «Праздник Рождества», Меч, 1938, № 1, 7 января, стр. 7.

Набросок начала 10-й главы «Совидца» (1940 г.)

глава десятая

(начало)

землетряслись миры иные

в прах обращался вавилон

но снова каменные выи

упрямо в небо вспучит он

и вновь быть может балагана

вход хором истин сотрясен

мигнет неоном из тумана

скользнет авто: спешит диана

в кафэ где спит эндимион

за чашкой нектара где мило

бессмертный затвердив стишок

следить в окно как брат мой иов

прохожим тянет черепок

и рядом в холодке кофейном

свой освежает тонкий ум

зоил страж муз перстом лилейным

стихов размеривая шум

– стихи! – смирëнные витии

расщепленный атомный прах

на: словоер-тихи – (с)тихи-с

а тут они всë о стихиях!

истории! –: роман? в стихах?

стихи – черта воспоминанья

непрочный лунный материал

безумье – – и в стихах? роман?

молньерезвяся и играя

над линолеумом стола

блестит злорадное стило

небрежность рифмы отмечая

тут – ритм стандартный там – вонзая

с нажимом восклицанья кол

се в архаический глагол

вотще: зоилов кол смывает

волна – роман в прибое строк

ево поверхность ветерок

метафорический взрывает

то – колесо имеет ось

он – льется влажный многобокий

несметноокий все слилось

в пучин разболтанном потоке

и только скобки берегов

кичатся равенством мудреным

меж любомудрием богов

и смертным им не умудренным

перескажи ж нам богослов

сих волн кощунственные кручи:

изволь: на трапезе богов

где взвеявши седины тучам

ямб возливал из кубка Тютчев

где смех Владимир Соловьев

– гром гомерический – бросая

набрасывал проекты рая

где мрамор вдохновенных лиц

сиял в потусторонней сини –

зерном кормила голубиц

розовоперстой длань богини

и покатилося зерно

на нижнего вращенья дно:

сквозь все потопные глубины

громопронзенные веков

пророс убогий колосок

у Бога из волынской глины

и вот в ладонях растерев

зерно внучатое бессмертью

вкусил его не умерев

подверженный любви и смерти? –

бог? – отрок русский – –

на любомудрия отрог

кого влечот от нив от рек

где рог коровы воду пьющей

крушит плеща тростник цветущий

где холмики украсил град

барашками покрытый яблонь

где круглый розоватый облак

садился в гесперидов сад

и латинист с брюшком сократа

снимал курчавою рукой

солнцепронзенный плод ранета

под град копыт по мостовой:

там ливень конницы вздвоенной

в машине обгонял Буденный

а дщери сбор плодов златой

в подол ловили выступая

розовоперстою стопой

бакхической

на поле рая

средь огнеголубых цветов

плыла с улыбкой беатриче

и в юной философской диче

Пан возлежал среди холмов

и обращались гороскопы

тайн недовоплощенных тропы

созвездных чудищ и богов

небесных пламенных кругов

под хладным веяньем отзвездным

дубы сгибалися лозой

органом воздыхали бездны

блистая нижнею грозой

все шире все быстрей движенье

в круговращенье вовлечон

зря в волнах молний отраженья

и буре поверяя чолн

волненесется смертный слоги

молитвы направляя в

все соживущее: мир боги

места двухдневный цвет любви

бесплотная улыбка дружбы

века дом собственные я

все бездный вихрь сметая кружит

развоплощая бытия

круг жизни диче одиноче

посюсторонее вокруг

пустеет смертный рок пророча

и смертный поднимает рук

прозрачные от молний стебли:

в них остов в перстности сквозит

и оглушонный роком – внемля

гроз рокотанью – говорит:

кто ты свирепый мой гонитель

откройся назовись кто ты

и если ты за прошлых мститель

насыться – те отомщены

если божественный ты зритель

на гомерическом пиру –

пора: перемени игру

если же лик твой обречонность

та роковая предречонность

слепой стихии с прахом спор

будь справедлива – мутный взор

свирепый дикий необорный

усмешкою проясни чорной:

и ноч – сменяя вещий страх –

виденьем соблазняет прах

так смертный молит

но стихия –

все злее молнии лихие –

что ей до малости такой

что он зовет своей судьбой:

она веками сотрясает

а человек – едва ль он сам

природу счастья понимает:

о если б языком громам

подобным небо вопросило:

что нужно вам? быть! спать!

терпеть!

как он ответствовал бы силам?

ну вот вверху гремит – ответь

Примечания составителей

Печатается по машинописи, посланной Гомолицким В.Ф. Булгакову с письмом от 5 марта 1941 года, хранящейся в собрании Русского культурно-исторического музея, ГАРФ, фонд 6784, оп. 1, ед. хр. 48, лл. 26-27. Текст наброска предваряла просьба автора:

вариант главы восьмой

конец главы:

после строк:

«во тьме скрываются лиш дым

провеял пыли –  призрак ночи

да воз вдали дорогу точит»

вместо 24 заключительных строк

следующие четыре:

одни под небом на камнях

одни они стоят над бездной

в ночи в которой вей отзвездный

мятет смятенный нижний прах

СОВИДЕЦ  II

те дни уже не повторятся

когда тягучий перевод

умел заставить задыхаться

когда тяжолый переплет

хранил страничный вей мятущий

когда весна свой ствол цветущий

из снов тянула и стихов

к садам воздушным облаков

когда со стен старинной башни

предстал впервые кругозор

и ветер этих мест всегдашний

свой оперенный поднял спор

и встали над низиной нишей

на четырех холмах кладбища

и белым голубем собор

вон там в овраг сползает в паре

с кустом с могильново чела

и с рабской надписью чалма:

тут жили славные татаре

и до сих пор ещо монгол

в чертах широких лиц мелькает

тут конь стреноженный с могил

траву колючую срывает

за ветхой крепостной стеной

другое дикое кладбище

в дупло протлившееся нишей

врос камень от веков седой

с чертами ликов человечьих

львы на надгробьях стерегут

иероглиф библейской речи

символ благословенных рук

а по брегам оврага диким

стоят враждебные гроба

крестов грозят наклонно пики

и здесь с могильново горба

там ангел над стишком рыдает

и омертвевшево Христа

тысячекратно распинает

крестов спаленных высота

в овраге же слоится глина

в колючих травах козий сад

иософатова долина

среди кладбищенских оград

у мертвых области все шире

над крышами живых листвой

шумит о иномирном мире

прапращур выросший ветлой

на тленность вечность наступает

как исполинский мавзолей

с холма высокого взирает

бойницей замок – в нем музей

теперь пропыленный архивный

недавно же руиной дивной

стоял он – на камнях трава

росла и плакалась сова

тут кость с камнями участь делит

лом разбивая улиц грязь

пласт исторический шевелит

но и сей дуб лихое время

военным вихрем просечот

вот посреди гуляк зевак

взлетая как по ветру листик

уже гарцует гайдамак

величественный гимназистик

что в класс приходит со штыком

гранату прячет в парту важно

и романтическим огнем

чей взор полутомится влажно

ему влюбленные персты

ласкают клавиш пасть – чисты

в вечернем таинстве квартиры

пускай ночуют дезертиры

в могильных склепах щавеля

средневековых мумий кости

пускай уже дрожат поля –

грядут неведомые гости

просвищет первый соловей

весной какой-то в жизни каждой

и лепестков душистых ней

в предчувствии любовной жажды

кладбищенский покроет сад –

в сосне дремучей лунный взгляд

геометрическое око

и над раскидистой сосной

над одинокой головой

звезда провисшая высоко

открыт толпе заветный парк

парк в тихих парочках таится

под шелестом древесных арк

рябь лунная на лицах тлится

наш отрок хиленький – герой

тем временем с огромной книгой

библиотечною веригой

один справляется с весной

с посюсторонним в пререканьи

и входит в вечные слова

величественные деянья

в круженьи эта голова

ему уже не плоть – не пенный

плечей девических овал

но образ гетовской Елены

о любострастьи толковал

и в гимназической пустыне

на вечеринке где от ног

скрипит и гнется потолок

где в окнах парк дремучесиний

куда один лиш барабан

доходит – бухая – до слуха

братчанке в розовое ухо

он любомудрый вьет туман

потертый локоть укрывая

Платона бедной изъясняя

пока однажды пулемет

в ладоши плоские забьет

плеснет как из ведра струею[83]

вдоль окон и зайдется лес

окрестный пушечной пальбою

такс за снарядом точно бес

срывается – к нему взывают

из погреба где ожидают

борьбы сомнительной конца

соседка с видом мертвеца

поспешно крестится на взрывы

– на грома летнего порывы

так бабы крестятся – но вот

утихли громы настает

молчанье – кончилось! – и к чаю

зовет сосед не замечая

молчанье чем населено

а кто-то мучаясь задачей

безмолвья заслонил окно

и став за занавеской зрячей

прислушивается – висок

томит нездешний холодок

[его блуждать не долго взору:

вдали пролился плеск копыт

солдат с оглядкою бежит

приникнул сгорбившись к забору

тут всадник: взмах и блеск – и вмиг

шинель солдатская упала

и шашки отирая жало

глядит гарцуя всадник – ] [84]

семь раз равнинный круг осок

был дымным зрелищем сражений –

как исторических движений

гулял здесь смертный ветерок

и укачалася волна

надолго ли – почти навеки:

на 20 лет усмирена

кровавой желтизной мутна

и исторические реки

вспять потекли в века назад

отмстит истории возврат

опять здесь Польша – пролегает

до этих пастбищ и холмов

и космы вехам ветр качает

среди болотных тростников

с холма замковово крутово

за их чертою виден флаг

на зелени горит как мак

и слышен выстрел часового

[все прошлое – места и лица

граница змеем сторожит

лиш изредка письмо как птица

через границу прокрылит

в нем дедушка рукой слепою

любимой дочери ещо

каракульку привета шлет

но вот уж с траурной каймою

неотвратимая пришла:

от жизни – горсткочкой зола

в письме портрет – старик бровастый

да связка жолклая листков

вязь неразборчивая слов

строк польских дождик блеклый частый –

проклятье матери – письмо

что сын хранил до самой смерти

(так дождалось оно в конверте

накрест завязано тесьмой –

возмездья: в правнуке обиды

отмстятся рода) старый ксендз

в костеле служит – панихидой

[чужой] [85] не облегчая слез] [86]

в волчцах татарника свисает

колдуя рыжим клоком шерсть

где дух трагический блуждает

лаская плачущую персть

свершилось разделенье это

как двойники стоят два света

расщепленное страстью ся

на в и вне двоится я

пределы жития сдвигая

себя противополагая

коловращенью бытия

язык свободного [87] сознанья

в том видит срок миропознанья

когда дотоле детский дух

мир принимающий как травы

испив познания отравы

во вне откроет зрак и слух

испив познанья каждый отрок

взволнованный взвихренный от ног

до вихря взвеянных волос

гуляет в пустоте адамом

меж сонц омолнийных и гроз

веков перепыленным хламом

мир наг зияет в дырах твердь

имен протлели одеянья

и ищет новые названья

адам встречая в поле жердь! –

не имя наименованье:

не жердь языческое жреть

и в жерди древний бог косится

так миф из имени творится

так мир из имени растет

так в имени дух новый дышет

и персть атомную сечот

и в ней иероглифы пишет

но чтобы с Богом в спор вступить

повелевать мирам царить

над изменяющейся перстью

достигнуть крайнего бессмертья

и с ангелами говорить –

миропознанья мига мало

миропознанье лиш начало:

биясь с молитвою о пол

дух силится растет томится

дрожа от хлада спать ложится

плоть в позе мертвеца на стол

в духовном деле не устанет

и тут – мертвя сознаньем персть^8 – [88]

шипом язвящим грудь тиранит

из розы многожалый крест

но сон все так же неспокоен

и влажно воспален и жгуч

над спящим иномирный воин

меж тем в руке сжимает луч

зрак врубелевский полудикий

полусвятой из тьмы вперен

и просыпается дух с криком

сном любострастным искушон

он в облачном отвечном оном

ум очищая вновь и вновь

Добротолюбия законом

российской светлостью стихов

не очищается нимало

напрасно все! молчит Господь

ненасыщонной страсти мало

кусает бешеную плоть

уже без мысли без надежды

без чуда без любви без слов

недавний бого -чтец и -слов

теперь темнее тьмы невежды

–––––––

меж тем с трагедией в разладе

гимназии тоскливый плен

чьей зевоты не переладит

миротрясенье перемен

пускай с усердием не книжки

но отсыревшие дрова

зимою тащат в класс мальчишки

чтоб ими поиграв сперьва

– игра веселая: по классу

поленья с грохотом летят –

потом растапливать по часу

свой класс – дрова пенясь шипят

и заскорузившие руки

засунув в рукава сидит

словесник – взгляд мутя молчит

томясь от холода и скуки

но и вся школьных стен тоска[89]

сугубо душит как доска

в покоик выцветший нисходит

в дым папиросной пустоты

взгляд выпуклый бесцветный бродит

на струнах жолтые персты

открыточки над головами

тоскливой лишности печать

гитара – топкая кровать

и: га ва  рила мени мать

не-е ва дись сво ра ми

а ночью стадко сжавши рот

протоптывая в темность с мыком

– тот за тромбон тот за фагот –

в круженьи семенит безликом

бессловным стадком в улиц круг:

сопенье топот и мычанье

но в этой ночи одичанья

герою послан странный друг:

ни с кем не схожий он мечтатель

от отрочества мудр и сед

теософический читатель

в юродстве мистик и поэт

йог – практикует пранаяму^9

маг – неподвижный пялит взгляд

глаза вперенные упрямо

слюдою чорною блестят

он совершенств для плоти чает

и избавления от тьмы

язык санскритский изучает

древнееврейские псалмы

в углу ево светильник тлеет

и мирро умащон чернеет

беззубый череп и плита

с санскритской тайнописью темной:

любомудрящие места

в микрокосмическом огромный

космический надумный мир

словесный непрерывный пир –

с любомудрящими речами

тревога духа входит в слух

взволнованный томится дух

сидят сближаясь головами

друзья и нежась чорный кот

в злак таро^10 коготок вонзает

а с улицы где ноч течот[90]мык бессловесный долетает

да друга мать – шуршит старушка

страшит ее гробовый тлен:

обходит вещую игрушку

грозу житейских перемен

дела бесед всенощных – службы

духовной гордость головы

он необычностью той дружбы

доволен: аглицкое вы

теснее их соединяет

их все сближает: хлад зимы

они трудятся – дровосеки

от инея белеют веки

у печки ночью тайна тьмы –

на корточках среди фиалок

в лесу весной они сидят

и ноч своим пустым фиалом

в мир изливает звездный град

весь неба – свод законов звездных

гороскопических ключей^11

что льет на перстность водолей

что замыкает книгу «э!»12

гремя у бедер молний грозно –

пред книгою небесной друг

седины юные склоняет

кощунственно перстом бодает

таинственных символов круг –

вот день и нагость процвела

где сонце мечет знойным градом

на пастбище где дышит стадо

алеют дальние тела

бьют над купаньем женским в небо

по ветру белые крыла

а их загар чернее хлеба

нагой как дикий эфиоп

в пределах ветреново рая

друг – юный седовласый – лоб

в жердь рулевую упирая

плывет омыт и обожжон

стих бормоча бхагавадгитый^13

среди купающихся жон

пусть прячут гневные ланиты

плывут на остров голубой

в необитаемый покой.

бежит река времен в извивах

под их рукой теченье вод

премудро и неутомимо

так род течот столетьям в рот

в пасть времени – и сбросив пояс

ветр бродит берегом нагой

плескаясь в тростнике ногой

в песке перегоревшем роясь

бежит река меж черепков

прибрежных дынных черепов

меж дымных огородных станов

древесных голубых фонтанов

бежит прохладная река

тела людские омывая

густея к вечеру пока

игра на небе заревая

в чугун поток не превратит

тяжелый бронзовокипящий

и он метафорою вящей

в полночный стикс не побежит

и потекут в том чугуне

в каемке заревой тростинки

и снова жердь шуршит на дне

туман ложится вдоль долинки

остужен тел горячих пыл

и после поля улиц пыль

мешаясь с пудрой в лица дышит

визг женский шарканье вдоль плит

тут руфь под дверью хатки спит

и ноч косой ее колышит

друзья молчащие идут

в молчаньи продолжая труд

их совершенново общенья –

обменново мыслетеченья

но трещинка уже сквозит

у коловратности на службе:

в их хладной в их надумной дружбе

залог вражды горячей скрыт

герою кажется все чаще:

последней тайною богат

друг укрывается молчащий –

и подозрительностью вящей

он уходя в себя – объят

их разделяют не манеры:

пусть друг играет в маловеры

кощунственник среди «друзей»

бестрепетный богохулитель –

он тайны так хранит обитель:

порочности ему мерзей

лик плоский пошлости ушастой

им соблазнительны контрасты:

герой что не нарушит слов

нечистой мысли не изринет

в кругу их диком пьяном принят

у богохулов богослов

но без нево в попойках мрачных

чреваты тайнами друзья

и их чудачества удачны

им в даре отказать нельзя

его ж бездвижность неизменна

он бдит одной ноздрей дыша^14

но отвлечонная душа

все так же неблагословенна

и «святость» чувствует свою

не в серце он – на плоском лбу

и зависть ликом побледневшим

в подвижнике уж процвела

они ж в грехе своем кромешном

творят веселые дела

среди забавников зловещих

тяжелодум честолюбив

забаву в скуку обратив

трактатом о духовной вещи –

себя почувствовал герой

на сем чудачливом соборе

в дурачимых угрюмом хоре

отсюда путь его ночной

в последнее отъединенье

себе он предоставлен вновь:

и дружба так же как любовь

относится жизнетеченьем

в проклятье памяти и в сны:

один – в тьме внутреннего слуха

(родители исключены

телесные из жизни духа)

он погружает в тьму томов

богочитающее око

в мечте хотя бы стать пророком

смесив писанья всех веков –:

и вот в один весенний день

листвой процветший но туманный

он ощутил предотблеск странный

и в нем – рентгеновидно тень

своей полупрозрачной формы –

и отблеск рос в сиянье в свет[91]

и мира возгорелись формы

прозрачнясь и меняя цвет:

дымились полыхая травы

звенела медная листва

от этой непомерной славы

кружась звенела голова

все ослепительней жесточе:

с каемкой огненною очи

вжигались полевых цветов

как угольки треща горели

во сне же выстрелы гремели

и речи непонятных слов

так в муку обращаясь длилось

но свет погас мир отгорел

и время в нем остановилось:

ни чувств ни памяти ни дел

как будто все испепелилось

застыло в мировой золе –

над тьмою сонца светит точка

и нет души лиш оболочка

пустая ходит по земле

не лишность как бывало в прошлом

от скуки сером плоском тошном

не гоголевский страшный сон

в тоске перетомленной века

но нетости оксиморон

из конченного человека:

бес – словный – весный весь сквозной

тот на кого идет прохожий

не замечая – кто похожий

на всех: всем – левой стороной

зеркальным плоским хоть трехмерным

не существуя существом

и бродит в мире тень пустом

тень белая кровавя терны

сидит на камне – неживой

благословенней камень серый

без–движья –душья –жизья мерой

согретый сонцем под стеной:

не греет сонце окружонных

величьем книжных мудрецов

души лишившихся и слов

от близости с неизречонным

над ним над городом глухим

– с крыш безантенных вьется дым –

волна в эфире пролетает

проносит голос мировой –

над сном космический прибой

поющий голос вопиющий

глаголющий о жизни сущей

а здесь насупилась глуха

чумная дич дрожит ольха

белеет камень пыль курится

и мертвый выглянув на свет

шлет шляпой мертвому привет

в душе желая провалиться:

не видься – сгинь! и вурдалак

призрак унылый педагога

творится в водухе – дорога

свободна мир постылый наг

но снова чья-то тень мелькает

из прошлого мертвец встает

упав в нем серце узнает

тень милую – она! святая

лучится нимбом голова

виденье! –: улица пустая

рябится сонцами листва

и снова белой мостовою

бредет не-сущий нетый страх

под ослепительной стеною

соборной на пустых камнях

нагретых сонцем утюгах

отец крапивную цигарку

жжот лупой но рука дрожит

он полувидит полуспит

рукав разорванный торчит

а рядом такса – зверю жарко

лик изможденный белый спит

клюет он мудрым старым носом

сфинксообразного лица

уставясь в пустоту с вопросом

но обоняя папиросу –

и в дреме – чадную отца

так с видом вещим мудреца

дух безглагольный и безвестный

клевал он днями у стены

потом стучал в свой ящик тесный

костями – воздыхая: сны

предсмертные его томили

и в судорогах наконец

скончался на полу мудрец

его под башнею зарыли

в текущий и зловонный гной

и после размышлял герой

гностические размышленья –

о переменах воплощенья

и в размышленьях в мира ширь

за 20 пыльных верст мечтатель

пустился в ближний монастырь

(бытописатель описатель

тут показал бы: синь горе

в березках холмиков отроги

как из струения дороги

столп водружон в монастыре –)

но там искал вольномыслитель

не умиленную обитель

не буколический постой

в семье священника (покой

щемящий – ранний росный хмельник

к пруду студеному босой

крапивной стежкой – гудкий пчельник

пустынножитья идеал

что был излечен карой жал)

нет – еретический писатель

жил там в деревне: богочтец

смутитель или врач сердец

писанья вольный толкователь:

народом полный сад и он

в расстегнутой косоворотке

в руке с евангельем: муж кроткий

о чуде слово и – закон

и на стихе от Иоанна

покоя палец – недвижим

(ввиду волынского тумана

холмов отображонных им)

сей вдохновенный проповедник

беседу-исповедь ведет:

мягчайший братский исповедник

сейчас в евангельи найдет

текст нужный отповедь благую

и губы братские целуя

усов ласкание дает

так услаждаясь отдыхая

герой глядится в сладкий лик[92]

и на прощанье удружая

берется взять охапку книг

провидца городскому другу

(провидец дружбой окружон:

все братья все друзья друг другу)

и просветленный книги он

– тяжолые томища были –

влечот в обратных планах пыли

как много отроческих лет

вершинных юных как вериги

таскал на теле хилом книги

философ богобор поэт

и тяжкодум и легкосерд!

запретных ведений красоты

начальный любострастья класс

каким порокам учат нас

те переплеты и полеты

их неразжованная жуть

проглоченная вмиг страница

прокрыливает память птица

метафору – житейский путь! –

но та пандорина шкатулка

книг неразвязанный тючок

привел его в покой заулка

на огражденный цветничок

где не цветы екклезиаста

цвели не гномы – просто астры

да травки жалкое кольцо –

на одряхлевшее крыльцо:

старик сосед таким кащеем

два шкафа под ключом хранил

бывало вытянувши шею

зацепит книжку хмур и хил

и стоя мусля перст листает

так сутки мог стоять подряд

так говорят стоял Сократ

вдруг посреди толпы смятенной

восхищен виденьем вселенной

так что его ученики

свои постельные тюки

у ног его расположили

а он очнувшись мудр и тих

перешагнувши через них

продолжил путь в базарной пыли

ужель возможен чистый ток

ещо в стихах повествованья

свирельный этот голосок

онегинских времен преданья

в цевнице рифм сквозистый вей

предбытий жизней и любвей!

печален страшен и отвратен

разложенный на части вид –

в осколках лиры – пиерид

и тот поэт нам непонятен

и неприятен и смешон

кто силится очарованья

вернуть стихам повествованья

его осмеянный закон –

но как же быть когда событий

нам задан небольшой урок:

любить со смертью спорить быть и

сей властный презирать поток

несущий разные явленья

из мира нижнего вращенья!

у старика соседа доч

она присутствует с вязаньем

при разговорах их – с вниманьем

в метафизическую ноч

взирается или не слышит

на нитку нитку молча нижет

порой лиш – мыслью смущена

два слова проронит она

и вот старик уже ревнует

наклочась горбится и дует

на пальцы и оставив доч

и гостя убегает проч

в обиде бормоча вздыхая

пыль с книжки ручкой отряхая – –

она молчит герой молчит

крючок в крючок блестя стучит

клубок под стол котенком скачет

собравшись с силами герой

ее забавит слов игрой

и разговор от шутки начат

он неожиданно растет

они уже к реке гуляют

их ветры вьюжные встречают

мир белым инеем цветет

она с открытой головою

горя румянцами – вреда

разгорячившимся собою

не причиняют холода

он в рукавах ей руки греет

он бледен замкнут говорит:

что мертв весь выжжен и несыт

ни жить ни верить не умеет

и подойдя к речным брегам

холодным прахом заметенным

роняет ей: зачем я вам

нет в мире пристани рожденным

как я – под проклятой звездой!

неубедительно и книжно

звучит та правда – неподвижно

она глядит в него: герой!

и вновь гуляют вспоминая

встречались где уже они:

в библиотеке сближены

бывали руки их не зная

друг друга – на балу большом

сидели рядом – так тароки

так числа вещи в мире сем

тасуются владеют сроки

таинственные той игрой –

мистический вселенной строй!

но в мистику не верит дева

ребро адамовое – ева

адаму в плоть возвращена

и тут кончается она

горят обветренные лица

она глотает порошок –

от ветра голова ломится

за печкой пропищит сверчок

и стон такой же долетает

сквоз дверь из спальни старика

и поцелуи разлучает

из Блока темная строка

потом с зимой сменяет Блока

луны кладбищенской в кустах

геометрическое око

вперенное без мысли в прах

поля их стерегут пустуя:

герой боится посвящать

теперь оплошно в тайны мать –

свой первый опыт памятуя:

кладбище поле лес овраг

места их бесприютной встречи

с оглядкой кутает он плечи

соразмеряя с девой шаг

не успевая соразмерить

лиш слов порою и она

уж замыкается бледна – –

ему ж легко: не нужно мерить

себя величием времен

и в бурях сих целится он

любовь их тлится задыхаясь

уж не довольствуясь собой

среди чужих домов скитаясь

побег обдумывая свой

и больше нету сил томиться

от ложных планов ум кружится:

в широкий мир вниз головой

решает броситься герой

скачок опасный неизбежным

им кажется – она в слезах

в разлуки горе безнадежном

они прощаются в кустах

но свершено – в окне вагонном

несется в омуте бездонном

кругла зловеща и хладна

пустая белая луна

в ее прозрачные туманы[93]

(в них вещ уже не вещ а вей)

уходят жизней и полей

геометрические планы:

вещественное тот же прах

так спички обгоревшей взмах

восьмерку оставляет в зреньи

но все тусклей никлее след –

так жизнь была и жизни нет

в я новом тень воспоминанья

лиш протечот порой бледна

как сквозь дорожные мельканья

зловещеликая луна[94]

вот он чертежник вот актером

с бродячей трупой ездит он

на полустанке мрачным взором

в горящий семафор вперен

на сквозняке за кассой сонной

с дырявым пледом на ногах

над зала пропастью бездонной

бессонный укрощая страх

он видит: ложной был мечтою

сей путь и вот уж перед ним

Варшава – тупо недвижим

он под чугунною пятою

повисшей с чорного седла

стоит на площади бездомный

пред ним холодный мир огромный

чужой и каменный встает

куда идти? но он идет

среди цветных реклам шипящих

идет: кружится голова

от голода – бездомной ночи

но мысль надменная жива

горят безумной верой очи:

он здесь лишеньем и трудом

свой возведет на камнях дом

и впрямь возводит но далеко

ещо: в труде не видно прока

пока ж на почте пострестант:

отчаянные утешенья

и Вислы мелкое движенье

и сыпь песка и ток лопат

и снов туманный вертоград

вот он лопатою ломает

замерзлый каменный песок

сломав в пустую тьму бросает

и рядом тот же плеск и ток

сосед невидимый вздыхает

лопату чистит и затем

как он – безвидное бросает

в метафизическую темь

за Вислой первая сирена

стенает скорбная – у ног

белеет изморозь иль пена

иль белый брошенный чулок

и в облаке тумана сером

уж различим двухмерный брат

и слева та же тень за делом

и плеск и снова стук лопат

[так в мраке утреннем лопатой

ссыпатель висленских песков –

под вечер в галстуке крылатый

речей слагатель легкослов[95]

[они решают: он толстовец

они прощают: он юнец

и он смолкает наконец

хлебает чай непрекословясь

под тенью меловых божков

немой протоколист собраний

хранитель их речей и брани

потерянных низатель слов

тут перед ним сквозь чьи-то строфы

садясь за шумный ликий стол

с улыбкой хладной Философов

фигурой сгорбленной прошол:

сжав в пальцах острых папиросу

уж острой речью обнажил

все лицемерные вопросы – –

он острый взгляд остановил

на новом госте: улыбаясь

преувеличенно склоняясь

с неясной лаской руку жмет

впрямь или в шутку – кто поймет] [96]

так мрится жизни наважденье

но в этих бедах в этих снах

в тяжолых ноющих плечах

идет благое становленье:

душа становится видна

и он с волненьем замечает

с какой свободою она

беседует за чашкой чаю

знакомясь – твердо помнит звук

своей фамилии незвучной

с какою зоркостью научной

своих не смешивает рук

с руками разными чужими

в пожатий встрясе и зажиме

заклятьем внешней пустоты

заклят призрак недавний нетый

и вот сбываются мечты

мирочком суетным газеты:

оплаты нищенской закал

петитом чья-то кровь и беды

в столовке даровой обеды

где рядом бывший генерал

с чужой тарелки доедает

украдкой слизкую морковь – –

в решимости герой наш бровь

чернильным пальцем протирает

и шлет – зовя в неверный рай –

отчаянное: приезжай

уже вокзал колебля птице–

–центавро–змей парит–ползет

уж в ленте окон реют лица

бегут носильщики вперед

уж извергая пар из зева

вздохнуло обогнув перон

тогда посыпалось из чрева

помчалося со всех сторон

в коловращении дорожном

стоит затерян он и вот[97]

– и невозможное возможным –

желанный образ узнает:

как эти белые морщинки

между бровей загладил зной

на складках кофты кружевной

ещо волынские пылинки –

стран невозвратных перепев

и он в слезах лицо воздев

влечот тугие чемоданы

в свои изученные планы

их извергает лязг вокзальный

в рев улиц шип рекламных жал

отброшенный билет трамвайный

дорогу им перебежал

ее смущает вихрь движенья

кругля глаза от изумленья

она глядит на домы: там

мираж сникающих реклам

вот из бутылки непомерной

огнями полнится бокал

и сник и вновь призрак неверный

огонь в пустоты расплескал

все здесь минутно смертно зыбко

мелькает бледный круг личин

и тень размыканной улыбки

секут блудящие лучи

окружены призраков кругом

они бегут она с испугом

не отпуская рукава

ево за ним спешит едва

ее беспомощность упреком

всех чемоданов тяжелей

на нем повисла – нежно к ней

склонясь глядит он ненароком

провидя свой великий грех –

вину за жизнь ее – за всех:

от слов зависимые дни –

газетных вымученных знаков

но сны исполнились: они

в сем фантастичнейшем из браков

вдвоем но как же дух несыт

как страшно тела насыщенье

над бездной тютчевской висит

их общей жизни навожденье

но все – спеша в домашний час

мнит серце –: вечно будет то же:

сквозь дверь – хозяйки бдящий глаз

за шкафом тесненькое ложе

шипящий примус сад обой

с метлой над горсточкою сора

жена смущонная судьбой

слезой развязанная ссора[98]язык ласкательный благой

что в поцелуях возникает

в какой-то час обрядовой

за мойкою волос за чаем

с пеною мыльной поцелуй

(все разрешая – долуокий)

мешается: текут потоки

вдоль губ солено-мыльных струй

от плеска их не слышны громы

не видно как во внешний понт

армада полунощи–домы

меж бездных ужасов плывет

и разряжается тревога – [99]

все злей черней была она;

вторично дрогнул дух: – война

уж мир от неба до порога

горит: дрожит шатаясь дом

крушатся исчезают страны

крылатых чудищ ураганы

карают громом и огнем

вокруг все хаосом объяты

бегут их кроет мрак ночной

пылают дымные закаты

пожарищ вещих над толпой

равнины бомбами изрыты

сожжонный поезда скелет

края дороги свеже взрыты:

могилы торопливой след

вот опрокинутые пушек

торчат призраки – вот поля:

как белым пухом из подушек

архивом устлана земля

вокруг рассыпаны патроны

и покатился под ногой

шлем пустотою жестяной

с ним – шляпа дамская вот стоны

где лошади раздутый труп

вот вырван с корнем мощный дуб

скрываясь днем от стай железных

в кустах – они в ночи точ в точ

в подземных закоцитных безднах

скитаются: безлунна ноч

лиш знаки гороскопов звездных

да вспышки дальних взрывов грозных

да зарева сквозь дич и жуть

опасный освещают путь

бегут безумные тароки

ох страхи стерегут вокруг

кому судьбы известны сроки?

где путь где жизнь кто смерть кто друг?

бегут спасая жизни тленье

в своих заплечных узелках

в движеньи мнится им спасенье

но всюду неподвижный страх

их окружает: смерть гуляет

в дороге грабят умирают

за самоходом самоход

их обгоняет обдавая

бензином – в мраке исчезая

спеша как и они вперед

они завидуют их крыльям

но чаще всё – к чему усилья!

им попадаются задрав

колеса в омуте канав

как Дух низвергнутый – машины:

превращены – бензин сгорел –

в железный мертвый груз махины

и с них уж открутить успел

колеса ближний хуторянин

все диче вид ночных дорог

и топкий под ногой песок

но соглашается крестьянин

их подвезти – пора! жена

уж падает истомлена

уж мужа – за него в тревоге

ее оставить на дороге

молила: слезы при звездах

стоят в расширенных глазах

теперь она на воз взмостившись

клюет на чьих-то узелках

а муж – на жерди в воз вцепившись

глотает сзади пыльный прах

так вот где счастье Цицерона

о коем Тютчев говорил:

он на пиру богов он пил

бессмертие из чаши оной

что ж смертный! ты бы предпочол

судьбу безвестную – крушеньям

сон – смерти грозной дуновеньям

и нектару – напиток пчол!

а жердь седлать совсем не дурно:

бдит мыслит нудит дух в беде

подставив бледный лоб звезде

он смотрит в тусклый глаз Сатурна

куда ведет его звезда

зловещий жизни разрушитель?

где смысл в судьбе такой? когда

умилостивится гонитель

его неведомый – но вот

пред ними быстрый Буг течот

за быстриною неизвестной

Волынь и там в избушке тесной

его родители живут

живут ли что сулит свиданье

уж не исполнилось ли тут

девичье матери гаданье:

средь нищих чуждых диких мест

бугор и наклоненный крест

и как пред материнским домом

он явится беглец с такой

запретной тайною – женой!

так мыслит он перед паромом

снует меж берегов паром –

в местечке мертвом переправа

на бреге беглецов орава

с ксендзами воз – подвижный дом

катится на паром накренясь

за ним – они: плывут и пенясь

меж брегом и паромом вал

песок волынский облизал

поля в кустах лесок сосновый

песчаный путь кряжистый вяз

вопят колеса – груз пудовый:

ковчег с духовными увяз

сутаны подобравши скачут

ксендзы толкают свой ковчег

герой решает: вот удача –

попутчики и с ними бег

сквозь лес по корням продолжают

сутаны плещут помавают

картина дантова совсем

ксендзов он просит между тем

взять их с собой: не служат ноги

и страшен путь – жену на воз

а сам он может у колес

бежать за возом вдоль дороги

но совещаются ксендзы:

нет – труден путь а воз тяжолый

в нем много клади и казны

тут расступился лес и голый

открылся путь шоссейный им

ксендзы седлают воз хлестнувши

[коней – молитву] затянувши[100]во тьме скрываются лиш дым

провеял пыли – призрак ночи

да воз вдали дорогу точит

жена стоит: в ее глазах

уж не мольба не боль не страх –

какой-то древнею личиной

лицо застыв искажено:

как в маске жуткою пучиной

глаза темнеют и пятно

от жажды чорных уст кривится

полубеззвучным пить и вот

ему сквозь маску эту мнится

довечный огненный исход

в пространствах пустоты надзвездной

они стоят бежит над бездной

дорога в чорные поля

дом странствий – ветхая земля

от дома остается пепел

на прахе печ за ней горшок

не узнавая мира петел

трубит ероша гребешок

кровати закопчонный остов

насестом кажется ему

плывет по небу дымный остров

ночную раскаляя тьму

расставлены столпами дымы

их круг в холмах неопалимый

мерцает: день и ноч видны

пометки грозные войны

и днем и ночью вдоль дороги

сопровождают мертвецов

немые гробы – холм убогий

крест безымянный из сучков –

смущая их недоуменьем

превратность беглецов хранит:

их гибель кажется спасеньем

спасенье тем что им грозит

испепелен их путь обратный

сулит им неизвестный быт

в судьбе напрасной и превратной

как труп обугленный лежит

еще дымящийся безглавый

столицы мир: и сер и дик

в ожогах искажонный лик

над черной Вислою Варшавы

тут в лавку загорожен вход

могилой свежею безкрестной

в огнях кладбищенских цветет

там площадь: мертвым стало тесно

и тесно на земле живым

они на улицы выходят

торгуют покупают бродят

вдыхая трупный дух и дым

а рядом с уличным кладбищем

уж осажденное толпой

кафэ где смешан враг и свой –

лопочет джаз из пепелища

[неистребляемый в огне

один лишь смертник добровольный

в своей пустыне своевольной

в последнем дремлет полусне:

близь висленских песчаных плесов

в лесу сквозит сосновом дом

где в сад сутулясь Философов

ещо выходит сжавши том

Бальзака в колпаке китайском

с рукой повязанной глядит

уснувшим взором – семенит

к невидимой поляне райской

в тень закоцитных берегов

обломок века золотого

просеменив над тьмой веков

не вспоминает он былого

он усыпает – лиш в бреду

к нему ещо приходят тени

и окружон толпой видений

готовит смутный дух к суду

обросший жосткой бородою

косноязычною рукою

отекшей хладною накрыв

благословляет

он героя

над сей трагической судьбою

вздох вещим стоном проронив] [101]

показывает византии

французский хиленький альбом

«вот всё что вывез я с собой»

косят суровые святые

последний слепо ищет лист:

«и оборвалось!» дальше – чист

(показывает) мир – в нем пусто

«труба времён – а где искусство»

(достойное!) в конце ж листов

альбома – вырезки стихов

«где тут молитвенник» перчаткой

он шарит те перепечатки

«провал и здесь лиш – » но потух

и усыпает гордый дух.[102]

[теперь протянутый и чорный

по христиански приобщон

ум приобщив мечте соборной

посмертной ночи предан он

над ним свеча желтея тает

псалмы славянские читает

герой наш – тоненький завет

с крестами редкими помет

вот стих покойного рукою

отчерчен вещею чертою:

дней наших семь десятков лет

(как точно! мыслит чтец: мы просим

и буква нам дает ответ)

при большей крепости же восемь

и лучшая пора в них

(с ним

нас правды смертные находят)

труд и болезнь ибо проходят

быстротекут и мы летим^21 [103]

на Воле – звалось так кладбище

и впрямь нет воли в мире сем!

один в простой могиле нищей

под низким с кровлею крестом[104]

дубовым (как просил при жизни)

лицом к невидимой отчизне

к далеким гробам обращон

теперь вкушает путник сон

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

над землей

безмолвясь холод гробовой

творился в полумрака дыме

и сжавшись посерев герой

поплелся призрак нелюдимый

в свой обездоленный покой] [105]спешил из бурь беглец в свой мир

дом уцелел – дом пуст дом сир

все тут ещо напоминает

семейный разоренный быт

чур-лар домашний помавает

рукою: дарит иль грозит

во тьме не зажигая света

герой стоит: упрямо он

чего-то ждет но нет ответа

ни в ни вне и в чорный сон

ложится он не раздеваясь

над крышей громом разлетаясь

негрозный больше самолет

мчит громкогласный и победный

в диск неба ударяясь медный

и влага звездная течот

из чащи чорной водолея:

нагой и чорный ганимед^22

нагой на крыше став развея

свой пояс сквозь тела планет

он точит звездные влиянья

на гороскопы мирозданья

и видит: звездная волна

от бездны одного окна

отвеялась в окне же призрак

на крышу лезет – мертвеца

он в сюртуке но без лица

скользит лунатик по карнизу

и каркнув в птицу обратясь

крылом созвездий спутав вязь

хватает в когти ганимеда:

парит сквозь тучи водолей

и вот уже среди полей

где из волны выходит леда

где строй гигантов за столом

грохочет возлежа сверкая

из чаши нектар возливая

в пиру для смертных роковом

и смертный водит диким взглядом

пирующих он узнает:

Конфуций Кришне подает[106]плод лунный тут же плещет рядом

веселый старец Ляотсе

собравши скатерть Магомету

ключом он чертит схему света

сидит в младенческой красе

Муж точно в Галилейской Кане

и Геба утопив в стакане

лазурный локон дразнит птиц

седых всклокоченных орлиц

черты паросские застыли

и смертный узнает сей ряд

пока грохочут говорят:

то боги что его томили

среди земных напрасных бед!

теперь он призван в их совет

он хочет говорить но видит:

с руки богининой

зерно

скатилось в огнезарном виде

на нижнего вращенья дно

следя за ним в его паденьи

он видит снизу повторенье

земной истории своей:

вот из зерна среди полей

сквозь все потопные глубины

громопронзенные веков

пророс убогий колосок

из трещинки волынской глины

в ночи в ладонях растерев

зерно внучатое бессмертью

вкусил его не умерев

подверженный любви и смерти

на любомудрия отрог

кого влечот от нив от рек

где рог коровы воду пьющий

крушит плеща тростник цветущий

где холмики украсил град

барашками покрытый яблонь[107]

где круглый розоватый облак

садился в гесперидов сад[108]

и латинист с брюшком Сократа

снимал курчавою рукой

солнцепронзенный плод ранета

под плеск копыт по мостовой:

там ливень конницы вздвоенной

в машине обгонял Буденный

а дщери сбор плодов златой

в подол ловили выступая

розовоперстою стопой

бакхической

на поле рая

средь огнеголубых цветов

плыла с улыбой беатриче

и в юной филoсофской диче

Пан возлежал среди холмов

и обращались гороскопы

тайн недовоплощенных тропы

созвездных чудищ и богов

небесных пламенных кругов

под хладным веяньем отзвездным

дубы сгибалися лозой

органом воздыхали бездны

блистая нижнею грозой

все шире все быстрей движенье

в круговращенье вовлечон

зря в волнах молний отраженье

и буре поверяя чолн

волненесется смертный слоги

молитвы направляя в

всё соживущее: мир боги

места двухдневный цвет любви

бесплотная улыбка дружбы

века дом собственные я

всё бездный вихрь сметая кружит

развоплощая бытия

круг жизни диче одиноче

посюстороннее вокруг

пустеет смертный рок пророча

и смертный подымает рук

прозрачные от молний стебли:

в них остов в перстности сквозит

и оглушонный роком – внемля

гроз рокотанью – говорит:

кто ты свирепый мой гонитель

откройся назовись кто ты

и если ты за прошлых мститель

насыться – те отомщены

если божественный ты зритель

на гомерическом пиру –

пора: перемени игру

если же лик твой обречонность

та роковая предречонность

слепой стихии с прахом спор

будь справедлива – мутный взор

свирепый дикий необорный

усмешкою проясни чорной:

и ночь – сменяя вещий страх –

виденьем соблазняет прах

так смертный молит но стихия –

все злее молнии лихие –

что ей до малости такой

что он зовет ее судьбой!

она веками сотрясает

а человек – едва ль он сам

природу счастья понимает:

и если б языком громам

подобным небо вопросило:

что нужно вам? быть! спать! терпеть!

как он ответствовал бы силам?

ну вот вверху гремит – ответь

– – – – – – – – – – – – – – – – –

очнулся смертный от виденья:

он в горнем на пиру богов

в куреньях видит их движенья

он слышит грохот дивный слов

от ликов молнии сверкают

он чашей нектара почтен

бессмертьем мёдным опьянен

он тоже руку поднимает

он возвышает голос свой

вдруг смолкли громов разговоры

все лики нимбы лавры взоры

паля бессмертной чистотой

на дерзкий вызов обратились

и в смертном чувства помутились

он немотою поражон

качнулся и средою звездной

пятами в верх взметнув над бездной

свой криком пресекает сон – –

6. V. 40 – 14. IV. 41

Примечания

12.  Друг предполагал «книгу великого э!», нечто вроде екклезиаста.

15.  Друг писал:

я сел в унылый чолн уединенья

и тихо тихо засвистал

уж бледный призрак разделенья

давно мне знаки подавал

вот ещо образцы писаний друга:

синеет даль, чернеет сталь

звенит хрусталь, а мне не жаль

залезть под стол мне хочется

Примечания составителей

СОВИДЕЦ  II – Машинопись на листках малого формата. Muzeum Literatury im. A.Mickiewicza. Sygn. 1669, k. 1-55. Начинается с текста гл. 4-й.

Материалы к переделке «Совидца»

По трем мирам был вей дорожный.

Лиш перед смертью бросить взгляд

в туманы памяти, вназад

отважиться, зажмурясь, можно,

где мать вязала у окна –

молчит, бывало, так до ночи

иль чтицею газету точит,

печать же русская темна:

не слышит выстрелов, не видит

рабочих в дыме барикад,

с винтовкой; – в непривычном виде

в роеньи пуль, в пыли крылят,

как в барельефе обелиска,

над чорной кровью кумачи...

А в доме глуш вдруг – дурно, низко

склоняется, летят ключи.

Свекровь с холодною заботой

виски холодным камнем трет

и сыну пишет: Ада ждет.

Фитиль всплывает у киота.

Часов пришопот отражон

стеною. На часах с косою

фигуркой бронзовой косою

Сатурн как смерть изображон.[109]

С косою маятника сжилась

нить детства в сонной духоте.

Сквозь щелку ставни на листе

мир перевернутый (– как милость...)

как пена сдунутый войной,[110]

и первый выезд верховой,

украденный у жизни пленной, –

лощиной, где австриец пленный

пасет коров, в тростник пустой

он – дудку смастеривши – свищет.

свирель сверлит – все дальше, тише.

Постукивая в кость копыт,

пыльцу взвивая, конь рысит

деревнею опустошонной

и обездоленной войной

конь времени из жизни сонной

(в рождения (этап) второй)[111]

с тех пор что по утрам в постели

я эти главы... а жена

так тем была раздражена...

прошли века с тех пор – метели,

пучины, тьмы веков. Не вдруг

смыкался смерти страстный круг,

и из объятых стен восстаньем

и пламенем, под взвизги пуль

мы вышли, обманув патруль.[112]

Ты одного тогда хотела

леч на траве. А нынче вот –

опять растит причуды тело,

придуманных полно забот.

И дождь со снегом вперемежку

сей мартовский сучит в окне,

заладил скользких капель спешку

назло победе и весне.

Их суету на память зная,

я вижу, заслонив глаза, –

не только стала жизнь иная,

стал мир иной... была гроза

метафизические грозы

в сравненьи с ней – символ пустой.

Искусство красок, звуков, прозы

наряд теряет нынче свой,

напрасной кажется затеей

надуманных опасных тем.

В картинную ли галерею

вхожу – претит мне нагость тел.

Что обнажал палач над ямой

могилы братской – навсегда

связь сохранит с кровавой драмой.

Нет больше в нагости стыда,

но мстящее напоминанье,

связующее жест, язык.

Возьму ль стихи – иносказанья

мне смысл второй враждебно дик.

Нагроможденьем нарочитым

понятий спутанных – пади!

вновь говорочком ядовитым

взорвется мир того гляди.

Вхожу ли в театральном зале

в журналистический мирок –

легко забыли, снова пали...

но первый легкий сквознячок,

подувший из раскрытой ложи,

и – дуло чувствует висок,

и вей годов проклятых ожил!..

–––––––––––––––––––––––––

Но дома засверлит жужжа

вдоль стекол ручеек падучий –

и переносит снова в тучи

природа влажная дождя.

Он кровь смывал с камней и тепел

от жара стужи огневой

нес покоробившийся пепел

за угоняемой толпой...

кровавый спуск каменоломни,

к расстрелу стадный знойный путь...

твердит он помни, помни, помни

по капле веской наизусть.

Он прав, нельзя еще забвенью

позволить далеко зайти,

нельзя сознанья воплощенью

остановиться на пути.

Жизнь как всегда есть жизнь, поскольку

всегда задача в жизни есть,

поскольку может и в осколке

мир полной радугой процвесть.

Но не в осколочном карате

преломленных мы ждем светил, –

мы человеческих гарантий

за кровь и за позор хотим.

За то, что вечное начало

как тонкой позолоты прах

у новых варваров осталось

на липких от убийств руках.

Прейдут статистик интегралы,

потонут призраки в годах,

в природе времени несытой,

как сделать снова ядовитой

пролившуюся кислоту.

Что несколько злодеев значат,

суду открывших наготу

злодейств! Неравная задача

судить, кого за рвы в костях,[113]

душ, тел и памяти увечья,

и в мыловаренных котлах

обрубки трупов человечьих!..

следы обугленных людей,

окровавленных рубищ стоги

уничтоженья лагерей

оставили нам полубоги.

Злодейства, тупость, тьма и гром,

и лженаука и лжеправо

прошли над миром. Где был дом,

на камнях колосятся травы.

Не без последствий же душа

опустошенная кипела,

под гнетом гибели дыша,

свободы начинала дело.

И не напрасно же позор

сквозь сито пуль сочился тенью

и если уж глядел с презреньем,

то точно дулами в упор.

Примечания составителей

Материалы к переделке «Совидца». Muzeum Literatury im. A.Mickiewicza. Sygn. 1665, на стр. 21 об. – 23 об. – продолжение «Совидца», автограф. Набросан, по-видимому, весной 1945 г.

РОМАН В СТИХАХ

Глава первая

редакция первая

1.

На горней трапезе богов,

где, взвеявши седины тучам,

ямб возливал из кубка Тютчев,

где смех Владимир Соловьев

– гром гомерический – бросая,

(набрасывал) проекты рая,

где мрамор (вдохновенных) лиц

сиял в потусторонней сини, –

зерном кормила голубиц

розовоперстой длань богини.

И (покатилося) зерно

на нижнего вращенья дно.[114]

2.

Сквозь все потопные глубины,

пласты отслоенных веков

пророс убогий колосок

у Бога – из волынской глины.

И вот, в ладонях растерев

зерно, внучатое бессмертью,

вкусил его, не умерев,

подверженный любви и смерти –

бог? – отрок русский!..

на любомудрия отрог

кого влечет от нив, от рек,

где рог коровы, воду пьющей,

крушит, плеща, тростник цветущий;

3.

―   ― ― ׃  ׃ ⁄  ⁄  ―   ― ― ⁄  ⁄  ―   ― ―

׃   ׃  ―   ― ― ⁄  ⁄  ―  ― ―  ― ⁄  ⁄ ―   ― ―

где холмики украсил град,

баршаками укрытый яблонь;

где круглый розоватый облак

садился в гесперидов сад,

и латинист с брюшком Сократа

снимал курчавою рукой

солнцепронзенный плод ранета

под град копыт по мостовой,

где ливень конницы вздвоенной

в машине обгонял Буденный;

4.

а дщери яблок золотой

в подол ловили, выступая

розовоперстою стопой

бакхической. На поле рая

средь огнеголубых цветов

плыла с улыбкой беатриче

и в юной философской дичи

Пан возлежал среди холмов

разбросанных на пал заборов –:

от заслоненных божьих взоров

(дымком взрываемых гранат)

был полон светом умным сад.

5.

Хлопушки близкого расстрела

цевница заглушала, пела,

а в судный день дымил закат.

Шла молнией – из ночи зева,

шла – шаровидная – луна,

и полудревополудева

в саду бывала мне видна:

с округлою невинно грудью,

с ветвями лиственных перст(ов),

и вел Франциск на длинной уде

осла – мохнатый символ – (персть).[115]

6.

Растут премудрости фиалки,

пуская корни в глупый тлен.

На мертвой перегнившей палке

струится, в бликах лужи, тень.

Ручьит в руке железной шашка,

а у пустынника нога

играет пыльною ромашкой.

блестит разбойничья серьга. –

Из тьмы, века где коренятся,

до света, веки в чем слезятся,

познаний мира лепестки

с брегов сновидческой реки

Глава первая

редакция вторая

1.

........................Весной

цветут черемухи, и цвет их

срывает ветром и пальбой...

А я средь вымыслов и ветхих:

лавровенчания Шекспира,

мерноречивости Омира,

величественные слова,

слов, звезд, душ древнее бессмертье,

в астрономические тверди

плывет в круженьи голова...

Везде величества и чуда,

рост не корней – стихий, начал...

2.

Так с детства хиленькое чадо

я лишь величья замечал.

И отроку не взоров плены,

не плеч девических овал,

но образ гетовской Елены

мне любострастье толковал.

Когда ж пришло другое время –

философический полет –

................

................

Бывало принимает бремя

мазурок ветхонький паркет.

3.

По гимназическим пустыням,

по переходам, где от ног

скрипит и гнется потолок,

где в окнах парк дремучесиний;

куда один лишь барабан

доходит бухая до слуха,

братчанке в розовое ухо

свой любомудрый вью туман:

потертый локоть укрывая,

Плотина бедной изъясняя.

.......................

.......................

4.

Не дивно вовсе, что когда

любовью первою года

молниезарой воскурились, –

смесилась явей-снов река,

рентгеновидно озарились

растенья – камни – облака,

пришли потрясшие виденья,

потом кощунства, озаренья,

потом безумье и в ночи

сияющее привиденье

и ноющая медь свечи.

5.

Но цвел в миру еще орешник,

темнел загар, космател смех,

и любомудрый, – страстный грешник

вкушал учетверенный грех:

мечтание (зри; искус) это –

мечта косматого аскета

повелевать – мирам – царить

над тетраформою, над перстью,

достигнуть крайнего бессмертья

и с ангелами говорить.

... Или хотя бы стать пророком,

смесив писанья всех веков...

6.

И погрузил я в тьму томов

богочитающее око, –:

..................

где взвешивают на весах

плоды досмысленного сева,

где бытия Асватха-древо

змеится корнем в небесах,

где белая зарится дева.

......................

......................

......................

......................

7.

Сказать Манавадхармашастра

скороговоркой; эльмут'фсир...

в вазончике очится астра,

лучится преломленный мир.

А я величия сличаю,

я диаграммы изучаю:

кьен-тоеи-ли-тшенн-суан-

-кьян-кенн-кьюнн, пью цветособранья

пиркеабот благоуханья,

рабба мешая с ляо-тан.

....................................

.....................................

8.

В многоязычии глагол

единый огненный Баткол:

Абот ди раб Нафн, таннаиты,

и дхаммапада татхагаты,

ковер из сур, цветник агад,

букв-числ-иносказаний сад –

и меламед в лачужке душной,

кнутищем указуя в гимн,

гремит, и хор визжит послушно

за ним: алэф-

бэт-бэт –

гимл-гимл;

9.

от этой лестницы пылится

зодиакальных чудищ твердь.

Ведро тяжелое кренится,

скрипит колодезная жердь;

и в гул подземных струй стекает

– где любострастия огонь

авва Евагрий утишает –

веревка, жгущая ладонь.

.....................

10-летия ученьем,

умом и солнечным сплетеньем,

проникновеньем...

10.

Голод встреч

с еретиками толмачами,

с витражными лучей мечами,

в старьевщика каморке речь

новоеврейского пророка –

Все: главы принципов урока

моих разрозненных предтеч.

............................

............................

............................

И что ж... величьем окруженным

от близости с неизреченным! –:

11.

на крыльях восковых икар...

душ восковых исходит пар...

и солнца золотая дочка

дымится в голубой золе.

.......................

.......................

.......................

.......................

.......................

.......................

И нет души, лишь оболочка

пустая ходит по земле.

12.

Не лишность, как бывало в прошлом

прохладном, серенком и тошном,

но нетости оскиморон –:

не стиль осьмнадцатого века:

«сплю в яви, бодрствую во сне» –

оксиморон из человека.

Бессловный, марлевый, сквозной,

тот, на кого идет прохожий,

не замечая; кто похожий

на всех: всем – левой стороной,

зеркальным, плоским, хоть трехмерным,

несуществуя существом.

13.

А в мире белом и пустом

налились ягодами терки

.......................

.......................

.......................

.......................

.......................

.......................

.......................

.......................

.......................

.......................

В Упанишаде сказано: «у вечного древа Асватха корни вверху, а ветви внизу» (Талавакара 2, в.6). Параллельный текст из Бхагаватгиты: о древе жизни сказано: «оно неразрушимо; корни его вверху, а ветви его внизу. Цвет его – предметы чувствования, а стволы – правила человеческой деятельности» (Разг. XV).

Манавахдармашастра – книга законов Ману.

Эльм по-арабски наука. Существует 20 толкований этого слова. Эльм уль калям – догматическое богословие, эльм уль усул – законоведение; лексологи, грамматики толковали в смысле этой науки; толкователи алькорана (эльмур-тафсир) – богословия.

Кьен, тоеи, ли и т.д. названия китайских диаграмм Тшанга (1090 до Хр. эры). Это основные элементы бытия: небо, воды,  солнце, гром, ветер, проточная вода (текущая в страны предков?), горы, земля.

Перек – глава, Пирке Абот единственный талмудический трактат не галахического, но агадического рода. Пирке Абот значит: главы принципов, это ан[т]ологическое собрание изречений и гномов. Известны два варианта апокрифического Пирке Абот под названием Абот ди рабби Иафан.

Ляо тан по-китайски приблизительно имеет то же значение, что еврейское Рабба.

Бат Кол – библейское Глас Божий.

Дхаммапада – путь или учение истины, буддийское собрание изречений.

Татхагата – Совершенный, эпитет Будды.

Меламед учитель древнееврейского. В школке его – хедере ученье начинается так: стуча кнутом по молитвеннику, меламед возглашает названия букв, повторяемые за ним учениками хором.

Авва Евагрий – один из замечательнейших церковных писателей. Творения его можно найти в 1 томе «Добротолюбия». Из жития аввы известно, что уже в преклонных летах он был столь мучим бесом «похоти», что заставлял учеников своих опускать себя на веревке в колодец, где проведенная ночь только была способна укротить в нем огонь любострастия. По-видимому, это были возвращающиеся приступы юношеской преодоленной любви, ставшей толчком к подвижничеству. О авве можно найти несколько строк в переписке А.Блока –: «Я достал первый том того “Добротолюбия” – Филокалия – любовь к прекрасному (высокому), о которой говорила О.Форш. Это, собственнно, сокращенная патрология – сочинения разных отцов церкви, подвижников и монахов (5 огромных томов). Переводы с греческого не всегда удовлетворительны... Тем не менее, в сочинениях монаха Евагрия (IV века), которые я прочел, есть гениальные вещи. Он был человеком очень страстным, и православные переводчики, как ни старались, не могли уничтожить того, действительного реализма, который роднит его, напр., с Стриндбергом. Таковы, главным образом, главы о борьбе с бесами – очень простые и полезные наблюдения, часто известные, разумеется и художникам того типа, к которому принадлежу и я. Выводы его часто неожиданны и (именно по-художнически) скромны... Мне лично занятно, что отношения Евагрия к демонам точно таково же, каковое мое – к двойникам, например в статье “О символизме”...» (Биография Блока Бекетовой, стр. 210-211, изд. Алконост, 1922 г.)

Глава вторая

1.

за 20 пыльных верст мечтатель

таскался в ближний монастырь

(бытописатель, описатель

тут показал бы даль и ширь,

в березках разные отроги,

мельканье – долу, синь – горе;

как из струения дороги

столп водружен в монастыре...)

но там искал вольномыслитель

не умиленную обитель,

не идиллический постой

в семье священника (покой

2.

щемящий, ранний росный хмельник

к пруду студеному босой

крапивной стежкой, гудкий пчельник –

пустынножитья идеал,

что был излечен карой жал:

оплывшее ужалом око

не вдохновенно уж, язык

ужаленный уже не рык,

но писк; «смешное не высоко»), –

........................................

........................................

.........................................

3.

там проповедник-богочтец

жил – еретический писатель,

смутитель или врач сердец,

Писанья вольный толкователь.

Народом полный сад и он

в расстегнутой косоворотке

в руке с евангельем: муж кроткий,

о чуде слово и – закон.

И на стихе от Иоанна

покоя палец, недвижим

(ввиду волынского тумана,

холмов отображенных ив),

4.

сей вдохновенный проповедник

беседу-исповедь ведет:

мягчайший братский исповедник

сейчас в евангельи найдет

текст нужный, отповедь благую,

и губы братские целуя,

усов ласкание дает.

Так услаждаюсь, отдыхая;

мне богословит светлый лик.

И на прощанье, удружая,

берусь отдать охапку книг

5.

соседу нашему и другу

его – все братья и друзья –

и, просветленный, книги я

– тяжелые томищи были –

тащу в обратных планах пыли.

.......................

.......................

.......................

.......................

.......................

.......................

.......................

6.

Как много отроческих лет,

лет юных, зрелых, как вериги

таскал на теле хилом книги!

Философ, богохул, поэт,

и тяжкодум, и легкосерд,

стихов классические глоссы

и их преступный перевод,

вопросов грозные утесы,

до дыр затертый переплет

и белый в ней страниц полет,

запретных ведений красоты,

начальный любострастья класс, –

7.

каким порокам учат нас

те переплеты и полеты!

Их неразжеванная жуть,

проглоченная вмиг страница, –

прокрыливает память птица,

метафору – житейский путь.

.......................

.......................

но та пандорина шкатулка –

– книг неразвязанный тючок

привел меня в покой заулка

на огражденный цветничок,

8.

где не цветы экклезиаста

цвели, не гномы – только астры,

да травки жидкое кольцо,

где под скамейкой сыроежка

жила и шла с оглядкой стежка

на одряхлевшее крыльцо.

.......................

.......................

.......................

Сосед старик таким кащеем

два шкафа под ключем хранил.

Бывало, вытянувши шею,

9.

зацепит книжку, хмурый хил,

и стоя, мусля перст, листает.

Так сутки мог стоять подряд,

как, говорят, стоял Сократ,

вдруг посреди толпы смятенной

восхищен виденьем вселенной,

так что его ученики

свои постельные тюки

у стен его расположили;

а он, очнувшись, мудр и тих,

перешагнувши через них,

продолжил путь к базарной пыли.

10.

Ужель возможен чистый ток

еще в стихах повествованья –

свирельный этот голосок,

онегинских времен преданья,

в цевнице рифм сквозистый вей

событий, жизней и любвей!

Печален, страшен и отвратен

разложенный на части вид

в осколках лиры – Пиерид,

и тот поэт нам непонятен

и неприятен и смешон,

кто силится очарованья

11.

вернуть стихам повествованья,

его осмеянный закон.

..........................

Но как же быть, когда событий

нам задан небольшой урок!

Любить, со смертью спорить, быть и

сей властный презирать поток,

несущий разные явленья

из мира нижнего вращенья!

На мысленных его волнах

шкафы соседа выплывают,

места, качаясь, занимают,

12.

поленом подпершись, в углах,

и белятся чуть пеной окна,

и тянутся луны волокна

прозрачной тиной вдоль страниц,

слов, строчек, междустрочий, лиц,

в лице единственном сникают...

уж волны только вздох качают (-ет)[116]

за дверью – в спальной старика...

и поцелуи разлучает

из Блока темная строка

.......................

.......................

13.

И вот уже сменяет Блока

луны кладбищенской в кустах

геометрическое око,

вперенное без мысли в прах.

.......................

Любовь не вопрошает персти,

в ней дух, как дуб растущий, есть ли, –

она сама и дух и дуб:

где хочет, властно провевает

и мир стволистый воздымает –

с земли воздетый к небу перст,

корнями просекая персть.

14.

Между чужих домов скитаясь,

бездомный дом пророча свой,

таится, нудит, задыхаясь,

уж не довольствуясь собой.

И больше нету сил томиться, –

от ложных планов ум кружится...

Грех райский слез, безумье дел,

и паровоз свое пропел.

И переплет скороговорки

переплетаемых колес

меня из дум всемирных норки

в открытый ветрам мир пронес,

15.

где на камнях я жизнь построю,

все перемерю, перестрою,

пока ж – на почте пострестант,

отчаянные утешенья,

и Вислы мелкое движенье,

и сыпь песка о ток лопат,

и снов туманный вертоград...

.......................

Но в этих бедах, в этих снах,

в тяжелых ноющих плечах

идет благое становленье:

душа становится видна, –

16.

и я с волненьем замечаю,

с какой свободою она

беседует за чашкой чаю;

знакомясь, твердо знает звук

своей фамилии незвучной;

с какою зоркостью научной

своих не смешивает рук

с руками разными чужими

в пожатий встрясе и зажиме

.......................

.......................

.......................

Матерьялы к третьей главе

1. В планах

1.

Метафоры, облекшись в громы,

на шинах розовых скользят, –

и городские ипподромы

сознанье громами разят.

Вход мирового балагана

органом истин сотрясен.

Плывет авто. Спешит Диана

в кафэ, где спит Эндимион,[117]

за чашкой нектара, где мило,

советский повторив стишок,

следить с сочувствием, как Иов

прохожим тянет черепок.

2.

И рядом в холодке кофейном

свой освежает тонкий ум

Зоил, страж муз, перстом лилейным

стихов размеривая шум.

– Стихи! – смирëнные витии,

расщепленный атомный прах

на: словсер-тихи – тихи-с...

А тут они все о стихиях!

– истории! – роман?! в стихах?!

Стихи – черта воспоминанья,

непрочный лунный матерьял,

безумье... и в стихах! роман!

3.

Конечно, это начинанье

пустое – барабанный бой,

провинциальное незнанье,

невыносимый тон дурной...–

молньерезвяся и играя,[118]

над линолеумом стола

блестит злорадное стило,

небрежность рифмы отмечая,

тут – ритм стандартный, там вонзая

с нажимом восклицанья кол

се в архаический глагол.

.......................

4.

Я ж аватаром Ариона

на берег спасшийся певец –[119]

пишу средь уличного звона,

ненужных истин новочтец...

Жилец торжественных собраний

под сенью меловых божков,

протоколист речей и брани,

потерянных низатель слов,

под утро согнутой лопатой

ссыпатель висленских песков,

под вечер, в галстуке, крылатый

речей слагатель и стихов...

5.

.......................

.......................

.......................

.......................

Благие, мудрые пустоты

ниспосылает жизнь уму.

О смертный, глинка Божья! кто ты,

не позволяй решать ему.

.......................

.......................

.......................

.......................

6.

И, у кофеен пробегая,

черчу в туманах улиц круг,

оксиморонов огибая

торчащие углы вокруг.

Как польский некогда скиталец,

виденьем светлым ослеплен,

взношу, водя по небу, палец –

свой мысленный оксиморон –:

освобождаю вертограды,

венчаю, воплощая, сны...

В моей отчизне будут грады

крылатыми населены...

7.

Полет орлиный, голубиный.

.......................

.......................

.......................

.......................

И упадая в мир с высот,

провижу дикие картины:

порхая, дворник двор метет,

вспорхнул пожарный страж на вышку,

крылом прохожий гонит зной,

крылатого настиг воришку,

гребя крылом, городовой...

2. Язык

1.

5-6 необходимых слов,

смешных ласкательных прозваний,

гул быта, голоса из снов,

реченья наименований

полутаинственных...

................. и вот:

какой-то фетик, или кролик;

живот без жал живет и вот,

то ж – ума(и)лительное вотик.3

.......................

.......................

.......................

2.

Язык мгновенный и живой,

что в поцелуях возникает

в какой-то час обрядовой

за мойкою волос, за чаем;

.......................

речей испорченная речь

от учащенных варваризмов

.......................

.......................

.......................

и очищающий все меч

боговнушенных архаизмов.

3.

Еще – таинственных познаний

глагол заумный, львиный рык,

ерусалимский, обезьяний

глас мусикийских глоссолалий,

искусства будущий язык:

.......................

.......................

Представим, что векам актеры

– их поясняют тон и жест,

котурны, маски и уборы –

так говорят: ...

.......................

4.

.... вот магов речь

с любовной спутав, Маргарите

так Фауст: «генох андро плеч

сирин альф хохма лалеп-итет!»

иль на трапезе в цветнике,

цветособраньи горнем боги

в венках такие диалоги

ведут на пирном языке:

«Апострон сирма петасефи

аргонсафетон уранисма

сладкогласующая манис

свирель приятная тэсфир».

5.

В бесовский пляс метельной пыли,

в век мрачных демонских проказ,

суровый ангельский наказ –

словесных веденье обилий

.......................

.......................

.......................

.......................

.......................

.......................

.......................

.......................

3. Домик в Коломне [120]

1.

в тот домик вещих навождений,

опасных шуток Пиерид,

.......................

куда был завлечен Евгений,

сей предок невских привидений,

где бес, приняв служанки вид,

тайком щетину брил с ланит,[121]

где и поныне простодушно

картонный самовар радушно

вьет пар бумажный...

............. и за ним

где мнится Пушкиным Тувим;

2.

в тот домик, смытый наводненьем,

прибитый стиксовой струей

к несуществующим селеньям –

кочующим в земле чужой;

.......................

.......................

пир иностранных философов

и разных непростых гостей

сзывает нынче Философов, –

.......................

.......................

в сень зыбкую родных теней.

3.

Идет, улыбки расточая,

жмет руки, лица примечая.

За ним выносит Коваль плэд.[122]

На нем по-старчески берет,

без пальцев старые перчатки, –

но сей скитальческий наряд

венчают гордые повадки.

Но резка речь. Но. Зорок. Взгляд.[123]

Он сам собраньем руководит,

калач сам режет он и уж,

готовя выговор, находит

философическую чушь.

4.

круг неучтивейших проделок:

зачем оратор вздор понес;

зачем на донышках тарелок

картонных Чапский чертит нос;

Чехович ловит эпиграмму,

я "протокол" строчу упрямо,

а Заводинский глаз косит

через плечо на чьи-то косы,[124]

.......................

когда решаются вопросы

времен последних, – в нас вперен

глаз вопиющего, с испугом,

5.

.......................

и мировой оксиморон

топорщится квадратным кругом

.......................

Вонзен пытливо хладный взгляд

в сей строй идей, им здесь сличенных,

соединенных в дивный ряд

и без пощады обличенных.

Не буколический приют, –

пресс умозрительной машины

все исторические вины,

все тени ожидает тут.

6.

.......................

.......................

Так посреди своих скитаний,

.......................

укрытый мглой богини дланей,

.......................

глубин познаний новых из

.......................

смотрел на пир чужой Улисс.

.......................

.......................

.......................

4. Из писем, дневников...

1.

... предутренний и незнакомый

час негативный: смерть ли, жизнь?

Повисшие безвесно домы[125]

и голубиный шорох ниш.

Шаги мои бегут по крышам,

растут шуршащею травой.

Громогремит навстречу: свыше –

в мир – первый рушится трамвай.

При вспышках чинит недра улиц

таинственных кобольдов круг, –

домов испуганные лица

тень гнома превышает вдруг.[126]

2.

Нагроможденные как гробы

такси! и женщина, убогий

свой шлейф влача, вдоль пыльных плит

бредет походкою нетвердой.

Реклама меркнет и шипит,

мигая огненною мордой.

.......................

.......................

Стою с лопатой и ломаю

замерзший каменный песок –

в пустую тьму его бросаю,

и рядом тот же плеск и ток.

3.

Сосед невидимый вздыхает,

лопату чистит и затем,

как я, безвидное бросает

в метафизическую темь.

За Вислой первая сирена

стенает скорбная, у ног

белеет изморозь, иль пена,

иль белый брошенный чулок.

И в облаке тумана сером

уж различим двухмерный брат,

и слева тоже тень за делом –...

и плеск и снова стук лопат.

4.

.......................

.......................

Бесплотные мелькают лица,

всплывая, падая на дно.

Меж них сейчас, дрожа, струится

блаженная моя ладонь.

Стремитесь, струи, бей, живая,

от внуков вестью в мир иной.

И зачерпнув, я возливаю

прозрачную на прах земной.[127]

.......................

.......................

5.

Летят из вагонеток плиты

в сухое гравия зерно.

Булыжника солнцеповито

недвижной мыслию чело.

.......................

Их лижет языками пламень

из недр пылающей травы,

и тянет преклонить их камень

груз поднебесной головы.

.......................

.......................

.......................

Глава четвертая

Дом

1.

.......................

.......................

.......................

.......................

За шкафом тесненькое ложе,

шипящий примус, бдящий глаз

хозяйки, мрак подводный в нас

гнусавящий певцом захожим...

Бывало, в праздник мы бежим

днем наслаждаться настоящим.

День раскален и недвижим,

день пахнет утюгом шипящим.

2.

Скрежещет остовом трамвай,

Варшава за город стремится.

Вдоль обмелевших ветхих свай

спортсмен над веслами трудится,

нас обгоняет грузовик,

сосед в подтяжках давит ногу,

готический зарится пик,

дворняжка подбежала к догу,

и дама в ужасе, а дог...

но все уже за поворотом,

и тощий нас дарит лужок,

открытым обливая потом.

3.

Среди осколков кинув плэд,

скелет сомнительного пола

расположился полуголый,

на череп натянув берет.

В купальном чем-то полосатом

там парочка, застыв, сидит

перед фотографом усатым,

морской воображая вид.

Тут дева спит, мозоль ощупав,

прикрыв от солнца сапожок.

Оркестрик безработных трупов

обходит с полькою лужок.

4.

И быстро насладясь простором,

мы дальше продолжаем бег.

Вот здесь за крашеным забором

моих трудов недавний брег.

Еще пасутся вагонетки,

разбросаны на пустыре;

вот эти высохшие ветки

варились в утренней заре.

И так же плоско перед нами

(с романса вязкими словами

мешаясь) за рекой лежит

затверженный без мысли вид:

5.

с крестом в отрогах колоколен

совидец тайный вознесен,

(любовь! я был опасно болен,

высоким, вечным соблазнен)

пасомой стадною породой

тавро реклам дома несут,

(ты двойственной своей природой,

там коренясь, цветя же тут,)

в туманы, в дымы остов шаткий

мостом пропячен над рекой,

(меня лечила лихорадкой,

как тифом лечат ум больной.)

6.

и паровозик в запредельный

попыхивает мир дымком,

(Для нашей хилости скудельной

я обещал трехмерный дом,)

где трюму черному, невежде,

шлепки отмеривает вал,

(и вот, достиг, чего я прежде

с таким упорством убегал:)

спина рабочего в движеньи,

гребущего песок со дна,

(соединенья, воплощенья;

и в первый же остаток дня

7.

нацеловаться мы успели

до горьких истин на устах),

на вылинявшем плоском теле

песка, в ободранных кустах

(а там, вкусить противоречий

– как говорят для рифмы – яд...)[128]

у лодыря краснеют плечи,

лопатки пыльные торчат...

.......................

.......................

.......................

.......................

8.

Ну что ж... назад: в плеск тот же свайный,

в зной улиц, зуд рекламных жал...

.......................

.......................

И брошенный билет трамвайный

дорогу нам перебежал...

Цементный дворик и все то же

из мрака восстает на нас:

шипящий примус, бдящий глаз,

за шкафом тесненькое ложе

.......................

.......................

Глава пятая

1.

Мы все уверены, что время

проточною водой течет,

растение растет из семя

и стрелка метит все вперед,

ведя по кругу круглый счет.

Но знает часовщик за чисткой

пружинки вечности стальной:

напутанной телеграфисткой

довольно часто запятой,

чтоб посолонь поплыли стрелки,

чтоб закружились время белки

назад...................

2.

.... понесло бы вспять

широкой бурностью теченья:

в обратном образе опять

поплыли прошлого явленья,

но только призрачней, чудней,

размеры встречных усекая,

как бы входя в них, просекая

толпу теней, поток вещей,

в незыблемом порядке сущих,

орбитой общею текущих.

.......................

.......................

3.

Еще я жил как все вчера,

посматривал на циферблатик,

и днями правила игра –

сверчка притворного тиктактик.

Но раньше принятого въявь

встав нынче в утренние мраки,

уже времен я спутал знаки:

иду не в будущее – в навь

.......................

Не то, чтоб в прошлом, но оно

так с настоящим сплетено,

так в будущем сквозясь таится,

4.

в нем воплощаясь копошится, –

как в сказке страшной чародей,

что вырастает, удаляясь.

И в мраки утра углубляясь,

я погружаюсь в мрак ночей,

чуть измененных узнавая:

реклама хмурится, мигая,

в мир первый рушится трамвай;

громогремит навстречу свыше,

растут шуршащею травой

шаги мои, бегут по крышам.

И голубиный шорох ниш,

повисшие безвесно домы.

5.

Мир негативный – смерть ли? жизнь? –

предутренний и незнакомый.

и также всадник указал

мечом чугун рассвета плавкой...

.......................

.......................

И только я иду с поправкой:

не к черной Висле – на вокзал.

.......................

.......................

.......................

.......................

6.

Уже вокзал колебля, птице-

центавро-змей парит-ползет.

Уж в ленте окон реют лица,

бегут носильщики вперед;

уж извергая пар из зева,

вздохнуло, обогнув перон.

Тогда посыпалось из чрева,

помчалося со всех сторон.

.......................

.......................

.......................

.......................

7.

И вот, в окне уж заревая,

смеясь, кивая, узнавая –

мой лепомудрый, молодой

лик светлый, Божьей данный глинке!

Как эти белые морщинки

между бровей загладил зной!

Все это было уж: предтеча

сей встречи – сердца перепев,

реминисценцией и встреча

и речи. ............

.... И лицо воздев,

тащу тугие чемоданы

уже в изученные планы.

8.

Как после той, большой разлуки

разлука летняя утла.

.......................

А за окном уж утра звуки:

скребется дворника метла.

Опаснейшие поцелуи,

когда из чайника крутую

лью в чашку кипятка струю,

готовясь, заспанный, к бритью.

И диалог –:

На небе боги

тебя мне указали...

9.

– Верь!!

то были черти, а не боги...

.......................

И эти были диалоги...

.......................

Вот самодельный шкафчик вер:

коллекция нравоучений,

перед которой глупый гном

еще порой

забудет дом

для гномов мирности ученья:

лучится преломленный мир,

в вазончике очится астра.[129]

10.

Скороговоркой: эльмульт'фсир

сказать, манавадхармашастра...[130]

Сим поведеньем возмущен

глаз вопиющего, с испугом

в нас разных, любящих вперен.

И мировой оксиморон

топорщится квадратным кругом.[131]

.......................

И вот квадратами кружков

его повсюду отраженья:

в осколках мира черепков,

в чертах неузнанных влюбленья...

11.

Слова враждуют, но уста

всегда готовы к целованью, –

такою Книгой Живота

(по детскому истолкованью)

раскрыта праведно любовь –

такою близостью (жи)вотой,

роднóю, рóдной, кровной, плотой

(от плоть, от родинка, от кровь).

Не страсть, таинственная мирность,

шатер раскинутый в песках

(см. в трактате о шатрах),

где шествует смерчками мiрность

Из трактата о шатрах

(переложение)

...План гемисферы голубой,

с эмблемами духовной тверди;

отрог гремящий жестяной,

топорщащий антенны жерди;

персть – для бессмертных смертный дом;

ладони женской кров и – гроба:

все, что нам явлено шатром,

в себе являет мир особый.

А над шатром – премудрый век,

а в пастбищах – ложбины рек,

где рок коровы, воду пьющей,

крушит, плеща, тростник цветущий;

там – любомудрия настой

(и мирром пахнущий и серой),

и – просто этот камень серый,

нагретый солнцем под стеной...

<19>38[132]

Примечания составителей

Роман в стихах. 1938.  Literární archiv Památníku Národního písemnictví (Прага). Архив А.Л. Бема,cтихотворения Л. Гомолицкого, № 11. Машинопись.

ПРИЛОЖЕНИЕ

СТИХОТВОРЕНИЯ

Льва Николаевича Гомолицкого

1916–1918

1[133]

И где отвергнуты мифы, сказанья,

И где отвергнут подземный Аид.

И в том пергаменте первые строки,

Первые строки о Боге Небесном Одном

И в том пергаменте первая вера,

Первая вера о Назарянине том.

Но не отчаивайся, бедный мыслитель,

И не плачь над погибшим трудом:

Пройдут года, тысячелетья, столетья

И об ученьи твоем вспомнит весь мир,

Все живое на суше. И в честь твою

Польются стихи и баллады

И наполнят собою эфир.

III. 1916. Петроград

2

Тучка

Солнце скрылось за горами,

Ночка темная пришла,

А по небу на просторе

Тучка черная плыла.

«Ой ты тучка, тучка черная,

Ты откудова плывешь?

Ой, ты тучка, тучка мрачная,

Мирны ль вести ты несешь?

Расскажи, где ты пролилася

Каплей крупною, дождем,

Как трава вся оживилася

И расцвело все кругом?

Расскажи про земли дальние:

Есть ли рожь там на полях?

Расскажи про люд тот славный:

Есть ли мир в их городах?

Расскажи, как люди добрые,

В счастьи и деньгах живут?

Расскажи, как в холе, в доволе,

Люди жизнь свою ведут?

Расскажи, много ли счастья

В мире и на всей земле?

Расскажи, довольны ль люди

В своей счастливой доле?»

Но вдруг тучка понахмурилась

И вся съежилась во мгле,

И ответила вся мрачная:

«Много ль счастья на земле?

Я была, мой милый молодец,

Во всем мире и везде,

И не видела, мой миленький,

Того счастьица нигде.

Во всем мире люди плачутся,

Жалуются на судьбу,

Везде горе, везде слезы,

Нигде счастья не найду...

Уж давно та тучка хмурая

Тихо скрылася во тьме,

А я мрачно, очи потупя,

Все еще стоял во мгле.

III. 1916. Петроград

3

Светлые воды холодной струей

Тихо бегут все вперед подо мной;

Тихо, так тихо мимо бегут

И счастие мира с собою несут.

Нежный едва ветерок порывает,

Едва лишь коснется, вперед улетает,

И лишь порою былинку пригнет,

И лишь порою пыльцу пронесет.

Жаркое солнце палит не щадя,

Медленно путь свой по небу ведя.

Крупный, горячий песок под ногой

Слегка омываем игривой волной...

А бор горделивый, от речки далек,

Стоит молчаливый в степи одинок.

IV. 1916. Петроград

4

Новая жизнь мне дала вдохновенье,

Новые силы воскресли во мне

И вновь я дышу таланта стремленьем,

И всем я обязан грядущей весне.

II. 1917 г. м. Лановцы

5

Доселе я не знал, что значит опьяненье

Таланта, счастия и строки вдохновенья,

Все это было чуждо мне,

И я не узнаю души моей в себе.

Так жаждет и она стремлением упиться,

Как жаждет и актер пред пьесой вдохновиться.

И хочется скорей ей в жизни получить

Все, что в ней радостно и с чем ей легче жить.

Так и цветок весны старается цвести

Во всей красе скорей, хоть скоро отцвести,

Но получить к весне все счастье и отраду...

А дальше ни ему, ни мне и жить не надо.

III. 1917 г. м. Лановцы

6

Чудесный день глядит с небес,

Лаская темный, мрачный лес.

Луч, пробираясь сквозь листву,

Златит могучую кору.

И ветер листьями шумит,

Когда порою налетит.

Но солнце лес не веселит,

Он мрачно меж стволов глядит.

Но что нам лес? Кругом простор,

Поля, – вдали цепь темных гор,

Как будто дымкою они

От наших глаз отделены.

Далеко тянутся брега.

Блестит и искрится вода.

Туда, под самый горизонт

Дорога светлая ведет.

Мелькает чайка под волной,

Кружится над ее пеной,

А там веселой змейкой вод

Река широкая течет,

Течет, врезаяся в поля,

Промеж лесов, холмов журча.

IX. 1917 г. Село Новостав.

7

Парус

Чудесное море, спокойное море,

Какою-то негой объят небосклон.

По волнам спокойным корабль одинокий

Плывет между дремлющих волн.

Белеет на небе над водной пустыней,

Как чайка, над снежной пеной,

Один его парус, бесстрашно, пустынно,

Испытанный в битве морской.

Вокруг точно дремлет пучина живая,

Как гордый орел на скале,

И, смирно добычу свою поджидая,

Чуть плещет волною к волне.

Куда ты несешься, корабль, и откуда?

Зачем ты летишь, почему?

Зачем не боишься пучины бездонной?

Валы презираешь к чему?

О, ты не ответишь, бессловный, бесстрашный,

Ты так далеко от меня,

А я здесь вдали, одинокий, забытый,

Стою и смотрю на тебя.

Х. 1916. м. Шумск.

8

Парус

Между ясных вод,

По пустыне их,

По сребристым волнам

С перекатами,

Белый парус вдали,

Далеко вдали

Будто чайка летит,

Белогрудая.

Ты, бесстрашный, куда

И откуда летишь?

Ты откуда плывешь

Средь утихнувших,

Средь утихнувших

Бурных вод морских,

Как орел в гнезде,

Тихо дремлющих?

Ах, не доброе

Предвещает тишь.

Берегися их,

Белопарусный.

Про лукавство их

Знает целый мир,

Знает целый мир,

Знать недаром весь.

Налетит волна,

Захлестнет за борт,

Белой пеною перекинувшись,

И пойдешь ко дну,

Смелый парус, ты,

Не поможет твое

И бесстрашие.

Над тобой вверху

Будет вал ходить,

Будет вал ходить,

Меж собой плеща,

Перекатываясь.

А ты будешь спать

Глубоко на дне

Вечным сном своим,

Сном, тяжелым сном.

И не вспомнит никто,

Как белелся ты

Далеко вдали,

Будто чаюшка

Белогрудая.

Х. 1917. м. Шумск

9

Ночь раскинула полог над спящей землей,

Замерцали блестящие звезды.

Тени кинул с небес серп луны золотой

И заискрил суровые воды.

Ветер листьями тополя тихо играл;

Лес наполнился жуткою тенью

И так жутко и страшно порою шептал,

Замолкал, вновь шептал по мгновенью.

Х. 1917. м. Шумск

10

Ночь мрачно лежит над землею,

Нависла и душит собой.

Огромные, темные тучи

Ползут над суровой водой.

Все полно зловещим молчаньем:

Ни ветра, ни звука... прибой

Лишь плещет в холодные скалы

Такой же холодной пеной.

Х. 1917. м. Острог

11

Сон

Светлое солнце глядело с небес

И шептался таинственно лес.

И река, и весь мир, будто сном упоен,

Погружались в таинственный сон...

Я сидела в тени, над журчащей рекой,

Склоняясь над светлой водой,

А в воде отражались кустарник и лес

На фоне лазурных небес.

И мне снились в тиши и под шепот листов

Масса чудных, таинственных снов,

Но один я запомнила лучше других, –

Он из тьмы налетел и затих.

То был юноша стройный, в кудрях золотых,

Будто ангел он радостен, тих...

И манил он и звал бирюзою очей

И устами, что розы алей.

Говорил он: «желанная муза, приди!

Дай упасть мне в объятья твои

И лобзать, и лобзать, и лобзать без конца,

Обнимая, что пурпур уста;

Мы с тобой улетим далеко от земли,

Скинь печали и слезы твои!

В небесах мы как бабочки будем порхать

И со счастьем любовь призывать».

II. 1918 г. г. Острог

12

Где же друзья, о которых везде говорят?

Облака ведь и те, что летят,

Иногда да сойдутся в лазури небес,

Орошая и землю и лес;

И цветы, переплетшись стеблями, растут

И так пышно и ярко цветут;

Вот и ветки деревьев, шепчась меж собой,

Обнимают друг друга порой.

Почему ж у меня нет друзей? Ведь и мы

Как цветы и трава созданы,

Или то только ложь, или то лишь на вид

Чудной дружбой и счастьем глядит?

Или правда, когда набегут облака

И сойдутся клубами, всегда

Дождь польется на землю и гром загремит

И огонь в них мерцает, горит.

Или правда, когда так сплетутся цветы,

Будто меркнут и вянут они.

Или правда, что ветки, шепчася, когда

Обнимают друг друга, – листва

Опадает и грустно шуршит по земле,

Вспоминая о прошлой весне.

Если так, то зачем же поют о друзьях

Те певцы на роскошных пирах?

Если правда их нет, то как пуст этот мир,

Как ничтожен, как зол и как сир.

II. 1918 г. г. Острог

13

Цветочек

Как цветик этот

И жизнь людская:

Чуть показался,

Растет над клумбой,

Бутон-малютка

Глядит из листьев.

Вот дождик прыснул

И Феб ласкает,

Ах, распустился

Глазочек желтый!

Поднял головку,

Чуть зеленеет.

И все так светит

И радость всюду.

Качнет ли ветку

Борей суровый,

Роса ль игриво

Сверкает в чашке,

Иль молнья грозно

Из рук Зевеса

На землю прянет,

На все малютка

Глядит, проникнуть

В природы тайну

Умом стараясь...

Ах, роза близко

Стройна и чудна,

Подняв головку,

Так грациозно

Качает веткой.

И шевелится

В груди малютки

Впервые чувство

Любви великой.

Чуть встанет зорька,

Уж он, поднявшись,

Глядит на розу:

Та спит, реснички

Свои закрывши;

Пылают щечки,

Чуть дышет грудка

И губки сладко

Полураскрыты...

Пора, проснися,

Гелиос несется;

Ужо разбудит

Лучем игривым.

Луч пронесется,

Блеснет слезинка,

Луч снова прыгнет

На перси к чудной,

Прижмется крепко

И будит, в щечки

И в глазки, губки

Ее целуя.

Откроет глазки,

Вкруг оглянется,

Качнет головкой

Своей прелестной,

Манящей сладость...

А мой малютка

Из-под кусточка

Скромнее травки

Все наблюдает.

Ему не надо

Ни поцелуев

И ни объятий,

Он так доволен,

Ему бы видеть...

Но что за буря

В груди мятется,

Бурлит, клокочет, –

Один он знает.

Но дни несутся.

Он поровнялся

С чудесной розой

Своей головкой;

Развилась чашка.

Ужель утехой

Лишь созерцанье?

Он слышал песни:

Любовь, лобзанье

Там воспевают,

Друзей прекрасных.

Он тоже хочет:

Прижаться грудью

К другой кипучей;

Поближе видеть

Пурпур-ланиты;

В глаза зарницы

Глядеть и сердца

В груди кипящей

Услышать бьенье

Любви ответной.

Но так шалунья

Горда, надменна,

Как приступиться?

Эол порывом

Цветок в объятья

Прекрасной кинул.

Ах, укололся!

Шипы так остры,

Обнять не дали...

И плачет бедный,

На жизнь сетует,

Что не родился

И он знатнее,

Чтоб наравне с ней

Стоять и греться;

А вкруг смеются

Цветы, шепчася,

И колют сердце

И колют душу

Своею злобой.

За что смеетесь,

О злые, злые?

Любови чувство,

Порыв высокий

За что вы злобно

Так осмеяли!..

А время быстро

Весну уносит.

Гелиос палящий

Так жжет лучами, –

Ни капли влаги.

Свернулся бедный,

Поникнул долу,

Желтеет, вянет...

«Прости ты, травка,

Прости ты, небо,

Прости, шалунья!»

Упал на листик,

Приник холодный

Сухою щечкой,

Не бьется сердце,

Что так любило...

«Прости навеки!»

29.III. 1918 г. г. Острог

14

Посмотри – ручей веселый

Брызжет, скачет по камням,

И ковер лежит зеленый

По полям и по горам.

Солнце с неба голубого

Светит, блещет в ручейке.

Так святой молитвы слово,

Как бриллиант, горит в душе.

29.III. 1918 г. г. Острог

15

Печальное небо, печальные тучи...

Над речкою тихой стою в тишине.

Бесцветна равнина и горные кручи;

Ни ветра, хоть зыбь по ненастной реке.

Стою, и в душе пустота и ненастье:

Ни слез нет, ни смеха, желания нет,

К всему в ней земному одно безучастье,

Постылы ей люди, природа и свет.

29.III. 1918 г. г. Острог

16

Вперед

По тропинке узкой и тернами

Перевитой острыми, по храму

Юноша младой едва ступает,

Рвет ногами терний без разбору;

Из подошв струится кровь ручьями;

Изорвался длинный плащ об ветки.

Ничего не видит пред собой безумный, –

Рвется к храму, что пред ним сияет.

Вот уж близко, куст остался только,

Отстраняет он его рукою

И, едва ступая по поляне,

В дверь стремится храма огневого...

Но ему костлявая фигура

Заградила вход к сиянью храма

И, сверкнув очами, сумрачно спросила:

«Ты проникнуть хочешь в храм чудесный?

Ты прельстился радужным сияньем?

Не жалеешь молодость свою ты,

Не жалеешь страшныя утраты».

– «Что тебе, суровый призрак, надо?

Пропусти меня в преддверье храма.–

Отойди, прочь руку от сиянья!

Для того ль я мучился в дороге,

Для того ль я не жалел ни тела,

Ничего, что было свято в жизни,

Чтоб стоять у самого сиянья

И, с мольбою руки простирая,

Умолять тебя, бездушный призрак,

Я измучился, устал под солнцем жгучим,

Жажду струйки, – губы пересохли;

И изранены шипами ноги,

Исцарапано суками тело.

Пропусти, упиться дай покоем;

Дай прильнуть мне к струйке серебристой;

Дай уснуть спокойно в травке мягкой, –

Отдохнуть умом своим и телом.

Я стремился с чудною надеждой,

И сиянье, предо мной блистая,

Придавало силы слабой плоти.

Не слыхал ни жажды я, ни боли,

И теперь, когда так близко радость,

Ты закрыл собою светлое сиянье.

О, почто надежду отнимаешь?

О, почто безумца тяжко мучишь?

Тебе мало, вижу, непреклонный,

Слез и жалоб... Вот же, на колени

Я упал и плащ твой обагряю

И слезами, и кровавым потом.

Призрак мрачно отклонился, очи

Засверкали в щелях под бровями

И улыбка тихо расползлася.

«О безумец! Думаешь, в сияньи

Ты покой получишь и усладу?

Знай, свой путь ты лишь наполовину

Прострадал, пройдя по нем досюда.

Жаждал ты, – там нет ни капли влаги;

Ты устал, – и там не отдохнешь ты;

Ты в крови, – и там шипы и камни,

Нет травы там, нет дороги гладкой.

Ты вокруг увидишь только злобу,

Только зависть, клевету людскую;

За заслуги перед всей землею

Тебя грязью, камнями обсыплют.

Ты проклянешь всех и все земное;

Ты зажаждешь смерти непреклонной.

Отойди, пока еще не поздно.

Возвратись дорогою спокойной».

– «Нет, пусть там опять еще страданья,

Пусть еще несчастья ожидают,

Пропусти меня ты, мрачный призрак,

Пропусти к сиянию златому!

Я веленьем неба призван, – волю

Я исполню, должен я достигнуть

Славы; – дан талант, я разовью в несчастьи, –

Что б ни было – мне девизом будет:

«К славе вечной, к свету и сиянью».

И прошел я полдороги страшной –

До конца дойду по горю и несчастью,

Брошусь свету я в объятья; кверху

Вознесусь в сиянии к престолу».

– «О безумец! О мечтатель бедный!

Но для славы все забыть ты должен:

Не должно быть для тебя ни жизни,

Ни веселья, радости и смеха.

Ни любовь улыбкой не согреет,

Смех не оживит души усталой,

Вечно только горе и заботы.

Не увидишь же ты славы этой, –

После смерти только засияет

Ее луч, тепло распространяя.

И всего из-за пустого

Повторенья имени потомством

Собой жертвовать, на пытку обрекая

Жизнь младую с юною душею.

Отойди, пока еще не поздно,

Возвратись дорогою спокойной».

– «Прочь с дороги! Ты не испугаешь,

Хоть бы пытки мне сулил Нерона.

Не хочу я больше слушать речи.

Отойди, пусти меня в преддверье.

Говори, что хочешь, образ темный –

Ты гонец, ниспосланный от ада.

Я воскликну, речи прерывая:

«К славе! Боже подкрепи, настави!»

«Я пущу, но после сам платися

И кляни себя и жизнь за пылкость,

Необдуманность младого сердца.

Вот гляди: ты видишь ту дорогу,

Видишь терний, видишь зной и злобу?

Безотрадность там царит и горе,

Заточенье с звонкими цепями.

Жалко мне тебя, юнец. Ревниво

Охраняешь ты свое желанье,

Весь проникнут им и яркою надеждой;

Но ведь пыль пройдет, глаза увянут,

Что так блещут молньей вдохновенья,

Опостылит жизнь и все несчастья

И запросит так душа покою.

Красота твоя увянет в горе;

Отцветет цветок бесцельно чудный:

Не прижать его к груди любимой,

Не лобзать в уста его и очи.

И душа высокая и чувства

Благородные, что бьются в сердце, –

Все бесцельно пропадет для славы,

Что ждет имя громкое за гробом.

Если хочешь – упади в объятья

Мглы суровой с горестью и мукой,

Иль иди, пока еще не поздно,

По дороге тихой и спокойной.

Брось желанья, – ты упейся счастьем,

Отдохни в объятиях любови

И познай земную радость чувства;

Утоли ты жажду, отдохни ты».

– «Прочь! Вперед ко славе и ко свету!»

Принимайте бури и несчастья!

И воздаст сторицею Небесный

За мученья адские при жизни,

Нет, достигну я предназначенья!»

И отпрянул призрак и растаял...

Юноша рванулся к двери храма

И пропал во тьме его и мраке.

30.III. 1918 г. г. Острог

17[134]

Смертный и полубогиня

Смертный

Надо мной сгустились мрачно тучи,

Ветер рвет и мечет их покров,

И мятутся, лижут пеной кручи

Подо мною полчища валов.

Все постыло, сердце замирает,

И душа сжимается в тисках;

Пусть и жизнь, как листья, опадает

И несется в призрачных клубах.

Гибни все, что ждать еще отрады?

Пусть мой труп омоется в струях.

Только шаг – и «ничего не надо»,

И забьется тело на валах.

Прочь, оставь меня, моя Киприда,

Замолчите, Нимфы, – полно слез.

Там зовет меня к себе Дорида,

Бьется, плача, о крутой утес;

Вон в волнах ее власы мятутся,

Вон поднялась из пены рука.

Пусть же волны бурно разойдутся,

Захлестнет холодная волна.–

И склонюся к персям юной девы,

Утону в златых ее кудрях

И усну под нежные напевы,

Убаюкан на ее руках.

Полубогиня

Подожди, не призывай еще забвенья,

Удержи безумный шаг туда вперед.

Расползутся эти черные виденья,

Ветер быстро бурю с ними унесет.

И заблещут страстно на луне далекой,

На ветвях и скалах нежные тела;

И раздастся песня Нимфы черноокой,

И застонет трелью мрачная гора.

Не обресть покою на руках Дориды,

Там, где буря вечно волны в скалы бьет.

Перед троном только музы и Киприды

Сердце рай небесный и покой найдет.

Только не мечтай о будущем далеком,

Позабудь о прошлом, скинь свою печаль

И отдайся мигу, – он в порыве легком

Унесет от горя в сказочную даль.

Оглянись, опомнись! Не в руках холодных,

Но в горячих, страстных обрети покой.

Насладись Дриадой на ветвях зеленых,

С Ореадой стройной поразись красой.

И как сладко Нимфы песнь вдали утонет,

Как уснешь, обвеян легким ветерком,

И внизу Дорида ревностно застонет,

Разметутся кудри над крутым валом,

А вверху Диана осенит страдальца

Своим взглядом – чистым серебром – лучем,

Даст упиться мигом и увидеть счастье,

Позабудь же горе, насладися днем.

2.V. 1918 г. г. Острог

18

Радостная весть

Ко мне, малютка, милый луч,

Дай насладиться мне тобою.

Прильни, дитя, ко мне на грудь

Своей златистою главою;

И снова жить хочу, желать,

И грудь трепещет вдохновеньем,

И песня просится опять

На волю, – ввысь из заточенья.

2.V. 1918 г. г. Острог

19

Он и она

Она.

Милый, помнишь ту чудную ночь, –

Мы сидели вверху на террасе?

Он.

А под нами раскинулся сад,

Утонув и уснув в аромате.

Она.

И лила свет луна золотой,

И вдали песнь дрожала трелями.

Он

И обнял я тебя... «Дорогой»

Ты шептала своими устами.

Она.

Ты меня целовал без конца.

Все в довольстве кругом утопало.

Он.

А чудесная песнь соловья

Вдалеке, трепеща, замирала.

Она

И тогда, обнимая тебя,

Я шептала: «как ночь хороша».

Он.

Много время прошло... Все не то, –

Наглость хищная ум затемнила.

Она.

И где имя звучало одно, –

Кровью залила грубая сила.

Он.

Зарябила на море волна,

Захлестали о берег глубины.

Она.

Налетела нежданно гроза,

Закружилися темные силы.

Он.

Как свирепое стадо зверей,

Поднялись ослепленные груди.

Она.

Все погибло, что раньше людей

Возвышало и жили чем люди.

Он.

Срублен сад, дом погиб и сожжен,

И спаслися от смерти мы чудом...

Она.

И занес нас суровый циклон

Из довольства к осколкам и грудам...

Он.

Снова чудная летняя ночь,

Снова песнь разлилася трелями.

Она.

Перед нами запущенный сад;

Мы сидим – обвилися руками.

Он.

И опять шепчешь мне: «Дорогой!»

И горим мы, любовью взаимной.

Она.

И раскинулось небо над мной;

Сад простерся вдали сиротливо.

Он.

Всюду бедность. Мы свергнуты вниз.

Что же в этом, чем хуже мы стали?

Она.

Где природы прекрасная жизнь,

«Как счастлива», там шепчешь устами.

Он.

Разве можем мы плакать, когда

Сердце бьется, – так сладко трепещет.

Она.

И чудесная песнь соловья

Будто страстью и негою блещет.

Он.

И опять обнимая тебя,

Я шепчу: «Ах, как ночь хороша».

2.V. 1918 г. г. Острог

20

Вакханка

Вот полунагая на скамью упала:

Утомясь, чуть дышит, теребит цветок;

И коса вакханки, как поток, ниспала;

И дрожит на персях из цветов венок.

В беспорядке платье, в беспорядке косы,

Чуть раскрыты губы и усталый взгляд.

Все там дышит страстью, как и эти лозы,

Как бесстыдный этот праздничный наряд.

А над нею Веста с целомудрым взглядом

В величавой позе в тишине стоит.

И как дико видеть эту кротость рядом

С этой страстной девой, что внизу лежит.

И как грустно думать, до чего, Эллада,

Ты умом великим целых стран дошла!

И от этой Весты до того разврата

Как могла спуститься – нежная душа!

И вакханка Весте одевает лозы,

И богине шепчет сладострастный бред,

И рукой бесстыдной ее гладит косы,

И пятнает кроткий наглым взглядом свет.

А вдали чуть слышно громкие тимпаны

Повторяют страстный, бешеный мотив,

И несутся в пляске толпы черни пьяной,

А заря, как факел, в небесах горит.

4.V. 1918 г. г. Острог

21[135]

Классические розы

Они с Кипридою прекрасной расцвели.

Когда она из моря выходила

И капля брызнула на чахлый куст с руки,

В кусте родилася божественная сила,

И вы, блистая на луне красой,

Напоены дыханием амброзьи,

Благоухали в тишине ночной,

О розы чудные, классические розы!

И кто с тех пор ваш аромат вдохнет,

Забьется сердце в том и зародятся грезы,

И он захочет жить, любить, кричать «вперед»,

И страстно закипит, шепча безумный бред.

Хвала же вам, классические розы!

22[136]

Трилогия жизни

I

Классическая роза

Прочь! Надоело притворство, любезности, ложь и обманы.

Это зовется людьми и это зовется любовью!

Разве могу полюбить заводную я куклу из камня,

Вместо лобзаний горячих, лекцию слушать о людях!

Прочь мишура! Только ночь надо мной загорится звездами,

Только заблещут луной перекатные волны морские,

Я опущуся на берег песчаный с крутого утеса

И прокрадусь по рокочущим волнам пенистым на остров.

Там, где песок под ногой обмывает игривая струйка,

Там, где пенá, разливаясь, таинственно шепчет с камнями,

Ждет меня грация моря, сестра Галатеи, Дорида,

В чудной из чудных одежд в наготе грациозного тела.

Кудри волною рассыпались с плеч на спину и на перси;

Мокрое тело, блестя, страсть зовет и забвенье красою;

Нежная ручка играет песком и меж плещущих струек

Милая ножка дрожит и мелькает за белой пеною.

Там обойму я живое, горячее, нежное тело,

Склонит головку она мне на грудь, изгибаясь изящно;

Будет под пальцами биться моими порывисто сердце;

Будет дыханье ее жечь мне плечо и ланиты.

И, утопая в кудрях, как в волнах океана пенистых,

Я наслажусь и упьюся красой неземною Дориды;

И, сознавая, что нежное это и гибкое тело

Только во власти моей, к ней прижмуся теплее и крепче;

И, упоенные страстью, сольемся в лобзании страстном;

Буду шептать ей под рокот волны я мечтанья о счастье;

И погруженный в блаженство, в объятьях Дориды прекрасной,

Тихо смеяться над пасмурной жизнью людскою.

А под ногами, все так же плескаяся, детища моря

Будут сверкать, отливаясь на светлой и гордой Селене.

И меж пеной серебристой, от ревности плача и горя,

Будет вздыматься, блестя чешуей и косой, Нереида.

II

Лилия

«Я весь в крови и ранах, нанесенных

Мне варварами, чуть дошел, графиня,

До ваших ног и на колени пал.

Мне лик великий ваш сиял на поле брани,

Когда я с маврами и варварами бился,

Когда я подымал наполненный вином,

Украшенный алмазами и златом, кубок,

Я жизнь и подвиги отдал обетом вам;

Украсил щит инициалом вашим,

И предо мной сияли только вы, –

Лишь только лик графини Триполийской.

Я положил стремленьем видеть вас

И труп сложить свой, истекая кровью,

У ваших ног, прекрасная графиня.

Перед последним боем подкреплял

Себя молитвой я и меч свой, заклиная,

Я вынул из ножен и вновь поклялся чести,

Что будет он служить моим святым обетам.

Труба раздалася, вскочил я на коня;

Под мной метался конь, почуя запах крови;

Я имя прошептал и смело в бой понесся;

И щит блестел прекрасным инициалом,

И рвался крик из уст, произнося его.

И лязгнули мечи. Копье мое

С стремян сшибало варваров презренных;

Носились стрелы и лилася кровь;

Метались люди с криком и стенаньем.

Я отозвал из боя храброго бойца,

Сразиться предложил по-рыцарски на воле.

Мы разошлись, и я, звеня щитом,

Ему попал копьем под самое забрало,

Он полетел с стремян, но у меня

Осталося в плече противника копье.

И, с болью вырвав прочь его, скорее

Ладонью рану я закрыл большую.

Но тут толпа врагов, несясь за нашей,

Со мною поравнялась. Я схватил

Свободною рукой свой меч и, вверх

Взглянув, вскричав: «за честь и славу», –

Вдруг ринулся на них; но их копье

Вонзилось в руку мне, другое сняло

Мой шлем, а третие вонзилось в шею.

И я упал в свою же лужу крови

И корчился от мук, но ваш же лик

Святой и чистый мне унял мученья

И снесть их силу дал.

Я небеса

Благодарю и восхваляю Бога,

Что дал он мне увидеть этот лик

И умереть у ваших ног, графиня.

Обет исполнен мой, чиста душа,

Спокоен дух, – все, что я мог желать,

Исполнено... Прими же Бог меня!

Я, верный раб, Тебя хваля, смиренно

Исполнив долг, в блаженстве умираю».

И он сорвал безжалостно повязки,

И кровь из ран потоком полилась.

И он молил: «Прекрасня богиня,

Мне дайте розу в гроб из ваших кос».

И он схватил протянутую розу

И крепко лепестки прижал к своим губам.

Взор помутнел его и ослабели пальцы;

Упала роза в кровь, окрасилася ей,

А он с блаженством, навзничь, в луже крови

Уснул спокойно-счастливо навек.

III

Нарцисс

Ночь. Один на лодке одинокой

Я плыву по плещущим волнам.

Спит земля в объятьях черноокой,

Спит река, чуть плещется к брегам.

Всюду тишь. Покоем тихим веет.

Только нет покою на душе;

Только сердце ночь мое не греет

И кипит отчаянье во мне.

Ах, могу ли я смеяться ветру

И смотреть на реку в тишине,

Если губы горько шепчут: «где ты?»

И кипят сомнения во мне.

Если призраки передо мной проносят

Гибкий стан и глубину очей

И уста лобзаний жарких просят, –

Грудь кипит и сердце ноет в ней.

Но уста лобзают ветер теплый,

Руки воздух обняли мои...

А река несет меня под ропот

С струйкой нежной пенистой волны.

9.V. 1918 г. г. Острог

23[137]

Лотос

(из Гейне)

Спит лотос под жаркими солнца лучами,

Поникнув головкой, и бредит ночами.

Но только подымется кверху луна,

Воспрянет он чашкой, – трепещет она,

И слезы любови в его лепестках

Играют огнями на дальних звездах.

13.V. 1918 г. г. Острог

24

Как лотос чашку раскрывает

Навстречу ночи и звездам,

Так и талант благоухает

Там, где нет выхода слезам.

13.V. 1918 г. г. Острог

25

Что, человек, ты? прах! Что жизнь твоя? мгновенье!

И ты еще стремишься к горним небесам;

Еще клянешь таких, как сам, творений;

Летишь к идеям гордым и мечтам;

Где счастье, – там создашь страданья...

И где ж конец всему? Здесь – тлеющим костям!

14.V. 1918 г. г. Острог

26

Я сидел. Надо мною витали

Звуки чудные дивной игры

И, мечася, у ног рассыпали

Разноцветные грезы – цветы.

То они утихали, то бурно

И гремели и рвалися прочь,

То металися волнами шумно,

То лилися спокойно, как ночь.

14.V. 1918 г. г. Острог

27

Видишь, – там вдалеке над водою луна,

В небесах тихо светит, бледна

И блестит Нереид над пеной чешуя;

И шумит над Дриадой листва.

Вот плывет по реке меж больших камышей

Тихо лодка, качаясь в волнах;

В ней задумался юноша. Кольца кудрей

Вьются золотом змей на плечах.

И колышутся волны, и бьется пена,

И поднялась Дорида на гладь,

И плывет рядом с лодкой, смеяся, она:

Блещет пламенным бархатом глаз.

Берегися, гребец, правь свой к суше челнок

И спасайся в зеленой листве,

А не то разнесется, маня, голосок,

Страсть забьется в горячей душе

И ты бросишься в волны Дориде на грудь.

Но расспыпется струйкой она;

Захлестнут тебя гребни – в струях понесут;

Зашипит над тобою пена.

И напрасно ты будешь спасение звать,

Буря голос собой заглушит;

И напрасно ты будешь гребни умолять, –

Захлестнет он и жизнь улетит.

15.V. 1918 г. г. Острог

28

Думы вы черные, что вы так давите,

Что окружили вы черной толпой?

Прочь вас гоню, но опять налетаете,

Кружитесь мрачно, носясь надо мной.

Что же хотите вы? Душу несчастную?

Мало вы, знать, истерзали ее!

Мало давили вы грудь безотрадную!

Мало, – вам надо еще и еще.

Вот же, берите, терзайте, печальные!

Видите – плачу горючей слезой,

О, не оступитесь вы, беспощадные,

В мраке кружася зловещей толпой.

15.V. 1918 г. г. Острог

29

Я хочу жить – желать,

Не хочу умирать!

Вспоминать не хочу

Про могилу мою.

Пусть все в прахе лежит,

Пусть все прахом летит!

Предо мной Божий мир,

Я в нем счастлив, не сир.

Что же больше желать?

Не хочу умирать!

15.V. 1918 г. г. Острог

30

Подражание Горацию

Забудьте горе, свои несчастья;

Налейте кубки кипучей влагою;

На час упьемся красою счастья, –

Ее прекрасной волшебной сагою.

В глаза смотрите судьбе ужасной,

Бесстрашным взглядом без содрогания!

Пусть гордой смерти, пусть смерти страшной

Рука простерта всеумерщвления.

Пусть плащ суровый судьбы печальной

Навис над ними и душит горечью;

Пускай всемирный, пусть погребальный

Мотив несется и веет смертию;

Забудьте горе, свои несчастья....

На час упьемся красою счастия.

18.V. 1918 г. г. Острог

31[138]

Девичьи ночи

(из Шевченки)

Расплелась коса густая

И на грудь волной ниспала,

Грудь раскрылась молодая,

Сердце бурно трепетало.

И уста полураскрыты

И дрожит рука младая...

Ах, как крепко, обнимая,

Целовала бы ланиты!

Но уста целуют воздух

И рука его обняла –

И бесцельно на подушку

Грациозная упала.

«Что коса мне, что мне очи,

Красота моя младая,

Если некого любить мне,

К сердцу крепко прижимая.

Сердце, сердце, – тяжко бьешься

Одинокое в груди ты;

С кем мне жить, кого любить мне?

Мне ответь и мне скажи ты?

Что краса мне, что мне слава!

Жить хочу, любить хочу я!

Сердцем жить, – не красотою,

Веселяся, не тоскуя.

А еще меня же злою,

Гордой люди называют,

А того, что в сердце этом

Я скрываю, и не знают.

Что ж, пускай так называют.

Грех им будет, Бог судья им!

А скорей бы ночь летела,

День воспрянул бы сияньем.

Днем душой живу с природой.

Днем все ж пташками пою я.

Только ночью налетают

Думы черные, тоскуя...»

И из глаз полились слезы

И на грудь росой упали,

А над сердцем перси девы

Подымались, трепетали.

20.V. 1918 г. г. Острог

32

Далеко, где небо сияет звездами,

Где воздух прозрачен и чист, как слеза, –

Там дева в постели рыдает слезами

И плачет, и руки ломает она.

Она в целом мире, как ветер одна,

Никем не любима, покорно-грустна.

И там, где туманы, снега покрывают

Усталую землю глухой пеленой, –

Там юноши очи поток изливают

В бессонные ночи горячей слезой.

Он в свете с печалью своею один,

Не видевший ласки, никем не любим.

21.V. 1918 г. г. Острог

33

Что ты ноешь, сердце?

Прошлое ль толпою

Поднялося снова,

Клокоча слезами,

Новое ль несчастье

В будущем ты видишь, –

Новые волненья,

Разочарованья?

Успокойся, сердце, –

Что прошло, – не будет,

А что ждешь, – волненьем

Прочь не отворотишь.

Успокойся, сердце.

Еще мысль мятется

И душа трепещет

Пламенным потоком.

Не теряй мгновений,

А возьми у жизни

Все, что только можешь, –

Что приносит счастье.

21.V. 1918 г. г. Острог

34[139]

Размышление

(из Гете)

Что ты требуешь, ничтожный,

Беспокойный человек?

В бурях ищешь ты отрады,

В грозном вихре ждешь утех.

Ах, не лучше ли в покое

Отдохнуть своей душой

И в житейском бурном море

Уголок найти святой.

Ах, не лучше ли привыкнуть

К одному и труд найти;

Отыскать свое призванье

И с сознаньем в путь идти.

26.V. 1918 г. г. Острог

35

Гроза в душе и ад в груди.

Клокочет в ней негодованье.

Готов отдать я все мечты,

Чтоб искупить свои страданья.

Да, да, играй! Пусть грудь моя

От этих звуков разорвется!

Ад усмирив, пускай слеза

Из глаз истерзанных прольется.

36

Глаза

Везде со мной – в душе, в груди;

Проникнув в сердца глубину,

Вы дали мне одни мечты,

Взамен отняв всю жизнь мою.

Забуду ль эти я глаза?

В них жизнь горит и смерть моя.

И все готов я вам отдать;

За миг блаженства – жизнь мою.

Но вас я должен покидать,

А с вами светлую мечту!

Забуду ль эти я глаза?

В них жизнь горит и смерть моя.

Простите! Не увидел вас.

Вы все отняли у меня,

Но этот блеск любовный глаз

До смерти сохранит душа.

Нет, не забуду никогда

Я эти страстные глаза.

26.V. 1918 г. г. Острог

37

Простерлось поле... Надо мной

Луна сребристая плывет...

Несися, конь, лети стрелой,

От бурь, стараний и невзгод

Все прочь, назад... Вперед, вперед!

Я этой бешеной ездой

Хочу страданья потопить

И бурю адскую в душе

Волненьем новым заглушить.

29.V. 1918 г. г. Острог

38

Посвящается труженикам типографии Ц. Шейнерберг

Вдали от всех – под шопот муз,

Сдружившись с Фебом и богами,

Поэт творит свой вечный труд,

Далеко уносясь мечтами.

Его душа ту песнь родит,

Она растет, бушует, рвется

И с уст божественных летит,

Бурлит, в гармонии несется.

Но нет, не вечны те мечты,

Их проза жизни побеждает:

Поэт творения свои

К станку могучему слагает,

Чтоб разделил небесный труд

(Плод мук душевных и мечтаний)

Он волшебством проворных рук,

Путем труда, путем страданий.

Когда же кончен труд, тогда

Поэт мозолистую руку

От сердца жмет: питомец муки

Питомцу тяжкого труда.

31.V. 1918 г. г. Острог

БАЛЛАДЫ

39

Отцеубийца

День клонился к ночи/, лес шумел и шептал;

Еще с полдня лазурь потемнела от туч.

Ветер клубами пыль до небес подымал

И кружась опускался, могуч.

По дороге, меж лесом и темной скалой,

Юный всадник коня истомленного гнал,

Озирался обратно в туман и порой

Он усталой рукою за меч свой хватал.

«Ах, скорей бы селенье, нет мочи и сил, –

Хоть избушка какая попалась нибудь».

Правда, правда, ездок, торопись что есть сил,

Стерегись, осторожнее будь.

Здесь не чисто: в народе осталось еще

(Каждый может тебе рассказать):

Ни один здесь ездок не проехал еще,

Чтобы смерть бы свою не застать.

Но не этих поверий боится ездок, –

Он отца тем мечем погубил

И несется без цели из дома вперед,

Чтоб никто за него не отмстил...

И ездок торопился, что силы хлестал

Он коня по иссохшим бокам,

А меж тем уж стемнело и месяц играл,

То светя, то кружась в облаках.

Было жутко: как волк ветер выл и стонал,

Будто призрак ложилася тень...

Лес темнел, жутко, жутко в ущелье шептал,

И вздымался уродливый пень.

Мрачным отблеском будто бы савном одет,

Подымался угрюмый утес.

Конь, измучен, то нюхая воздух стоял,

То испуганно всадника нес...

Вдруг он видит: в лесу, покривившись, стоит

В отдаленьи избушка, как холм...

Огонек одиноко в окошке горит

И мерцает, и блещет на дол.

Спрыгнул юноша. Конь изможденный в пене...

Потрепал он по шее его,

Привязал за сучек и спешит в темноте

К двери мрачного дома того.

Он стучит первый раз, он стучит и другой, –

Тишина гробовая за дверью.

Изможденный волненьем, сердитой ногой

Дверь толкает и видит в смущеньи:

Перед ним на полу, освeщенный свечей,

Прямо в платье мертвец отдыхает;

Взгляд ужасный, открытый, и кровь за главой

Алой речкой течет и стекает.

Пошатнулся, весь в страхе и хочет кричать,

Ноги будто к земле приросли,

Взгляд прикован к лицу мертвеца, и глядят

Будто белые бельмы из тьмы;

Рот скривился в улыбку, как будто губа

Протянулася как-то вперед...

Поднялась и глядит из-за тучек луна

И по телу тень тучек несет...

«Месть, месть, месть. Проклят будь» – кто-то будто кричит

В истомленной его голове.

И весь потом стоит он холодным облит

И со страхом на бледном лице...

Пересилил себя юный всадник и взгляд

Оторвал от лица мертвеца.

Повернулся от дома, понесся вперед –

Побежал, позабыв про коня.

И казалось ему, что за ним все бежит,

Все кричит и все стонет мертвец.

И казалось ему, что вокруг все глядит

Страшно, страшно, как мрачный жилец...

Вот дотронулся кто-то ему до плеча,

Загудел и заплакал вблизи;

Закружилось в глазах, поскользнулась нога,

Зажужжало в ушах, впереди...

Ночь бежала; лес мрачно шумел и шептал;

Еще с полдня лазурь потемнела от туч;

Ветер клубами пыль до небес подымал

И, кружась, опускался, могуч.

У крыльца, пред раскрытою дверию в дом

Конь привязан стоял в стороне,

Рыл копытом он землю, и громко порой

Слышно ржание было во тьме...

Было жутко: как волк ветер выл и стонал.

Будто призрак ложилася тень;

Лес так жутко, так жутко в ущельи шептал,

И клонилася мрачная ель...

XI 1916 г. село Новостав.

40[140]

Незваный гость

(Фабула Лермонтовского «гостя»)

Конь оседлан давно, как приказано мне;

Солнце встало, – пора, господин.–

«Подожди, подожди, что за дело тебе?

Дай минуту... сейчас... миг один».

И Кларису Кальмар целовал и молил:

«Помни, клятву свою не забудь».

«Я навеки твоя, в гроб с тобой... не забыл

Ты бы только, Кальмар; долог путь,

Мало ль с кем можешь ты повстречаться в пути, –

Новый образ изгладит меня».

Но Кальмар, с шеи нежно снимая ее,

Ей шептал: «Никогда, никогда».

– Конь оседлан давно, стремя ждет седока.

Время ехать, пора, господин.–

«О Кальмар, скоро как. Подожди для меня

Только день, милый, день мне один.

Для Кларисы своей может сделать Кальмар

Все, коль любит столь страстно ее.

Неужели уже? Только миг приласкал

И, жестокий, бросаешь все, все».

«Нет, Кларисса, пора... Меня ждет, может, смерть.

Но с тобой не боюся я смерти.

Буду знать – не один я умчуся на твердь,

А умчуся с Кларисою вместе»...

Пыль взвилася. Понесся на битву Кальмар,

А Клариса одна и бледна

Все стояла, как будто еще целовал

Он ее то в чело, то в уста.

–––––

Год летел день за днем. Нет Кальмара давно,

Верно, в битве он умер со славой.

Что ж Клариса, горюет? О нет, ничего:

Женский разум изменник лукавый.

Новый милый в объятьях ее отдыхал,

Новый выманил клятву опять,

Под венец он с Кларисой любимым пошел,

Чтоб неверное сердце бы взять...

День прошел. Обвенчалась Клариса, и пир

И кипит, и блестит, и шумит.

Развязало вино языки, – но один

Гость задумался, мрачно молчит.

Он в шеломе и будто бы с брани сейчас;

Навевает молчанием страх.

Все с испугом на латы пришельца глядят, –

За забралом лица не видать.

И хозяйка младая к нему подошла –

Говорит, угощая его:

«Что так гость приуныл? Или нету вина,

В чаше видно граненое дно?

Не пристало на свадьбе, чтоб званый грустил;

Отплати за вино и за стол».

Поднялся мрачный гость, – кость о латы стучит;

Поднял шлем он костлявой рукой, –

Перед ними скелет... Все со страхом сидят,

Гость осклабился, мрачно глядит.

«Видишь кости мои, они мрачно глядят.

Но под ними мой образ сокрыт.

Я Кальмар, твой несчастный забытый жених.

Я давно под землею зарыт;

Я до смерти хранил клятвы сердца твои,

И теперь этот звук не забыт;

И клялася ты мне в гроб со мною сойти, –

В моем гробе есть место второе,

Ах, там будем мы вечно с тобою одни...

И пришел твой жених за тобою».

Будто снег побледнела Клариса, едва

Не упала на пол, но руками

Ее обнял скелет, пол разверзся под ним,

И пропал, с нею слившись устами.

XI 1917 г. м. Шумск.

41[141]

Месть

(из Уланда)

Оруженосец у графа был,

И граф, как друга, его любил.

Слуга тот графа убить хотел:

Он шлем охотно б и герб одел.

Он в темной роще хотел убить

И труп застывший в поток пустить,

Снять панцырь светлый, себе одеть

И в поле ветром верхом лететь.

–––––

Свершились планы... Плывет луна.

Ржет лошадь графа, храпит она;

Скакун почуял: не тот ездок,

На мост не хочет через поток.

Но тут вонзает ему в бока,

Бранясь со злобой, он шенкеля.

Но грубость эту не терпит конь,

Взвился и бьется, глаза – огонь.

Слуга слетает в поток. Кругом

Бушуют волны стальным кольцом.

Со всею силой гребет рукой,

Но панцырь графа тяжел златой...

Мятутся волны. Плывет луна...

Над ним сомкнулась кольцом пена...

24.IV. 1918 г. г.Острог.

42

Кларисса

Кларисса под окном одна сидела,

Кругом покой.

Луна с небес глядела;

И лишь дрожала над рекой

Песнь соловья и негою горела,

И перед ней

Былого тени проносились,

И из очей

Слезинки чистые катились.

И вспомнила она – когда Кальмар

Там над рекой

Ее тогда обнял

Своею мощною рукой

И страстно губы милой целовал.

А в небесах

Плыл тихо месяц золотой

И на струях

Играл с рокочущей волной;

И он тогда кольцо с руки своей,

Любимой снял,

Одел на палец ей

И клятву верности он дал, –

Любить ее до смерти черных дней.

И под ногами

Река шепталася с травой,

Плеща струями

И валом с пенистой волной.

Но вдруг война нежданно налетела...

Он ускакал;

Она одна сидела,

Над речкою, прибой роптал, –

И слезка на глазах ее блестела...

Неслись года.

За днем печальный день бежит.

Она одна.

Ужели мертвым сном он спит?

И по ночам слезами обливала

Его кольцо.

И жизнь ей в тягость стала.

И яду в сладкое вино

Она тайком от близких примешала,

Открыв окно,

И, ночи переждав, скорее

Она вино

Все выпила до дна, бледнея.

И бодро под окном она присела.

Во тьме ночной

Луна с небес глядела,

И вдалеке дрожала над рекой

Песнь соловья и негою горела.

Ее уста

«Кальмар мой», шепчут, «о прими

К себе меня, –

Рукой могучей обними».

И простирает руки в темноту.

Глаза горят.

И шепчет: «я иду!»

Но помутнел безумный взгляд,

И клонит на руки беспомощно главу.

Плывет луна.

Горит любимого кольцо...

Ее коса

Покрыло мертвое лицо.

14.V. 1918 г. г. Острог.

43

Вальтасар

Спит Вавилон. Евфрат, стальной змеей сверкая,

Чуть плещется волною в берега.

И только бодрствует, блистая,

Дворец великого царя.

Огромный зал дворца горит огнями

И гамом полон он;

Вокруг столов сидит народ толпами;

Пирует Вавилон.

И Вальтазар, средь блеска счастьем унесенный,

Ласкает взор свой пестрою толпой;

Вздыхая воздух благовонный,

Доволен пиром и собой.

И вот певец выходит перед ним.

Он взял аккорд рукой,

И голос, полный счастьем молодым,

Полился ручейком.

Поет певец: «Что ты поник своей главою, –

Боишься ли судьбы иль старость ждешь?

Очнись, очнись! Еще тобою

Не пройден путь, еще идешь.

Пройдет зима, растает корка снега

И вновь заблещет свет.

Забудь о всем, стремись в объятья мига,

Рукою рви запрет».

И он умолк, и снова смех и звон стаканов.

Бежит вино потоком золотым,

И пир блистает Вальтасаров

В красе могучей перед ним.

И взгляд царя горит гордыней грозной,

Он пиром опьянен.

Он гордо хвалится, и из толпы продажной

Гремит хвалебный хор:

«Ты Бог», ревут вокруг.–«Ты можешь все, великий!

«Ты иудеев Бога победил».–

«Их Бог твой раб, несутся крики,

И ты Его рукой сразил!»

И он, величьем ложным упоенный,

Велит рабам своим

Нести из храма чаши Иеговы

И ставить перед ним.

И он в сосуд священный дерзкою рукою

Льет пьяное вино и, встав, кричит:

«Ты побежден, Всевышний, мною!

Отмсти, коль Бог ты и Велик».

И хохот вновь... Но будто страшный трепет

Заставил замолчать.

Затихло все. Вот дерзкий выкрик, лепет –

И тишина опять.

И царь сам с ужасом ту тишину внимает,

На полуслове замер крик его.

Дрожит рука и выливает

По капле на руку вино,

И ветром сильным вдруг огни задулись,

И в жуткой темноте,

Блистая светом, буквы появились

Пред всеми на стене.

И, трепеща, читает Вальтасар смущенный

Магические, странные слова,

Что пред толпой завороженной

Горят из Божьего огня.

И тишина невольно воцарилась...

И только за стеной

Пучина водная о берег билась

Кипучею волной.

14.V. 1918 г. г. Острог.

44[142]

Чудесный рог

(Легенда)

1

Роберт из зависти брата убил,

Дочь его, Эльзу, он тайно любил, –

Он завладеть ей хотел,

Замок хотел получить,

Труп же под мостом у каменных стен

Думал невидно зарыть...

Год пробежал незаметно. Зарыт

След преступленья. За толстой стеной

Братоубийца спокойно царит,

Брата сменивши, суровой рукой.

Дочь только брата грустит, –

Ночью и днем горько плачет она.

Злоба в Роберте кипит:

Страстью она не горит,

Всюду ему вспоминает отца...

А кости убитого дождик открыл,

Луч солнца их светом веселым облил;

И по мосту шел пастушек:

Он, блеском прельщенный, поднял

И сделал красивый из кости рожок,

Приставил к губам, заиграл.

Но чудо, – рожок тот поет, говорит

И плачет, и местью к убийце горит:

«Пал я под брата кинжалом стальным,

Здесь я без гроба лежал под мостом;

Выли под ветром суровым мои

Кости и мылись холодным дождем.

Брату Роберту отмсти!

Вместо меня при дворе он сидит,

Замки считает мои,

Страсти преступной огни

К дочери мертвого в сердце таит».

И он пораженный несется к царю,

Спешит показать там находку свою.

Рог в царских играет руках:

Подняться на брата зовет,

И, к мести зовя, он в горячих словах

Так свите придворной поет:

«Злой брат мой, Роберт, мою душу отнял,

А с нею и дочь и владенья мои...

Спешите отмстить! Он еще не бежал, –

Не знает, что слышали только что вы.

Спешите, спешите! Одна

С ним дочь моя в замке под кровлей одной.

Слаба, беззащитна она!

Спешите! Суровый судья

Пускай поразит его твердой рукой».

И Людвиг бесстрашный из пышных рядов

Нахмуренный вышел – любимец царев.

«Дозволь, государь, я отмщу;

Испытан мой меч и тяжел;

Его я тебе приведу иль убью, –

Повергну злодея на пол».

И Людвиг мрачный седлает коня;

Меч бьется звеня о стальные бока;

И шлем одевает... В стременах нога;

Конь рвется и ржет и трясет седока.

И Людвиг несется стрелой.

Мелькают суровые скалы, поля...

День едет он полем, другой.

Вот слышен могучий прибой.

И стал он, – пред ним возвышалась стена.

И видит он реку. Под мостом крутым

Скелет одинокий лежит недвижим.

И слез он, спустился к нему;

Глядит на него, на гребни

И смотрит на замка крутую стену,

Где в окнах светятся огни.

Катилась над ним между тучек луна,

И свет отражался ее на воде.

И вспомнил Елизы прекрасной глаза, –

Ее он готовил в невесты себе.

И смотрит на окна со злобой

И шепчет: «Я вырву, Елиза, тебя».

И меч вынимает тяжелый.

И к небу подъемля, суровый

Клянется отмстить за скелет и себя.

II

А Роберт меж тем пировал за стеной,

Вином опьянен, окруженный толпой.

И лилось рекою вино;

И смех раздавался и гам.

Но полночь глядится звездами в окно

И взоры туманит гостям;

И головы клонят, сощурясь на свет...

И только один еще плещет вино

И что-то бормочет бессвязно. Роберт –

Встает, подгибаются ноги его.

Шатаясь, – вином разогрет,

Он думает: «Нет, я заставлю любить!

Пусть стар я, противен и сед.

У птички защитников нет,

Я к ней прокрадуся, – запор не закрыт.

И к спальне ее он неслышно идет...

Прислушался, – тихо; за ручку берет, –

Раскрылася дверь в тишине.

Свой свет льет из окон луна

На пол и играет на белой стене.

Кругом как в гробу тишина.

Она на постели как ангел лежит:

Коса разметалась по груди прекрасной,

Краснеются щеки, чуть ротик раскрыт...

Неверно идет он, шатаясь, к несчастной.

Откинувши полог рукой,

Он смотрит на деву и сердце свое

Как будто бы держит другой;

Порывисто дышит порой

И взор воспаленный не сводит с нея.

И, руку простерши, он дерзко со лба

Чудесные локоны сбросил ея

И трогает дерзко руку,

И волосы, грудь и плечо;

И, больше не в силах сдержаться, ко лбу

Ее приближает лицо

И страстно целует глаза, и ланиты,

И плечи, и мрамор чудесной руки,

И перси, косами златыми обвиты,

Раскрытые губы и кудри главы.

И в страхе проснулась она

И смотрит в испуге на тень перед ней.

Простерлась с мольбою рука,

И хочет кричать, но уста

Не в силах на помощь звать близких людей.

Но он, ее стан грациозный обвив,

Ей шепчет, дыханье в груди затаив:

«Не бойся, голубка моя,

Прижмися кудрями на грудь;

Целуй, обнимай и люби голубка,

В объятьях мне дай отдохнуть.

Ах, бьется как сердце под пальцем моим,

Испуганно смотрят глаза в темноту.

Очнися! Я Роберт. Скажи: “ты любим”, –

И в жарких объятьях тебя задушу.

Ужели не любишь меня?

Тебя воспитал я, тебя я кормил;–

Ужели напрасно года

На это потратил!.. Должна

Любить ты, как я и люблю и любил!

Зачем же ты рвешься, останься со мной».

И крепко ее обхватил он рукой,

Но рвется и бьется она,

И крик на устах замирает;

Но крепко впилася Роберта рука

И крепко к груди прижимает.

И вот уж касался устами к плечам он,

Бессвязные речи ей страстно шептал,

Как вдруг за стеною послышался звон

От стали и кто-то, упав, застонал.

У двери раздались шаги...

Но Роберт, борьбой увлеченный, не слышит.

А дверь под напором руки

Открылась, пред ним у стены

Отвагом и мужеством Людовиг дышит.

И он, подошедши к постели, его

Отбросил рукою и меч наголо.

«Убийца» – вскричал он ему:

«Судья тебе – Бог; я – палач.

За то, что убил ты, я жизнь отыму;

За деву – услышу твой плач!»

Но нет, не сдается Роберт, из ножен

Дрожащей рукою свой меч вынимает;

Но гнутся колена, дрожат, и пронзен,

В крови он горячей на пол упадает.

И с ужасом дева глядит

И грудь под покровом стыдливо скрывает,

И пламя в ланитах горит...

А месяц по небу бежит

И Роберта труп на полу освещает.

Но Людвиг вдруг к ней обратился: «Сбирайтесь,

Вам незачем больше здесь быть, – одевайтесь;

Я вас во дворец отвезу».

И быстро ее он ведет,

Меж пьяных гостей и к крутому мосту,

Где конь с нетерпением ждет.

И хочет уже на коня он садиться,

Как вдруг перед ним неизвестный пришлец.

Луна, освещая фигуру, катится...

И с ужасом Елиза глядит, то – отец.

И тайный пришелец сказал:

«Исполнил ты волю о мщеньи мою,

Покой ты костям моим дал,

Из лап мое злато отнял, –

Наградой достойной тебя подарю;

Елизы когда-то ты был женихом,

И в сердце любовь не погасла твоем, –

Так дайте же, дети, мне руки

И счастливы будьте, а я...

Окончены вечные страды и муки

И к небу стремится душа».

Расплылася тень и слилися с прибоем

Слова. Только в волнах играла луна.

И Людвиг поникнул смущенный главою,

Потупила очи в смущеньи она,

И Людвиг на Эльзу глядит

И руку ее осторожно берет:

«Согласна меня ты любить?»

«Могу ль против слов поступить

Отца»... «Так ты любишь? О счастье, о свет!

Скорей во дворец! Конь, несися быстрей!

Мы свадьбу сыграем с Елизой моей!»

И скачет испытанный конь,

А тени сплелись по земле

И красной зари загорелся огонь –

То замок Робертов в огне...

Как только Эльза и Людвиг сошли, –

Огонь появился в блестящих окнах,

В реке отражаясь, взвились языки

И даль освещали, мечась на стенах.

И грозно огонь бушевал,

Крутился и рвался, как в море прибой.

Наутро же замок стоял

Развалиной черною скал,

Пугая прохожих своей тишиной.

И замок до нашего время стоит,

И мрачная повесть под грудой лежит.

17.V. 1918 г. г. Острог.

45[143]

Мстислав Смелый

Приударьте в гусельки,

Приударьте в звонкие!

Нам поведай, молодец,

Про событья громкие.

Ах, проворней, соколы,

Ах, громчее, лебеди, –

Грянем славу громкую,

Грянем были, небыли.

Слава Бог – Тебе,

Слава Русь – Тебе,

Князю правому –

Слава громкая,

И земле поем

Славу мощную...

Ах, неситесь, чаюшки,

Ах, неситесь, быстрые,

Быстрей молньи огненной,

Быстрей стрелки, над морем, –

Приносите небыли,

Приносите горести,

Горести и радости –

Руси всенародные...

Полюбилася князю Мстиславу Смелому,

Полюбилась дочь князя Всеволода.

На пиру честном у Всеволода

Увидал Мстислав ее белую:

Косы черные, чернобровая,

А лицо само, что снег, белое;

Груди полные и высокие,

Поступь гордая, лебединая;

Очи месяцем ярким светятся,

Руки холены, руки нежные.

Захотел Мстислав ее в жены взять,

С самим Всеволодом побеседовать.

Оседлал коня, латы звонкие

И блестящий шлем на себя одел,

Быстрей сокола полетел стрелой

К князю Всевлоду, к князю Гордому...

Ах, проворней, соколы,

Ах, громчее, лебеди, –

Грянем песни громкие,

Грянем были, небыли.

Всевлод Гордый князь в своей горнице

Мрачной тучею сидит, думает,

Вкруг него стоят сподвижники,

Слуги верные и коварные.

И идет Мстислав прямо к Всеволоду,

Говорит: «Отдай дочку в жены мне;

Много золота в подземелиях

Я своих сокрыл половецкого.

Буду холить я свет-Настасьюшку,

Миловать ее, не насиловать».

Но нахмурился Всевлод Гордый князь

И насупился грозно, сумрачно.

«Нет, не быть тебе, отвечает он,

Мужем месяца, свет-Настасьюшки.

Али князь забыл, как предал меня

С моей свитою юрким ворогам?

Али ты забыл, что поклялся я

Отомстить тебе за предательство?

Али ты забыл, как, деля добро,

Ты увез с собой долю львиную?

Нет, скачи назад смелей, грозный князь,

Пока я прогнать не велел слугам.

Не видать тебе моей Настьюшки,

Ее ждет другой сокол – Сила князь!»

И вскипел Мстислав и нахмурился,

Говорит ему тучей черною:

«Не гневи меня, отдавай мне дочь,

Не вводи меня в гнев и бедствие.

Поклянусь рукой – погублю тебя,

Твои полчища неумелые

И умчу ее молнией быстрою

По горам, долам в крепость крепкую».

Но смеется князь, Гордый Всеволд князь

На слова его со всей свитою.

«Ты уймись, Мстислав, говорит ему,

Правда, смелый ты, что гневишься так.

Что ж, направь свои на нас полчища

И померимся во честном бою...

Испугать меня думал, Всеволда,

Да я старый волк, не запуганный.

Называешь ты мои полчища

Дерзким именем и насмешливым.

Кабы плакать, князь, не пришлось тебе

От их трусости, несумелости.

Вот посмотрим мы, чьи храбрей они,

Князя Смелого или Гордого?»

Сжал кулак Мстислав и на Всеволда

Засверкал своим взором яростным;

Повернулся он, не обмолвившись;

Поскакал назад быстрым соколом....

Ах, проворней, соколы,

Ах, громчее, лебеди, –

Грянем песни громкие,

Грянем были, небыли.

И сбирает рать смелый князь Мстислав.

Ополчил народ он на Всеволда

И, тая в груди страсть со злобою,

Точит острый меч и калит стрелу.

Не Дунай несет с бурей грозною

Гребни бурные к князю Всеволду, –

То Мстислав идет с ратью смелою,

И звенят щиты и шаги гремят.

Не скала стоит, стан свой выпрямив,

Гребни гордые отгоняя прочь, –

Стан раскинулся черный Всеволда

И блестит, горит сребром-золотом.

По рядам идет смелый князь Мстислав,

Своих ратников призывает в бой,

И слова его, речи бурные

Души греют им, греют злобою,

И заря горит в небе красная.

На спине Мстислав коня-молнии,

Меч горит в руках, и кричит рядам:

«Смело в бой за мной, рати сильные!».

И идут они тучей черною,

Наготове лук, как река, бурля,

Стаей воронов, стаей темною;

Впереди ж летит быстрый сокол-князь.

Но не дрогнули рати Всеволда:

Стрелы тучею с них посыпались,

На конях, бегом понеслись они

И в пыли сошлись с ратью ворогов.

И звенят мечи и стучат мечи,

Блещут шлемы их и кольчуги их;

Скачут головы, кони падают;

Отойдут, опять налетят толпой:

Кто снимает шлем с уже мертвого,

Кто несется в бой с новой силою.

Там два ратника насмерть сшиблися,

А тут мертвого-его родичи

Отбивают труп от врагов лихих.

А Мстислав в рядах блещет, мечется,

Ищет Всеволда, ищет Гордого,

Чтоб сразиться с ним, сложить голову,

Иль его мечем поразить своим.

И где только он вдруг покажется, –

Горячей там бой, – больше недругов

С лошадей своих наземь падает.

И редеют уж ряды Всеволда,

А Мстислав, мечась, ряд за рядом бьет.

И смелее все его ратники,

И дрожат ряды супротивников...

Ах, проворней, соколы,

Ах, громчее, лебеди, –

Грянем песни громкие,

Грянем были, небыли.

Сам же Всеволд князь в своем тереме

Князя Силу ждет. Обещался он

На подмогу в бой подоспеть к нему,

И за это князь, Всеволд гордый князь,

Обещал отдать в жены старому

Свою Настьюшку, лебедь белую.

И вдруг видит он, что бегут его,

Его ратники от Мстиславовых;

Одевает шлем и спешит с мечом

Поддержать свою рать пугливую.

И лишь выехал, только въехал в бой –

Подбодрилися его ратники;

Только выехал, как Мстислав к нему

Подлетел с мечем смелым соколом.

Не волки сошлись под ложбиною,

Не два ворона поклевалися, –

Налетел Мстислав – Смелый храбрый князь

На бесстрашного князя Всеволда.

Всеволд целится князю в голову,

Но скользит его меч по воздуху,

Увивается супротивник князь,

Нанося ему раны тяжкие.

И уже совсем побежден старик,

И уж снова рать его дрогнула,

Но послышался грозный звон кольчуг:

Подоспел к ним князь Сила вовремя.

И дружины в бой, рати свежие,

Как прибой морской, понахлынули.

И на Сильного Сила с Всеволдом

Снова с яростью понабросились,

И на рать его – рать Мстиславову –

Силы полчища понакинулись.

Ах, проворней, соколы,

Ах, громчее, лебеди, –

Грянем песни громкие,

Грянем были, небыли.

Не река дрожит рябью мелкою, –

То Мстислава рать по рядам дрожит.

Не орла клюют тучей вороны,

То Мстислава бьют Сила с Всеволдом.

Ах, не туча стрел с тетивы летит,

То Мстислава рать в бег пустилася.

Ах, не сосенка под грозой трещит,

То Мстислав упал на траву в крови.

Закатилися очи ясные,

Выпал меч стальной и испытанный,

И из раны кровь, как река, бежит,

Как заря, траву вкруг окрасила.

И над ним стоит Всеволд Гордый князь,

Машет кладенцом, потешается.

А вдали клубит пылью Силы рать,

Гонит по полю рать Мстиславову...

Замолчите, гусельки,

Замолчите, громкие:

Сильный умер князь.

Не скакать ему,

Не разить врагов

Во честном бою...

Ах, устаньте, соколы,

Ах, молчите, лебеди,

Перестаньте, молодцы,

Петь про были, небыли.

–––––––

Вот и песенка

Спета славная, –

Мы почтили ей

Князя доброго,

Напоследок же

Грянем славу мы,

Славу громкую

И могучую:

Слава, Бог, – Тебе,

Слава, Русь, – Тебе,

Князю доброму –

Слава вечная.

18.V. 1918 г. г. Острог.

46[144]

Аинули

(Сартская легенда)

Посвящается Вл. П. Ст-ву

В пустыне бесплодной, где к небу клубами

Под ветром песок, подымаясь, дымит,

Где мощно простерлась равнина буграми,

Где солнце нещадно, где тень не манит, –

Среди этих волн золотых, подымаясь

И к небу стремяся, из камней гора

Стоит, своей тенью вдали простираясь,

Как остров-оазис на волнах песка.

Невольно подумаешь, кто ж всемогущий

Воздвигнул из камня себе монумент:

Не Бог ли сюда перенес вездесущий

Последний владычества Нильского след.

И мрачный рельеф, вырезаясь на небе,

Стоит этот сфинкс беспредельных песков,

И как разбиваются о берег гребни,

Так вьется песок, подымаясь с бугров.

Легенда в народе о нем сохранилась,

Ее проводник заунывно поет:

Поет он, как с камней дочь хана убилась,

И песнь заунывную ветер несет.

Спроси у него – он расскажет тебе,

Как выросли камни в бесплодном песке.

I

Бог един, Магомет же великий Аллаха пророк!

Все Аллах сотворил: эти яркие звезды и небо,

Солнце, месяц, землю. Все, что только живое на суше, –

Все родилось его повеленьем. По воле Его

Поднялися цветы, зажурчали ручьи и потоки,

Заревел океан своей грозной и мощной пучиной,

Зашепталась листва, запорхали, запели на ветвях

Разноцветные птицы и мягкою поступью гордо

Разошлися пантеры; трава зарябила змеями,

И творенье из всех величайшее Аллы родилось –

Человек хитроумный, и гордый, и сильный, и ловкий.

И Аллах направляет великие войска на землю;

Направляет царей; руководит событьями, словом;

Государствам покой посылает иль горе с болезнью;

Бедняка Он счастливит деньгами, раба же надеждой.

Все, что есть на земле, все он сделал и делает, добрый.

И Садык-Бека Он не забыл, не оставил в несчастьи, –

Награждать благородных умеет Единый-Великий.

Род Садыку Он дал и страной его править поставил,

Наградил Аинули прекрасной от верной Джиамили,

Чудной дочерью, всех дочерей и милей и красивей.

И она зацвела, будто роза меж свежей листвою.

Видел молнии ты? Ее очи равнялись их блеску;

Если ж ты подымался по черным тропинкам на скалы

И видал там ущелья, где сумрак темнее, чем ночь,

То поймешь свет кудрей Аинули прекрасной, что будто

Завилися змеями, рассыпавшись черным потоком.

Как от солнца теплом, так весельем и силой младою

От нее будто веяло. И, расточая блаженство

На отца, незаметно росла Аинули, как серна

Грациозна, как лотос прекрасна невинной душою.

II

Много, много земель у Садык-Бека было подвластных.

Много, много народов и столько ж стеклося бесстрашных

И прекрасных вождей, что пришли за рукой Аинули.

И из ханств, прилегающих к ханству Садыка, из дальних

Из-за гор, из-за рек, – отовсюду стеклися (услышав

Про красу Аинули) народов вожди и просили

Благородного хана руки его дочери чудной.

Но медлительность – благо, – родные ей разум и мудрость.

Разве трудно ему ошибиться? Прекрасней и мужа

Надо выбрать прекрасного, чистого сердцем, как дочка.

И живут женихи у Садыка и ждут разрешенья,

Кого выберет хан, приглядевшись, в мужья Аинули.

III

Но, как птичка резва, беззаботна, не зная о горе,

Аинуль за стеною живет, – за спиной Садык-Бека.

Как газель, она носится между блестящих фонтанов,

Пьет цветов аромат, забывается в сладкой дремоте,

Прислоняся к фонтану – и взор устремивши на небо.

И так радостно сердце тогда замирает, трепещет,

Пораженное бездной, великой глубиной Аллаха,

И тогда вспоминает волшебные сказки прислужниц.

А Аллах, улыбаясь навстречу прекрасной, над нею

Простирает могучую руку Владыки вселенной...

Но не вечно поток, подо льдом и под снегом закован,

Спит, струей не журча; вот подымется солнце – согреет,

Цепи скинет и, вырвавшись с новою силой могучей,

Понесется бурливый по камням, с уступов спадая,

Клокоча и ворочая камни в порыве безумном.

Так и сердце, согретое солнцем любови великой,

Разорвало шелковые путы, забилось о стены,

Заметалось по тесной тюрьме, и беспомощно руки

Простирая к окну одинокому – глазу темницы.

И не знает сама, что случилося с ней, Аинули.

Ах, как сладко забьется прекрасное сердце порою;

Так и хочется пасть у фонтана на свежую травку,

Насладиться журчаньем – и слезы польются ручьями;

И чего-то так хочется страстно и жарко. Но если

Ты спросил бы, о чем она плачет, – «не знаю», сказала –

И ответила б тоже: «не знаю», когда бы спросил ты

У нее – «Аинули, что хочешь душою твоею?»

IV

Много чудного в мире бывает, что нам недоступно...

Только вышний Аллах знает, как Аинули с Узбеком,

Пастухом увидалась, но только в душе загорелось

Ее девственной пламя великой любви и прекрасной;

Он один только знает душевные бури прекрасной;

Он один с нею слышал напевы свирели Узбека;

Он один только знает, что он говорил Аинули.

Говорил он: «Сойдутся ли небо с землею и грязью, –

И с водою огонь? Никогда... Позабудь же мечтанья.

Я ль, пастух, хана дочь за собой уведу из довольства;

И тебе ли раба полюбить, Аинули прекрасной».

«Все равно мне, Узбек, раб ли ты или хан благородный;

Мне бы только прижать благородное сердце руками,

Полюбить бы достойного мне человека и душу

На служенье отдать сильной воле и храбрости мужа».

Но, качая главой, отвечал ей Узбек: «Аинули,

О, коль знала бы ты, как мне горько оставить надежды,

Но долг мой, то разум мне шепчет... ты женщина только,

Ты не можешь сказать "я хочу", – ты должна подчиняться;

Воля хана-отца для тебя как закон, Аинули...

Не подумай, что холодность скрыта за этою речью.

О, коль знала бы ты, как люблю я тебя и что в этом

Сердце скрыто, тогда ужаснулась бы силе Узбека,

Тогда б поняла, что не только одна безопасность моя,

Но всецело твоя разлучает навеки с тобою...

Если б даже со мной и бежала ты в горы, подумай,

Не нашли ли бы нас люди верные хана Садыка,

И тогда бы тебя и меня присудили к позору.

Что позор мне? Я раб, но ведь ты не раба, Аинули!

Что бы сталось с тобой? Нет, прощай... Позабудь об Узбеке,

С вечной раной в груди он уйдет далеко, – не вернется».

«Пусть позор...» зашептала она, но пастух быстрой ланью

Прыгнул прочь, обернулся и скрылся навек за уступом...

V

Неба можешь ли бездну измерить ты робкою мыслью?

И чужую ли душу ты можешь, несчастный, постигнуть?

Лишь Аллах в них читает, как в мудром коране, великий.

И не видел никто, что в душе Аинули таилось,

Как она клокотала слезами и пламем горела;

И одни только звезды видали, как слезы катились

По щекам Аинули, росою блестя на ресницах,

И, как дождик на розу, на грудь упадали прекрасной.

VI

«Кто же может сказать за другого, что лучше тому

И что хуже? Легко ошибиться и дело напортить».

Так Садык, направляя стопы к Аинули, размыслил.

«Аинули, он ей говорит; я две ночи продумал,

У Аллаха просил разрешения мыслям, наверно

Я прогневал Его, что мой ум не осветит великий;

Разреши же сама, Аинули, – себе избери

Благородного мужа». Но тихо пред ним Аинули,

Опустивши головку, как мрачное небо, печальна,

Отвечает: «Отец, никого не хочу, нет мне мужа...»

Изумился Садык, Аинули к груди прижимает,

Убеждает ее: «Что ты, дочка родная, – опомнись!

Ты подумай, о чем говоришь? Где видала ты это,

Чтобы женщина умерла девой, не вышедши замуж.

Хоть седины отца твоего пощади, Аинули;

Неужели ты хочешь, чтоб я на коленях бы плакал,

Умоляя тебя, или силой заставил отцовской?

Не печаль же упрямством своим, подскажи только,

Кто пришелся по сердцу». Как будто поддавшись Садыку,

Аинули так грустно глядит на него, говорит:

«Пусть же ханы тогда мне докажут любовь к Аинули,

Пусть воздвигнут они вечный памятник, равный с горою...»

VII

Всех сильнее любовь и всего, что на суше, сильнее...

Что не в силах людей, то она сотворит, не робея.

И хоть не было камня, чтоб памятник строить (пустыня

И бесплодный песок простирались), вожди, согласившись,

Развернулися рядом далеким от дома Садыка

К каменистой речушке, за целую милю оттуда –

И друг другу с рук в руки начали подбрасывать камни.

Так, подымет тот крайний, что возле речушки, второму

Перебросит; тот третьему... Самый последний же сбросит

Перед домом Садыка точеный волною булыжник на землю.

И поднялась гора, зачернелась в шесть дней среди степи

И далекие кинула тени своею вершиной.

VIII

И стоят у булыжников ханы, поникнув главами,

Аинуль и Садыка в волнении ждут с нетерпеньем,

И блестят их кинжалы и бляхи на ремнях златые.

Наконец и Садык показался из дома. Он тихо

Приближался к вождям, и, к нему прислонившись, с ним рядом

Аинули неровной походкою шла, содрогаясь.

И подняли вожди на нее свои взоры, и в каждом

Загорелся вопрос: «Что же? Как же? Не я ли избранник?»

Но в молчаньи она подошла и ступила на камень ногою.

«Подымусь», обратилась, не глядя, к отцу Аинули,

И, неверно ступая, по камням поднялась к вершине.

И, рукой опершися о камень, стояла она

Высоко перед ними, и ветер суровый одежду

Аинули трепал, и невольно вожди любовались

Ее грацией. «Серна», из уст вырывалось, «газель!»

«Будто лотос согнулся станом стальным», раздавалось.

И разнесся бубенчиком голос с камней Аинули,

Как свирель зазвенел, и затихли смущенные ханы:

– «Ваша страсть велика, что руками воздвигли вы гору,

Но моя еще больше... Глядите!» И птичкой спорхнувши,

Полетела на землю, у ног распласталась Садыка.

Чайку видел ли ты, как с подбитым крылом упадает

Прямо в гребни морские и бьется, окрасивши пену

Своей кровью, в струях пропадая и вновь выплывая,

Так она распласталась руками, закинула навзничь

Свою голову. Губы раскрылись – две тонкие зорьки,

Из-под них забелелися зубы, как жемчуг блестящий,

И раскинулись брови, и кудри ниспали потоком.

Ты видал ли, как бурно несется с утеса крутого

И бушует поток и мятется седыми валами,

Так Садык-Бек упал на холодную грудь к Аинули,

С диким воплем ее целовал и сединами бился.

«Аинули жива», он шептал, озираясь на ханов.

«Да, глядите! Откроет глаза, улыбнется». Но тщетно, –

Не кипит уже кровь, замолчало прекрасное сердце,

И как лед холодна у него на руках Аинули.

«Умерла, умерла», – он безумно глядит пред собою

И в надежде еще ее руки дыханием греет.

И столпилися ханы и смотрят со страхом и горем,

И порою из уст вылетает: «Она умерла, Аинули.

Бог Един, Магомет же великий Аллаха пророк!

Все Аллах сотворил и отымет все волей своею».

И смирись перед роком, – смирение с кротостью благо.

А вдали, не посмевши приблизиться к хану, со стадом

На уступе виднелся Узбек, и катилися слезы

По щекам умиленья и сердце стучало тревожно:

«Аинули тебя предпочла этой пышной толпе благородных».

И шептал он: «Великий Аллах, и меня с Аинули

Призови в небеса и к блаженству дай доступ свободный».

23.V. 1918 г. г. Острог.

47

ЛИЛИ

Роман

1

Ночь лежит сурово,

Мрачен неба свод,

Не несется яркий

Звездный хоровод.

Нет отрадных мыслей,

Радости в душе;

Безотрадность к жизни,

Как гора по мне.

2

Я был суров душой. Поняв людей,

С их мелочностью, ложью и обманом,

Я не искал обещанных друзей,

Мне ничего от них не было надо...

Но только увидал твоих очей,

Мой ангел, блеск, – в душе опять отрада.

Так и весной, пробуждена от льда,

Несется по полям, шумя, река.

3

Ах, так красива,

Так грациозна,

Как будто вправду

Дитя Киприды!

А голос чудный

Свирель, бубенчик...

По полю, милый,

Так и несется,

Переливаясь

И над рекою

Златой играя.

А алый ротик!

В нем рай небесный,

Олимпа сладость

Соединились.

Он как Аврора

На небе светлом

Чуть рдеет струйкой

Своей багряной.

А эти бровки!

Нахмурит грозно

Их так плутовка,

Надует губки,

Сверкнет глазами,

Как будто вправду

Уж испугала,

Да не боюся.

Так дождь и солнце,

Соединяясь,

В душе блаженство

И упоенье

Лишь вызывают.

4

Ах, глазки эти,

Ах, голубые!

В них небо бурно

Сошло с высот.

Но так порою

За ним, бездонным,

Мерцает пламя,

Огонь из ада

Горящей струйкой.

И не поверишь,

Чтоб небо с адом

Соединились.

5

Мы сидели. Между тем молчанья

Бог всесильный положил преграду.

Слышно, как жужжит и бьется муха,

И шаги прохожих за окнами.

Теребит она своею ручкой

Кисть на спинке кресла золотого.

Я вздыхаю и слова благие

Подбираю к фразе для начала,

Но слова пропали, улетели,

Будто пташечки из клетки тесной;

И гляжу рассеянно в окошко

На цветы, на солнце, на деревья.

Там жжет Феб златистыми лучами,

Там все блещет светом и сияньем,

Там все дышит чудным ароматом,

А я здесь томлюся в ожиданьи.

Погляжу украдкою на Лили,

Она тоже чуть-чуть покосится;

Повстречаемся глазами вместе

И зардеем, отвернувшись, оба.

Сердце шепчет, выбивает страстно:

«Ты ведь любишь маленькую Лили!

Ее ручку чудную возьми ты

И согрей горячим поцелуем

И, прижавшися своей щекою

К этим пальчикам и ноготочкам чудным,

Расскажи, что пережил, страдая;

И как плакал темными ночами,

Умоляй ее промолвить слово,

Подарить и оживить любовью,

Иль убить ужасным приговором».

Поглядел я – страшно приступиться,

Да и где уж! Даже разговора

Не сумел склеить, как было надо...

Нет, молчи! Нет, полно, полно, сердце!

Я сижу и думаю, каким же

Покажусь я ей, молчащий, будто

Истукан, застывший в изваяньи,

И, как рак от жара и стесненья,

Красный, с глупым, верно, выраженьем.

Как она в подобном идиоте

Может чувство усмотреть любови,

Угадать в нем душу, благородство...

Надо, надо что-нибудь сказать мне,

Ведь наскучить может гость подобный.

И сама-то тоже замолчала,

Верно, хочет чем начну увидеть,

Чтоб сказать? – Дай с мыслями собраться!

– «Как сегодня жарко и как знойно...»

Я сказал чуть внятно, повернувшись,

А она ответила, краснея:

– «Да, сегодня, правда, очень жарко».

Ничего, ты, вижу, тоже,

Как и я, стеснялась нить молчанья

Разорвать меж нами. Много время;

Мы еще с тобой разговоримся.

Подожди – меня еще узнаешь.

Ох, боюсь я за твое сердечко!

6

С Лили мы вместе

В саду гуляли,

Цветочки, травки

Под ветром легким

Чуть колыхались,

А с неба солнце

Лучем златистым

Нас так ласкало

И птички пели,

Как души наши.

Я взял легонько

За ручку Лили,

Гляжу ей в очи, –

Черны, глубоки...

Так бы и обнял

И в очи эти

Расцеловал бы...

Да вот боюся.

7

Перед нами поле расстилалось,

Речка чуть журча у ног бежала,

Ветерок чуть нас ласкал собою;

Мы, дыханье притая, сидели;

Ощущал я близость ручки милой,

Чуть лишь только пальцем не касаясь.

И она сидела тихо,

Травку спелую рукой перебирая.

И в душе моей теснились сонмом

И желанья, и страстей порывы;

Я обнять ее хотел, как ветер,

Целовать, как луч ее целует.

Как в реке волна бежит с волною

И сдержать напор воды не может,

Так мои желания роились

Несдержимым огненным потоком.

Как бывает дождь и солнце вместе,

Так и целый сонм противоречий

Подымался на душе безумной,

Подымался, как поток бурливый.

И с желаньями, надеждами сомненье

Заползало: любит ли она-то?

Как и я, страдает ли ночами,

Как и я, в бессильи льет ли слезы?

Нет, она на вид сейчас спокойна,

Не волнует страсть лицо прелестной,

Отдыхает телом и душою;

Я лишь мучаюсь один напрасно.

8

Прямо против моего окошка

Окно милой светится, мерцает;

Зачиталась, верно, моя Лили,

Позабыла мир, людей за книжкой.

Знаешь ли ты, ангел мой, голубка,

Что я плачу по тебе, вздыхая,

И сейчас гляжу на занавеску,

Сквозь нее стараяся проникнуть.

Ты не любишь... Если бы любила,

Может, также из окна глядела,

Может, также мыслями старалась

Ты за занавес проникнуть, – за окошко.

Ах, сознаться ли тебе в любови?

Может, ты меня, разбив мои надежды,

Вдруг отвергнешь, с холодом во взгляде?

Что тогда я стану делать, бедный?

Страшно, страшно как-то сознаваться,

Лучше так питаться мне надеждой,

Чем у речки пасмурной и бурной

Мне сидеть с разбитым идеалом

И, на волны темные взирая,

Думать: горячи ли их объятья,

Или так же холодны, как милой.

9

Хвала тебе, о ночь! Ты пробудила силу

Своею тишиной, решения в душе,

И не осталося сомнения во мне,

Что ты, Лили, меня, как я тебя, любила;

Пусть и ошибка то, но с твердостью пойду,

К чему страдать в незнании тяжелом!

Решу иль грусть или надежду словом

И сразу путь свой верный я найду.

И ты мне только, ночь, покоем вдохновенным

Решенье подсказала, только ты одна.

О, сколько было их с слезами и сомненьем!

Я проклинал тогда и звезды и луну

И пруд с покоем звездным... жизнь свою,

Но ты, о ночь, была одна сильна!

10

Решился я. Нет больше возражений,

Зачем мне мучиться, страдать из-за любви;

Покончить разом все не лучше ли; признаньем

В ней пробудить любви святой мечты.

Я омочу слезами то посланье,

Слезами счастия, надеждою души.

Ужель она их осмеять посмеет?

Тогда, бездушная, и сердца не имеет.

Блажен вечерний час. Ко мне в окно

Глядится ночь бессчетными очами,

Струится аромат, за садом далеко

Сребрится месяц бурными волнами.

А я здесь на окне свое письмо,

Вдыхая аромат, пишу, слезами

Страницы омочив... Я каждую строку

Надеждой светлою великой вдохновляю.

11

Послание к Лили

«Как пред богом на алтарь у древних

Возлагали все, что есть святого,

Так и я пред божеством прелестным

Возлагаю жизнь мою и душу.

Я люблю Вас страстно и глубоко,

Не могу сдержать своей я страсти;

Грудь кипит бурливыми страстями

И из груди вылетает сердце.

Не могу я жить, не видя образ

Чудный Ваш, – он подкрепляет светом,

И вокруг него горит сиянье,

От него весельем кротким веет.

Не отталкивайте бедного безумца,

Не браните Вы его за дерзость,

Вы ответьте своим ясным взглядом,

Благосклонно наклонив головку.

Ничего мне более не надо, –

Буду издали я Вами любоваться,

Только знать бы, что и я кому-то

Все же дорог, все ж любим немного...»

12

Свечка стелется, мерцает, и на стенах

С ней качаются, мерцают тени.

На столе лежит мое посланье

К милой Лили, маленькой голубке.

Я хожу по комнате в волненьи.

В этих строках жизнь моя таится,

От решенья все, ее, зависит,

И стучит в груди, как молот, сердце.

«Посылать ли?» Ум мой выбивает:

«Посылай!» Стучит неровно сердце.

А  душа поет одним желаньем,

К Лили рвется из груди усталой.

Чрез открытое окно из сада

С ароматом из кустов сирени

Раздаются трели и чаруют,

Тают, рвутся в этом мраке ночи.

Очарован этими трелями

У окна стою я упоенный,

И луна, и звезды, и деревья

Шепчут бурно: «посылай любимой».

13

«Эй гонец мой, паж прелестный!

Дам тебе письмо я в руки.

Отнеси его ты к Лили,

Облегчи мои ты муки.

Только как зеницу ока

Береги посланье это,

Передай его по назначенью

Прямо в руки Лили-свету».

Убежал. Стучится сердце.

Неужели строки эти

Моя Лили прочитает

В своем светлом кабинете?

Что я сделал: эту глупость

Милой кротости послал я!..

Боже, Боже, помоги мне!

Дай поймать ее в объятья.

Посмотрел, – горит окошко,

Может, там уже посланье?

Насмешат ли мои просьбы,

Иль введут в негодованье? –

Или, может быть, не это

И не то их ожидает:

Лили, может быть, объятья

В мыслях мне уж простирает?

И в волнении, усталый,

От стены хожу к стене я.

Ох, наверно, этой ночью

Не забудуся во сне я.

14

«Как теперь я встречусь с милой Лили»,

Думал я, шагая к ним в квартиру.

«Как я после этого посланья

Буду ей в глаза смотреть и слушать

Ее голос, с нею сидя рядом?»

Позвонил, вхожу. Дрожат колени.

Как всегда старик-отец встречает,

Угощает чаем и вареньем,

Подставляет булку мне и масло.

Я верчуся будто на иголках.

Что-то Лили долго не выходит.

Наложил я блюдечко варенья;

Опрокинул масло я на скатерть.

Отказалися служить мне руки.

Бледен я, как снег зимою белый.

Удивленья полный взгляд папаши

На себе ловлю с досадою и злобой.

«Вы больны?» А что ему за дело!

– Да я... право... голова кружится.

«То-то бледны будто вы сегодня

И немножечко не очень в духе».

Наконец и Лили. Ей навстречу

Я вскочил, зарделся весь румянцем.

Провалиться в ад тогда хотелось,

Хоть и сам я шел, про это зная.

Но плутовка жмет тихонько руку,

Как всегда за стол она садится,

Предлагает чаю мне и сахар,

О погоде разговор заводит:

«Верно, дождик на сегодня будет.

Солнце село за огромной тучей».

– Да, пожалуй, бормочу я горько,

А сам думаю, волнуяся с досадой:

Провалились бы дожди все эти.

Тут решается вопрос о жизни,

А она хотя б одним бы взглядом

Показала мне свое решенье...

Нет, молчит лукавая плутовка.

И глаза мне слезы наполняют,

Горечь, злоба подступают к сердцу

И так хочется на волю, к речке,

Чтоб никто тебе бы не мешал бы...

Ах, за что она меня так мучит!

Уж скорей бы смерть или объятья.

Эту муку я не в состояньи

Выносить, не зная, что-то будет.

Бессердечная Лили, как зла ты!

Ты смеешься надо мной, несчастным...

Нет, нет, прочь отсюдова навеки,

Полно жить, довольно слез и горя!

Уж не знаю, как я распрощался,

Как на улицу из сада вышел;

Помню только, что одно решенье

Овладело всей моей душою.

«Умереть», твердил я, прочь надежды.

«Все свершилось, кончены несчастья.

Попрощаюсь я с твоим оконцем,

Что надеждой раньше мне сияло».

Стал я под окном Лили открытым

И в последний раз глядел за раму.

«Ах, прости, моя любовь, безумца,

Моя Лили, милая голубка,

Умираю, сердце покидая!..»

И вдруг белая к моим ногам записка

Из окна упала, завертевшись...

Сердце екнуло в груди, и замер

Я невольно над клочечком этим.

Что в ней? В ней еще горит надежда,

А возможно слово отверженья.

Поднимать, узнать ее мне тайну

Иль уйти и в волнах унестися?

Поднял я дрожащими руками,

Развернул... О Боже, что за радость!

Там стояло с подписью голубки:

«В час, в беседке, в нашем парке старом».

Предо мной все загорелось светом,

Голова пошла кругом и ноги

Подкосились подо мной. На тумбу

Сел, чтоб не упасть на мостовую,

И прижал к губам я подпись милой

И сказать лишь мог: «О Лили! Боже!..»

Только Лили так шутить опасно,

Из-за шутки, глупого кокетства

Ты могла убить бы человека.

15

Ах, сколько могут

Перевернуть в нас

Шесть слов всего лишь!

Записку эту

Держу у сердца

И все целую,

В ней разбираясь:

«Днем в час»...

Как будто

Гонцом каким-то

Ко мне несется

«У нас в беседке»...

От них мне веет

То поцелуем,

То ночью лунной,

То милой Лили.

А «в нашем парке»

Мне чудной трелью

Звенит для уха.

О радость, радость!

Как все прелестно,

Как дышит светом,

Теплом как веет.

Несется ль туча,

«Постой, кричу ей,

Куда несешься?

Ты знаешь, нынче

У нас свиданье!

Прочь, прочь от дома,

Дождя не надо!

Ты ж все расстроить

Сегодня можешь».

Качнет ли ветка:–

«Что так грустна ты?–

Я говорю ей: –

«Повсюду радость

И солнце блещет,

Трава притихла;

Что ж ты метешься,

Шуршишь листами?»

Или росинку

В цветке увижу:–

«Ах, полно плакать,

Неугомонный,

Сегодня праздник;

Тебя в петличку

Воткну свою я,

И ты со мною

Пред милой Лили

Смеяться должен,

Любить душою,

Как твой хозяин».

16

Ах, когда же час, так жданный,

Наконец покажет стрелка

И покажется пред мною

Эта милая беседка.

Я хожу, томленья полный,

Перед садом по дороге.

Светит солнце, веет ветер.

Проезжают мимо дроги.

Вот уж, кажется, и время?

Нет, еще осталась четверть!

Ах, лентяи эти стрелки:

Пять минут на них – мне вечность.

И что вздумалося, право,

Днем свиданье назначать ей,

Или ночью страшно, верно,

Ей попасть ко мне в объятья.

17

Вот калитка, вот и сад знакомый.

Вот стоят и тополи, как стражи.

Только нынче от всего свободой,

Светом теплым, ароматом веет!

Вот беседка, – на скамейке Лили,

Ангел книжку, нежный мой, читает;

Я стою пред ней, она же, будто

Зачитавшися, меня совсем не видит.

Ах, глупец я! Ожидал объятий;

Как в беседку я вступлю ногою,

Сразу милым назовет, я думал,

Целовать меня так сладко будет...

Сел я рядом и гляжу на шейку

И на ручку чудную, на кудри.

Неужель Лили меня не видит?

Как любила – увидала б сразу.

Я вздохнул; она свою головку

Подняла над книгой и как солнце

Осветила радостью-улыбкой.

«Ах, вы здесь? А я так зачиталась.

Я люблю читать среди цветов в беседке.

Здесь так тихо!.. Смотрите на книгу?

То какой-то греческий философ».

Что до книжки этой мне несчастной;

Иль она забыла про записку?

Неужель она меня не звала?

Кто другой так подшутил над мною.

«А вы как здесь в парке очутились?»

– «Я-я... вы же сами... ту записку». –

«Ах, записка! Да, я помню, помню.

Мне так жалко вас по правде стало,

Вы ведь плакали, когда прощались с нами,

Я вас выждала и бросила записку...

Да скажите, это мне послали

Вы письмо? Вчера я получила

И была поражена как громом;

Тот ли это скромный мальчик мог писать так,

Изъясняться мне в любви «высокой»».

– «Да, я вам...» чуть внятно бормотал я,

«Я люблю вас, Лили, мне поверьте...»

«А уж я подумала: наверно,

По ошибке мне оно попало.

У вас свет горел всю ночь сегодня, –

У меня как раз на занавеске

Отражалось вашей свечки пламя.

Фу, как жарко! А сегодня папа

Как за вас серьезно испугался;

Вы тряслись тогда у нас всем телом

И бледны так были, словно скатерть».

– «Да, то я послал, мое посланье...

Я люблю вас! Умоляю, Лили,

Мне скажите теплыми словами:

«Я люблю тебя» иль «ненавижу»!

Да, не спал всю ночь вчера несчастный –

Не прилег и не присел на стул я.

Разве мог я спать, когда у милой

Моя тайна на столе лежала?

Я молился, я молил у Бога,

Чтобы Лили Он любить заставил,

Чтоб меня бы подкрепил Он с неба,

Осенил своим благословеньем.

Да, я плакал и, к окну прижавшись,

Я глядел в твое окошко,

Но оно темнело темной щелью,

Неприветливой, как ты, холодной.

Ожидал в тебе любовь я встретить,

Ожидал, что примешь ты в объятья,

А ты только злобно осмеяла,

Издевалась надо мной сегодня...

Прочь всю робость. Вот же на колени

Упаду я пред скалой холодной.

Лили, Лили! Любишь ли меня ты?

Освети своей любовью чудной;

Я у ног твоих и плачу и рыдаю,

Осуши, голубка, эти слезы,

Дай увидеть счастие и радость,

Отдохнуть душею и забыться.

Вижу, Лили, нет, не притворяйся,

Я растрогал ангела, вот слезка

Показалась на глазах глубоких.

Любишь, Лили? Отвечай, малютка,

Ты поднялась, ты глядишь с испугом:

О, не бойся, я не дикий варвар...

О, за то, что ручку не отняла,

Жизнь отдам тебе, мой ангел нежный!»

И прижал к губам ее я ручку,

Ноготочек каждый целовал я,

А она стояла, благосклонно

На меня с улыбкой чудной глядя.

«Встаньте, встаньте», наклонилась Лили.

– Нет, не встану, – прежде мне скажи ты:

Любишь ли? – «Люблю, люблю. Скорее

Подымитесь, могут нас увидеть».

– «Любишь! Радость. Лили, любишь»

Я к губам прижал еще раз руку,

Но она, вдруг вырвавшись, успела

Прошептать: «На завтра, здесь же», быстро

Грациозно с лестницы прыгнула

И пропала в тишине аллеи.

У меня колени подгибались,

Голова кружилась и стучала

Кровь в висках. Я все стоял в беседке,

На аллею глядя... «Любит, любит»,

Все твердя: «о радость, Боже, радость!»

18

Снова солнце, как вчера, в беседке,

Снова Лили милая со мною;

Но теперь в глаза мои плутовка

Смотрит, за руки меня схвативши.

Много ночь в душе перевернула,

Много нового она в ней пробудила,

И теперь в лицо глядит, смеется

И ласкает, нежно улыбаясь.

А я сам, не зная, что мне делать,

Перед ней в смущении краснею

И в глаза ее – две маленькие бездны –

Я смотрю, томленья страсти полон.

«Помнишь, Боря, мы с тобой сидели

И молчали в первый день знакомства?

Я тогда тебя еще не знала

И в душе смеялась над тобою.

А теперь, когда я убедилась,

Как любить ты можешь, милый мальчик,

Я другими на тебя глазами

Поглядела, изменила мненье».

А кругом сияет день роскошный,

Как душа моя, сияет светом;

И поют, порхают в листьях пташки,

Как душа поет и рвется сердце.

19

Высоко над нами

Замер неба свод

И сребристый месяц

Между звезд плывет.

Все затихло в страстном,

Неги полном сне.

Упади же, Лили,

Ты на грудь ко мне.

Слышишь: над рекою

Соловей поет!

Как к той песне страстный

Шопот подойдет.

А к звездам и неге

Поцелуй любви.

Что же долго медлишь,

Губки где твои?

Дай упиться счастьем,

Дай лобзать тебя,

Дай любить, голубка,

Страстно, без конца.

20

О что за ночь! Так дышит ароматом,

В гармонии течет небесный свод;

Чернеет лес, и над затихшим садом

Сребристый месяц свет спокойный льет.

Мне ничего, Лили, с тобой не надо,

Где ты, там и душа моя живет,

И кажется, что ночь с затишьем и луною

Ничто в сравнении, Лили, перед тобою!

21

Как зефир ласкает травки,

Так Лили меня ласкает;

Как от солнца луч целует,

Так она меня лобзает.

Как журча ручей бурливый

По камням, пеня, несется,

Так и милой шопот ночью,

Страстный шопот раздается.

Как чарует песнь трелями

Соловья, переливаясь,

Так звучит «люблю» голубки,

Страстью в сердце отдаваясь.

С нею, кажется, полмира,

Целый мир с Лили забудешь.

Лишь, уставши, сердце скажет:

«Оглянися, как ты любишь».

22

Я не знаю, как сравненья

К моей милой подобрать мне;

Слишком чудна моя Лили,

Слишком страстны те объятья.

Нет! Киприда иль Психея,

Все бледнеет перед нею;

Нету равной ей на свете,

Нет любившей пламеннее.

23

Ах, старик отец не знает,

Что творится здесь, в беседке,

А не то давно, наверно,

Не видать бы мне соседки.

Ах, меня не выдай, ангел,

Не смущайся, как войду я,

А не то разлуку, Лили,

Поклянусь, что не снесу я.

24

Солнце светит с неба,

Счастьем день блестит, –

Что же сердце просит

И о чем грустит?

Разве можно сердцу

Светом наслаждаться,

Когда скоро надо

С Лили расставаться.

25

Ах, прости, моя свобода,

Ах, прости, любовь моя!

Нет, не сжать тебя в объятья,

Не лобзать тебя в глаза.

Вместо Лили эти стены

Меня грозно обнимут,

Вместо страстного объятья

Пылью, скукой обдадут.

26

Как сухие листья эти

И надежды те завяли,

И судьбою с чудных веток

Отряхнулись и упали.

27

Прости, поля, прости, луга!

В последний раз вас обхожу;

В последний раз в твои глаза,

Голубка милая, гляжу.

И с каждым шагом на луга

Так тянет душу улететь,

И с каждым взглядом на глаза

Хочу весь век на них глядеть.

28

Надо мной царит моя богиня,

Я ее Надеждой называю.

Горечь есть и вмиг к своей богине, –

Я молитвой муку облегчаю.

Только стоит вспомнить чудный образ

Светлозарной, нектаром вспоенной, –

Исцеляются сейчас мои мученья,

Гонит прочь он дух мой угнетенный.

Прибегу теперь к моей богине:

Освети, о мать, меня собою,

Пережить разлуку дай спокойно,

Облегчи страдания порою.

Покидая милую голубку,

Я полмира с нею покидаю,

О, Надежда, освети со мною

И того, по ком сейчас страдаю.

29

Было утро. Дождик мелкий крапал.

Шел проститься со своей я милой.

Ветер под ноги бросал сухие,

Как мечты мои, засохшие листочки.

Неба серое бесцветными глазами

На меня глядело, вея горем,

Вспоминая майские те ночи,

Вспоминая теплые надежды.

Ах, мечтали мы с Лили в беседке,

Говорили: «век не разойдемся».

Но прошла пора жары и света

И пришлось друг с другом расставаться.

Вот их дом и тополя, калитка...

Все как прежде, все как было раньше.

Вот крыльцо и милые ступеньки...

Здесь я листику рад каждому, травинке.

Позвонил я, Лили открывает.

Ах, красны глаза твои, мой ангел,

Верно, плакала ты этой ночью,

Как и я, мой свет, моя голубка.

«Что, уже?» Она меня спросила

И порывисто рукой за руку взяла,

И глаза светилися мольбою,

Точно мог не ехать я, остаться.

«Ах, Лили! Ты плакала, милашка,

Твои глазки, счастье, покраснели;

О, поверь и мне, моя Лилюша,

Что и я не спал сегодня ночью.

Ах, не хочется тебя, моя малютка,

Огорчать суровым приговором,

Ах, не хочется, чтоб небо голубое

Омрачилось тучами – печалью.

Лили, Лили! меня ждет возница,

Все готово, сложены все вещи,

Только я пришел с тобой проститься,

Поцелуй сорвать с зори последний.

Ах, Лили моя, не огорчайся,

Только зиму нам прожить отдельно,

Но повеет жаром от Гелиоса,

Лопнут почки, – я опять с тобою.

Снова будем ночью в старом парке

Слушать трели соловья, вдыхая

Аромат, принесшийся с зефиром,

И меняться сладким поцелуем.

А взгрустнется очень, – есть бумага, –

Напиши письмо мне, милый ангел!

Рад я буду каждому посланью

Из твоих прекрасных рук, Лилюша!»

«Ах, мой милый, неужель не можешь

Подождать один часок со мною?

Мое сердце с горя разорвется

Без тебя, мой ангел, Боря милый».

«Нет, не даст нам много час, голубка,

Только хуже растравим мы рану...

Нет, пора! Прощай, Любовь и Радость,

Тополя и садик, и беседка!»

«Ты не плачешь... Ты меня не любишь?

Бессердечный, подарить часочек

Ты не хочешь для своей любимой;

Ты спокойно покидаешь Лили!..»

«Лили, знала б, что в груди, здесь, бьется,

Как душа в ней ноет, что за чувства,

Посетив ее, метутся и клокочут,

Не найдя в ней выхода на волю!

Знала б ты, наверно, ужаснулась.

Я едва могу сдержать волненье.

Но прощай! Вот видишь, ветер

Приглашает в путь, клубя дорогу.

Нас надежды подкрепят собою,

Бог Всесильный силу даст в разлуке.

Не отчаивайся только, моя «радость»,

И не порть слезами свои очи.

Так грустны они сейчас, слезами

Отуманены, но снова заблистают

Вместе с чудною волшебницей весною,

Вместе с солнцем – светозарным богом».

И она свою на грудь головку

Мне сложила, обняла руками

И, слезами обливаясь, «милый,

Боря, Боря...» страстно мне шептала.

Ах, не мог выдерживать я дольше,

К ней прижался жарким поцелуем,

И потоки жгучие мешались

Горьких слез моих с ее слезами...

И тогда горел я страстью,

Когда так любил, когда кипел я страстно,

Надо было с смутною надеждой

Покидать любовь, цветы и радость.

О судьба! за что меня караешь?

Неужель нет вечного блаженства,

Неужели вечного нет счастья?

Беспощадный рок, жестокий и суровый!

30

Вот коляска. На крыльцо выходим.

«Ну, прощайте», говорю я Лили

И так скромно ручку ей целую,

А слеза катится за слезою.

Тут как раз обнять ее бы крепко.

Задушить бы мощными руками,

Впиться в губы долгим поцелуем

И глядеть друг другу прямо в очи.

Но отец ее с седою бородою

Возвышается стеною перед нами;

Не понять ему желания влюбленных,

Их желаний страстных и свободных.

«Вы куда же? Кажется, давно уж

Я вас спрашиваю об одном и том же,

Так простите старика седого...

Там экзамены держать хотите?

Вы живете там, у вас там есть родные?»

Вот вам вместо ласк и поцелуя,

Вот вам страстные любимой речи.

«Да, да, да... Давно я уложился...

Все готово... Двадцать верст отсюда...»

Невпопад, сбиваясь, отвечаю

И впиваюсь сам в лицо малютки.

Ах, пора. Сажуся. «Не забудьте!»

Мне Лили своим платочком машет,

И отец ей вторит: «До свиданья!»

Отвечаю я: «прощайте, не забуду!»

Заклубилась пыль. Пропала Лили,

Дом пропал, деревья и кустарник,

Замелькали низкие лачуги,

Люди, дети, лошади, коровы;

Вот последняя еще избушка;

Подскочили дрожки... Предо мною

Развернулися сады и домы

Дивной, пасмурной, но чудной панорамой.

Где-то парк и красненькая крыша,

Где платочек белый Лили вьется?

Не видать. Закрылися домами

И затмилось тенью от деревьев.

Оглянулся я вперед: дорога

Вьется там, клубяся серой пылью.

Что меня, не грусть ли, ожидает?

Ах, вернусь ли снова к милой Лили?

31

Пыльная дорога

Вьется впереди,

По бокам мелькают

Длинные межи.

Грустно, грустно сердцу

Радость покидать.

Как кругом пустынно,

Так в душе опять.

1-3 III. 1918 г. г. Острог

Примечания составителей

ПРИЛОЖЕНИЕ. Печатается по экземпляру книги «Стихотворения Льва Николаевича Гомолицкого. 1916-1918. Книга первая» (Острог: Типография Ц. Шейнерберг, 1918), хранящемуся в Краеведческом музее г. Острога (Краєзнавчий музей. шифр: кн-4007 VI-к-650).

СТИХОТВОРНЫЕ ПЕРЕВОДЫ

1[145]

Единорог*

Тема – «Поэт», девиз – «Единорог»

Однорогий царственный зверь,

Я пробегаю сквозь чащи –

Уснувшие части –

В волшебное царство мое,

Чтобы лечь на груди

Девы, которую вижу

В водоеме кровавом

Видений...

Сквозь века к ней стремленье

мое...

Но напрасно –

В безднах глаз моих черных

Не отразился еще никогда

Ее образ живой....

Я певец, я пастух –

Фракийских диких ущелий,

Обращенный в форму химеры

Заклятьем поэзии бога,

Напрасно бегу сквозь века

В тоски неизведанный рай...

Знак власти – мой рог...

Когда раздраженным копытом

Гребу я хвойную почву лесов,

Ударяю о выступ скалы, –

Отвечает мне сердце земли,

Глухо в недрах биясь...

Заслышав мой голос, смол-

кают испуганно твари, –

Слушают стоны мои из фан-

тастических рощ,

В изумрудах которых мечты

мои пребывают,

Мечты мои – лица заклятые

в глубях сапфирных озер...

Меня же из смертных не ви-

дел

Никто – никогда – нигде...

Иногда по рощам внезапно

Начинает погоню за мною

Диана,

Нагая, упругая, дерзкая...

И, уськая свору собак,

Угрожает мне луком сереб-

ряным...

Я в бешеном бегстве, как

в вихре,

Метких стрел избегаю

И, ускользая от своры в глу-

хое молчанье,

В чащах скрываюсь глухих...

Иногда святой Губерт

Из скита лесного выходит,

Как бы встречая меня,

И костлявой рукой меня ма-

нит...

Но тогда – внезапно – яв-

ляется

Демон, на роге моем пови-

сает,

Кривляясь и смехом

Брызжа в лицо его...

И святой, ограждаясь кре-

стом,

Прячется в черном дупле...

Напрасно гордый рог

Возвышается над моей голо-

вою...

Напрасно шерсть золотая

Искрится в солнечных бли-

ках...

Во вражде с сыновьями не-

бесными

И сыновьями земными,

Одинокий блуждая в земных

бездорожьях,

Мглу развеваю в зареве лун-

ном,

Ранней зарей подымаюсь с

пожарищ лесных

И до поздней зари

Под дугой семицветной

Радуги

Фебовой тайной тропой –

Дорогой невидимой

Я пробегаю страной

Меланхолии  вечной.

.................................................

* Русский перевод одного из стихотворений, присланных на конкурс «Польского Радио» и одобренных жюри конкурса. Стихотворение это в числе других отдано на суд радиослушателям.

2[146]

Елизавета Шемплинская

Сантиментальное

Со скулящим русским романсом пришел бродяга пьяный...

Под окнами плачет на скрипке, кривится спиною рваной.

Захлестнул сердце тоскою, огромною тоскою – недугом,

Через форточку медь в бумажках бросает ему прислуга.

Руки прижали к сердцу, на бледных лицах улыбки.

Воет, хрипит бродяга, визжит, обезумев, скрипка.

О, шумная пьяная песня! жестокое, грозное пенье...

О, пьяный певец! закачался, упал на снег на колени,

Вскинул руки со скрипкой, возносит к форточкам, к небу –

Оборвалась пьяная песня голодным клекотом: хлеба!

Захлопнулись форточки в окнах, снег с карнизов слетает...

Но по черной лестнице сверху одна служанка сбегает.

Несет рукою черствой в награду за пьяную скрипку

Молока и душистого хлеба и простого сердца улыбку.

3[147]

Владимир Слободник

Гетто

Это было давно, далëко,

это часто во сне повторялось:

у двери жестяника бляха

в тупике над козой качалась.

Над стеною еврей юродивый

исходил песней убогой

и выли собаки на месяц,

всходящий над синагогой.

......................

Дед мой качался, качался

над зажелкшей от мудрости Мишной,

как страшные бабочки, свечи

пылали зловеще неслышно.

Не помню бабушки, только

ее руки иссохшие помню,

золотые бряцавшие серьги

и виденье – парик огромный.

Там никто не знал, что значит

Польша, райской горящая печью,

не знал я тогда, что будет

моя речь польскою речью.

Не знал я тогда, что Польшу

возлюблю – ее липы и камни

и что все мне будет далеким,

только Польша будет близка мне.

Горько кричал в колыбели,

испуган ночью и снами –

казались мне тени на стенах

бородатых пророков тенями.

Казалось мне – за рамой

в венце голубом созвездий

темнеет грозный косматый

Адонай – гневный Бог возмездья.

И мечтал я, мечтал о чем-то

голубином, чистом, как Висла,

что как неба в июне вишневость

над землей Мазовецкой провисло.

А в окно врывалось гетто,

врывалось черной луною,

и, подобные темным подвалам,

замыкались сны надо мною.

Адам Мицкевич

КРЫМСКИЕ СОНЕТЫ

В переводе Л.Н.Гомолицкого

с предисловием и примечаниями переводчика

Варшава 1942

ПРЕДИСЛОВИЕ

КРЫМСКОЕ ПУТЕШЕСТВИЕ И СОНЕТЫ

Под сенью гор Тавриды отдаленной

Певец Литвы в размер его стесненный

Свои мечты мгновенно заключал.

«Сонет». А. Пушкин

1

Дорога в Россию

В конце октября по старому стилю 1824 года кандидаты философии виленского университета Адам Мицкевич и Ян Соболевский получили подорожную в Петербург. Прогонных денег на две лошади полагалось сто тридцать рублей и восемь копеек. 8 лет спустя эта вынужденная «дорога в Россию» послужила Мицкевичу поводом к знаменитому памфлету в «ретираде» III-й дрезденской части «Дядов». Но в то время Мицкевичем еще владели неопределившиеся настроения. Это был двадцатишестилетний Мицкевич (родившись 24 декабря 1798 г., он был на полгода старше Пушкина), едва выпущенный из университетских стен магистр философии, учитель ковенской школы, начинающий поэт, автор двух томов стихотворений, напечатанных в Вильне. 23 декабря 1823 года он был арестован по делу «филаретов», пять месяцев с лишним просидел в виленской тюрьме, был освобожден и выслан в Петербург.

В Петербург Мицкевич приехал на следующий день после наводнения, описанного Пушкиным в Медном Всаднике. Тут он быстро сошелся с первыми своими русскими друзьями, будущими декабристами, Бестужевым и Рылеевым. Когда «филаретам» было предложено высочайшим повелением выбрать себе место в провинции для определения на государственную службу, Мицкевич объявил о своем желании служить при Ришельевском лицее в Одессе. В Одессу он ехал с рекомендательными письмами Рылеева и Бестужева к Туманскому. Письма эти, впрочем, не сыграли заметной роли в жизни Мицкевича. Личные отношения его в Одессе сложились не так, как он предполагал. Не суждено ему было также и служить в Ришельевском лицее. На всё это были свои особые причины.

Впоследствии, вспоминая в письмах к друзьям об одесском времени (в Одессу Мицкевич приехал 17 января 1825 года, полгода спустя после бурного пребывания там Пушкина), он писал: в Одессе «я жил как паша»; «в Одессе жизнь велась ориентальная, а попросту говоря, бездельная» (письма к Зану и Лелевелю из Москвы 1826–7 гг.). В письме же из Одессы Одыньцу читаем: «…тут в Одессе за апельцин платится сейчас три наши гроша; изюма, фиг, миндаля, фиников без меры и за бесценок. Слышно, что волошскими орехами улицы мостить будут. От варенья запах на милю слышен вокруг города, вода же так здорова, что у меня от нее зубы отрастать начинают. Каково же должно быть купанье».

Были, однако, и оборотные стороны тогдашней одесской идиллии. О них мы знаем по биографии Пушкина и из самих уст его:

В году недель пять-шесть Одесса

По воле бурного Зевеса

Потоплена, запружена,

В густой грязи погружена.

Все домы на аршин загрязнут,

Лишь на ходулях пешеход

По улице дерзает вброд и т. д.

Одесса тогда была, можно сказать, ровесницей Мицкевича, насчитывая, как и он, едва четверть века. Общество в ней пестрело «разнообразностью живой». «Француз, испанец, армянин», разбогатевший на продаже зерна негоциант, польский магнат из Подолии, помещик с Украины, приехавшие сюда тоже поторговать, аристократ-чиновник – всё это свободно встречалось из выгод и просто со скуки. Сему способствовали свободные нравы далекой от столичного света новорожденной одесской глуши.

Ришельевский французский лицей был основан в 1817 г. Он помещался в новом большом здании с ложноклассическим портиком из коринфских колонн, которым так и не суждено было гостеприимно принять под свою сень Мицкевича. Попечителем лицея был генерал Витт. Этот человек, сыгравший двусмысленную роль в жизни поэта, и дал направление его жизни в Одессе. Не утруждая Мицкевича занятиями (по причинам, которые станут ясны позднее), он принял в нем неожиданно живейшее участие. Витт определил и круг знакомства Мицкевича. Он ввел его в салон одесской красавицы польки графини Каролины Собаньской. В салоне ее появлялся и Пушкин еще во время своих первых наездов в Одессу из Кишинева. Стихотворение «Что в имени тебе моем», говорят, посвящено Собаньской.

Полубогемный салон Собаньской был открыт пестрому одесскому обществу. Собаньская не скрываясь жила с Виттом. Урожденная Ржевуская, она была родною сестрою Эвелины Констанции Ганской, впоследствии (1841) вышедшей за Бальзака, и Паулины Ризнич, второй жены одесского богача, хорошо известного пушкинистам. Каролина Собаньская была на четыре года старше Мицкевича. Воспитывалась Каролина в Вене у своей тетки, урожденной Любомирской. Салон последней слыл в эпоху наполеоновских войн одним из первых в Европе. Брак с Собаньским был заключен по расчету. Графство его было молодое, а сам Собаньский разбогател на торговле зерном в Одессе. Сожительство супругов продолжалось недолго. В 1816 Каролина начала бракоразводное дело, а в 1825 получила формальный развод. Обстоятельство это не помешало графу принять участие в крымском путешествии, вскоре же после развода. Перед молодым Мицкевичем Каролина играла роль жертвы, потерпевшей в угоду семье от грубости богатого мужа. В неоконченном сонете «Ястреб» поэт говорит, обращаясь к кокетке, о «страшилищах», встреченных ею в житейском море. Впоследствии Собаньская перешла на открытое содержание Витта. Вместе с ним она явилась в Варшаву, куда он был назначен военным губернатором за подавление польского восстания. Однако она должна была оставить его по требованию Николая, не доверявшего Собаньской как польке. Тогда Каролина вышла замуж за адъютанта Витта, ген. Чирковича, награжденного золотым оружием и двумя крестами за польскую кампанию. Позднее Чиркович был вице-губернатором Бессарабии. Третьим мужем Каролины был второстепенный французский писатель Лякруа. Он был моложе ее на 15 лет. Умерла Каролина девяностолетней старухой.

Генерал Витт, хотя и не поляк происхождением[148], был причастен польской культуре. Юность его прошла при дворе польского магната графа Щенсного Потоцкого (1752–1805), одного из творцов «тарговицкой конфедерации». Тарговица – местечко близь Умани, в XVII–XVIII вв. принадлежавшее Потоцким. 14 мая 1792 г. тут был заключен с ведома Екатерины союз (тарговицкая конфедерация), направленный против польской конституции 3-го мая и послуживший разделу Польши. Конфедерацию подписали Щенсный Потоцкий, Ксаверий Браницкий и Северин Ржевуский, брат деда Каролины Собаньской. В 1798 году граф Потоцкий влюбился в мать Витта, жену коменданта Каменьца Подольского, голландца на польской службе. Комендант был женат на молоденькой гречанке Софьи Клавоне, о которой говорили как о девице «темного происхождения и с бурным прошлым». Польский магнат откупил от мужа гречанку за два миллиона рублей, женился на ней и поселил в своем именьи Тульчине. Тут для прекрасной Фанариотки им был устроен великолепный парк, стоивший восемь миллионов. Этот парк получил название «Софиювки», по имени новонареченной графини. Он был воспет Трембецким, окончившим свою бурную жизнь в Тульчине. Трембецкий был тоже тарговичанином. Он сопровождал последнего польского короля Станислава Августа в Петербург и был пожалован Павлом званием действительного статского советника. Любопытно, что будучи еще в Вильне, Мицкевич написал объяснения к новому изданию Софиювки Трембецкого, не зная, что вскоре судьба его окажется в руках сына героини поэмы.

В этой тульчинской обстановке прошла ранняя юность Витта: ему было 16 лет, когда мать его стала графиней Потоцкой. Будучи происхождения международного, он и воспитание получил полурусское-полупольское. Внешне Витт умел при желании казаться поляком. По-польски он говорил как поляк и имел связи в польском аристократическом обществе. С Тульчиным он не порывал и вступив в русскую армию, где сделал быструю карьеру. 43-х лет (когда мы застаем Витта в Одессе попечителем Ришельевского лицея) он уже был в чине генерала и занимал пост начальника аракчеевских поселений в Новороссии. От матери он унаследовал любовь к роскоши и веселой жизни. В Одессе он слыл кутилой и донжуаном. Рассказывали о его затейливых приемах на палубе судна с фейерверком и иллюминацией.

К Каролине Собаньской вела нить от Софиювки через ту же Тарговицу. Тарговичанами были и брат ее деда, подписавший конфедерацию 92 года, и отец, каштелянин витебский Адам Вавжинец Ржевуский, выдающийся публицист и противник конституции 3-го мая, и, наконец, брат – Генрих Ржевуский (1791–1866), писатель, журналист, автор бытовых романов из жизни польской шляхты. Позднее Генрих Ржевуский оснует (1850–1) реакционный «Дзенник варшавский» и получит в Варшаве место чиновника особых поручений при Паскевиче. В 1825 он был лишь начинающим молодым писателем, как и Мицкевич. Пройдя кампанию 1809 года, дослужившись до поручика, он объездил Германию, Францию, Италию и Англию, побывал в Турции, слушал в Париже лекции Кузэна и наконец вернулся на свою родину, на Волынь в Славуту. В Одессе у сестры он появился одновременно с Мицкевичем. Веселое общество салона Собаньской замыслило как раз поездку по сильно экзотическому тогда еще Крыму. Поездка эта была далеко не легкой. Ехать нужно было верхом, остановки часто бывали лишены малейшего комфорта. Но Крым привлекал своей романтикой. То был доступный близкий Восток, «воображенью край священный».

2

Таврида

Молодой Мицкевич, завоевавший благосклонность Собаньской, был также приглашен принять участие в поездке по Крыму. «Если Каролина Собаньская, – пишет Д. Философов (Пшегл. Вспул. 142), – и впрямь была такой великой грешницей, то все грехи должны быть прощены ей за то, что взяла с собой в Крым Мицкевича. В самом деле, можно ли себе представить собрание его сочинений без Крымских сонетов. Это то же самое, что отрезать поэту руку».

План поездки был поддержан Виттом. На то у него могли быть свои соображения. Он решил соединить приятное с полезным. Присутствие Александра на Юге России требовало от Витта визитации Тавриды. Проф. Аскенази (Вяд. Лит. 1934, 6)[149] считает даже, что главным организатором крымской экспедиции был сам Витт, а не Собаньская. Обстановка, в которой он замыслил совершить поездку, т. е. веселое общество экскурсантов, помогала ему скрыть главную служебную цель. Кроме того, Витт мог иметь еще и иные поводы.

Дело в том, что, кроме своих официальных постов, генерал Витт нес на Юге России еще и секретную миссию. Как раз в то время он напал на след двух тайных обществ: польского «Патриотического» и «Южного Общества» декабристов. К обязанностям его относилось также и наблюдение за политическими ссыльными. Мицкевич принадлежал к последним. 25 августа 1825 года, за три дня перед крымской экскурсией, он писал в тайном рапорте Александру: «Так как в Одессу привезено из Петербурга двух виленских учителей… я счел своим долгом поручить строгое наблюдение за ними тайным агентам. Поведение учителей оказалось безупречным… Агенты же эти, благодаря счастливому стечению обстоятельств, напали на след далеко более важного и серьезного дела…» Ввиду таких важных открытий ген. Витт был спешно вызван в Таганрог. Оставив на время в Крыму веселое общество, он 1 октября был на тайной аудиенции у императора (см. материалы прф. Аскенази по делу Лукасинского, т. II, стр. 464)[150]. Совместная поездка по Крыму давала возможность Витту близко рассмотреть Мицкевича. Что Витт не брезговал провокацией в разговорах с поляками, известно из воспоминаний Льва Сапеги. Для таких доверительных бесед он избирал обстановку совместного путешествия. Сапегу Витт взял с собою в инспекционную поездку по Новоросии в 1824. 1824–5 гг. были для Витта годами наиболее горячей работы, давшей вскоре богатую жатву.

Для большего удобства Витт взял с собою в Крым своего чиновника и одновременно агента, Александра Карловича Бошняка. Этот Бошняк знаком также пушкинистам. 19 июля 1826 он был послан в опочецкий уезд для тайного наблюдения за поведением «известного стихотворца Пушкина». В крымской экспедиции он выступал в роли естествоиспытателя-любителя.

Есть достаточно оснований предполагать, что и сама Каролина была послушным орудием в руках Витта. Такое предположение делает проф. Аскенази. Он считает, что о сношениях между декабристами и польским Патриотическим Обществом Витт узнал благодаря «болтливости» Собаньской. «После многих лет, – пишет Аскенази, – он проговорился своему свояку, Ксаверию Браницкому, что раскрыл деятельность Южного Общества и его связь с Патриотическим Обществом благодаря l’indiscretion d’une femme (наверно Собаньской)». К этому Аскенази позднее (Вяд. Лит. 1934, 6) добавляет, что лично Виттом арестованный в Киеве кн. Яблоновский был «добрым приятелем Каролины Собаньской». В мемуарах же Ф.Ф. Вигеля, во время Воронцова занимавшего административные должности в Бессарабии и хорошо знавшего одесское общество, говорится без обиняков, что Витт пользовался услугами Собаньской. Сначала она была секретарем в его секретной канцелярии, а затем из выгоды вступила в ряды жандармских агентов (т. II, стр. 300–1, изд. 1928 г.; см. статью М. Чапской «Еще об Одессе и товарищах крымского путешествия Мицкевича»). Это положение, равно как и положение любовницы влиятельного карьериста, нимало не смущало Каролину. Наоборот, она где можно старалась его использовать. Ряд дам общества, а в том числе и сама Воронцова, поддерживали с ней знакомство домами, из желания сохранить добрые отношения с Виттом.

В таком семейном (разведенный муж и два любовника – Витт и Мицкевич) и детективном (Витт-Собаньская-Бошняк-Мицкевич) квадратах происходила романтическая поездка по Крыму. Шестым ее участником был, как я уже упомянул, брат Собаньской, молодой «угодовец» Генрих Ржевуский. Были и еще участники, как, например, взятый ради великопанской шутки один из арендаторов имений Собаньских Калусовский. Калусовский провожал путешествующих на палубу судна. Его пригласили позавтракать в каюту капитана. А как Калусовский выказал страх перед водной стихией, веселое общество решило подшутить и над ним. Пока его подпаивали и занимали разговором, было велено неожиданно поднять якорь. Калусовский был насильственно вынужден к плаванию. Он «очень сердился», озорники же покатывались со смеху, видя его страх и страдания от морской болезни. История эта была во вкусе нравов владетельной шляхты, которые впоследствии изображал в своих произведениях Генрих Ржевуский.

В дороге Мицкевич сообразил как-то, что Бошняк занят не столько крымскими бабочками, сколько его особой. Об этом свидетельствует его сын, Владислав Мицкевич. Подобное же подозрение могло зародиться в Мицкевиче и насчет самого Витта. Если не во время поездки, то позднее. В году же 1826 в Париже были опубликованы материалы, обличающие Витта, и между прочим – рапорт в Таганрог о раскрытии заговоров. Обстоятельство это приобретает тем больший интерес, что в том же году Мицкевич выпустил свои сонеты с посвящением «товарищам путешествия». Полагают, что таким образом, ссылаясь на влиятельные знакомства, он обеспечивал себя перед цензурой и опасностями последекабрьских событий. Как бы то ни было, крымская поездка имела исключительно счастливые последствия для Мицкевича. С одной стороны, плодом ее явились лучшие лирические страницы поэта, принесшие ему быструю славу, с другой же, пройдя фильтр под зорким наблюдением Витта, Мицкевич невредимо минул катастрофу, когда большая часть его друзей оказалась на виселице или в казематах. Сразу после Крыма Витт дал ход прошению Мицкевича о переводе его в канцелярию московского военного генерал-губернатора. Мицкевич переехал в Москву, совершил две поездки в Петербург, издавал в обеих столицах свои произведения, стяжал лавры, вращался в кругу передовых и талантливейших людей России. Провинности и шум вокруг его имени сравнительно легко сходили ему с рук, он начал хлопоты и добился выезда за границу. Знал ли он при этом, что своим благополучием был обязан первоначальным ручательствам всё того же Витта (см. В. Ледницкий. «Александр Пушкин» 1926, стр. 218–225). Чтобы заслужить это ручательство, Мицкевич должен был либо обладать хорошим конспиративным опытом, либо действительно быть в ту свою пору невиннее агнца. Словом, защищаться мудростью змия или кротостью голубя.

«Счастливое полуденное небо, – писал Пушкин брату Льву из Крыма, который он посетил на пять лет ранее Мицкевича, – прелестный край, природа, удовлетворяющая воображение; горы, сады, море…» Мицкевич был красноречивее. «В Одессе жизнь велась ориентальная, а попросту говоря, бездельная. Но я видел Крым, – пишет он Лелевелю (письмо из Москвы 7/19 янв. 1827). – Выдержал крепкую морскую бурю и был одним из нескольких незаболевших, которые сохранили достаточно силы и сознания, чтобы насмотреться вдосталь на это любопытное явление. Топтал я тучи на Чатырдаге… Спал на софах Гиреев и в лавровой рощице в шахматы играл с ключником покойного Хана. Видел Восток в миниатюре».

Парусное судно с участниками экскурсии плыло из Одессы мимо западного мыса Крыма Тарханкута в Козлов (Евпаторию). Тут был брошен якорь. Общество ступило на сушу Тавриды. Из козловских степей открылся вид на Чатырдаг, счастливо расположенный и видный отовсюду. В Евпатории, по мнению Аэра (Мицкевич в Одессе, Атенеум 1884, III), был разбит лагерь. По-видимому, тут ожидали Витта, который еще из Тарханкута должен был спешить по вызову Александра в Таганрог, если только отплыл из Одессы вместе со всеми. Экскурсия снялась 29 августа, аудиенция же в Таганроге происходила 1 октября. Из Евпатории Мицкевич один либо в обществе Собаньской, Ржевуского и Бошняка производил набеги на Крым, погружаясь в его романтику. Можно себе представить, что сердце этой крымской экзотики, Бахчисарай – «город садов», бывшую резиденцию ханов Гиреев, он осматривал вместе с Каролиной. С нею во время уединенных поездок верхом должно было произойти еще большее сближение. Связь эта была, в духе времени и самого Мицкевича, сильно насыщена романтизмом. Он называл Каролину – Джиованна, реминисцируя Данте. В Бахчисарае Мицкевич видел знаменитый фонтан и гробницу Потоцкой, вдохновившие пять лет до того Пушкина. В Байдарскую долину, этот окруженный тогда непроходимыми скалами парадиз, если верить его сонету, Мицкевич вступил сам. Тут он дает волю своему воображению. Конь мчится, выпущенный по ветру. У ног проносятся камни, долины, леса, воды. Темнеет.

Тонут призраки леса, камни и просторы.

Спит земля. Мне сна нету; скачу в моря лоно –

Черный вздутый вал с гулом на берег стремится…

Соединившись с Виттом, общество веселой кавалькадой двинулось вдоль южного «благодатного» берега Крыма. «Туда, – говорит Мицкевич в примечаниях к сонетам, – северные ветры никогда уже не достигают, и путешественник в ноябре (это был, впрочем, еще октябрь) ищет не раз прохлады под тенью огромных волошских орехов, еще зеленых». Перед путешественниками прошли: Алушта, расположенная в долине между четырьмя горами; караимская деревушка, прилепленная к горным утесам; руины крепостей, возведенных когда-то генуэзцами, а теперь торчащих на скалах, как гигантские черепа; Балаклава – древнегреческий Символон. Но классические развалины не привлекали романтика Мицкевича. Он впитывал в себя впечатления от крымского «Востока в миниатюре».

Если мыс Тарханкут соединить с Евпаторией и продолжить черту до восточного берега Крыма, то в отсеченной южной части полуострова окажутся все места, упоминаемые в Крымских сонетах: Бахчисарай, Балаклава, Байдары, Аюдаг, Алушта, Чатырдаг, река Салгир. По-видимому, экспедиция не заходила дальше ни на восток, ни на север, ограничиваясь теплым южным побережьем. Следя воображением ее путь, невольно видишь его как на старинной гравюре, резанной на меди неуловимыми штрихами. Вот генерал, соблюдая достоинство, наклоняется с седла к амазонке. Та указывает хлыстом на что-то в долине. Тут же рядом двое юношей в высоких шляпах и с перетянутой талией. Один из них ревниво следит за движениями амазонки. На почтительном расстоянии группа второстепенных персонажей. Среди них коллекционер бабочек. Он свесился с седла и занес руку над невидимым мотыльком, глазами же следит совсем в ином направлении. По дороге влечется отставший обоз. За ними горы, уходящие в облака. Внизу в дымке долины, селения и море.

Может быть, в ревнивую минуту или ловя преследующие его взгляды Бошняка, Мицкевич и здесь, среди «иного очарования» вспоминает Литву. Ему было милее топтать ее трясины, чем тут багряные ковры тутовых деревьев. Там осталась та, к которой он стремился в утре дней своих. Но природа действовала на него оздоровляюще, и покинутый символический «бардон», атрибут романтического поэта, выпадавший в Одессе из рук Мицкевича, теперь был снова поднят. Он уже замышлял про себя экзотическую дорожную поэму и только побаивался схожести ее с Чайльд Гарольдом.

3

Сонеты

Крымское путешествие закончилось 27 октября. 13-го же ноября, получив перевод в Москву, Мицкевич выехал из Одессы. По пути он навестил еще в Харькове своего ссыльного друга Даниловича. В дороге настигли слухи о смерти Александра. 25 декабря он уже в Москве, испуганной и притихшей.

Если год назад Мицкевич попал в Петербург на следующий день после наводнения, то теперь из салона Собаньской, еще овеянный теплыми ветрами Крыма, он погрузился прямо в котел декабрьских событий. Аресты происходили среди русских друзей Мицкевича и среди его сородичей. В конце декабря в Киеве был лично Виттом арестован Яблоновский. На допросах перед Виттом, а потом – самим Николаем, он продиктовал список из 30 поляков. Список этот дал богатый материал для арестов. Сохранившиеся старались как можно меньше обращать на себя внимания. Мицкевич ушел в себя и отдался писанию. Службой его не беспокоили. Московский губернатор кн. Голицын не утруждал работой нового чиновника. Еще в начале августа 1826 года Мицкевич писал из Москвы Головинскому: «…Вот уже девять месяцев как я нахожусь в столице Москве, как чиновник канцелярии Генерал Губернатора; досточтимый муж сей позволил мне спокойно подготовляться к службе, пока я научусь языку и образую несколько почерк. Работа эта, к несчастью, идет с трудом, и нужно еще много времени, пока я сделаюсь форменным писаришкой».

На этот свободный год (сонеты вышли в Москве в декабре 1826) и приходится, видимо, время Крымских сонетов. Сами польские исследователи свидетельствуют, что никогда после Мицкевич не пользовался такими благоприятными условиями для работы. Нигде также не имел он и такого быстрого и чистосердечного признания, как в России. (См. у В. Ледницкого; тж предисловие И. Калленбаха ко II-му тому стихотворений Мицкевича в изд. Библ. Народ.: «Вообще в истории языка и стиля Мицкевича время пребывания его в России создает эпоху… Перо, "рабочий невольник поэта", м. б. никогда уже после не трудилось с таким жаром и с таким результатом, но и труд этот должен был принести стократную жатву… Именно в период русского изгнания ясно видно, как поэт рос, умножая свой словесный опыт…» и т. д.)[151].

Идея крымской поэмы не давала покоя Мицкевичу. В Москве он начал приводить в порядок написанные в Одессе сонеты. Получился цикл психологической любовной лирики, составившийся из переводов и подражаний Петрарке. Мицкевичу пришла счастливая мысль применить его и к крымским впечатлениям. Так создались Крымские сонеты, обильно насыщенные экзотическими выражениями и восточными метафорами. При работе Мицкевич пользовался немецкой историей персидского искусства Гаммера. Оттуда был им заимствован ряд наиболее смелых восточных образов. Получилось произведение во вкусе тогдашнего романтизма. Экзотика его, соединенная с чистой лирикой и непосредственностью описаний дикой природы, произвела свое действие, неожиданное и ошеломляющее. Из неизвестного виленского литератора Мицкевич со сказочной быстротой превратился в кумира московских литературных салонов. Так бедняк из Тысячи и одной ночи, потерев старую медную лампу, превращается во мгновение ока в калифа. Лампою Аладдина для Мицкевича стал погруженный в развалины, покрывающийся пылью времени недавний крымский Восток.

Знакомство Мицкевича с русскими литературными кругами началось раньше его известности. Оно произошло через братьев Полевых, наслышанных о поэте через полковника Похвистнева и некоего Познанского. Последний, офицер генерального штаба, привез из Варшавы восторженные отзывы о Мицкевиче и даже пытался переводить его. У Полевых Мицкевич встретил Соболевского и кн. Вяземского. Вяземский, служа в Польше, знал польскую жизнь. Он ввел поэта в дом княгини Волконской, в среду любомудров. Там в начале сентября появился Пушкин. Произошла встреча и знакомство поэтов. Пушкин читал сцены из Бориса Годунова. Мицкевич присутствовал на одном из таких чтений.

«Мицкевич радушно принят был Москвою, – пишет Вяземский (Собр. соч. Т. VII, стр. 326–7)[152]. – Всё в Мицкевиче возбуждало и привлекало сочувствие к нему. Он был очень умен, благовоспитан, одушевителен в разговорах, обхождения утонченно-вежливого. Держался он просто, то есть благородно и благоразумно, не корчил из себя политической жертвы; не было в нем и признаков ни заносчивости, ни обрядной уничижительности, которые встречаются (и часто в совокупности) у некоторых Поляков. При оттенке меланхолического выражения в лице, он был веселого склада, остроумен, скор на меткие и удачные слова. Говорил он по-французски не только свободно, но изящно и с примесью иноплеменной поэтической оригинальности, которая оживляла и ярко расцвечивала речь его. По-русски говорил он тоже хорошо, а потому мог он скоро сблизиться с разными слоями общества. Он был везде у места: и в кабинете ученого и писателя, и в салоне умной женщины, и за веселым приятельским обедом». Вскоре сближение это перешло во всеобщее признание и едва ли не обожание. Вышли Крымские сонеты. (Сонеты были напечатаны вместе с первым «любовным» циклом. Книга вышла в декабре 1826 г. с цензурной пометкой Каченовского.)

«Я выпустил сонеты на разведку, – писал Мицкевич Лелевелю 7-го января 1827 года. – Если Сонеты найдут хороший прием, я намереваюсь нечто более обширное во вкусе ориентальном соорудить; если же сии минареты, намазы, изаны и тому подобные варварские звуки в деликатном ухе классиков милости не найдут, если… скажу с Красицким, что огорчусь, но писать буду». Три месяца спустя в письмах к Одыньцу читаем уже о впечатлении, произведенном Сонетами в России: «Крымские могут больше иностранцам нравиться. Тут в Москве известный кн. Вяземский перевел их на русский, и вскоре будут в Телеграфе, с очень лестной для меня рецензией; позже отдельно выйдут из печати с текстом. Прекрасный поэт, старый Дмитриев сделал мне честь и перевел сам один из сонетов» (письмо от 14/26 апр.). Через год русских переводов скопилось уже столько, что Мицкевич затруднялся послать их другу: «Хотел бы послать русские переводы моих стихов. Должен был бы сделать большой пакет. Во всех почти лучших альманахах (альманахов здесь множество выходит) фигурируют мои Сонеты; есть их несколько цельных переводов. Один, кажется лучший, Козлова (того, что написал Венецианскую ночь), печатавшийся по частям, должен вскоре выйти… Русские гостеприимство распространяют на поэзию и из любезности ко мне меня переводят; чернь идет следами передовых писателей. Я уже видел русские сонеты во вкусе моих…» (от 22 марта 1828).

Переводы, о которых говорит здесь Мицкевич, принадлежали Вяземскому (всех сонетов прозой со вступительной оценкой, до сих пор, как считает В. Ледницкий, сохранившей свое значение; Моск. Телеграф 1827, 7), Дмитриеву (сонета «На парусах», тоже в Телеграфе), Козлову (полный стихотворный перевод; печатался в журналах, отдельно вышел с предисловием Вяземского в Петербурге в 1829 г.), А. Илличевскому (3 сонета в Сев. Цветах 1828), В. Щастному (в Альманахе Сев. Муз 1828), Познанскому (Аккерманских степей в Моск. Вестнике 1828, 8) и др. Слова в письме о переводах из «любезности» были сугубой авторской скромностью. «Проведя первый год своей московской жизни, – пишет В. Ледницкий («Пушкин – Мицкевич» Крак. 1935, стр. 20), – в тиши и в скромном окружении чисто "своих", Мицкевич внезапно оказался в атмосфере неправдоподобного успеха в обществе и литературного признания. …Где и когда пользовался Мицкевич таким признанием и уважением, как в Москве и в Петербурге? Встретили ли его когда-либо позже подобные успехи и почести, как именно в Москве и Петербурге? Окружали его там почти идолопоклоннические восторги и широко открытые ему все двери, и скромный ковенский учитель превратился в поражающе быстром темпе в кумира салонов московских аристократок, равно как и поэтов, писателей и литературных критиков».

Когда весной 1828 Мицкевич выехал в Петербург, московские литераторы устроили ему столь громкие проводы, что он опасался, не вызвали бы газетные толки нового следствия. После одной петербургской пирушки, на которой Мицкевич импровизировал, поднялось целое следствие. Однако дело было замято. Действовали благоприятные отзывы Витта и московского губернатора Голицына (см. В. Ледницкий «Александр Пушкин»).

«Я выехал из Москвы не без жалости, – писал Мицкевич Одыньцу в мае 1828. – Жил я там спокойно, не зная ни больших радостей, ни огорчений. Перед отъездом литераторы устроили мне прощальный вечер (не раз мне делались сюрпризы этого рода). Были стихи и пение, подарили мне на память серебряный кубок с надписями присутствовавших. Я был сильно тронут; импровизировал благодарность по-французски, принятую с большим aplauz’ом.[153] Проводили меня со слезами». На кубке были подписи Баратынского, И. и П. Киреевских, Елагина, Рожалина, Н. Полевого, П. Шевырева и Соболевского.

За московскими проводами следовала встреча в Петербурге. О ней читаем в письме к Зану (от 3/15 апр.): «Моя литературная слава, которая в Москве отлично процветает и многочисленными переводами Сонетов распространяется, уготовала мне всюду прекрасный прием. Соотечественники, живущие в столице и приезжие, устроили мне роскошное угощение; импровизации, пение и т. д. напоминали забавы юношеских лет. Потом следовали званые приемы, ежедневно в разные места, и время прошло довольно приятно… Я познакомился в столице с русскими литераторами: Жуковским, Козловым и др., и некоторые искренней симпатии дали мне доказательства».

В этот второй приезд в Петербург Мицкевич пробыл там год. Он издал два тома своих стихов (а год назад в Петербурге вышел Конрад Валленрод и был написан Фарис). Одновременно велись хлопоты о выезде за границу. Мицкевич сначала подавал прошения в Государственную Коллегию иностранных дел о переводе его на открывшуюся вакансию переводчика, а затем в министерство – о переводе в консульство или посольство в Италии. Поводом выдвигалось здоровье, которое необходимо было поправить на юге (см. «сеймовое» изд. т. XIII, письма; февраль 1829). Потом Мицкевич начал хлопотать просто о разрешении на выезд. В апреле разрешение было получено, и 15-го мая по ст. ст. 1829 года Мицкевич навсегда покинул Россию.

Русские дружеские связи не оставляли его и за границей. В Риме во время польского восстания Мицкевич поверял Соболевскому свои тревоги и сомнения. Соболевский снабдил его деньгами и проводил в дороге на фронт до Фиоренцуолы (В. Ледницкий «Пушкин – Мицкевич», стр. 10–11). Много позже, в парижский тяжелый период, <к> Мицкевичу пришли с помощью Хомяков, Баратынский, Шевырев и др. Узнав о беде поэта, они сложились и прислали ему пять тысяч рублей. Мицкевич был сильно растроган этим знаком памяти и дружбы (там же со сноской на Рус.Арх. 1874, II стр. 223–4).

Не прекращались и переводы Крымских сонетов. Если бы Мицкевич внимательно следил за русской литературой, он мог бы за свою жизнь насчитать их с несколько добрых десятков. Переводили сонеты Лермонтов, Бенедиктов, Майков, Фет, переводили их и менее известные поэты – Луговской, Петров, Дуров, Семенов и др. Стали появляться подражательные циклы крымских путешествий. Такие циклы есть у Бенедиктова («Путевые заметки и впечатления. В Крыму»), у А.К. Толстого («Крымские очерки») и даже у Г. Данилевского, грешившего стихами («Крымские стихотворения» 1850; тут, без указания, что это перевод, фигурируют Аккерманские степи). Можно сказать, что переводы Крымских сонетов вошли в традицию русской поэзии. Ни одно другое произведение Мицкевича не пользовалось в России таким признанием. Недаром Пушкин дважды навсегда связал с Крымом его имя. Раз в «Сонете» в столь лестном для Мицкевича сопоставлении с великими творцами сонета. В другой же раз в Онегине –

…Крым,

Воображенью край священный,

С Атридом спорил где Пилад,

Там закололся Митридат,

Там пел Мицкевич вдохновенный

И посреди прибрежных скал

Свою Литву воспоминал.

4

Форма Сонетов

Ранний цикл «любовных» сонетов (21 сонет) и «Крымские сонеты» (18) – почти единственные пробы Мицкевича в этой форме. Написание их падает всё на тот же период «русского изгнания». Из написанных до того известны два сонета: «Напоминание» (О, Лаура…) 1819 и «К Неману» (1819–22). В некоторых изданиях (как нап. Пини) сонеты эти включены в цикл «любовных» с номерацией I и VIII. Кроме того, известны сонеты из альбома П. Мошинского: неоконченный «Ястреб», «Поэзия, где кисть чудесная» и «Где некогда». Позднее Мицкевич, кажется, больше уже никогда не обращался к сонету. На черновой странице отрывка из третьей части Дядов и принадлежащей, по-видимому, к дрезденскому периоду (1832) сохранилось, правда, стихотворение «К одиночеству», имеющее 14 строчек. Однако строфически конструкция его (abba ccdd efef gg) имеет мало общего со строгим сонетом Мицкевича.

В сонетах своих Мицкевич придерживается ранней итальянской формы. Такое расположение рифм любил Петрарка. Первые восемь строк Крымских сонетов (четверостишья) построены на рифме объемлющей: аbbа аbbа. Только во II и IV сонетах Мицкевич допустил во втором четверостишьи новую рифму: abba cddc. В терцинах Крымские распадаются на четыре группы. Первая самая большая: первый сонет и от пятого до двенадцатого – выдержаны итальянские терцины: cdc dcd; вторая группа – от второго до четвертого и пятнадцатый – со вводом третьей рифмы: cde cde; третья группа – XIII, XIV м XVII – cdd cdc. Отдельно стоят сонеты XVI – cdc ddc и XVIII – ccc ddd. (См. в конце таблицу I.)

Что касается метрической формы Крымских сонетов, то они написаны классическим польским 13-тисложным силлабическим стихом, заменяющим александрийский. Строка его разделена цезурой по строго соблюдающейся схеме 7 x 6 слогов. 6-й и 12-й слоги несут на себе постоянное ударение, 7-й и 13-й всегда безударны. Остальные слоги могут быть и не быть ударными и создают ритм, «каданс».

Впервые применен и популяризирован этот стих был Николаем Реем (1505–1569) и Яном Кохановским (1530–1584). Поэты середины и конца XVII века, такие как Вацлав Потоцкий и Криштоф Опалинский, пишут уже почти исключительно 13-тисложником. В XVIII-ом он наиболее част у Адама Нарушевича (1733–1796), эпископа и историка, одного из лучших поэтов времен Станислава Августа. Игнатий Красицкий (1735–1801) пишет им сатиры, послания и первый цикл своих басен. Практика польского 13-тисложника от Рея до Красицкого и была тем образцом, на котором воспитывались русские силлабические вирши вплоть до кантемировых сатир. Мицкевич открывает новую романтическую эпоху в истории польского александрита.

В таблице II даны в «тонической» схеме (черта – слог ударяемый, 0 – безударный) словоразделы во всех 18-ти Крымских сонетах. Определяющийся при этом ритмический узор можно свести к нескольким формулам (см. таблицу III). Условные цифровые и буквенные обозначения этих формул даны при каждой строке сонетов в таблице II. Формулы эти для обеих частей строки, разделяющейся цезурой на 7 и 6 слогов, делятся на четыре группы.

I-я группа распадается на двусложные стопы, для левой части ямбические (0-0-0-0), для правой – хореические (-0-0-0); в одном случае ямбы и хореи выступают явно, в иных налицо замена ударного слога безударным (на слогах втором и восьмом или четвертом и десятом).

II-я группа состоит из размеров трехсложных: для левой части строки анапестов (00- 00- 0) и для правой – амфибрахиев (0-0 0-0).

III-я группа, присутствующая лишь в предцезурной части, это то, что можно назвать «паузником»: тут смешаны двух- и трехсложные стопы – скажем, дактили и хореи (-00 -0 -0, -0 -00 -0) или хореи с амфибрахиями (-0 0-0 -0, -0 -0 0-0).

IV-ю группу можно отнести к «дольникам» с числом безударных от 0 (стык) до 2-х (и трех) между ударяемыми слогами: в первом случае столкновения ударных имеют место на 3-м и 4-м, 9-м и 10-м слогах, во втором на 5-м и 6-м, 11-м и 12-м в схемах двудольных размеров: хореического для левой части строки и ямбического для правой (обратно I-й группе); в третьем же со столкновениями ударений на 2-м и 3-м слоге и в четвертом случае со столкновениями на 5-м и 6-м, 11-м и 12-м в схемах «паузников»: 0-/0/ -0 0-0, 0-0 0-/0/ -0, -0 0-/0/ -0.

Все эти случаи 4-х групп подсчитаны в таблице IV для каждого сонета в отдельности; в правой части таблицы даны суммы для каждого случая и общие итоги для групп. Как следует из подсчета, первое место занимают в левой части строки ямбы, в правой амфибрахии; на втором месте в левой «паузники», в правой хореи; на третьем в левой и правой «дольники» и на последнем в левой анапесты.

В сочетаниях ритмических групп левой части строки с группами правой (см. таблицы V и VI) преобладают соединения двусложных размеров (4-хстопный усеченный ямб с трехстопным хореем вытягивается в один ряд шестистопного ямба с цезурой по середине 4-й стопы, чем он только и отличается от русского александрита). Такие 6-тистопные ямбы составляют в Крымских сонетах 21%. Столько же почти (20%) сочетаний ямбов с амфибрахиями: 3я х 2аф и (19%) паузников с амфибрахиями и хореями. Реже сочетания с дольниками. Последнее место занимают соединения групп анапестических с хореями и амфибрахиями: 2ан х 3х и 2ан х 2аф. Как видно из этих подсчетов, в 13-тисложнике Крымских, несмотря на его относительное разнообразие, наиболее устойчивыми оказываются ямбы и амфибрахии и их соединения.

Таблица VII дает представление о чередовании строк разных ритмических типов, «мелодике» Крымских. «Мелодика» 13-тисложника Мицкевича разнообразна. Строки ритмически одинаковые попадаются три раза подряд одна за другой лишь в двух случаях: в I-м сонете (соединение групп 3–2) и в XIV-м (1–1). Два раза подряд на все 234 двойные комбинации – строки типа

(1–1)   в 11-ти случаях:

(1–2)  6

(2–2)  1

(3–1)  5

(3–2)  5

(4–2)  1

всего 29. Из комбинаций различных типов встречаются: 13 раз (1–2) с (3–2); 12 раз (1–1) с (1–2); 10 раз (1–1) с (3–2); по 9 (1–2) с (1–1), (3–2) с (1–1) и (3–2) с (3–1); 7 раз (3–1) с (1–1); по 6 (1–2) с (3–1) и (3–1) с (1–2) и т. д.; по 5 раз пять комбинаций, по 4 пять, по 3 десять, по 2 одиннадцать и по 1 двадцать три (как показано на таблице). Остальные комбинации (73 на 144) вовсе отсутствуют.

Как следует из анализа «мелодики» сонетов, в комбинациях строк разного типа наиболее часты случаи, когда ямб переходит в амфибрахий, удерживаясь на расстоянии половины строки, целой строки и полутора строки, и возвращается снова, модулируясь хореем:

(13 раз) 0-0-0-0! 0-00-0//- 0-00-0! 0-00-0

(10)  0-0-0-0! -0-0-0//- 0-00-0! 0-00-0

(12)  0-0-0-0! -0-0-0//0-0-0-0! 0-00-0

(9)  0-0-0-0! 0-00-0//0-0-0-0! -0-0-0

(7)  - 0-00-0! -0-0-0//0-0-0-0! -0-0-0

(6)  0-0-0-0! 0-00-0//- 0-00-0! -0-0-0

(9)  - 0-00-0! 0-00-0//0-0-0-0! -0-0-0

возвращается, чтобы перейти снова в амфибрахий, как в комбинациях:

- 0-00-0! -0-0-0//0-0-0-0! -0-0-0

и т. д.

На втором месте стоят хореи, переходящие в ямб и амфибрахий. В общем комбинаций, в которых не было бы игры ямбов, хореев и амфибрахиев, остается незначительное число (17). Это те случаи, когда в преобладающих трехсложниках амфибрахии превращаются в анапесты или дактили, причем дактиль оказывается устойчивее. Напр.

00-00-! 0-00-0//-00-0-0! 0-00-0

(2 случая), где анапест переходит в дактиль, и

-00-0-0! 0-00-0//00-00-0! 0-00-0

(2) обратно – дактиль в анапест. В следующих случаях дактиль возникает на стыках дольников:

-0-00-0! 0-00-0//0–00-0! 0-00-0 (3)

0–00-0! 0-00-0//-0-00-0! 0-00-0 (1)

0–00-0! 0-00-0//-00-0-0! 0-00-0 (1)

-0-00-0! 0-00-0//-0-00-0! -00–0 (1)

-0-0–0! 0-00-0//-00-0-0! 0-00-0 (1)

и т. д.

Одинаковые повторяющиеся подряд доцезурные группы довольно редки – их меньше чем 20%. Четыре строки подряд повторяется группа 3а; три строки подряд – 3с и 1а (3 раза); две строки подряд – 1а в одиннадцати случаях, 3с в восьми, 1с в 4-х, 2а и 4с в 2-х и 3а и 4б в 1-м случае.

5

Форма перевода

Многочисленные русские переводы Крымских сонетов были сделаны либо прозой (как у Вяземского), либо в обычной русской силлабо-тонической системе, в большинстве шестистопным ямбом (русским александритом). Лермонтов перевел «Вид гор из степей Козлова» четырехстопным ямбом. Перевод этот не имеет формы сонета, в нем 24 строки, свободно рифмующиеся. Козлов перевел сонетом (6-тистопным ямбом) лишь Аккерманские степи, Пилигрима и Аюдаг. В остальных переводах он не стеснял себя формой: 4-хстопным ямбом у него переведены Плавание (На парусах, первая строка 5-тистопный ямб, 26 строк), Могилы гарема (24 строки), Байдары (26 строк), Чатырдаг (25 строк), Дорога над пропастью (24 строки) и Развалины замка в Балаклаве (23 строки); 6-тистопным ямбом – Морская тишь (18 строк), Гробница Потоцкой (20 строк); смешанными четверостишьями, в которых 3 первые строки 6-тистопный ямб, а последняя 3-хстопный – Бахчисарай ночью (20 строк); разностопными строками (4я и 6я) – Бахчисарай (21 строка); в Виде гор партия пилигрима 4-хстопным ямбом (14 строк), партия Мирзы 6-тистопным ямбом; так же в Алуште ночью первые 12 строчек 6я (6-тистоп. ямбом) и следующие за ними последние 6 строк 4я (4-хстопным ямбом); 4-хстопным амфибрахием – Буря (20 строк), Алушта днем (18 строк) и Гора Кикинеиз (20 строк). У Бенедиктова переводы сделаны хотя и формою сонета, но по размерам еще более разнообразны: тут есть и 6-тистопные хореи, и 5-тистопные дактили, и амфибрахии 4-х, 5-ти и даже 6-тистопные.

Если форма оригинала подлежит также переводу на формальные традиции литературы в языке переводчика, то самое правильное переводить польский александрит – классический 13-тисложник русским александритом – таким же классическим 6-тистопным ямбом с перемежающимися мужскими и женскими рифмами. Размеры эти близки не только своими традициями в своих литературах, но и формально: русский 6-тистопный ямб насчитывает в зависимости от концовки, одно- или двусложной, 12–13 слогов в строке. Кроме того, как мы видим из анализа ритма 13-тисложника Крымских, последний тяготеет к ямбу и даже имеет 21% 6-тистопных ямбических строчек. Разница между этим 6-тистопным ямбом и русским лишь в месте цезуры. Тогда как, согласно своей формуле (7 x 6), 13-тисложник кладет цезуру между 7-м и 8-м слогом, в русском александрите она помещается после третьей стопы, т. е. на один слог ближе к началу – между 6-м и 7-м слогом.

Таким образом, переводившие Крымские сонеты русским 6-тистопным ямбом были вполне верны форме оригинала. Предлагаемый здесь новый перевод не имеет этого оправдания. Он сделан размером оригинала, т. е. русским силлабическим 13-тислоговым стихом.

Это одна из первых проб возобновления русского силлабического стихосложения.

Чтобы менее посвященный в версификационные тонкости читатель мог ориентироваться в вопросе, постараюсь объяснить разницу между силлабо-тоническими (обычными русскими) и силлабическими стихами.

Дело в том, что существует установившееся и канонизированное мнение, что силлабический стих несвойствен русскому языку и потому в нем (русском языке) невозможен. Мнение это, по-моему, основано на чистейшем заблуждении.

Как силлабо-тоническое (или как предлагают некоторые – силлабо-ритмическое), и силлабическое стихосложение основано на одном и том же принципе равного счета слогов в стихотворной строчке. Старые теоретики, мнение которых вошло в вековую традицию, оставив на долю силлабического стихосложения только этот принцип, лишили его всякого притязания на принцип тонический, т. е. какого бы то ни было порядка в распределении ударяемых и безударных слогов в силлабической строчке. Тонический принцип был предоставлен системе силлабо-тонической. Отсюда ее название. Между тем ударения входят в той же мере в расчет и в системе силлабической, что хорошо знают польские теоретики стиха, в поэзии которых обе системы имеют параллельное развитие.

В действительности обе строки, и силлабическая и силлабо-тоническая, прежде всего одинаково опираются на последний ударный слог концовки. Этот опорный постоянноударный последний слог, который не может быть редуцирован или подменен безударным, одинаково характерен для обеих систем. Он является их признаком, вместе со счетом слогов в строчке. Разница же между системами силлабо-тонической и силлабической лежит не в отношении к ударяемым слогам, но в распределении ударений во всех остальных слогах, лежащих перед последним обязательноударным слогом.

В силлабо-тонической системе эти слоги делятся: в одном случае на обязательно-безударные, располагающиеся в промежутках через один слог необязательно-ударный (в ямбах и хореях), или, в другом случае, обязательно-ударные, располагающиеся через два слога необязательно-безударные (в дактилях, амфибрахиях и анапестах) (см. поэтику Трубецкого в статье «К вопросу о стихе Песен западных славян Пушкина» Белградск. Пушк. Сборник 1937, стр. 31–44). Этот порядок в распределении обязательно-безударных или обязательно-ударных и служит единственным отличительным признаком силлабо-тонической системы.

В системе силлабической все слоги, лежащие перед последним ударным, безразличны в отношении ударения, т. е. могут быть без строгого порядка ударяемыми или безударными. Причем от распределения на них ударений и зависит внутренний ритм силлабического стиха. Как мы видим, ударение тут не исключено из расчета, а наоборот, входит в него, в беспорядке своем составляя сложнейший ритмический порядок. Практически получается так, что безразлично-ударные слоги силлабической строчки легко мешают оба ритмических порядка, никогда не смешивающиеся в пределах одной силлабо-тонической строчки. В них мешаются, усложняя движение стиха, то ритмическое чередование обязательно-безударных через один необязательно-ударный слог, то обязательно-ударных через два необязательно-безударных, всё время следя, однако, за счетом слогов. Так, например, в пределах шести слогов с пятым опорным постоянно-ударяемым три хорея легко подменяются двумя амфибрахиями, и силлабическая строка, состоящая из двух таких периодов, разделенных цезурой, легко переходит из амфибрахия в хорей и обратно. Больше того, в пределах силлабической строчки возможны перебои в чередовании ударных и безударных слогов – стыки ударных, соединения в пределах одного равносложного периода дву- и трехсложных стоп или, иначе, выпадения или наращения безударных слогов (паузники и дольники).

Всё это и теоретически и практически возможно в русском языке, хотя силлабическая поэзия не существовала в нем с половины XVIII века. Так называемые вольные размеры, популяризированные русскими символистами и широко разработанные Блоком, и суть фактически доказательством возможности в русских стихах силлабического сложного ритма. О ритме этом, впрочем, знал еще Тредиаковский, называвший его «кадансом» (см. Б. Томашевский «О стихе» 1929 стр. 4–7 в статье «Проблема стихотворного ритма» гл. 1). В паузниках и дольниках Блока, оперирующего с усечением и наращением безударных слогов на силлабо-тонической канве, и применена (бессознательно) в полной мере силлабическая внутренняя ритмика. Часто на протяжении двух-трех, а то и более строф тянутся эти новые русские силлабические, еще неосознанные стихи. Пиша их, Блок думал, что расшатывает силлабо-тоническую систему и создает чисто тоническое русское стихосложение. Меж тем последнее оказалось как раз наименее свойственным русскому языку. У Маяковского, поставившего перед собою задачу создания действительно тонического стихосложения, оно потребовало противоестественных насилий над языком. Русское слово – носитель тонического начала, экспираторного ударения – стало в тонической системе единицей стихосложения, поэтому меж словами потребовалось положить прочный словораздел, оторвать слова одно от другого, подчинить логическое ударение (наоборот сливающее слова в предложение) экспираторному. Отсюда неестественная расстановка слов Маяковского, задыхающаяся интонация, ошеломляющие новизной эпитеты, призванные сопротивляться естественному слиянию их с определяемым, и проч.

Оживившие же ритмику силлабо-тонических стихов блоковские вольные размеры оказались первым этапом возврата к новым силлабическим русским стихам.

Меж тем, давно уже, хотя и неосознанно, существующее на практике, новое русское силлабическое стихосложение в теории продолжает признаваться невозможным и несвойственным русскому языку. На это есть два рода доказательств. Первое утверждает, что силлабическое стихосложение было первоначальною формой русской народной поэзии (Трубецкой «По вопросу стиха русской былины»)[154]; благодаря «изменениям просодической структуры русского языка» оно переродилось в тоническое. Несмотря на этот опыт, или по неведению, первые русские силлабические поэты в течение 175 лет пытались привить русской поэзии силлабическое стихосложение. Однако в середине XVIII века оно снова склонилось к тоническому принципу и перешло в силлабо-тоническое. Тут эволюция стихотворной практики разложила силлабический стих Полоцкого и Кантемира (Томашевский «О стихе», Проблема стихотворного ритма, гл. 1).

Другие возражения исходят от внутренней структуры русского языка. Против принципа счета слогов лингвисты выдвигают то возражение, что в русском языке слог – непостоянная величина. Наряду с полногласными акцентированными слогами в нем существуют слоги безударные – невнятные, едва уловимые, часто вовсе проглатываемые. Эта широта временной и качественной амплитуды русских слогов якобы не дает возможности уравнивать их в подсчете. Иное дело польский язык, где нет такой разницы между ударным и безударным слогами и где гласный безударного даже сохраняет свою чистоту. На это возражение можно прежде всего ответить тем, что принцип силлабичности уже введен в русскую поэзию и прочно укреплен в ней силлабо-тоническим стихосложением. В последнем на счету и уравнены качеством все решительно слоги, так что приходится скандировать многосложные слова, чтобы не потерять ритма стихотворения. К этому мы давно уже привыкли, вместо естественной скороговорки отчеканивая каждый слог в таких, например, строчках:

Я трогательную здесь повесть расскажу (Воейков)

Вообще о насилии той или иной версификации над языком не приходится говорить, так как искусство всегда и есть насильственная организация данного неоформленного материала. По формуле проф. Брандта, «не язык владеет поэтом, а поэт языком»[155]. На примере чисто тонического стиха Маяковского мы уже видели, к какому (несравненно большему во всяком случае) насилию над языком приводит тонический принцип.

Возражение, говорящее о непостоянстве места русского ударения, и того менее вразумительно. Место ударения может иметь влияние разве что на общую ритмику, узор «каданса» силлабических периодов, да и то не в той мере, как это представляется теоретику. Так, в польском силлабическом стихе должен был бы теоретически преобладать ритм трохео-амфибрахический, благодаря постоянству польского ударения, всегда падающего на предпоследний в слове слог. Такое ударение делает из всех слов двусложных хореи, трехсложных – амфибрахии, четырехсложных же – третьи пэоны, т. е. также хореи. Однако на деле, как мы видели из анализа стиха Крымских сонетов, польский 13-тисложник состоит в большинстве из ямбов и ямбов-амфибрахиев, допуская также анапесты и паузники. В русском силлабическом стихе будет возможно, быть может, большее ритмическое разнообразие, создающее общую инерцию ритма паузника, и только! (См. подробное изложение предмета в моем «Трактате о русском силлабическом стихе».)

Лучшим же ответом на все возражения против возможности русских силлабических стихов будет совершившийся факт – сами новые русские силлабические стихи. Отчасти с этим дерзким намерением и были задуманы предлагаемые здесь скромные силлабические переводы Крымских сонетов.

Май, 1942                     Л.Гомолицкий

Приложение

Несколько дат из жизни Мицкевича в России

………………………………….

(Родился Мицкевич 24.XII.1798)

«Poezje» 2 тома, Вильно 1822–3.

24.X.24 вывезен из Вильны в Петербург после ареста по делу «филаретов».

6.XI.24 – 24.I.25 Петербург, связь с Олешкевичем, Рылеевым и Бестужевым.

17.II.25 приезд в Одессу на место в Ришельевском лицее, где он, однако, не преподавал; хлопоты о переводе в Москву; знакомство с ген. Виттом и Каролиной Собаньской. «Любовные» сонеты, «Аккерманские степи».

29.VII – 27.X.1825 поездка по Крыму.

13.XI.25 отъезд из Одессы через Харьков в Москву на место чиновника в канцелярии военного генерал-губернатора. В дороге весть о смерти Александра (19.XI) и событиях 14 декабря.

С 25.XII.25 Москва. Крымские сонеты.

Весна 1826 сближение с русскими литературными кругами через Полевых. Соболевский, Вяземский, салон кн. Волконской, «любомудры».

13.VII.26 казнь Рылеева, Бестужева и других декабристов.

Между 28.IX и 24.X.1826 знакомство с Пушкиным.

28.X.26 Каченовский подписал разрешение на печатание Сонетов, которые вышли в декабре того же года; в издание вошли «любовные» и Крымские сонеты.

Конец 1826 – начало 1827 работа над Конрадом Валленродом. 1827 «Чаты» (в переводе Пушкина «Воевода»), «Три Будрыса».

6.XII.27 – 27.I.28 Петербург. Издание «Конрада Валленрода» с датою 1828 в Петербурге. В Петербурге написаны «Фарис», перевод «Воспоминания» Пушкина.

1827–8 отзывы в польской и русской печати на издание Сонетов. Отзыв и перевод Вяземского в Московском Телеграфе, переводы Дмитриева, Козлова (полный), Илличевского и др.

До середины IV.28 Москва. План издания несостоявшегося польского журнала «Ирис».

22.IV.28 – 15/27.V.29 Петербург. «Poezje» 2 тома (Петербург 1829). Отдельное издание Крымских сонетов в переводе Козлова с предисловием Вяземского.

15/27.V.29 отъезд за границу через Кронштадт и Гамбург в Берлин.

Библиография

Русские источники:

1.  Ф.Ф. Вигель, «Записки», Русский Архив 1863 и Рус. Вест. 1864–5; I <книжное> изд. М. 1864–6, II изд. 1892–3, III изд. в 2-х томах под ред. С. Штрайха, М. 1928.

2.  кн. П.А. Вяземский, «Крымские Сонеты», Московский Телеграф 1827; полн. собр. соч. т. I. Спб, 1878, стр. 326.

3.  Н.О. Лернер. Одесская старина.  Одесса 1902.

4.  Н.О. Лернер. Труды и дни Пушкина. Спб. 1910.

5.  Б. Модзалевский. Сведения о К. Собаньской в объяснениях к изд. Архива Раевских (т. I–IV Спб 1908) т. II стр. 311–4, 448–58, 562.

6.  Б. Модзалевский, «Пушкин ходатай за Мицкевича» в изд. Пушкин и его современники. XXXVI, Петрг. 1923.

7.  И.М. Муравьев-Апостол. Путешествие по Тавриде. 1824.

8.  А. Погодин. Адам Мицкевич. М. 1912. I–II.

9.  К.А. Полевой, «Записки», Исторический Вестник,  1887 т. XXVII.

10. Д.В. Философов, «Проф. Ю. Клейнер и Дорога в Россию»,  газ. Молва (Варшава) 1934, номера 11–19, 14-25 января. В исправленной для польского читателя редакции статья была напечатана по-польски в Пшегленде Вспулчесном в том же году и вызвала в польской печати полемику (см. ниже среди польских источников).

11. Л. Чижиков, «Адам Мицкевич (библиографический указатель рус. и нем. литер.)»,  Известия Отделения Русского Языка и Словесности Императорской Академии Наук, т. XX 1915 кн. 2 стр. 125–151.

12. Н. Яковлев, «Из разысканий о лит. источниках в творчестве Пушкина» в изд. Пушкин в мировой литературе. Гос. Изд. 1926 стр. 118–122, 366–7 (приведено неск. переводов из Крымских сонетов).

Собрания сочинений Мицкевича в изданиях:

Adam Mickiewicz. Dzieła wszystkie. Wydali T. Pini i M. Reiter. T. 1-12. Lwów 1911-1913.

Adam Mickiewicz. Dzieła. Pod redakcją Manfreda Kridla. Przedmowa T. Boy-Żeleński. T. 1-20. Rola. Biblioteka Arcydzieł Literatury. Warszawa 1929.

Adam Mickiewicz. Poezje. Т. 2. Układ i wstęp J. Kallenbacha, objaśnienia J. Bystrzyckiego. Wydanie III. Kraków 1928. Biblioteka Narodowa I. 66.

Adam  Mickiewicz. Dzieła wszystkie. Opracował Komitet Redakcyjny. T. XIII. Listy. Warszawa 1936.

1)  Aër <Adam Rzążewski>. Mickiewicz w Odessie”, Ateneum, III (1884); Mickiewicz w Odessie i twórczość jego z tego czasu (Warszawa, 1898).

2)  Sz. Askenazy. Łukasiński. Wyd. II (Warszawa: Wł. Lazarski, 1929).

3)  Henryk Biegeleisen, «Sonety A. Mickiewicza», Życie, 1887, nr 6-12.

4)  Rafał Blüth, «Mickiewicz i Rylejew pod pomnikiem Piotra Wielkiego»,   Rocznik Koła Polonistów Słuchaczów  Uniwersytetu Warszawskiego wydany z okazji dziesięciolecia istnienia Koła (Warszawa) 1927, str. 43-59.

5) Kazimierz Brodziński, «Wiadomości literackie», Gazeta Korrespondenta Warszawskiego i Zagranicznego, 1827, nr 71-72.

6)  Adam Mickiewicz. Dzieła. Т. 2. Sonety, Sonety krymskie. Farys, wiersze drobne z 1824-1855. Objaśnienia Wilhelm Bruchnalski (Lwów: Тowarzystwo Literackie im. A. Mickiewicza, 1902).

7)  A. Brückner. Historia literatury rosyjskiej. T. 1 (Warszawa, 1922)

8)  Piotr Chmielowski. Adam Mickiewicz. Zarys bibliograficzno-literacki. T. 1-2 (Warszawa, 1886).

9)  Edmund Chojecki. Wspomnienia z podróży po Krymie (Warszawa, 1845).

10)  Ciepliński <M. Mochnacki?>, «Uwagi z powodu umieszczonego w ostatnim numerze „Dziennika Warszawskiego” artykułu o „Sonetach” Mickiewicza», Gazeta Polska, 1827, nr 262 (23.09).

11)  Maria Czapska, «Jeszcze o Odessie i towarzyszach podróży krymskiej Mickiewicza», Przegląd Współczesny, 1935, nr 154.

12)  F<ranciszek> S<alezy> Dmochowski, «Uwagi nad „Sonetami” Pana Mickiewicza», Biblioteka Polska, 1826, t. III, str. 270-284.

13)  Zdzisław Doberski, «Lampa Akermanu», Przegląd Humanistyczny, 1923, str. 66-71.

14)  Adam Dobrowolski, «Sonety Krymskie», Scena i Sztuka, 1909, nr 25.

15)  Marian Dubiecki, «Adam Mickiewicz u ujść Dniestru (w r. 1825)», Kłosy, 1886, nr 1121, str. 406-407.

16)  Marian Dubiecki, «Geneza „Stepów akermańskich” », w: Marian Dubiecki. Obrazy i studia historyczne. Seria 2 (Warszawa: Gebethner i Wolff. 1899).

17)  E<milian> K<onopczyński>, «Próba objaśnienia sonetów krymskich», Przegląd Pedagogiczny, 1898, nr 20-22 (i nadbitka).

18)  Dymitr Fiłosofow, «Mickiewicz w Odessie i na Krymie. Na marginesie dzieła prof. Kleinera o Mickiewiczu», Przegląd Współczesny, nr 142 (luty 1934);  Manfred Kridl, «Niepowołany mentor», Wiadomości Literackie, 1934, nr 11; Julian Krzyżanowski, «Na manowcach „Drogi do Rosji”. Fiłosofow versus Kleiner», Ruch Literacki, 1934, nr 3. Uzupełnienie tegoż autora: «Jeszcze o „Drodze do Rosji”», Ruch Literacki, 1934, nr 5; Maria Dąbrowska, «O dobre obyczaje polemiczne», Wiadomości Literackie, 1934, nr 13 (рostscriptum Wacława Lednickiego).

19)  Adam Mickiewicz, «Sonety Krymskie», Sonet polski. Wybór tekstów. Wstępem i objaśnieniami zaopatrzył Władysław Folkierski. Kraków 1925 <właściwie 1926>. Biblioteka Narodowa I. 82, str. 51-81.

20)  Stanisław Furmanik, «Ze studiów nad „Sonetami” Mickiewicza», Rocznik Koła Polonistów Słuchaczów Uniwersytetu Warszawskiego (Warszawa) 1927.

21)  Adam Mickiewicz. Sonety i inne wiersze z czasów odeskich. Opracował Henryk Galle (Warszawa, 1905) (Książki dla Wszystkich).

22)  Bronisław Gubrynowicz, «Album Piotra Moszyńskiego», Pamiętnik Towarzystwa Literackiego im. A. Mickiewicza, Т. VI (1898), str. 480-544.

23)  Bronisław Gubrynowicz, «O genezie sonetu „Stepy akermańskie”», Rok Mickiewiczowski. Księga pamiątkowa wydana staraniem Kółka Mickiewiczowskiego we Lwowie (Lwów, 1899).

24)  J. Hammer. Geschichte der schönen Redekünste Persiens (Wien, 1818).

25)  Karol Kaczkowski. Wspomnienia z papierów pozostałych po ś.p. Karolu Kaczkowskim. Ułożył Tadeusz Oksza-Orzechowski. Т. 1-2 (Lwów: Gubrynowicz i Szmidt, 1876) (Дневник путешествия по Крыму в 1825).

26)  Julian Klaczko, «La Crimée poétique», Revue Contamporaine, 1862-1863.

27)  Julian Klaczko, «Półwysep Krymski w poezji». W: Julian Klaczko. Szkice i rozprawy literackie (Warszawa, 1904).

28)  Lucjusz Komarnicki. Historia literatury polskiej w. XIX  do 1830. Z wypisami. Książka dla młodzieży szkolnej i samouków. Cz. 1-2 (Warszawa <1917>).

29)  Franciszek Konarski, «Recenzje i sprawozdania <H. Biegeleisen, Sonet A. Mickiewicza>», Pamiętnik Towarzystwa Literackiego im. A. Mickiewicza. Т. II  (Lwów, 1888), str. 306-308.

30)  Gabriel Korbut. Literatura polska od początków do wojny światowej. Т. 3 (Warszawa, 1930).

31)  Aleksander Puszkin. Eugeniusz Oniegin. Romans wierszem. Tłumaczenie Leo Belmonta. Wydanie krytyczne opracował Wacław Lednicki (Kraków, 1925). Biblioteka Narodowa II, 35.

32)  Venceslas Lednicki. Pouchkine et la Pologne. Á propos de la trilogie antipolonaise de Pouchkine (Paris: Libraire E. Leroux, 1928).

33)  Venceslas Lednicki, «Mickiewicz en Russie», Revue de l’Université de Bruxelles, 1929, nr 3 (février-mars-avril).

34)  Wacław Lednicki. Droga do Rosji (Warszawa: Prasa Polska, 1932).

35)  Aleksander Puszkin. Jeździec miedziany. Opowieść petersburska. Przekład Juliana Tuwima. Studium Wacława Lednickiego (Warszawa: Biblioteka Polska, <1932>).

36)  Władysław Mickiewicz. Żywot Adama Mickiewicza. Podług zebranych przez siebie materiałów oraz z własnych wspomnień. Wyd. 2 poprawione i uzupełnione. T. 1, 2 (Poznań, 1929-1931).

37)  M<aurycy> M<ochnacki>, «O „Sonetach” Adama Mickiewicza», Gazeta Polska, 1827, nr 80 (21.03), nr 82 (23.03).

38)  Andrzej Niemojewski, «Geneza sonetów Mickiewicza», Myśl Niepodległa, 1908, nr 81.

39)  Pojata <Konstancja Skirmunt>, «Szkice z Krymu», Tygodnik Ilustrowany, 1871, nr 195 (23.09) – 203 (18.11).

40)  Franciszek Próchnicki, «Adama Mickiewicza XV Sonet Krymski». Dla Stryja. Pismo zbiorowe (Lwów, 1886).

41)  Ludwik Radliński. Wyrazy obce w «Sonetach Krymskich» Mickiewicza (Warszawa, 1887).

42)  Edward Rulikowski, «Mickiewicz w podróży do Odessy», Księga pamiątkowa na uczczenie setnej rocznicy urodzin Adama Mickiewicza (1798-1898). Т. 2 (Warszawa, 1898).

43)  Stanisław Marek Rzętkowski, «Miejscowości w Sonetach krymskich», Tygodnik Ilustrowany, 1870, nr 119 (28.03), str. 172; nr 120 (4.04), str. 183-186. Rysunki E. Andriolli podług szkiców J. Bilińskiego.

44)  Teodozy S<ierociński>, «Uwagi o sonecie w ogólności z załączonym krytycznym rozbiorem „Sonetów” Adama Mickiewicza», Dziennik Warszawski, 1827, t. IX, nr 26.

45)  Janina Stankiewiczówna, «Sonety Krymskie w poezji, muzyce i plastyce», Wędrowiec. 1901.

46)  Antoni Sygietyński, «Śladami Mickiewicza», Kurier Warszawski. 1897, nr 224, 237, 247-248, 294, 297, 299, 302, 321, 327-328.

47)  Józef Tretiak, «Stosunki i pieśni miłosne Mickiewicza w Odessie», w: J. Tretiak. Szkice literackie. Seria pierwsza (Kraków, 1896). Pierwodruk: Przewodnik Naukowy i Literacki, 1887, t. 1/2, str. 10-22, 109-125, 202-217.

48)  Józef Tretiak. Mickiewicz i Puszkin. Studia i szkice (Warszawa, 1906).

49)  Gerard Uziębło, «Kilka słów o orientalizmie Adama Mickiewicza», Ateneum, 1889, t. IV.

50)  Stanisław Windakiewicz, «“Sonety Krymskie”. Studium», Kraj, 1896, nr 44-47 i Przegląd Polski, 1896, t. IV (i nadbitka).

51)  Stanisław Witkowski, «Do genezy słynnej przenośni „Sonetów krymskich” i „Farysa”», Przegląd Humanistyczny, 1925, z. 1, str. 32-33.

52)  Henryk Życzyński. Adam Mickiewicz. 1. Młodość (Lublin: Towarzystwo Naukowe KUL, 1936).

КРЫМСКИЕ СОНЕТЫ

Товарищам крымского путешествия.

Автор

Wer den Dichter will verstehen,

Muss in Dichter’s Lande gehen.

GoetheimChuldNameh8

1. АККЕРМАНСКИЕ СТЕПИ

Выплываю в пространства суши-океана.

Кренясь, повозка в зелень, как ладья, уходит;

В волнах лугов шумящих, в цветов половодьи,

Коралловые мысы миную бурьяна.

Уж смерклось, ни дороги в степи, ни кургана;

Звезд ладьи путеводных ищу в неба своде;

Вдали облако ль рдеет? денница ль восходит?

То Днестр блестит, то лампа взошла Аккермана.

Стой! – как тихо! – Я слышу, стая пролетает

Журавлей, а их сокол оком не проникнет;

Я слышу, где былинкой мотылек качает,

Где уж скользкою грудью к растению никнет.

В такой тиши вниманье так слух напрягает,

Что зов с Литвы б услышал. – В путь! никто не кликнет.

2. МОРСКАЯ ТИШЬ

На высоте Тарханкута

Уже лентою флага ветр едва играет,

Проясняется влага, чуть персью вздымая;

О счастьи так мечтает невеста младая,

Чтобы вздохнуть проснется и вновь засыпает.

Паруса, как знамена после грома воен,

Дремлют на мачтах голых; судно легкой крепью

Колышется, как будто приковано цепью.

Матрос вздохнул, круг тесный путников доволен.

Среди твоих, о море! веселых созданий

Есть одно – спит в пучинах в часы непогоды,

Но, лиш волны утихнут, змеи рук взметает.

Мысль! в твоей глуби гидра есть воспоминаний,

Что спит среди бурь страсти и рока невзгоды,

Но когда сердце мирно, когти в грудь вонзает.

3. НА ПАРУСАХ

Шум крепнет, снуют гуще моря исполины,

Матрос взбежал на мачту: готовьтеся, дети!

Взбежал, повис, простерся в невидимой сети,

Как паук, стерегущий трепет паутины.

Ветр! – ветр! – Ярится судно, сорвалось в усильи

С удил, кренясь во вьюге пенистой ныряет,

Выгнув шею, вал топчет, сквозь небо взлетает,

Облак лбом рассекает, вихрь ловит под крылья.

И мой дух взмахом мачты средь пучин витает,

Прядью паруса вьется в вихрь воображенье;

Криком с веселым кругом не могу не слиться,

Падаю на грудь судна, руки простираю.

Кажется, мое сердце торопит движенье.

Легко мне! любо! знаю, чтó значит быть птицей.

4. БУРЯ

Руль разбит, шум бурана, рык вод, парус сорван,

Последние матросам вырвались канаты,

Солнце в крови заходит, с ним надежд остаток,

Крик тревожен команды, помп зловещи стоны.

С торжеством буря взвыла; на кручи морские,

Взнесшие этажами из пучины выступ,

Наступил гений смерти, шел к судну на приступ,

Как солдат, что штурмует бреши крепостные.

Одни молятся смерти, творя заклинанье,

Тот в объятьях у друга, прощаясь, немеет,

Тут лежат полумертво, там ломают руки…

И один только путник в стороне в молчаньи

Мыслил: счастлив кто силы потерял, умеет

Молиться иль имеет друга для разлуки!

5. ВИД ГОР СО СТЕПЕЙ КОЗЛОВА

Пилигрим:

Там!.. Аллах ли льда море взнес стеной высоко –

Из туч оледенелых трон ангельским хорам?

Дивы ль к небу вздыбили земные просторы,

Чтобы звезд караваны не пускать с востока?

Зарево на вершине! То пожар Царьграда

Или – лиш распростерлась ноч бурым халатом –

Для миров, что несутся в пространствах, Аллахом

Это светоч повешен средь звездного сада?

Мирза:

Там? – Я видел: – власть хлада; там клювы потоков,

Горлы рек точат влагу из его истоков.

Дохнуть – снег вылетает! Я шол там, где станом

Облака стали, реять орлы где не смели,

Шол, минуя гром, спавший в тучи колыбели,

Где были только звезды над моим тюрбаном.

То Чатырдаг!

Пилигрим:

Аа!

6. БАХЧИСАРАЙ

Славно ещo – уж пусто наследье Гирея!

Бакшей челом пороги и сени оббиты.

Софы, троны величья, любови обитель –

Стали нынче приютом саранчи и змея.

Через окна цветные растенье долины

Повилика взбегает на глухие своды,

Точит дело людское во имя природы

И пишет Вальтасара знаками: «руины».

Водоем среди зала в мраморе источен:

Это фонтан гарема; уцелев, роняет

Он жемчужные слезы, в пустыне взывает:

Где вы, любовь, власть, слава, те, чье имя прочно!

Вы должны длиться вечно, ключ же иссякает…

О позор! вы исчезли – остался источник.

7. БАХЧИСАРАЙ НОЧЬЮ

В сне вечернем – изана отзвук отдаленный,

Разбрелись из джамидов верные в молчаньи,

Застыдилась румянцем заря в ожиданьи,

Серебряный царь ночи сходит к ней влюбленный.

Лампы звезд озаряют свой гарем бездонный,

В их пространствах сапфирных парусом скитанья

Облако с белой грудью в золотом сияньи

Проплывает, что лебедь по озеру сонный.

Пала тень минарета и тень кипариса.

Дальше чернеют крýгом кряжей исполины,

Как воссевшие бесы в диване Эблиса

По темноты намётом; порой с их вершины

Молния пробудится и скоком Фариса

Просекает пустыню молчащую сини.

8. ГРОБНИЦА ПОТОЦКОЙ

В стране весны, о роза! в садов пышных цвете

Увяла, молодая! – мгновенья былого,

Покинув тебя взлетом мотылька златого,

Червя памяти сердцу кинули в завете.

Там на севере, к Польше, звезд скопленья светят,

Что же в том направленьи сошлось их так много?

То не твой ли взор выжег ясную дорогу,

Пока не погас в гробе, туда в вечном взлете?

Полька! и мой век в скорби немой прекратится;

Пусть друга длань здесь бросит горсть земли мне тоже.

Часто путник беседу ведет у гробницы,

И меня родной говор пробудит, быть может;

О тебе песнь задумав, вещий преклонится

И, близ мой крест увидя, мне также стих сложит.

9. МОГИЛЫ ГАРЕМА

Мирза Пилигриму

Здесь незрелые грозди любви вертограда

Взяты к столу Аллаха; из волн нег и лени

Жемчужины Востока похищены в сени

Гроба, вечности створок, в тьму мрачного града.

Отделила забвенья и времен ограда;

Имена длань гяура слегка на ступенях

Гробовых начертала; бунчук полчищ теней –

Тюрбан хладный белеет над прахом средь сада.

Эдема розы! Возле чистоты истока

Отцвели годы ваши под стыда листами,

Навек от взоров скрыты неверного ока.

Ныне гроб ваш пришелец осквернил очами!

Но ему да простится во имя Пророка:

Он один из неверных взирал со слезами.

10. БАЙДАРЫ

Не щажу шпор, по ветру выпущен конь скорый;

Теснясь, камни, долины, лес лентой широкой

Возле ног проплывают, как волны потока;

Хочу упиться вихрем, смены той напором.

А когда конь вспененный не слушает шпоры,

Когда мир заслоняет саван тьмы высокий,

Как в зеркале разбитом, в запекшемся оке

Снуют призраки леса, камни и просторы.

Земля спит, мне сна нету. Скачу в моря лоно;

Вал черный вздутый с гулом на берег стремится,

Чело пред ним склоняю, вытянув рамена,

Волна над мною рвется, хаос вкруг толпится;

Жду, пока мысль, как лодка, что омут бездонный

Закрутил, в бессознанье на миг погрузится.

11. АЛУШТА ДНЕМ

Уж гора отряхает с персей мглы халаты,

Ранним шумят намазом, колосясь, откосы,

Клонясь, лес осыпает зеленоволосый,

Точно с чоток калифов – рубин и гранаты.

Луг в цветах, а над лугом цветничок крылатый

Мотыльков разноцветных: так радуги косы

Балдахином брильянтов кроют свод белесый;

Саван вдаль саранчиный простерся на скаты.

Когда ж глядятся в воды лысые граниты,

Море кипит, штурмуя брег; как тигра взгляды,

Разгораются гулы отблеском сердитым,

Предвещая для суши бури грозной страду;

А волна над пучиной резвится открыто,

И моются в ней флоты и лебедей стадо.

12. АЛУШТА НОЧЬЮ

Тихо резвятся ветры, зной дня опадает,

На плечи Чатырдага светильник основы

Небесной – пал, разбился, точит ток багровый,

Гаснет. Заблудший путник смотрит вкруг, внимает:

Уж горы помрачнели, в долах ноч глухая,

Ручьи сквозь дрему ропщут в ложе васильковом;

Ароматом, музы/кой этой цвета, словом,

Тайным уху, реч с сердцем воздух начинает.

Сплю под крылом широким и тьмы и покою.

Вдруг будят метеора разящие искры,

Залит дол, небо, горы стихией златою!

Ноч Востока! подобно знойной одалиске,

Лаской сыпиш, когда же грежу, ко сну близкий,

Снова для нег ты будиш вспышкой глаз немою.

13. ЧАТЫРДАГ

Мирза

Дрожа, муслимин стóпы тебе лобызает,

О ты, минарет мира, падишах отрогов!

Крымского киля мачта! Чатырдаг! Ты, к Богу

Бежав выше скал в тучи, сидиш, охраняя

Там врата неба, точно страж высокий рая

Гавриил, стерегущий эдема чертоги;

Лес плащом тебе, страха ж янычары строгий

Твой тюрбан из туч в молний токи расшивают.

Жжет ли нас дня светило, хладят ли туманы,

Саранча ли посевы, гяуры селенья

Пустошат – ты недвижен и глух первозданно

Между миром и небом, дрогман провиденья,

Подостлавши под ноги громы, люды, страны,

Лиш внемлеш, что Предвечный глаголет творенью.

14. ПИЛИГРИМ

Подо мною обилья и красот долины,

Вверху ясное небо, близь ясные лицы;

Почему же отсюда сердце вдаль стремится

И – увы! – в еще боле дальние годины?

Литва! пели мне слаще рощ твоих купины,

Чем соловьи Байдара, Салгира девицы, –

И топтал я беспечней тутов багряницы,

Золота ананасов – там твои трясины.

Так далек! непохожим столь очарованьем

Окружон, – что ж, рассеян, бессменно вздыхаю

По той, к кому стремился в утре дней желаньем?

Она же в заповедном, заказанном крае,

Где о мне – верном полно всё воспоминаньем,

Помнит ли, в полустертый мой след наступая.

15. ДОРОГА НАД ПРОПАСТЬЮ В ЧУФУТ-КАЛЕ

Мирза и Пилигрим

Мирза:

Не гляди, брось поводья, сотвори молитву:

Тут копытам вверяет всадник разуменье.

Дельный конь! глядь, как, оком меря глубь, колени

Склоняет, утвердился в край куста копытом

И повиснул! – Зажмурься! В дно, от взора скрыто,

Как в кладезь Аль Кагира, не ударит зренье.

Не указывай дланью – у рук оперенья

Нет; не выпусти мысли: мысль – якорь развитый,

С малой лодки опущен в бездонность пучины,

Перуном упадает в морскую утробу,

Увлекая и лодку в подводные пущи.

Пилигрим

Мирза, а я взглянул и – сквозь мира теснины

Там видел… что я видел, скажу – из-за гроба,

Ибо нет на то звука в речи у живущих.

16. ГОРА КИКИНЕИЗ

Мирза

Взгляни в пропасть. – Там небо простерлось под нами,

Это – море, и мнится: птицы-Рок могучей,

Среди волн поражонной молнией летучей,

Распустилися перья радуги кругами,

Рифом снега над полем голубым – водами,

И этот остров, в бездне плавающий, – туча!

Пала ноч на полмира с ее персей кручи;

На челе ее лента мерцает огнями?

Это – молнья! Ни шагу, бездн у ног запоры;

На всем скаку должны мы взять пропасть в полете;

Я скачу, ты ж с готовым и бичом и шпорой

Следи, когда исчезну: и если в пролете

Блеснет перо – то будет мой тюрбан в примете;

Если ж нет, – уже людям здесь не ехать в горы.

17. РУИНЫ ЗАМКА В БАЛАКЛАВЕ

Крым! те замки, что пали в руины без лада,

Тебя, неблагодарный, украсив, хранили –

Торчат с гор черепами гигантов из были,

В них гад живет и люди, что подлее гада.

Подымемся на башню! гербов ищу ряда.

Надпись – не имена ли героя, что были

Страхом войск и в забвенья дремоте застыли,

Точно кокон обвиты листом винограда.

Тут Грек в стенах меандры афинские резал,

Тут грозил Италиец монголам железом,

Творил намаз распевный пришелец из Мекки.

Ныне ж коршуны гробы крылом чертят чорным,

Так в городе, чумою дотла истребленном,

Веют чорные флаги, подняты навеки.

18. АЮДАГ

На высоте Кикинеиз

Люблю, облокотившись на Юдага скалы,

Следить, как волны, пенясь и теснясь от бега

В чорном строю, то рвутся, то сребристей снега

Тысячи радуг в неге колышут устало.

Разбиваясь на волны вдоль отмели вала,

Точно китов армада, залегших край брега,

Сушу займут в триумфе и в спешке побега

Отходят, оставляя жемчуг и кораллы.

Так, поэт, твое сердце в молодости годы!

Часто страсть возбуждает грозы непогоды;

Но лиш тронеш ты бардон – она, точно воды,

Бежит, уже безвредна, леч в тони забвенья

И за собой обронит вечные творенья,

Их же в лавр сплетут веки – в висков украшенье.

ЯСТРЕБ

Бедный ястреб! сорвала его с неба туча,

Бросив чуждой стихией, далекой страною;

Вихрями утомленный, пронизан росою

Морской, взъерошил перья на мачте шатучей.

Знай же, твоего плена нет у нас на мысли,

Будь как в ветвях беспечен средь лесного стана.

Кто лишит гостя воли – он гость наш, Джьованна!

Пусть лиш бури боится, на море он если.

Вспомни мою судьбину, свою вспомни тоже!

В море жизни встречала и ты чудищ страсти,

И меня вихрь отбросил и било ненастье.

Слова утех, надежды лживые почто же?

Другим готовиш сети, хоть сама в напасти…

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Примечания Мицкевича

К I-му сонету:

Коралловые мысы миную бурьяна… – На Украине и Побережье называют бурьяном большие кусты зелья, которые в летнюю пору, покрытые цветами, придают приятное разнообразие равнинам.

К V-му:

Дивы ль к небу вздыбили земные просторы… – Дивы, по древней мифологии Персов, недоброжелательные гении, которые некогда господствовали на земле; изгнанные ангелами, живут теперь на краю света за горою Каф. Зарево на вершине! то пожар Царьграда? – Вершина Чатырдага, по закате солнца, благодаря отражающимся лучам, некоторое время кажется как бы объятой пламенем. Или – лиш распростерлась ноч бурным халатом… – Халат (хылат) – почотное одеяние, которым султан жалует высших чиновников государства.  То Чатырдаг!– Самая высокая в линии крымских гор на южном побережьи; видна издали за 200 верст, с разных сторон в виде огромной тучи сизого цвета.

К VI-му:

Бахчисарай – В долине, окружонной со всех сторон горами, лежит город Бахчисарай, некогда столица Гиреев, ханов крымских. И пишет Вальтасара знаками: «руины» – «В тот самый час вышли персты руки человеческой, и писали против лампады на извести стены чертога царского, и царь (Вальтасар) видел кисть руки, которая писала». Пророчество Даниила V, 5.

К VII-му:

Разбрелись из джамидов верные в молчаньи – Месджид или джями это обычные мечети. Снаружи по углам святыни возвышаются тонкие, стреляющие в небо башенки, которые зовут минаретами (mēnaré). Они в половине своей высоты окружены галереей, шурфэ, с которой муэдзины, или глашатаи созывают народ на молитву. Это зазывание, распеваемое с галерей, зовется изаном. Пять раз в день, в определенные часы, слышится изан со всех минаретов, а чистый и сильный голос муэдзинов приятно звучит в круговоздушии городов мусульманских, в которых, благодаря неупотребительности повозок, особая тишина господствует. (Сенковский, Collectanea, t. II, к. 65–68.) Как воссевшие бесы в диване Эблиса – Эблис, или Иблис, или Гаразель – Люцифер у Магометан. Молния пробудится и скоком Фариса… Фарис – рыцарь у арабов-бедуинов.

К VIII-му:

Гробница Потоцкой – Вблизи дворца ханов высится гробница, во вкусе восточном построенная, с круглым куполом. Есть народное предание в Крыму, что этот памятник был поставлен Керимом Гиреем для пленницы, которую он чрезвычайно любил. Пленница эта, говорят, была полькой из рода Потоцких. Автор учено и отменно написанного Путешествия по Крыму, Муравьев-Апостол, считает, что предание это не имеет основания и гробница скрывает останки какой-то Грузинки. Нам неизвестно, на чем он основывает свое мнение, так как довод, что Татаре в половине осьмнадцатого века так легко уводить пленниц из дома Потоцких не могли, недостаточен. Известны последние возмущения казацкие на Украине, откуда немало людей уведено и продано соседним Татарам. В Польше многочисленны шляхтицкие семьи фамилии Потоцких, и упомянутая наложница необязательно могла принадлежать к могущественному роду владетелей Умани, который татарским набегам или мятежам казацким менее был доступен. Следуя народному преданию о гробнице бахчисарайской, поэт русский Александр Пушкин со свойственным ему талантом написал повесть: Бахчисарайский Фонтан.

К IX-му:

Могилы гарема – В отдохновенном саду, среди стройных тополей и тутовых деревьев стоят гробницы из белого мрамора ханов и султанов, их жoн и родных; в ближайших двух склепах стоят гробы, наваленные в беспорядке: были они некогда богато украшены; ныне торчат лишь голые доски и обрывки савана. Тюрбан хладный белеет над прахом средь сада. – Мусульмане на могилах мужчин и женщин ставят каменные чалмы, иной для обоих полов формы. Имена длань гяура… – Гяур, правильно Кяфир, значит неверный. Так мусульмане называют христиан.

К X-му:

Байдары – живописная долина, через которую обычно выезжают на южный берег Крыма.

К XI-му:

Алушта днем – Одно из благодатнейших мест Крыма. Туда северные ветры никогда уже не достигают, и путешественник в ноябре ищет не раз прохлады под тенью огромных волошских орехов, ещo зеленых. Ранним шумят намазом, колосясь, откосы – Намаз – мусульманская молитва, которую творят сидя и бия поклоны. Точно с чoток калифов рубин и гранаты – Мусульмане употребляют во время молитвы чoтки, которые у знатных особ из драгоценных бывают камней. Гранатовое и тутовое дерево, алеющее роскошным плодом, обычны на всем южном побережьи Крыма.

К XIII–му:

О ты, минарет мира, падишах отрогов – Падишах – титул турецкого султана. Гавриил, стерегущий эдема чертоги – Оставляю имя Гавриила, как наиболее известное, но настоящим стражем небес по восточной мифологии есть Рамек (Арктур), одна из двух больших звезд, называемых ас-семекеин.

К XIV-му:

Чем соловьи Байдара, Салгира девицы… – Салгир река в Крыму, вытекающая из пещер Чатырдага.

К XV-му:

Дорога над пропастью в Чуфут-кале – Местечко на высокой скале; домы, на краю стоящие, имеют подобие ласточкиных гнезд, тропинка, ведущая на гору, крута и висит над пропастью. В самом поселке стены домов соединяются почти со срубом скалы; выглянув в окно, взор теряется в глуби неизмеримой. Тут копытам вверяет всадник разуменье – Конь крымский в трудных и небезопасных переправах, кажется, имеет особый инстинкт осторожности и уверенности; прежде чем сделать шаг, держа в воздухе ногу, ищет камня и пробует, может ли безопасно ступить и утвердиться.

К XVI-му:

Это море, и мнится птицы-Рок[156] могучей… Птах-гора известна из «Тысячи Ночей». Это славная персидской мифологии, по многу раз поэтами восточными описывавшаяся, птица Симург. «Велик он (говорит Фирдуси в Шах Наме), как гора, а крепок, как твердыня; слона уносит в когтях своих», и дальше: «увидев рыцарей (Симург) сорвался, как туча, со скалы, на которой живет, и несся по воздуху, как ураган, бросая тень на всю рать конную». Смотри Гаммера Geschichte der Redekünste Persiens, Wien 1818, стр. 62. И этот остров, в бездне плавающий, туча! – С вершины гор, вознесенных над страной облаков, если взглянем на тучи, плывущие над морем, кажется, что лежат они на воде в форме больших белых островов. Любопытное это явление я наблюдал с Чатырдага.

К XVII-му:

Руины замка в Балаклаве – Над заливом этого названия стоят развалины замка, построенного некогда Греками, выходцами из Милета. Позднее Генуэзцы возвели на этом месте крепость Чембало.

Примечания к переводам

Перевод сделан размером оригинала: силлабическим стихом, 13-тисложным с делением по цезуре 7 плюс 6 слогов. Каждый 6-й и 12-й слог в этой строке (предпоследние в обоих периодах) обязательно-ударные, каждый 7-й и 13-й (последние в периодах) обязательно-безударны. Остальные слоги в смысле ударения метрически (т. е. согласно схеме силлабического стиха) непредусмотрены, безразличны. От распределения в них ударений, или иначе – от распределения среди них необязательно-ударяемых и необязательно-безударных слогов зависит ритм силлабического стиха.

В переводе мною были допущены следующие сознательные изменения:

в сонете II. Морская тишь – в 10-й строке «есть одно» – в оригинале «есть полип».

в сонете XVI. Гора Кикинеиз – во 2-й строке «птица-Рок» – в оригинале «птах-гора»; как можно понять из примечания автора (см. Примечания Мицкевича), здесь идет речь о птице восточных легенд, носящей в Тысяча и одной ночи (на которые ссылается также Мицкевич) имя птицы-Рок. В строке 13-й «мой тюрбан» – в оригинале «колпак», м. б. феска; в черновых набросках в этом месте – «тюрбан».

Неточность Мицкевича в XIV сонете – «соловьи Байдара» вместо «Байдар» – сохранена в переводе.

В XVIII сонете оставлено слово Мицкевича «бардон» (значение его см. в примечании к сонету).

В экзотическом словаре сонетов транскрипцию оригинала можно было сохранить лишь в словах, не ассимилированных русским языком, как изан, намаз, джамид (мечеть), дрогман (толмач), фарис. Выражения халат (у Мицкевича хылат), балдахин (у Мицкевича бальдаким) и т. д. оставлены в их русском звучании. Транскрипция оригинала не изменена лишь в единственном подобном случае: в слове муслимин (мусульманин), употребленном Мицкевичем в его неиспорченной арабской первоначальной форме.

Архаизмы, вроде truna (trumna – гроб) или же слова szczeblować (введено Трембецким, автором Софиювки, которого как стилиста почитал Мицкевич; глагол этот произведен от szczebiel – ступень лестницы и значит всходить по ступеням) – непереводимы. Недостаток этот возмещен в переводе некоторой общей архаизацией языка в духе русской поэзии, современной Мицкевичу.

Руссицизмы (остров, бурьян, курган, сквозь или русские окончания, как в слове liściami), теряющиеся в русском переводе, несколько возмещены также архаизацией: в польском языке руссицизмы часто ассоциируются с некоторыми старопольскими выражениями, которые приближались к русской речи.

Фонетические особенности языка Мицкевича, на которых он так настаивал (см. письмо Лелевелю, где свои «грамматические грехи» Мицкевич называет умышленными и остается при том, что «должен слушаться своего уха и ему верить», от 9 авг. 1827) и которым придавал определенное значение (там же: «я отвык от звуков родной речи»), также по возможности нашли отражение в переводе. В поисках соответствующих им форм переводчик позволил себе некоторые отклонения от грамматических образований, существовавшие или существующие в русском языке. Польское узкое е, столь характерное для Мицкевича, которое он всюду графически отмечает при помощи знака сужения, в переводе передано аффектацией русского суженного е перед твердыми согласными. Польской рифме на узкое е: Krymie – imie – drzémie отчасти может соответствовать русская пролете – полете – примете.

К сонету I. Аккерманские степи. – Аккерман (ак-керман – белый город) – город в Бессарабии на правом берегу Днестровского лимана; перешел к России из-под турецкого владычества в 1806, когда был занят герцогом де Ришелье. Аккерманские степи тянутся между устьем Днестра и Одессой.

Этот сонет, составляющий лирическое вступление к циклу, не имеет непосредственного отношения к Крыму. Он написан значительно ранее на хуторе у Мархоцкого, общего знакомого с Собаньскими, в Любомле, куда Мицкевич ездил гостить из Одессы (Быстржицкий).

Фолькерский в «Сонете польском» (Библ. Нар. сер. 1, 82 стр. 76–81) обращает внимание на то, что четверостишья в этом сонете посвящены зрительным впечатлениям, терцины – звуковым. Не нарушают этого порядка и «волны лугов шумящих», так как «шум здесь скорее выражает неспокойное колебание трав… (сравни шум, оптически потрактованный в сонете Алушта днем, строка II)… Тишина трехстиший усиливает появившееся уже чувство пустоты. Тишина эта, впрочем, не мертвая: обостряется также и слух поэта. В звуковых впечатлениях появляется теперь градация, куда войдет и заключительная неожиданность сонета, так как легче поэту услышать лет журавлей, качание мотылька на траве, скольжение ужа среди растений, чем голос с далекой Литвы. Ведь поэт не слышит его не потому, чтобы не мог не слышать…» Далее Фолькерский обращает внимание на то, что в первоначальной редакции сонета журавлей заменяли дикие гуси. «У сокола, – пишет он, – тут была понятная заинтересованность в преследовании оком жертвы, тогда как в окончательной редакции он высматривает журавлей вполне бескорыстно. Является желание заметить, что этот сокол охотился за гусем, а убил рифму. Кто знает, не эта ли перемена сонетной рифмы… стала исходным пунктом столь романтической карьеры журавля в польской поэзии?»

Другое расхождение первоначальных набросков с окончательной редакцией: «лампа Аккермана», толкуемая обычно как маяк в Аккермане, сначала была во множественном числе – «лампы Аккермана», м. б. огни города.

Сохранилось несколько черновых вариантов первого сонета. Вот перевод одного из них по тексту в примечаниях Быстржицкого в изд. Библ. Нар.

Познал и я степного езду океана

(Когда воз мой) стремниной зеленой уходит

Среди волн нив шумящих, в цветов половодьи

Видно кое-где красный островок бурьяна.

Ночь застала в пространствах бескрайного плана

Звезд ладьи путеводных ищу в неба своде:

Там вдали блестит небо, звезда там восходит,

То блестит Днестр, то всходят лампы Аккермана.

В глухом молчаньи ночи лёт неспешный слышен

Диких гусей, дрожащих стражи соколиной,

(Слышится, что кузнечик шепчет своей милой)

И что кузнечик шепчет на ухо любимой

И где уж скользкой грудью травинки колышет

(Я дремлю в)

Как любо дремать, видеть и всё вокруг слышать

(Негами сна и бденья совместно томимым)

(В полусне полуяви чувством, сном томимым)

Спящим и чутким вместе, чувством сном томимым.

(Стой! как тихо! слышно стая пролетает

Журавлей, путь их сокол взором не проникнет,

Я слышу (где) былинкой мотылек качает

(Или уж с)

И где уж скольким ликом к растению никнет.

В такой тиши вниманье так слух напрягает,

Что зов с Литвы б услышал… в путь никто не кликнет.)

Этот сонет, как первый в цикле или же благодаря своей цельности, пользовался наибольшим успехом у русских переводчиков. Еще при жизни Мицкевича, который умер в 1855 году, он был переведен Вяземским, Козловым, Бенедиктовым, Познанским, Семеновым, Данилевским и другими. Чтобы дать понятие о старых переводах и степени их верности, приведу параллельные их тексты рядом с дословным переводом. Переводы принадлежат Козлову (буква К), Фету (Ф) и Майкову (М).

Дословный перевод:

Я выплыл в сухого / простор океана,

Воз ныряет в зелень / и как лодка погружается,

Среди волн лугов шумящих, / среди цветов половодья

Миную коралловые / острова бурьяна.

Перевод Козлова:

В пространстве я плыву сухого океана,

Ныряя в зелени, тону в ее волнах;

Среди шумящих нив я зыблюся в цветах,

Минуя бережно багровый куст бурьяна.

Перевод Фета:

Всплываю на простор сухого океана

И в зелени мой воз ныряет, как ладья,

Среди зеленых трав и меж цветов скользя,

Минуя острова кораллов из бурьяна.

Перевод Майкова:

В простор зеленого вплываю океана:

Телега, как ладья, в разливе светлых вод,

В волнах шумящих трав, среди цветов плывет,

Минуя острова колючего бурьяна.

Уж мрак падает, нигде / дороги ни кургана;

Смотрю в небо, звезд ищу, / проводников лодки,

Там вдали блестит облако? / Там денница всходит?

То блестит Днестр, то взошла / лампа Аккермана.

(К)

Уж сумрак. Нет нигде тропинки ни кургана;

Ищу моей ладье вожатую в звездах;

Вот облако блестит; – заря на небесах…

О нет! – То светлый Днестр; – то лампа Аккермана.

(Ф)

Уж сумрак – ни тропы не видно, ни кургана;

Не озарит ли путь звезда, мне свет лия?

Вдали там облако, зарницу ль вижу я?

То светит Днестр: взошла лампада Аккермана.

(М)

Темнеет; впереди ни знака, ни кургана.

Вверяясь лишь звездам, я двигаюсь вперед…

Но что там? Облако ль? денницы ли восход?

Там Днестр; блеснул маяк, лампада Аккермана.

Станем! – как тихо! – Слышу / тянущихся журавлей,

Которых бы не настигли / зеницы сокола;

Слышу, где мотылек / колысается на траве,

Где уж скользкой грудью / касается злака.

В такой тиши так ухо / напрягаю внимательно,

Что услышал бы голос с Литвы. – / Едем! никто не зовет!

(К)

Как тихо! постоим; далеко слышу я,

Как вьются журавли; в них сокол не вглядится;

Мне слышно – мотылек на травке шевелится,

И грудью скользкою в цветах ползет змея.

Жду голоса с Литвы – туда мой слух проникнет.

Но едем, – тихо всё – никто меня не кликнет.

(Ф)

Как тихо! – Постоим. – Я слышу, стадо мчится:

То журавли; зрачком их сокол не найдет.

Я слышу, мотылек на травке шевелится

И грудью скользкой уж по зелени ползет.

Такая тиш, что мог бы в слухе отразиться

И зов с Литвы. Но нет, – никто не позовет!

(М)

Стой!.. Боже, журавлей на небе слышен лёт,

А их – и сокола б не уловило око!

Былинку мотылек колеблет; вот ползет

Украдкой скользкий уж, шурша в траве высокой.

Такая тишина, что зов с Литвы б далекой

Был слышен… Только нет, никто не позовет.

К сонету II. Морская тишь. – Тарханкут – западный мыс Крыма, который обогнула экспедиция Витта, по пути из Одессы в Евпаторию.

Фолькерский обращает внимание на «страстность» этого сонета, вопреки его тишине: влага, «играющая персями», мечтающая о счастьи молодая невеста, гидра памяти, «вонзающая в грудь когти».

У Козлова сонет переведен свободно рифмующимся (18 строк) 6-тистопным ямбом:

О Море! в глубине твоих спокойных вод

Меж твари дышущей страшилище живет;

Таясь на мрачном дне, оно под бурю дремлет,

Но грозно рамена из волн в тиши подъемлет…

Вот дословный перевод сонета:

Уж ленту флага / ветер едва тронет,

Тихими играет персями / проясневшая вода;

Как мечтающая о счастьи / невеста молодая,

Пробудится, чтобы вздохнуть, / и вскоре снова уснет.

Паруса, подобно знамени, / когда война окончена,

Дремлют на мачтах нагих; / корабль легким движеньем

Колышется, как бы / прикован цепью;

Матрос отдохнул, дорожный / развеселился кружок.

О море! среди твоих / веселых созданий

Есть полип, что спит на дне, / когда небо хмурится,

А в тишине длинными / развевает руками.

О мысль! в твоей глуби / есть гидра воспоминаний,

Что спит средь злых судеб / и страстной бури,

А когда сердце спокойно, / вонзает в него когти.

К сонету III. На парусах. – В старых переводах название переведено «Плавание». Образ парусного судна, поднятого на гребни бурей, здесь двоится, напоминая Пегаса: это и конь (удила), и птица (крылья). Любопытно сравнение духа, витающего среди пучин, с размахами мачты и воображения, вьющегося «как пряди зыбких парусов» (Козлов). Фолькерский замечает, что в общей трагичности сонетов На парусах выделяется неожиданным последним возгласом ликования. В дословном переводе сонет выглядит так:

Шум сильнее, гуще морские / снуют страшилища,

Матрос взбежал на лестницу: / готовьтесь, дети!

Взбежал, растянулся, повис / в невидимой сети,

Как паук, сторожащий / трепет силка.

Ветер! – ветер! – Ярится корабль, / срывается с удил,

Переваливается, ныряет / в пенистой вьюге,

Подносит выю, растоптал волны / и сквозь небеса летит,

Облако лбом сечoт, / ветер ловит под крылья.

И мой дух мачты размахом / качается средь пучины,

Вздымается воображенье, / как коса этих парусов,

Невольный крик соединяю / с веселой свитой,

Вытягиваю руки, падаю / на грудь корабля,

Кажется, что грудь моя / к бегу его понуждает:

Легко мне! бодро! любо! / знаю, что это быть птицей.

К сонету IV. Буря. – Четвертым сонетом заканчивается первый «морской» цикл Крымских. Это «чайльд-гарольдовское» вступление к экзотическим картинам Крыма. Буря – самый романтический, с оттенком сантиментальности в конце, сонет Мицкевича. Козлов перевел его 4-хстопным амфибрахием:

И Ангел губитель по ярусам пены

В корабль уже входит, как ратник на стены.

В этом сонете несколько случаев узкого е, отмеченного графически Мицкевичем знаком сужения. Польское узкое е, выговаривающееся как и (вместо мягкого е – ie) и как ы (вместо твердого), не является ни провинциализмом, ни жаргоном. Это манера говорить, «акцент», присущий части польской интеллигенции. На письме оно в настоящее время не обозначается и не считается литературным. Мицкевич придерживался этого акцента, настаивал на нем и несколько афектировал. В Крымских есть несколько случаев сужения е в корнях слов, в одном из них такое е рифмуется: drzémie с Krymie и imie; остальные случаи: stér, żołniérz, paciérz, szérszym, stércza, bohatéra, srébrne. Суженное е в окончаниях встречается у Мицкевича в формах род. пад. ед. ч., предл. пад. ед. ч. прилагательных и местоимений, в сравнительной степени прил. и в глаголах наст. вр. ед. ч. первого и третьего лица. Всего в сонетах ок. пятидесяти случаев сужения е.

В дословном переводе IV-й сонет выглядит так:

Сорваны паруса, руль разбит, / рык вод, шум вьюги,

Голоса тревожной толпы, / помп зловещие стоны.

Последние канаты матросам / вырвались из рук,

Солнце кроваво заходит, / с ним остаток надежды.

Вихрь с торжеством завыл; / а на мокрые горы,

Взносящиеся этажами / из морской пучины,

Ступил гений смерти / и шoл к кораблю,

Как солдат, атакующий / пробитые стены.

Те лежат наполовину мертвы, / тот заломил руки,

Этот в объятия друзей, / прощаясь, падает,

Те молятся перед смертью, / чтобы смерть отогнать,

Один путник сидел / в молчаньи в стороне

И подумал: счастлив, / кто силы потеряет,

Или молиться умеет, / либо имеет с кем прощаться.

К сонету V. Вид гор из степей Козлова. – Степи Козлова занимают пространство между Козловым (Евпаторией) и Тарханкутом. Отсюда Мицкевичу представился впервые вид на отдаленную вершину Чатырдага, имеющую форму шатра (отсюда название: чатыр – шатер). Чатырдаг высится между Симферополем и Алуштой в горном хребте, тянущемся от Балаклавы к Феодосии. Пятый сонет романтически свободно заканчивается обрывком 15-й лишней строки, разрывающей форму сонета. «Величие Чатырдага, – пишет Фолькерский, – разбило этот сонет и проникло за его границы в 15-тую строчку, которая должна бы принадлежать лишь воображению читателя и быть исключительно его делом». «Восклицание  “Аа!”, – разъясняет Мицкевич, – выражает лиш удивление пилигрима перед отвагой Мирзы и чудесами, которые тот видел на вершине. По-восточному следовало бы выразиться, что пилигрим на слова эти вложил в уста палец удивления» (Быстржицкий). Полемизируя с Клячкой, Фолькерский указывает на восточный характер метафор в реплике европейца-Пилигрима и на большую умеренность в стиле азиата-Мирзы. Первые восточные образы, появляющиеся здесь, заимствованы, как и большинство в Крымских, у Гаммера. Восточный колорит придан выражениями: Дивы, Аллах, Мирза, караваны, хылат (халат), турбан (тюрбан). Сонет переведен Лермонтовым 4-хстопным ямбом и не в форме сонета. Козлов перевел его также свободно, причем партия Пилигрима переведена у него 4-хстопным ямбом (14 строк), партия же Мирзы 6-тистопным ямбом (8 строк). Дословный перевод:

Пилигрим:

Там!.. Аллах ли поставил / стеной море льда?

Ангелам ли трон отлил / из замороженной тучи?

Дивы ли из четверти суши / воздвигли те стены,

Чтобы звезд караваны / не пускать с востока?

На вершине какое зарево! / пожар Цареграда!

Аллах ли, когда ноч халат / растянула бурый,

Для миров, плывущих / по морю природы,

Этот фонарь повесил / среди небес кругозора?

Мирза:

Там? – Я был: зима обитает; / там клювы потоков

И горла рек я видел, / пьющие из ее гнезда;

Дохнул, из уст моих снег летел; / побуждал шаги,

Где орлы дорог не знают, / кончается туч бег,

Я оминул гром, дремлющий / в колыбели из облаков,

(Аж) там, где над моим тюрбаном / была только звезда.

То Чатырдаг!

Пилигрим:

Аа!

К сонету VI. Бахчисарай. – У Козлова названо «Бахчисарайский дворец». Бахчисарай (дворец садов) – древняя столица крымских ханов. Тут сохранился разрушенный, некогда великолепный Хан Сарай – ханский дворец, полный преданий. Одно из них о наложнице хана Керима Гирея, пленной польке Потоцкой, разработано Пушкиным в Бахчисарайском фонтане. Мицкевич посвятил этому фонтану шестой сонет. История Потоцкой отмечена им в восьмом сонете. Имя ханской династии, фигурирующее также у Пушкина, упоминается в этом, VI-м сонете в иной транскрипции: Гираи. Из восточных выражений тут употреблены: баши (бакши, паши) и гарем. Дословный перевод:

Ещo величаво, уж пусто / Гираев наследье!

Заметены лбом бакшей / крыльца и сени,

Софы, троны могущества, / любви убежища,

Перепрыгивает саранча, / обвивает гад.

Сквозь окна разноцветные / вьюн растенье,

Взбираясь на глухие / стены и своды,

Овладевает делом людей / во имя природы

И пишет Вальтасара / слогами: руина.

Посреди зала высечен / из мрамора сосуд:

Это фонтан гарема; / поныне стоит невредимый

И, жемчужные слезы точа, / взывает в пустыне:

Где ты, о любовь, / могущество и слава!

Вы должны длиться вечно, / источник быстро течoт…

О позор! вы исчезли, а источник остался!

К сонету VII. Бахчисарай ночью. – Один из немногочисленных чисто описательных сонетов (Клячко). Вопреки названию, здесь изображена не ночь, а скорее сумерки (заря, облако с золотой каймой, звезды уже появились) (Фолькерский). Замечательно скопление ярких зрительных впечатлений: заря, месяц, первые звезды в сапфирных пространствах, белое облако в золотом сиянии, резкие тени от деревьев и минарета, контраст чoрных силуэтов гор и, наконец, вспышки молнии. Тут наиболее сгущен экзотический словарь: джамид, изан, гарем, минарет (в французской транскрипции, но с любопытным сужением е: ménar), диван (персидское – государственный совет), Эблис, фарис. Дословный перевод:

Расходятся из джамидов / набожные жители,

Отголосок изана в тихом / теряется вечере,

Застыдилась лицом / рубиновым заря,

Серебряный царь ночи стремится / лечь близь возлюбленной.

Блестят в гареме небес / вечные звезд плошки,

Среди них по сапфирному / плывет пространству

Одно облако, как сонный / лебедь на озере,

Грудь у него бела, и золотом / расписаны края.

Тут тень падает с минарета / и верха кипариса,

Дальше чернеют кругом / гиганты гранита,

Как бесы, сидящие / в диване Эблиса

Под наметом темноты; / изредка с их вершины

Пробуждается молния / и скоком Фариса

Пролетает молчащие / пустыни лазури.

К сонету VIII. Гробница Потоцкой. – Польское слово в 13-й строчке сонета «wieszcz» – вещий, соответствующее латинскому doctus, употребляется в значении поэт, певец. В этом сонете Мицкевич перекликается с Пушкиным, – Бахчисарайский фонтан был ему знаком; он упоминает о нем в своих примечаниях. Там же он полемизирует с Муравьевым-Апостолом, автором Путешествия по Крыму. Козлов перевел Гробницу Потоцкой не сонетом, тем не менее это один из лучших его переводов. Вот он:

В стране прекрасных дней, меж пышными садами,

О роза нежная! тебя давно уж нет!

Минуты прежние златыми мотыльками

Умчались – память их точила юный цвет.

Что ж Север так горит над Польшею любимой?

Зачем небесный свод так блещет там в звездах?

Иль взор твой пламенный, стремясь к стране родимой,

Огнистую стезю прожег на небесах?

О Полька! я умру, как ты – один, унылый,

Да бросит горсть земли мне милая рука!

В беседах над твоей приманчивой могилой

Меня пробудит звук родного языка.

И вещий будет петь красу твою младую

И как ты отцвела в далекой стороне;

Увидит близ твоей могилу здесь чужую

И в песне, может быть, помянет обо мне!

В дословном переводе сонет выглядит так:

В крае весны, среди / роскошных садов,

Увяла, молодая роза! / ибо прошлого миги,

Улетая от тебя, / как золотые бабочки,

Бросили в глуби сердца / воспоминаний червей.

Там на север, к Польше / светят звезд толпы,

Почему же на этом пути / блестит их столько?

Взор ли твой, огня полон, / пока погас в могиле,

Туда вечно летя, ясные / выжег следы?

Полька! – и я дни окончу / в одиноком горе;

Тут пусть мне горсточку земли / длань дружественная бросит.

Путники часто у твоей / разговаривают могилы,

И меня тогда звук речи / родимой пробудит;

И вещий, одинокую песенку / слагая о тебе,

Увидит близкую могилу / и для меня пропоет.

К сонету IX. Могилы гарема. – В этом сонете в 4-й строке архаизм truna (trumna – гроб); в 10-й руссицизм в окончании род. падежа мн. ч. liściami. Из экзотического словаря впервые употреблено гяур. Козлов перевел этот сонет 4-хстопным ямбом с мужскими и дактилическими рифмами:

И начертал рукой искусною

На нем гяур их имена,

Но уж и надпись чуть видна.

Дословный перевод:

Тут из виноградника любви / недозревшие грозди

Взяты на стол Аллаха; / тут жемчужинки Востока

Из моря нег и счастья / похитил в юности

Гроб, раковина вечности, / в мрачное лоно.

Скрыла их забвенья / и времени завеса;

Над ними тюрбан хладный / блестит среди сада,

Как бунчук полчищ теней, / и слегка

Дланью гяура / нацарапаны внизу имена.

О вы, розы эдемские! / у чистоты истока

Отцвели дни ваши / под стыда листами,

Навеки укрыты / от неверного ока.

Теперь могилу вашу взор / чужеземца сквернит, –

Разрешаю ему – прости, / о великий Пророк!

Он один из чужеземцев / взирал со слезами.

К сонету X. Байдары. – Байдарская долина расположена на склоне гор между Севастополем и Ялтой. Это продолговатая неправильной формы котловина, окруженная покрытыми дубами и буками горами. На юге возвышается отвесный к морю кряж, по гребню которого идет шоссе через Байдарские ворота (на высоте 610 м.). Шоссе это было проложено лишь Воронцовым.

Как в сонете «На парусах», тут выражено опьянение движением. Мицкевич жаждет «погрузить в беспамятство» мысль, в глубине которой, как мы знаем, гнездится «гидра воспоминаний». Ища бури, поэт сам выпускает «по ветру коня» (Фолькерский). Дословный перевод:

Выпускаю по ветру коня / и не щажу ударов;

Леса, долины, камни, / по очереди, в стесненьи

У ног моих плывут, исчезают, / как волны потока;

Хочу одурманиться, упиться / тем круговоротом картин.

А когда вспененный скакун / не слушает приказаний,

Когда мир теряет краски / под саваном мрака,

Как в разбитом зеркале, / так в моем запекшемся оке

Снуют призраки лесов, / и долин, и камней.

Земля спит, мне сна нету. Скачу в морское лоно;

Черный, вздутый вал / с гулом на берег стремится.

Клоню к нему чело, / вытягиваю руки.

Взрывается над головой волна, / хаос окружит;

Жду, пока мысль, как лодка, / воронками закрученная,

Заблудится и на мгновенье / в бессознанье погрузит.

К сонету XI. Алушта днем. – Алушта расположена на южной оконечности Крыма в 30 верстах к северо-востоку от Ялты. Она стоит на развалинах крепости Алустон, построенной Юстинианом I в VI в. В средние века крепостью владели генуэзцы, называвшие ее Люста или Алюста. До 1902 г. Алушта была промышленным поселком. Восточные выражения в сонете: намаз, халиф и балдахин (в оригинале бальдаким от Бальдек, старого названия Багдада, где выделывались ткани для балдахинов).

Дословный перевод:

Уже гора с персей мглистые / отрясает халаты,

Ранним шумит намазом / нива златокoлосая,

Кланяется лес и сыплет / с майского волоса,

Как с четок калифов, / рубин и гранаты.

Луг в цветах, над лугом / летающие цветы,

Мотыльки разноцветные, / точно радуги коса,

Балдахином из бриллиантов / покрыли небо;

Дальше саранча тянет / свой саван крылатый.

А когда в воды скала / глядится лысая,

Кипит море и, отброшено, / с новым штурмом стремится;

В его шумах играет свет, / как в глазах тигра,

Жесточайшую предвещая бурю / для земного края;

А на глубине волна / легко колышется

И купаются в ней флоты / и стада лебедей.

К сонету XII. Алушта ночью. – Алушта расположена в долине, окруженной четырьмя горами: Чатырдаг, Бабугон, Демерджи, Каробах. Со стороны Алушты солнце заходит за Чатырдагом, что объясняет образ сонета «на плечи Чатырдага падает лампа миров». Это образное описание заката Фолькерский считает прообразом захода солнца в первой части Пана Тадеуша: «Уж круг лучистый опускается на вершины бора… И бор чернел, подобный огромному зданию, солнце над ним багровое, как пожар на кровле» и т. д. Сонет заканчивается лирическим, стилизованным в духе восточной поэзии, отступлением:

Ты с одалискою Востока,

О ночь восточная! сходна:

Лаская нежно, и она

Лишь усыпит, но искрой ока

Огонь любви опять зажжен,

Опять бежит спокойный сон.

(Козлов)

Дословный перевод:

Резвятся ветры, дневная / спадает засуха;

На плечи Чатырдага / падает лампа миров,

Разбивается, разливает / потоки багрянцев

И тухнет. Заблудший пилигрим / озирается, слушает:

Уж горы почернели, / в долинах ночь глухая,

Источники ропщут, как сквозь сон / на ложе из васильков;

Воздух, дышащий ароматом, / этой музыкой цветов,

Говорит сердцу голосом, / тайным для уха.

Засыпаю под крыльями тишины и темноты:

Внезапно будят меня разящие метеора блески,

Небо, землю и горы / залил потоп золотой!

Ночь восточная! ты, подобно / восточной одалиске,

Масками усыпляеш, / а когда ко сну близок,

Ты искрой ока снова / будиш для ласки.

К сонету XII. Чатырдаг. – Последняя вспышка экзотических выражений: муслимин (точная арабская транскрипция слова мусульманин, в первоначальном значении – повинующийся воле Всевышнего, переводилось обычно как правоверный), минарет, падишах, яньчары (янычары), турбан (тюрбан), гяур, дрогман (арабск. тарджаман – толмач). Сонет этот был переведен в 1826 г. на персидский Гафизом Топчи-Пашой (Быстржицкий). У Козлова:

От дальних скал за облаками

Ты под небесными вратами,

Как страж эдема Гавриил,

Сидишь себе между светил,

Ногами попираешь тучи…

…Стоишь, как драгоман созданья,

И лишь тому даешь вниманье,

Что говорит творенью Бог.

Дословный перевод:

Мирза

Дрожа, муслимин целует / стопы твоей скалы,

Мачта крымского судна, / великий Чатырдаг!

О минарет мира! / о гор падишах!

Ты, выше скал уровня / бежав в облака,

Сидишь себе под воротами / небес, как высокий

Гавриил, стерегущий / эдемское зданье;

Темный лес твоим плащом, / а янычары страха

Твой тюрбан из туч вышивают / молний потоками.

Нас солнце ли томит, / или мгла окрывает,

Саранча ли посевы пожрет, / гяур ли жжет домы, –

Чатырдаг, ты всегда / глухой, неподвижный,

Между миром и небом, / как дрогман творенья,

Подослав под ноги / земли, людей, громы,

Слушаеш только, что говорит / Бог сущему.

К сонету XIV. Пилигрим. – Тут в переводе сохранена ошибка Мицкевича: соловьи Байдара, вместо Байдар. Это один из трех сонетов, переведенных Козловым сонетною формой:

Роскошные поля кругом меня лежат;

Играет надо мной луч радостной денницы;

Любовью душат здесь пленительные лицы;

Но думы далеко к минувшему летят и т. д.

В дословном переводе:

У стоп моих край / обилья и красы,

Над головой небо ясное, / возле прекрасные лица;

Что же отсюда стремится / сердце в места

Далекие – увы! / еще отдаленнейшее время?

Литва! Пели мне приятней / твои шумящие леса,

Чем соловьи Байдара, / Салгира девицы,

И веселее я топтал / твои трясины,

Чем рубиновые туты, / золотые ананасы.

Столь далекий! столь иное / привлекает меня очарование;

Что ж, рассеян, / вздыхаю без устали

По той, которую я любил / в дни моего утра?

Она в милой отчизне, / которая у меня отнята,

Где ей всё о верном / говорит возлюбленном,

Топча свежие мои следы, / о мне помнит ли?

К сонету XV. Дорога над пропастью в Чуфут-кале. – Чуфут-кале древняя крепость, обратившаяся в руины. Тут был поселок караимов, о котором и пишет Мицкевич в своих примечаниях. Этому же поселку посвящено XIV-е стихотворение в цикле А. К. Толстого «Крымские очерки». Влияние этого сонета Мицкевича также явно в стихотворении Бенедиктова «Между скал», IV-м в цикле «Путевые заметки и впечатления (по Крыму)». Единственный здесь восточный образ: колодез Аль-Кагира (т. е. Каира, колодез Иосифа, глубиною в 88 м., высеченный в горе Джебель Мокоттам по приказанию султана Саладина (Быстржицкий)). Дословный перевод:

Мирза и Пилигрим.

Мирза:

Сотвори молитву, брось поводья, / отверни в сторону лицо:

Тут ездок конским ногам / разум свой вверяет.

Дельный конь! смотри, как остановился, / глубь оком размеряет,

Преклонился, край зарослей / копытом хватает,

И повис! – Туда не смотри! / туда павший зрак,

Как в колодце Аль-Кагира, / о дно не ударит;

И рукой туда не указуй – / нет у рук оперенья;

И мысли туда не спускай, / ибо мысль, как якорь,

С лодки малой брошен, / в безмерность глуби

Перуном падет, моря / дна не пронзит

И лодку с собой увлечет / в бездну хаоса.

Пилигрим:

Мирза, а я взглянул! / Сквозь мира ущелья

Там я видел… что видел, / скажу – после смерти,

Ибо на живущих языке / нет на то звука.

К сонету XVI. Гора Кикинеиз. – Поселок Кикинеиз расположен в 3 км. на восток от Байдар (Быстржицкий). Прф. Ст. Виндакевич обращает внимание на приподнятый патетический стиль Крымских: «Мицкевича занимают во время этого путешествия лишь величественные явления, грандиозные развалины; он ищет исключительно возвышенных мыслей; все слишком личные и менее общие воспоминания он исключает из Сонетов» (Пшегл. Польск. 1896).

В конце сонета трагическое предчувствие: «едем и первый с конем – я кинусь»…

Челма ли заблещет на той стороне,

Но если не узришь ее пред собой,

Знай: людям не ехать дорогою той.

(Козлов)

Дословный перевод:

Посмотри в пропасть. – Небеса, / лежащие внизу,

Это море; – средь волн / кажется, что птах-гора,

Перуном поражена, / свои гигантские перья

Распустила крýгом, широчайшим / чем радуги полукруг,

И островом снега накрыла / голубое вод поле.

Этот остров, плавающий / в бездне, – это туча!

С ее груди на полмира / падает ночь мрачная;

Видишь ли пламенистую / ленту на ее челе?

Это молния! – Но стой! / пропасть под ногою;

Мы должны ущелье перескочить / на всем коня лёте;

Я скачу, ты с готовым / бичом и шпорой,

Когда исчезну из глаз, смотри / в те скал края:

Если там перо блеснет, / это мой колпак будет;

Если нет, уже людям / не ехать той дорогой.

В альбоме П. Мошинского сохранился черновой вариант этого сонета. Вот перевод его второй редакции:

КИКИНЕИЗ, ДОРОГА НАД ПРОПАСТЬЮ

Пилигрим и Мирза

П: Меж расщелин сверкает синевы виденье?

М: Это море. – П: А в волнах пятна снега эти?

М: То облака, мы сверху видим их в полете.

П: А мхи вон там вдоль брега? – М: Мхи? – чинар скопленье.

П: Камни путь завалили. – М: Тут были селенья,

Буря их сокрушила; обломки мечетей,

Насыпаны деревья – торчат сучьев плети;

А над ними, ты мыслишь, мошкары движенье?

То орлы!.. Но стой – пропасть: под ногой опоры

Нет; отъедем: скачу я лётом горной лани;

Ты ж с уздою короткой, с готовою шпорой

Следи, когда исчезну: меж утесов граней

Перо не промелькнет ли на моем тюрбане;

Если нет – уже людям здесь не ехать в горы.

К сонету XVII. Руины замка в Балаклаве. – Балаклава город на южном берегу Крыма в 14 верстах от Севастополя. Был основан скифами. Затем принадлежал грекам под названием Символон. В XIV им завладели генуэзцы, переименовав в Чембало. Настоящее название дано турками и значит «гнездо рыб». Тут еще сохранились развалины башен и стен со времен греческих и генуэзских. Это единственный сонет, в котором Мицкевич обращает внимание на античные развалины. Пятая строка начинается глаголом Трембецкого szczeblować – подыматься по ступеням. В восьмой неточность (провинциализм?) obwiniony в смысле обвитый. В последней строке архаизм baszta.

Дословный перевод:

Эти замки, рухнувшие / в развалины без лада,

Украшали тебя и хранили, / о неблагодарный Крым!

Ныне торчат на горах, / как черепа гигантские;

В них гад живет или человек / подлейший гада.

Взберемся на башню, / я ищу гербов следа;

Есть и надпись, это, может, / героя имя,

Что было войск страхом, / в забвении дремлет,

Обвито, как чернь, листом винограда.

Тут Грек высекал в стенах / афинские украшения,

Отсель Италиец Монголам / грозил железом

И из Мекки пришелец / напевал песнь намаза;

Ныне коршуны черным крылом / облетают могилы,

Как в городе, который дотла / истребит зараза,

Вечно с башен развеваются / флаги траура.

Примечание составителей: В машинописи Гомолицкого последняя строка первоначально выглядела так:

Со стен чорные флаги спущены навеки.

«Спущены» были выправлены на «воздеты» перед тем, как найден был конечный вариант.

К сонету XVIII. Аюдаг. – Аюдаг (медведь-гора) гора на южном берегу Крыма в 16 верстах от Ялты в сторону Алушты. «Бардон» (11-я строка) – судя по примечанию Мицкевича к последнему «любовному» сонету Exkuza, где употреблено то же слово, это древнегреческий барбитон, «алкеева лютня». Создавая неизвестное слово «бардон», Мицкевич, м. б., связывал его также с любезным романтикам «бардом». Козлов перевел Аюдаг, как I и XIV сонеты, сонетною формой.

Дословный перевод:

Люблю взирать, опершись / о Юдага скалы,

Как вспененные валы, / то в черные ряды

Стеснившись, ударяют, / то, как серебряные снега,

В тысячных радугах / кружатся великолепно.

Трутся о мель, / разбиваются на волны,

Как армия китов / облегая берега,

Захватят сушу в триумфе / и обратно, беглецы,

Влекут за собой раковины, / перлы и кораллы.

Похоже на твое сердце, / о поэт молодой!

Страсть часто грозные / возбуждает непогоды;

Но когда подымеш бардон, / она без вреда тебе

Бежит в забвения / погрузиться тони

И бессмертные песни / за собой обронит,

Из которых века сплетут / украшение твоих висков.

Сонетом XVIII-м «Аюдаг» завершается цикл Крымских сонетов. Фолькерский делит их на следующие композиционные группы. Четыре первые – «морские» (если присоединить к собственно морским Аккерманские степи с их степным «сухим океаном»). Пятый сонет на границе между водным путем в Крым и его сушей; отсюда показан общий вид на горы. Четыре следующие сонета изображают развалины Бахчисарая; четыре дальнейшие происходят в долинах, даже Чатырдаг виден снизу (у стоп его твердыни). Тут вторая граница – у подножия гор. «Поэт возьмет теперь себе в помощь Мирзу: сонет XIII вложен в уста Мирзы, сонет XIV в уста Пилигрима, сонет XV их диалог». Четыре последние сонета полны снова дикой природой – пропастями, расстилающимися далеко внизу видами на море и долины, развалинами на скалах и изменчивостью водной стихии (Фолькерский). Всё это завершается темой возрождающейся силы творчества. Внутренние страсти и невзгоды, заслоняющие внешний мир от поэта, приравнены к «бунтующей влаге», то атакующей берег, то обращающейся в бегство, оставляя на отмели дань из раковин, жемчужин и кораллов.

Так страсти пылкие подъемлются грозою,

На сердце у тебя кипят, младой певец;

Но лютню ты берешь, – и вдруг всему конец.

Мятежные бегут, сменяясь тишиною,

И песни дивные роняют за собою:

Из них века плетут бессмертный твой венец.

(Козлов)

К сонету Ястреб. – Этот сонет, неоконченный (отсутствует последняя строка) и не вошедший в «Сонеты», был напечатан в посмертных изданиях Мицкевича по автографу из альбома П. Мошинского. Его можно рассматривать как переходной от цикла ранних «любовных» сонетов к Крымским, где он мог бы занять место среди первых «морских» сонетов. Тут Мицкевич обращается непосредственно к участнице Крымского путешествия – Собаньской. По-видимому, благодаря этому личному моменту сонет и был отброшен Мицкевичем. Джьованна – так поэт называет Собаньскую, реминисцируя Данте (Брухнальский). Джьованна была возлюбленной друга Данте поэта Гвидо Кавальканти. Данте упоминает о монне Ванне в одном из своих сонетов.

Дословный перевод сонета:

Бедный ястреб! среди неба / похитила его туча,

В чуждую занесла стихию / и дальние страны;

Морской пронизанный росою, / вихрями утомленный,

Среди людей на этой мачте / растопырил свои перья.

Не бойся! никакая на тебя / не охотится рука,

Беспечен, как бы сидел / на лесной ветви.

Он гость, Джьованна! / кто гостя схватит,

Если он на море, / пусть бури боится.

Оглянись на мою, оглянись / на твою жизнь!

И ты на жизни море – / видела чудовищ,

И меня вихрь отбросил, / ненастье смочило крылья.

На что же эти слова утехи, / эти обманчивые надежды?

Сама в опасности – / другим ставишь сети…

Примечания составителей

Печатается по машинописи – ГАРФ, ф. 6784, оп. 1, ед. хр. 49. Сопроводительная запись рукой В.Ф. Булгакова:

Адам Мицкевич

Крымские сонеты.

Перевод

Л.Н. Гомолицкого

Варшава

1942

Прислано автором для помещения в Русском Культурно-Историческом Музее.

Необходимо присоединить к рукописям других сборников его стихов, хранящимся в архиве Музея.

В.Б.

Прага, 23.II.1943

В тексте переводов сохраняются индивидуальные орфографические особенности, свойственные Гомолицкому в этот период (лиш, ноч и т.п.). Составленный им список использованной литературы приближен к современным нормам библиографического описания. Таблицы с расчетами, упоминаемые Гомолицким в предисловии к переводу, в настоящем издании опущены.

ИЗ ПЕРЕПИСКИ

1. Гомолицкий – А.Л. Бему

Многоуважаемый

господин профессор!

Недавно я прочел в газете Слово (№ 78 с.г.) о существовании в Праге под Вашим руководством «Скита поэтов»[157]. Это было моей давнишней мечтой – именно скит, а не цех. Цех звучит как-то грубо, точно поэты делают стихи как профессиональные рабочие. Скит же предполагает некое братское объединение и поддержку. О ските поэтов мне пришло в голову, когда я думал о бесплодности гения и о том, что творчество в области искусства есть, м<ожет> б<ыть>, не что иное, как видоизменение творчества пола.

В газете сказано досадно мало. Ни задач, ни средств скита, конечно творческих. Я сейчас даже позавидовал тем, которые пробрались в Прагу. Но я надеюсь, что ведь можно связаться издалека и Вы не откажете мне в этом. Мне хотелось, если это возможно, быть принятым в число скитников. Я, может быть, буду чем-нибудь полезен в свою очередь.

С 1921 года моего творчества, о котором Вы, м<ожет> б<ыть>, и помните, утекло много воды и случился со мною глубокий перелом. Я впал в мистику, потому что нельзя было не впасть, если вам показывают извне оккультные вещи. Если неожиданно в глаза сверкает внешнее солнце и взрывы сопровождаются перестройкой миросозерцания. Я был там, где для того, чтобы понять, надо «дотронуться», а после того вдруг узнал, что такое вера. Но узнал несовершенно. Сразу с уклоном в церковность. И целый год я жил в самой узкой церковности, соприкасающейся с неумолимым аскетизмом. Тогда моим руководством были: «О подражании Христу»[158] и монах Евагрий (Добротолюбие т. I). Но я истощил себя, ибо было и рано, во-первых, и в «миру» производить над собою такие опыты было опасно. Тогда я перешел к отчаянью – «унынию». А после, осенью, со мною случилось удивительное явление, о котором я после читал и которое случалось с другими, но в более сильной степени, чем у меня. Выражается оно внезапностью прихода, светом (не дневным), озаряющим всё окружающее для субъекта (даже ночью), и особым миросозерцанием, справедливо называемым некоторыми «космическим сознанием»[159]. Я переживал это несовершенно, в форме некоего экстаза, и длилось это состояние, иногда доходя до мучительного, месяца три. С тех пор я успокоился. Правда, изучал таро и Бhагават Гиту, но уже не беспокоен, как раньше, не ищу «истины» или «мудрости», и, когда стали получаться малые медиумические явления (поблескивания и пр.), я бросил практику Раджа Иоги. Все эти переживания шли параллельно творчеству. Я вел как бы дневник стихами. Этот дневник (1921-1925) я назвал «Книга Книг». Отрывки из него как образцы моего письма я привожу ниже. Здесь я разрабатывал почти исключительно ямб. Занимался я довольно много теорией стихотворчества, хотя и не могу последовательно работать над собой в этой области. Мне кажется, что русское стихотворчество находится в своем детском периоде. Содержания много, много пережито во всех областях, а средств выражения почти нет. Взять хотя бы музыкальное ударение (о нем забыли, а Крылов им пользовался, и у Лермонтова: скажи-ка, дядя, ведь недаром и т.д.) или ударяемые гласные, как у Блока: идут, идут испуганные тучи. Или разве исчерпаны все тонические размеры ямбическою и дактилическою строкою, да и многое, очень многое, включая силлабическую систему, почему-то считающуюся недостойной русского языка.

Теперь я перестал писать лирику. Я случайно напал в прошлом году на особую форму стихосложения (очень подвижная, пластичная) и разрабатываю ее.

Меня удручает оторванность от остальной жизни. Кроме маленького лит<ературного> кружка «Четки», существующего у нас, я ничего не вижу. Есть у нас, правда, своя поэтическая студия, издаются рукописные журналы. Я смотрю на это серьезно: – все-таки жизнь не глохнет и даже в таких условиях пробивается маленьким ручейком.

Я был бы рад, если бы Вы приняли меня в число скитников, и, конечно, сделал бы всё для общей работы, что только могу и умею.

Ниже я привожу несколько своих пьесок из «Книги Книг».

Адрес мой: Pologne Ostróg Woł. al. Mickiewicza № 61 Gomolicki.

Остаюсь с совершенным почтением

уважающий Вас

Лев Гомолицкий.

22/II/1926 г.

P.S. «Книга Книг» включает стихотворения 1921-1924 г.г. и несколько 1920 года, и 1925 одно. Всего 185 пьес, из которых 11 больших (не знаю как назвать – они своебразны, ни поэмами, ни рассказами рука не поднимается окрестить) и одна драма в 3х актах стихами[160].

Л.Г.

1 Вечерняя Богу

На олове небес сверкали письмена, за дальний лес

спустилось солнце в тучи – в его лучах как зо-

лото листва, и те лучи как золото горючи.

Твоя нога ступила на поля.

Рукой поспешной панцырь одеваю, ногой пос-

пешною ищу я стремена, Тебе навстречу смело

выезжаю.

Чаканится на небе каждый лист...

Мое копье Твой нежный взор встречает.

В траве густой источник свежий чист; ру-

ка копье в источник тот бросает.

Ты, улыбаясь, панцырь снял с меня, со сладкой

речью рядом сел со мною и вдаль глядел, в ту

даль мечтой маня, меня касаясь смуглою рукою.

1922 г.

2

На полпути я посох отложил и в сумерках шеп-

чу, склонясь, молитву:

«Помилуй, Господи, и дай мне новых сил, благо-

слови на подвиг и на битву.

«Я – оглашенный: в мраке видел свет, в под-

вале душном ветер пил из щели. Но сколько

надо сил, борьбы и лет, чтоб стены пали, пали и

истлели!»

И мне ответный голос Твой звучит:

«Ты волю Мне вручил, огнем сгорая. Вот Я даю

копье тебе и щит, и на борьбу тебя благословляю».

3

Мне Гамаюн поет лесные песни, целует Дре-

ма веки, ворожа; за сказкой сказку слаще и чудесней

в дупле бормочет старая сова.

Прилег на грудь прекраснейшей Утехи. Мне че-

шет волосы Утеха и смешит, льет мед в уста,

бросает в рот орехи. Мой звонкий щит в густой

траве забыт.

Но видно мне чья шерсть между корнями, чьи лапы

свесились к костру для страшных чар, чей смех

звучит над спящими ушами, кто сторожит ча-

сами мой кошмар.

И знаю я чего он ожидает: в последний миг

он явится ко мне... И вот унынье сердце разрывает,

и от него бросаюсь я к мечте.

О Господи! Как кратко радость была! как сладко

там, куда меня зовешь! Но бросить лес, мед вып-

леснуть... где сила? А Ты на бой и в холод злой

ведешь.

4

Под взгляд твоих очей я подхожу в печали. Что

ты такое, Жизнь? Ряд безвозвратных лет? Твои

сосцы нас горечью питали и ты была для нас скупа на свет.

...Пир гаснет свадебный. Восторженной рукою ведет

невесту бережный жених, и взор ее склонен в огне

слезою, и шаг ее и трепетен и тих....

...Опасливо на вечер озираясь, старик считает

звонкие кружки, вотще ссыпает, страстью задыхаясь,

рукой дрожащей в тонкие мешки...

...С улыбкой алой гордостью дрожащей, смиряет муж

горячего коня, сверкает саблей звонкой и разящей...

Но жизнь спешит не в блеске, не звеня.

Гроб приготовлен, вырыта могила и точит

крест привычная рука. Чья первая бессильной станет

сила, чьи первые закроются глаза? Любовь ли юноши

отсрочит миг расплаты, богатством ли подку-

пит жизнь старик, и защитит ли блещущие ла-

ты, и защитит ли плач и дикий крик!...

Я подхожу к тебе в глухой печали, ты мне даешь

печальный свиток лет. Твои уста мои лета счита-

ли, и в свитке лет не предреченных нет.

Увы рожденному в мучениях женою! Зачем, неопыт-

ный, свой дух я усыпил; и дух мой спал, повитый

черной мглою, и видел сон, а мнилось мне – я жил...

XII.1922

5

Дни бегут точно быстрые серны; их глаза так

печально темны...

Как на лошадь не вскочишь на серну, не оденешь

на серну узды.

6

Но то был год борений и прозрений, по капле

пил источник мутный сил. Опали руки нынче без

движенья и ни о чем я нынче не просил...

К себе прислушаться, как слушает в пус-

тыне араб к песку припавший часовой; к себе

прислушаться, где в чуткой паутине насторожил-

ся кто-то неземной.

Ногой ощупать пыльные дороги, как при покуп-

ке – мускулы раба... Но как устали медленные ноги –

их утомила долгая борьба.

Нет; нынче лечь, вдоль тела бросить руки, закрыть

глаза под быстрый бег минут. Пускай текут

вокруг чужие муки, чужие дни пускай вокруг текут.

7

Когда за прошлое наказывал меня,– за что теперь

испытываешь силы? Вот не сдержу я нынче жеребца –

паду во тьму!

Мне нынче дни постылы! Дни серебристые от

скошенных полей, до облаков и неба голубого! Взгляд

потемненный страстью все темней, и в песне смут-

ной нет для вас ни слова.

8

Кто ослепил меня? Кто злой направил стрелы

в мои глаза возлюбленные дня? Он холил их, когда

горели смело, и низводил на ложе из огня.

Кто ослепил меня! Лавиной грозной снега сорва-

лась тьма густая на меня, и взвился вихрь и дрогну-

ла земля... и в громе тонет крик чуть слышный:

Эга...

1923

9

Свирель, поющая в Твоих устах,

трость, наклоненная от Твоего дыханья, –

я заблудившийся в долинах и лесах, в лесах

и дебрях своего желанья.

Я Тьму сгустил вокруг своих дорог, сам на

себя в борьбе вооружился –

и день настал: в борьбе я изнемог, у ног Тво-

их бессильно опустился.

Твоя улыбка мне дарит покой, о прошлом све-

те память воскрешает,

и верится, что вновь над этой мглой былой огонь

прекрасный засверкает.

Для глаз моих роскошная заря распустится и

дали озолóтит,

и я услышу шаг грядущий дня и день меня в

лучах своих поглотит.

10

Пресветлый день настал, настал и плещет, и

плещет воды света через край.

Роскошный свет, блаженный свет мне блещет;

край неба им залит, златистый край.

Нет шума листьев, рыка нет волчицы, синицы

крика, говора людей, нет, это свищут неземные

птицы среди дрожащих точащих лучей.

Нет грани неба с черною землею, нет кра-

сок неба, леса и полей –: все залито сияньем предо

мною, дрожащим вихрем пляшущих лучей.

Пространство-царь упал в крови безглавый,

сокрылся в мрак безвестный и глухой.

Я – вездесущ: миры, лучи и травы мой облик

только, только облик мой.

11

О, краска каждая впивается когтями, когтями сердце,

сердце рвет мое!

Я закрываю слабыми руками от яда красок

бледное лицо.

Как я могу бестрепетно глазами роскошный день,

осенний день встречать, когда мне даже тьма горит огнями и

от огней мне некуда бежать.

Я, так любивший и впивавший звуки, под музы-

ку привыкший засыпать, я не могу теперь от острой

муки, простые звуки даже различать.

Аккорды звучные из комнаты далекой мне скрежетом и визгами звучат.

И слышу я во сне в ночи глубокой – ревет Тру-

ба и выстрелы гремят.

12

Я опрокинут точно чаша меда и светлый мед с

моих краев течет; мед, сохранявшийся из сотов

в род из рода, с моих краев течет в про-

странство мед.

Блеск дней звенящих, плеск ночей беззвучных!

О, радость, радость! Нет границ и слов...

Среди лугов сверкающих и тучных, среди беззвуч-

ных горних облаков.

О, радость, радость!

В золотом восторге я пал в объятья мягкие

твои. Из губ засохших крик любви исторгни, рас-

торгни все сомкнувшиеся дни!

13

Лишь только ночь отбросила рукою со лба волос гу-

стую пелену,

я слышу: голос мне звучит трубою и падает,

вонзаясь в темноту:

«Ты отдыхал в моих объятьях нежных, из

губ моих ты пил сладчайший мед и прославлял ме-

ня в стихах безбрежных, благословлял меня из рода в

род.

«Так знай, что этот свет и озаренье, чему тебе наз-

ваний не сыскать,

«лишь бледное простое отраженье, лишь слабая и стертая

печать.

«В сравненьи с тем, что ты, огнем сгорая, принять еще в

восторге осужден, –

«все это только копия плохая и прохо-

дящий быстролетный сон».

1924 г.                Лев Гомолицкий

Это и почти все остальные письма к А.Л. Бему находятся в собрании: Literární archiv Památníku Národního písemnictví (Прага). Архив А.Л. Бема. Письма Л. Гомолицкого. Местонахождение писем Гомолицкого к Бему далее указано лишь в случаях, когда они оказывались не в числе других писем, а среди стихотворений.

Стихотворения 6 и 12 обведены А.Л. Бемом.

2. Гомолицкий – Бему

7 июня 1926 г.

Pologne, Ostróg n. Horyniem,

zamek Ks. Ostrogskich

L. Gomolicki.

Многоуважаемый,

дорогой

Альфред Людвигович!

Сегодня получил Ваше письмо и сегодня же спешу Вам ответить.

Письмо Ваше пришло весьма и весьма кстати: меня очень тронуло Ваше внимание, а Вы представить себе не можете, как иногда бывает тяжело одиночество и отсутствие моральной поддержки.

Недостатки формы своих стихов я теперь вижу. Но проистекали они оттого, что я не писал, а пел, как птичка Божия, придавая больше значения процессу, нежели его результатам. Да и трудно бывает рассчитать: иной раз подходишь во всеоружии искусства и мысли, и ничего не получается, а то пойдешь в поле или вскочишь ночью и набрасываешь каракулями на первом попавшемся клочке внезапно неизвестно откуда пришедшее, а потом получается лучшее из всего написанного. Теперь я смотрю проще, а одно время я серьезно считал, что это по наитию, а потому и исправлять ни в коем случае нельзя. Теперь же я пробую исправлять – и ничего.

Вы пишете – учиться на Пушкине. Могу сказать, что хотя я и никогда не брал никого исключительно за образец, но чистота и простота его поэзии глубоко запала в меня еще в детстве. Но на той же полке детского шкапа стояли томы Шекспира и Фауста. И еще, посудите сами, для такой чистоты и простоты надо необыкновенно выкристаллизоваться и найти себя, я же еще до такой степени блуждаю и тыкаюсь носом, как слепой котенок в поисках материнских сосцов. Творчество мое вспыхивает и мигает, как свеча на ветру, а не горит ровным ясным пламенем.

Что же до искания и разнообразия формы, то к этому письму я прилагаю приложение № 2, в котором вы найдете уже не ямб, но дактиль[161]. Мне интересно услышать от Вас мнение об этом способе стихосложения. Это непрерывная строка трехсложных стоп. Предложения можно разнообразить началами их в стопах разного характера[162], а в середине рассыпать во всевозможных сочетаниях и со всеми промежутками внутренней рифмы. Получается гибкий, подвижный стих. Он наиболее соответствует моему нервному характеру творчества и пришел ко мне интересным образом в таинственном пророческом сне. Конечно, подготовка его была в яви, м<ожет> б<ыть>, подсознательная. Как-нибудь я расскажу Вам об этом. Назвал я это – ритм. Не метко. Но – «Стих о...», а тут «Ритм о...»

Критиковать не стесняйтесь, если Вы так добры заниматься мною. Мне это очень полезно и вместе с тем приятно.

Номер журнала «Своими Путями» с творчеством скитников жду с нетерпением. Мне очень интересно познакомиться со своими «братьями, ушедшими из мира». Рафальского я знаю, но как-то так вышло, что знаком с ним не был. Стихи же его мне изредка попадались, но мало. Имею понятие, что он самобытен и ярок в образе.

Благословение Ваше и обещание не погнушаться моими скромными подвигами в надежде пострига в <в>веренном вашей отеческой любви Скиту принимаю с благоговением, а также страхом перед Тем, имени Которого не произношу. Расстояние может ли быть препятствием для духовного сообщения, тем более что почта к нашим услугам. Говорите, хочу ли, чтобы считали меня в составе кружка? Несомненно. И не замедлю прислать что-нибудь для общей братской беседы в Скиту; Вас же разрешите с этих пор называть духовным отцом своим.

Что касается печати, то я, приготовив матерьял, пришлю Вам всё то, что есть переработанного и приведенного в надлежащий вид (чтобы показаться на люди – надо же ведь одеть галстук). Этого материала не много. Вы же с ним и поступите по своему отеческому усмотрению.

«Приложения» же только для Вас и моих отныне братий духовных. Не знаю, успею ли, но мне хочется послать с этим письмом несколько сценок из Петруши, в котором я поположил просмотреть весь путь, мной пройденный. Когда-нибудь соберусь: поправлю, перепишу и пошлю Вам обе части Петруши (а должно быть еще две – они в проэкте).

Мог бы я еще предложить братской беседе размышления и те мелкие открытия в узкой области свойственного нам искусства, пришедшие мне в моем затворе. Так о некоторых сторонах творчества Гумилева, о неиспользованных формах стихосложения, об соприкосновении областей религии и искусства. Но боюсь, что отстал, предоставленный самому себе без братской поддержки, а открытия мои могут быть маленькими Америками, давно найденными и изученными прежде. Вы же со своей стороны могли бы помочь мне рассказами о подвигах мужей и чудесах этого мира.

Зовут меня так же, как гр. Толстого – Лев Николаевич. Но это дело случая – меня хотели назвать иначе – Борисом. Говорят, что здесь есть некая таинственная связь с умершим тогда Львом XIII.

Живу я сейчас совсем в затворе. Из квартиры нас выселили; город дал комнатку в замке. Замок старый, построен в XVI столетии князьями Острожскими. В нашей комнате одно решетчатое окно, но и то на уровне пола. Темно и, откровенно говоря, сыро – ибо здание каменное, стены толстые – аршина 4-3 в толщину. Смотрю я на решетчатое окно, на собор, который рядом на той же горке – чем не затвор. А для столпничества есть маленькая коморка, в которой лечь нельзя. Если бы я был прежним аскетом, времен сражения плоти с духом – вот бы обрадовался этой обстановкой. Мама смеется: чтобы читать – надо лечь на животe на пол в самое окно. А я так работал – писал на сидении стула в самой нише окна, но быстро поднялся, забыв, где нахожусь, и разбил голову о верхнюю дугу ниши. Читать, впрочем, можно в дверях, что я и делаю. Служу я сейчас сторожем в одном учреждении.

Бью челом Вашему отеческому благоволению.

Лев Гомолицкий.

О получении сего письма напишите, хотя бы немного. Я буду знать, что оно дошло и всё благополучно. ЛГ.

3. Гомолицкий – Бему

18/VI/26 г.

Многоуважаемый

и дорогой

Альфред Людвигович!

Следом за письмом своим шлю несколько стихотворений, приготовленных для печати. Делайте с ними что Вам будет угодно, отдаю их в Ваше распоряжение[163].

Сегодня получил письмо от скитника Николая Вячеславовича Дзевановского[164]. Меня очень порадовало такое отношение ко мне. Мне кажется, мы сойдемся и сойдемся хорошо.

В этом же конверте Вы найдете мою грамоту прямо в Скит Поэтов, которую будьте так добры предоставить общей беседе Скита.

Тут же вкладываю вам открытки с фотографией замка, в котором живем сейчас мы. Крестиком я отметил нашу дверь.

Боюсь слишком обремянить пакет, а потому спешу кончить.

С уважением Лев Гомолицкий.

4. Гомолицкий – Бему

3/VIII-26 г.

Дорогой

Альфред Людвигович!

спасибо за весточку. Я недавно вернулся из деревни с черной работы, и мне стало вновь тепло и радостно, что не потеряна связь с остальным миром, а в ней – доля какого-то будущего. Странно, оттуда, где поля и поля бесконечные, а на них печать молчания и неподвижности; от дикарей, от обнаженной жизни, – поверить, что есть где-то гостиные, уставленные удобной мебелью, приличные черные костюмы и можно пройти по ковру в чистых и свежих ботинках, пожать руку человеку и слушать, как он будет говорить о интересном, значительном и умном. Смешно – я мечтал о театре, о его временном комфорте. Вернувшись в город, я первое время провожал глазами женщин, имеющих «свой» – городской вид. На газету я бросился как голодный на корку хлеба, а журнал «Перезвоны» вызвал восторг. Я плакал над многими его страницами, где рассказывается лучшими людьми нашими о том, как не умерла еще Россия не только в их сердцах, но и в действительности[165]. Боже, действительно, сколько было, и невозможно, чтобы это всё кто-то вычеркнул одним взмахом. Интересно, как подымается религиозное движение. Писатели, которые раньше не посмели бы и заикнуться об этом, теперь пишут о таких мистических явлениях, чудесах и видениях и так трогательно и бережно их показывают. И русский язык, который невольно начинаешь путать и забывать – живет и не то чтобы заглухал или теплился – нет, живет полной жизнью и расцветает.

В деревне я вглядывался в волны полей, бесконечно повторяющие купы деревьев и – чем дальше тем бледнее – точно в зеркалах, на бесчисленные ветраки, вертящие изрешеченными крыльями или стоящие расставив руки и отвернувшись от ветра – не желаю иметь с тобой дела, – в дикарей, не умеющих использовать все их окружающие богатства, в деревенские часы – солнце и луну круглую, источенную тенями – на нее воют бабы истеричные дикие монотонные песни – после моей малярной работы, после иссине-черного горьковатого хлеба – на меня веяло от всего этого такой крепкой звериной бесконечно упрощенной жизнью – что можно было забыть не только прошлое, всё утонченное, всё созданное культурой, всё, что было узнано и понято, но даже себя и подчиниться, слиться вплотную с жизненным потоком.

Вы говорите о дурных одеждах стиха. Но разве может быть другая поэзия, кроме поэзии мысли или поэзии чувства. Первая в религиозном порыве, вторая в непосредственной песне, рожденной тут же вместе со звуком (мотивом), вместе со слезами или смехом. А «стихотворение» – уже само слово – разве не искусственно. Искусственность уже там, где слова песни отрываются от ее мотива. Теперь же, когда поэзия задыхается в сверкающей роскошью форме, а содержание ломает эту форму и несет ее осколки и обломки, – мне тоже душно, Альфред Людвигович, и я ищу спасенья, чтобы не задохнуться. Я не могу идти по старой дороге, особенно когда я чувствую вечно живое теплое, дрожащее тело творчества, просвечивающее кровинками на хрупких ладошках. Меня одуряет его запах.

Ваш, любящий и мятущийся

Лев Гомолицкий.

Нашел в «Перезвонах» скитников[166]. Как интересно было бы познакомиться ближе, вплотную. Записывают ли то, что читается на беседах Скита? Как это было бы впоследствии интересно[167].

5. Гомолицкий – Бему

22/IX-26 г.

Дорогой и многоуважаемый

Альфред Людвигович!

Писал я Вам во Францию[168], может быть, слишком поспешно под впечатлением грубой работы, которая очень тупит человека, но имеет свое воспитательное значение. Теперь с тем большим сознанием засел за литературную работу.

За это время, как я сижу дома, я настойчиво занят своими делами. Главным образом стараюсь уяснить себе самого себя и, по Вашему совету, пересмотрел Пушкина. Результатом этого пересмотра следующие мысли:

Заслуги Пушкина неотъемлемы, для своего века он велик, для последующего – он плодородная почва. Но не следует ли задуматься над тем, что мы, имея кредит в международной лавочке, принуждены всё еще возвращаться всё туда же – за сто лет назад (1799 (!) – 1837). Художественность – разве об этом приходится говорить, разве это не само собой разумется? А мы до сих пор не можем преодолеть, всё спорим, сражаемся с хорошим, но всё же прошлым (чредою сходит младость и т.д.)[169] (не в этом ли футуризм? не это ли совремённая реакция к Пушкину?). Ведь не отсылаем же мы всякого пишущего стихами к Тредьяковскому за справками о стихосложении! А между тем в спорах мы проглядели поэзию – она остановилась, ее почти нет, ибо в ней есть всё, вплоть до внешних признаков национальности, но русской души – нет, той самой, которая пёрла отовсюду, но едва знакома с нашими поэтами. А ведь это естественнейший, необходимейший шаг после знакомства с законами языка и художественностью. Наша литература, призванная сказать свое слово, лишена главного органа выражения, ибо выразительницей народной души (если таковые есть у народа, а у русского ли народа нет души!) – есть поэзия.

Вот что я думаю о Пушкине и поэзии. Что касается меня, Альфред Людвигович, Вы советуете мне вернуться к обычной структуре стиха. «Стих требует строгой одежды – говорите Вы – так четче и виднее самому недочеты». Я, помнится, посылал Вам ритмы еще до того времени, как к ним коснулась обработка, написанные под свежим впечатлением стихов. Теперь я знаю, что ритмы требуют рода поэзии особого и особой формы произведения. Всё это и сейчас молодо, только прощупывается мною, и я уверен, что, когда покажу Вам результаты моей дальнейшей работы, Вы измените свое мнение. Главное достоинство ритмов то, что, ничего не отнимая от поэзии, они расширяют кругозор мысли, дают возможность вносить большее разнообразие в содержание. Меня всё больше захватывает эта работа и горизонты всё расширяются. Мне было бы полезно и любопытно услышать, что думают о ритмах скитники. Для того же, чтобы они могли ориентироваться в ритмах, я посылаю несколько вырванных отовсюду образцов. Но следует помнить, что это только гаданья-намëтки. Что же до видимости своих недочотов, право, Альфред Людвигович, это не делает разницы. И ритм имеет свои строгие законы формы, как стих. Стих же для меня – увы – отпетая песнь. Как-то в «Дуновении» я, ещо сам не сознавая, обмолвился об этом, и теперь мое же пророчество сбывается. Я потерял такт в стихе, я запутался в звучности рифмы и ухищрениях формы – я стал слишком изощренным и потому холодным. После Блока и Гумилева разве идея стиха не достигла крайнего развития, и такого крайнего, что я, не подчиняясь им даже, – задыхаюсь и вижу, что все задыхаются точно так же. Надо свежих просторов, надо выходов. Сгоряча из деревни я обмолвился о песни, о возвращении к первобытному, но нет – где уж теперь быть первобытным – это после всего-то! – слишком бедное поле мысли, слишком несерьезно. Песня не любит мысли. Да и Блок часто обращался к роману и звучал не хуже музыки. Это не то. Нужна твердая почва, нужны свежие ветры, нужны традиции, необходимо поле деятельности – выявление настоящего лица русской литературы, а не иноземных маскарадных красок.

Мой путь, Альфред Людвигович, пока я пришол вплотную к традициям русской литературы (это случилось сейчас) – разнообразен. Я сознательно побывал во всех лагерях русской поэзии вплоть до футуризма (уничтожая свои ученические произведения, пережил радость захлебывающегося художества, когда тема безразлична, и наслаждение освобождения от традиций, и муки воплощающейся мысли). Теперь я знаю, что значит заблуждение; мысль, пойманная со стороны внеобщего течения народной думы – заводит часто в губительные дебри; и я оценил значение русской прозы и бесславие русской поэзии. Я ни с чем не сражаюсь, ничего противоположного прошлому не ввожу, я иду только своей дорогой, туда, куда ведет меня моя индивидуальность. Наоборот, я пойду рука об руку с очистителями русского языка, ибо, если Вы уловляли что-либо запутаное в моих стихах, это ничто иное как результаты – не направления, не непонимания – но муки воплощающейся мысли. Тем более, что мысль эта уже не мысль от углубления во жизнь духа. С духом не могли справиться не одни русские стихи – и Уитмэн писал свои одухотворенные поэтические откровения – прозой, отказавшись ото «сладенькой патоки рифм». Но это заблуждение – дух не чужд гармонии – он сама гармония и поэзия; он должен поместиться в стихи, правда преобразуя их, поднимая их до своей глубины от пошлости побрякушек.

Пусть скитники подумают об этом. Мне очень хотелось бы услышать их голос. Но до сих пор мы еще не знакомы достаточно, т.е. я-то вовсе ничего не знаю о их жизни. Писал мне Болесцис, правда с дороги, и,

м<ожет> б<ыть>, мой ответ не дошол до него. Если он уже в Праге или же скитники знают его адрес, пусть передадут ему мое письмо, которое я вкладываю в этот конверт.

Привет Скиту, привет Вам, дорогой Альфред Людвигович, привет из моей кельи.

Лев Гомолицкий.

Острог.

Отрывки ритмов.

«На бледном коне улыбается всадник; с седла наклоняясь, глядит прямо в мутные блики расширенных глаз; поднимает к груди своей и – точно ласка забытая матери, каждая ласка его! Золотая надежда восходит сжигающим сонцем, и метят лучи его прямо в избитое серце. Мастями покрыто промерзшее синее тело, повито одеждами тяжкими, бережно сложено в мягкой душистой траве под ветвями, склонившими плод, соблазнявший беспечную Еву: его мутно-синие соки – прозрачны: на сонце видна серцевина, – но нет в ней семян и пророчества будущих жизней... Покой. Все мертво – все беззвучно, как тени, все призрачно...»

Отзвук слепительной сказки, которую где-то питало мое человечье усталое серце, скрывая от взглядов насмешливых разума и от протянутых кончиков пальцев ослепшего духа!

6. Гомолицкий – Бему

27/XI.26

Дорогой Альфред Людвигович!

С одной стороны грубая работа, которая делала то, что, вернувшись вечером домой, уже нельзя было ни на чем сосредоточиться, с другой недомогание мешали мне спешить с ответом на Ваше письмо, которое для меня всегда праздник, тем больший, чем реже такие праздники сменяют мои будни.

Да и Вы задали тоже задачу, которой мне всё же не разрешить. Не помню хорошо, в какой обстановке вырвалось у меня то письмо, затронувшее вопрос о «мужике», о «народе», но я не чувствуя себя достаточно подготовленным для разрешения этого вопроса. Одно думаю я: письмо то все-таки вырвалось, и вырвалось, должно быть, искренне, значит было какое-то ему основание, какая-то правда[170]. Вы правы, сталкиваясь с деревней, я совсем иначе рисовал ее, а то, что я видел в ней во время революции, было далеко от старых, литературных больше идеалов. Веры в народ у меня нет, не может быть, нет никакого основания иметь ее. Но мне думается где-то очень в глубине: всегда было и будет одно – все люди; никакой революции не изменили еще законы человеческой жизни и не важна среда; нет явления, которого нельзя было бы понять, но всегда – всё будет страшно, мертвянно и уродливо, и узко – без Любви.

Простите, Альфред Людвигович, что я пишу карандашем на обрывке, но я искал и не нашел ручки. Потерять ручку не трудно, если приходится писать на кривом столе, преимущественно обеденном, да еще в вечно темной комнате.

Хочется мне послать Вам свое Дуновение, я уже и начал переписывать, но что-то мне трудно это дается.

Эта книга моeй любви написана исключительно для «себя». Я писал потому, что мне некому было рассказывать того, что меня волновало и наполняло; я освобождался от самого себя и от копящихся во мне впечатлений. Этот самоанализ или верней самосинтез и наперсничество с самим собою – только одно всегда толкало меня писать. Мне что-то всё чаще приходит – это и есть именно то, для чего вcе пишут; а называемое литературой – только случайные отрывки вот этого не менее случайного дневника. Так ли нужна книга, так ли полезна, как принято о ней думать – нет – говорить. Тем более, что написанное уже почти мне не нужно, оно как выброшенное в откровенном разговоре – если волнует, то ложно, если напоминает, то напрасно. Я ношу Дуновение всегда с собою в боковом кармане, но в этом есть что-то недостаточно продуманное, неосознанное, ибо я его никогда не перечитываю, не могу перечитывать. Раскрываю и тупо смотрю, слова, столько раз переписанные, больше ничего не говорят, как заученное наизусть в детстве.

Но я всё же перепишу и пришлю Вам Дуновение. Я его показывал близким и знакомым, хочу показать и Вам и Скиту. Я присматривался к тому, как понимают этот неполный дневник с намеками на события, и чаще всего его читали как «стихи». «Стихи» это особый термин, выработавшийся у читателя, т.е. что-то, что можно читать и с конца и с середины без ущерба для получаемого впечатления. «Я стих читаю всегда так – разворачиваю книжку где придется». Кто бы это сказал хотя бы даже о сборнике рассказов или полном собрании. Затем следует уверенность, что стихи выдумываются, да еще и по трафарету. Слова ничего не значат – это не символы переживаний, а одни отблески, не намек на несказанное, а баловство от нечего делать.

Но еще хуже, когда те, с которыми я переживал некоторые страницы, не признают такой формы записи. Мои символы для них мертвы или вовсе ничего не значущи, если я, передавая слишком глубокое и острое чувство, сказал о нем несколько повышенно – им это кажется передержкой и фальшью. А главным образом всё наследство русской поэзии, без которого как же можно.

Один, кто действительно старался вчитаться и вжиться, уловил неясную скорбь тона и стал в тупик перед настоящим смыслом, нашел вехи, путеводящие в этот смысл, но поленился пройти дальше или не сумел. А мне видится идеал говорить так много, как много говорил Толстой своей философией, открывать глазам читателя новые миры и новые возможности. Но к стихам уже давно есть предубеждение, чтó, мол, ждать из Назарета – настроеньица, картинки, в лучшем определения более-менее меткие. Потому у меня и такая нотка – «для себя».

Что касается до того, что якобы стихи особенно говорят влюбленным, – я вспоминаю эпизод моей первой любви. В напряженный момент почти экстаза, близко друг к другу мы ощущали присутствие не то смерти, не то жизни. Рука потянулась в забывчивости к столу, я раскрыл томик Гумилева «где придется» и прочел:

«Здравствуй, Красное Море,

акулья уха, негритянская ванна»[171]

и расхохотался, засмеялась она, и мы долго не могли успокоиться. Строчка ничего не разрушила, но она была так не у места, так неудачна, что даже теперь я не могу прочесть ее без улыбки.

Вы писали мне, Альфред Людвигович, что мои стихотворения будут напечатаны в Своими Путями. Совершилось ли это? Кстати, посланные для печати стихи были из Дуновенья.

Привет скитникам и пожелание истинного порыва творчества. Я пишу, но редко и мало, а всё же пишу.

Ваш Лев Гомолицкий.

Всё хочу спросить у Вас, Альфред Людвигович, что сейчас делается в литературе? До меня сейчас долетела Митина Любовь Бунина, не столько Митина, сколько последующие рассказы оставили после себя что-то. Чувствуется сравнение, иной масштаб, переоценка, и всё это не лестно для русского человека и мужика. Но сквозит и эта нотка: было далеко не так хорошо, да и всегда и всюду что жизнь останется жизнью. Это даже через печаль о родине и родном.

Бунину, конечно, уже не мечтать о собственной жизни, но в вырывающемся у него порою «конец» и «никогда» слышится что-то большее.

Что такое Чураевка Гребенщикова? И пути открывания (кажется так) Рериха?[172] Я что-то где-то слышал – кажется в Перезвонах.

7. Гомолицкий – Бему

27/XII.26.

Дорогой Альфред Людвигович!

Сим выполняю обещание. Дуновение летит к Вам. Если новый год для Вас праздник, тем более кстати придется письмо к этому празднику.

Для меня новый год – подведение итогов. В этом же году я подвожу итоги не только разумом, я уже подвел их где-то гораздо глубже. Из всех влияний, из всего пережитого я взял нужное мне и закрепил за собою. И одним, из трех главнейших влияний, было Ваше. Хотя и сейчас я еще почти ничего не знаю о скитниках и мне остается пожалеть, что я отделен пространством, которое, пожалуй, ничем не заполнить, но Ваши письма со мной и я всегда могу перечитать их, что я сейчас и делаю.

То письмо, которое я получил 7.VI и в котором Вы поздравляли меня скитником в такой для меня трудный момент и так вовремя, навсегда останется для меня радостным воспоминанием. Вы обласкали и ободрили мое Дуновение. В дальнейшем Вам послышался диссонанс между моим творчеством и мной, отнесенным к народу. И вот мне приходит в голову, в чем разница наших отношений к этому отвлеченному народу. Для меня это уже не понятие угнетаемое, а потому нуждающееся в защите, для меня нет вовсе этого понятия, но есть реальные единицы, пользующиеся теперь большими правами, чем я, поквитавшиеся и взявшие где свое, где меньше, где больше, и, следовательно, я ничего больше не должен. Меня ничто не связывает, никакое предубеждение. Я переношусь в область человеческих взaимоотношений. А тут уже всё зависит от сконцентрированности, динамичности моего лучшего Я. Прошлые два года были для меня реакцией после сильного напряжения, выразившегося в «свете» (Дуновение)[173]. Я копил в себе силы и, следовательно, по возможности охранял их от чужого взора. В деревне же сразу почувствовалось понижающее давление на мое поле. Я боролся за самого себя, выискивая способ самозащиты.

Что касается вопросов творчества – я всё больше полагаюсь на то, что вечно движется и не поддается предугадываниям и что нельзя заключить в любые рамки по желанию – т.е. на жизнь. Что здесь больше – случай или судьба, или что меньше? Каждый идет своими путями, куда увлекает его собственное я, не спрашиваясь, где бы он был лучше или хуже, больше или меньше, и как это отразится на общем потоке.

Если Вам любопытно следить за моей работой, я приписываю сюда несколько отрывков из моего цветничка – всё непосредственно относится к этой осени:

–––

1

«Поздно просить мое сердце в награду тебе за

твое.

«Было время, когда моя жизнь, как бутон, за-

ключала весь свой аромат в глубине ее сердца.

«Теперь я его расточил далеко и везде.

«Мое сердце уже не мое, я не властен дарить его

только одной –

«оно отдано многим» (Тагор).

Всем – одной и всему.

Торжество этой гаммы парит над летящей Зем-

лею и кроет свистящие вихри, крутящие смуты

волн.

Нет различия тихих сердец – все трепещут и пле-

щут горячие соки – от Солнца и недров Земли, до

кровавого сердца людей, до зеленого сердца Травы.

Повернулись за светом цветы моего дорогого венка,

в лепестках пробежали прозрачные нервы, текут

ароматы, и первые звезды горят в темных

каплях росы.

2

Ненависть вашей страны ничего не родила во мне

кроме скорби.

Так мало у вас любопытства, так мало в вас

веры найти что-нибудь, что вы даже не ищете –

– книга пылится на той же заглавной странице.

И все же вы правы всегда.

И когда я гляжу на покрытые пьяным румянцем

женские лица, когда я встречаю упрямую тень недо-

верия в складках прищуренных век, в уголках уд-

линнившихся губ, и когда обрезаюсь о мутную ненависть

ваших испуганных глаз, – повторяю:

вы правы всегда.

Я когда-то узнал, что не надо вам даже причин

для проклятий и крови. Тогда – охватил меня страх и от-

чаянье. Нынче же я повторяю:

вы правы всегда.

Как мент<o>рам написал я на сердце своем эту фразу,

в уме моем эти слова постоянно блестят, только

выйду на улицу или войду в ваши двери.

Вы правы всегда.

3

Еще раз я пришел рассказать то же самое нес-

колько иначе.

Видеть не значит еще созерцать;

знать не значит еще познавать,

а любить     –          возлюбить.

Я хочу быть тем с, этим в, этим по, при-

бавляемым к вашему зренью и знанью, и вашей любви.

Будьте только со мной, претворите в себе мои

токи, найдите залог ваших по.

Каждый лист составляет листву, и солдат уже

войско. Мой новый ряд цифр в старой формуле есть

настоящий Ответ.

Не глядите на цифры и эти подсчеты (здесь я

только школьник), взгляните в ответ (тут я Творче-

ство, тут я Творец).

–––––

В заключение я хочу просить Вас не забывать меня весточками. И если бы я имел номер Своими Путями, особенно тот, в котором Вы писали о Ските (кажется, 12-13)[174], м<ожет> б<ыть>, мы нашли бы больше точек общения. Я пытался выписать его через Варшаву, но там просто не осведомлены об этом. Скажите, как это можно сделать – непосредственно из Праги? Куда обратиться?

К нам недавно в Острог заезжал пр<офессор> Сокольцов, мой бывший учитель по Варшавской гимназии. Заходил в наши края – осматривать зáмок[175]. Все-таки, как бы там ни было, а в нашем сегодняшнем доме много вековой задумчивости и благородства.

Ваш Лев Гомолицкий.

8. Гомолицкий – Бему

5.II.27.

Острог. Замок

Дорогой

Альфред Людвигович!

Благодарю Вас за весточку, которая всегда радует меня, каких бы размеров ни была она. Я и не думаю считаться с Вами ответами, так как знаю, что Вы очень заняты, и, как Вы знаете, пишу всегда, когда мне есть что писать. Я рад за свое Дуновение, так как оно связано с красивым периодом моей юности, когда в борьбе рождалась моя настоящая жизнь. Тогда всё вокруг было красочно, певуче и значительно, и я не мог писать иначе как стихами. Случайно я обмолвился в Дуновении: «Уходят... сверкающие песни и, разлетясь, падают во тьму»[176]. А оно оказалось пророчеством. Дуновение – это песнь посвящения, которую я пропел. Я не хочу писать ничего больше о Дуновении, чтобы не повлиять как-либо на Ваше мнение. Мне хочется услышать его целиком, без расчетов на всё то, что заставило меня писать так именно, как я писал. Вчера я даже написал Вам длинное письмо о многом касающемся моего творчества. Но сегодня я отложил это письмо до другого раза и пишу вновь, именно ввиду этого. Вы заметили, что на обложке Дуновения стоит два четных года. Осенью прошлого строго периодически меня посетило похожее настроение. Эти состояния (наиболее полно для 24 года описано в свете[177] – длилось неделю) у меня всегда сопряжены с подъемом всех способностей – ума, воли и творчества. В прошлом году я, конечно, был уже не тот. У меня был четырехлетний опыт и я кое-что читал и знал. Я почувствовал, как, впрочем, и всегда, в таком же положении, необходимость разобраться в себе и удалиться от всего рассеивающего. Я приостановил все знакомства, закрылся в маленькой дверной нише, замурованной с одной стороны, а с другой отделенной от комнаты дверью, и здесь на площади кв. 1½ арш., при лампе днем и вечером, заперся почти от всего внешнего, чтобы обдумать и взвесить свою жизнь и самого себя. Тут, после последнего письма к Вам я написал книгу Солнце, где просмотрел всю свою жизнь, весь свой маленький опыт[178], начал две другие и наметил (и приступил к выполнению) несколько переводов, которые должны стать параллельно моим работам в будущем. Со всем этим я Вас познакомлю, а Солнце пришлю так же, как Дуновение, но после некоторой обработки и упорядочения. В этой книге, которая должна стать если не выше, то наравне с Дуновением (я лично вижу в ней крупный шаг вперед и семена будущих деревьев), есть много поясняющего Дуновение и всего меня. Но достаточно обо мне.

Мне писали, что Годы прекращаются[179]. Как это жалко. Потому жалко, что в Годах я видел много хороших задатков и Годы росли, и потому еще, что теперь очень мало журналов, где действительно интересовались бы будущим русской литературы. И положение в этом смысле всё ухудшается.

Перечитывая старые Сов<ременные> Записки, я наткнулся на автобиографический отрывок Бальмонта, где он рассказывает о своих встречах со смертью. 22-х лет в порыве юношеского волнения на почве любви он выбросился в окно из третьего этажа[180]. Поэт сломал обе бедряные кости, руку и рассек висок. Целый год понадобился на преодоление этой глубокой жизненной раны, и, несомненно, такой человек подстрелен уже навсегда. Он свидетельствует, что этот роковой случай дал толчок расцвету его творчества, жадности к жизни. После этого Бальмонт становится понятным целиком, а творчество его приобретает живой интерес. Всё объясняется глубоко психологически, а не отвлеченными рассуждениями о Ницше и реакции. В сущности, каждый приходит сказать одну идею или один момент своей жизни. Что бы было Бальмонту в самом начале так просто пояснить себя? Но с другой стороны, что помешало ему это сделать?

Чем дольше я смотрю в туман прошлого русской поэзии, тем крупнее и значительнее вырастает перед моими глазами фигура Державина. Под неуклюжестью, внешней рассеянностью жизни в нем скрывался очень глубокий, вдумчивый и значительный человек. Может быть, только обстоятельства светской жизни не дали достаточно развернуться этим задаткам. Я не буду говорить о силе и яркости его таланта – это сразу бросается в глаза; я хочу Вам напомнить один эпизод жизни Державина, который Вы, может быть, забыли в деталях или не достаточно внимательно вгляделись. В объяснении к оде Бог (как-никак переведенной на многие языки) Державин пишет:

«Автор первое вдохновение или мысль к написанию сей оды получил в 1780 г., быв во дворце у всенощной в Светлое воскресенье, и тогда же, приехав домой, первые строки положил на бумагу, но, будучи занят должностию и разными светскими суетами, сколько ни принимался, не мог окончить оную, написав, однако, в разное время несколько куплетов. Потом, в 1784 г., получив отставку от службы, приступил было к окончанию, но так же по городской жизни не мог; беспрестанно, однако, был побуждаем внутренним чувством и для того, чтобы удовлетворить оное, сказав первой жене своей, что он едет в польские свои деревни для осмотрения оных, поехал и, прибыв в Нарву, оставил свою повозку и людей на постоялом дворе, нанял маленький покой в городе у одной старушки-немки, с тем, чтоб она и кушать ему готовила; где, запершись, сочинял оную несколько дней, но, не докончив последнего куплета сей оды, что было уже ночь, заснул перед светом; видит во сне, что блещет свет в глазах его, проснулся, и в самом деле воображение было так разгорячено, что казалось ему, вокруг стен бегает свет, и с сим вместе полились потоки слез из глаз у него; он встал и в ту же минуту при освещающей лампаде написал последнюю сию строфу, окончив тем, что в самом деле проливал он благодарные слезы за те понятия, которые ему вверены были».

Вы знаете, как я исключительно интересуюсь всем, что касается литературы, и потому меня очень заинтересовало Ваше обещание (глухое и краткое) сообщить нечто о ваших литературных планах. Но тем не менее, при первой возможности буду знакомить Вас с течением моей работы и постараюсь закончить и прислать мне дорогое Cолнышко[181].

Уважающий Вас

Лев Гомолицкий.

9. Гомолицкий – Бему

3. III. 27.

Острог. Замок

Дорогой Альфред Людвигович!

Давно собирался Вам написать, но то увлекала работа, то, протягивая руку к почтовой бумаге, я чувствовал, что письмо еще не готово во мне самом.

Три раза говорил я с Рафальским; читал Своими Путями, выслушивал внимательно всё, что говорил мне Рафальский о «Дуновении» и Ритмах. Сам Рафальский благоговейно декламирует Маяковского[182], а свое творчество превращает в ювелирную работу. Я вслушался в Маяковского, внимательно перечел отрывки – я не доверяю Маяковскому. Во 1. Он что-то очень предупредительно спешит за настоящим моментом, во 2. он клевещет на Уитмана[183]. Никогда Уитман не имел ничего общего с Маяковским. Маяковский только поверхностно перелистнул Уитмана. Но действительно всё лучшее в Маяковском есть бледная пародия на Уитмана. Маяковский совершает преступление, так как создает в русском читателе превратное понятие об Уитмане[184]. Необходимо дать хороший перевод Leaves of Grass и ряд статей о творце Новейшего Завета, так как эта удивительная книга есть прямое продолжение Евангелия и отстает от него так же, как Евангелие отстает от Пятикнижия.

Рафальский говорил, что, может быть, представится возможность издать сборник Скита. Это хорошая мысль, надо только возможно полно использовать случай. Формат, платье, шрифт, расположение материала, содержание – всё должно слиться и дать цельное впечатление. Как бы была у места впереди сборника Ваша вступительная статья![185]

Литографированный сборник или ежемесячник очень удачная мысль, если его внешний вид вполне отвечает художественным запросам. Я видел нечто подобное в Варшаве у студентов. Но у них это были бледные листки слегка подрезанного обыкновенного формата писчей бумаги, неряшливые и совершенно неразборчивые. У нас в Остроге в распавшемся теперь литературном содружестве Четки очень практиковались рукописные «издания» и почти ежемесячно выходил журнал нормального формата книги, около 100 стр. номер. Я пришлю Вам статью об Уитмане его друга[186] и кое-что из Leaves of Grass, переписав по образцу, установившемуся у нас путем трехлетней практики. Наши запросы ограничивались рукописью, одним экземпляром, мы располагали своими ограниченными средствами – но то же можно осуществить и в иных размерах, достигнуть же можно очень больших результатов, по обложке почти неотличимости от книги.

Хотелось бы мне еще обратить внимание Скита на удивительное явление русской литературы – стоящую особняком и, кажется, печально пропущенную (свидетельство страстности и узости в современном) поэзию Рериха. Правда, временами он звучит как Тагор (в чем же беда хотя бы и этого, мало русских поэтов звучало по-Байроновски и еще на какой-нибудь иностранный лад?), но Тагор и Рерих противоположны по духу. Тагор чистый лирик – его поэзия моменты его жизни – на религиозном фоне вспышки сомнений и экстазов, все тонации чувства и мысли. Рерих – та стадия, когда все сомнения и уроки пройдены, выучившийся становится учителем. Я читал лишь Цветы Мории. Рериху подражать нельзя. Его поэзия неотделима от его религии. Это школа религии. Но тем удивительнее ее несомненное достоинство. До сих пор лишь на Востоке умели так сливать поэзию и школу. Тагора, по правде говоря, я не люблю за его специфичность тем и идей, хотя образы его – восторг. Рерих совсем не специфичен – у него нет догмы, чуть-чуть он приближается к Уитману. Есть даже вовсе Уитмановские нотки: «Не знаю, когда сильно слово твое? – Иногда ты становишься обыкновенным. – И, притаившись, сидишь между – глупцами, которые знают так – мало. Иногда ты скажешь и будто – не огорчаешься, если тебя не поймут. – Иногда ты смотришь так нежно на незнающего, что я завидую – его незнанью. Точно не заботишься – ты свой лик показать. И когда – слушаешь речи прошедшего дня, – даже опускаешь глаза, точно – подбирая самые простые слова. – Как трудно распознать все твои – устремленья. Как нелегко идти – за тобою»[187].

Оглянувшись на Запад или Восток, с какой грустью возвращаешься к нашей широкой дороге. Какая мелочность – сколько слов ни из чего в напрасных спорах кто виноват – отцы или дети, где есть литература – там или здесь. Анкеты, речи, статьи. И чем больше слов, тем глубже болото, тем мельче в душе и уме. Ли-те-ра-тура! Никто из спорящих не замечает, какое это меткое жгучее клеймо. Поэзии русской сейчас нет: бытовые картинки лучшее, но это не поэзия, а лишь фокус, искусство поэтическим языком рассказать о самом непоэтическом, чем всегда движется современность. Потому он и лучшее, что удивляют: как это он так устроил, что убийство, бойня, насилие вылиты в такие удивительно художественные формы. Дух эпохи, то, что дает нам силу, что движет нами, что определяет нас со всех сторон и потому останется вечно, еще только копится, назревает, а мы лишь учимся, запасаемся средствами, чтобы когда оно придет и потребует от нас или от кого-то из нас, – мы бы не растерялись, но оказались бы во всеоружии, отчетливо сознавая свои силы и возможности.

Что касается Дуновения (Ямбов) и Ритма (дактилей), конечно, не от материала зависит художественность произведения (мрамор или полотно!). Не в том дело. И доказать можно всё, но только в осуществлении или вернее в результатах. Но я вообще начинаю охладевать к Тониту. Я слишком прост для него и многосторонен. Тонит держит меня в повышенном тоне, я могу им писать в наивысшем подъеме, что не только утомляет, но и разрушает (сокращает жизнь). Это не значит, чтобы я не мог писать им холодно, но тогда наруже весь мой технически запас: получается скелет вместо человека. А такие скелеты я не собираю и не выдаю за себя. Здесь мне неуютно и холодно. Как-то не по себе, точно в чужой стране, среди иностранцев, без родного слова, без родственного лица. Я не ставлю никаких граней, я не даю никаких обетов, м<ожет> б<ыть>, благополучно к 30 годам начну писать сонеты. Но пока меня влечет весна. Во мне всё закипает при мысле о творчестве. Замыслы мне не дают спать. Если ничто не помешает, эта весна будет великолепным взрывом, несущим новое, м<ожет> б<ыть>, не только мне одному.

Той же радости желаю и Скиту.

Всегда

вполне Ваш

Лев Гомолицкий.

10. Гомолицкий – Бему

29.III.27

Острог. Замок

Дорогой

Альфред Людвигович!

Обещал я прислать образец наших рукописных «изданий», но вижу, что сейчас это едва ли выполнимо. В прежнее время было больше усидчивости и условия pаботы (т.е. обстановка) – иные. Переписывали мы печатными буквами, причем достигли большого искусства. Но я убедился, что прямой почерк производит еще лучшее впечатление, тогда как почерк, идущий вкось и средн<его> размера, недопустим и уродлив для подобной переписки. Мы делали рисунки оригинальным способом, переводя со стекла (рисуя на стекле и сводя с него на простую бумагу). Можно такие рисунки делать тремя красками: получается очень изящно. Однако третий отпечаток уже настолько бледен, что на нем почти ничего нельзя разобрать. Это в скобках.

Посылаю пьеску, написанную в этом году. Весна всё что-то обещает, просветами является звучание, но цельного полнозвучного – нет.

Ради Бога, Альфред Людвигович! что слышно о сборнике? В тоске мы с Рафальским взываем к Вам, невольно обращая взгляды (или взоры) к Скиту. Встреча с Рафальским заставляет меня подтянуться и немного встряхнуться из нашего вечного сна. Мы собираемся пробить стену инертности и поставить ряд вечеров и (верх дерзости) захватить и сделать художественно и достойно день культуры. Но если всё это завершится благополучно – мы будем героями и Скит должен будет поставить нам памятник на какой-нибудь площади Праги.

Весь Ваш   Лев Гомолицкий.

11. Гомолицкий – Бему

11.V.27 г.

Воистину Воскресе, дорогой Альфред Людвигович!

Благодарю Вас за подарок, который припасли для меня к светлому празднику – Ваше искреннее доброе письмо. Зачем Вы так осторожно подходите к оценке моих посылок, точно мне может причинить напряженность самое необходимое для меня и всегда приносящее пользу – Ваше откровенное мнение. То, что я так долго был предоставлен самому себе (без руководителей и без книг), так повредило мне и задержало развитие; и я теперь со страхом думаю – можно ли нагнать потерянное, не слишком ли я исковеркался, для того чтобы выправиться, наконец найдя долгожданную поддержку. Вы были правы, Альфред Людвигович, не одобрив ритмы. И хотя я всё же думаю, что в этой области можно тоже работать, тем не менее итоги этого периода для меня оказались плачевны: я разучился писать, звучать и молиться стихами. Сейчас я переживаю какой-то пугающий меня перелом. До сих пор периоды неписанья никогда не затягивались дольше двух месяцев. Когда же я не пишу, я не чувствую своего права на жизнь. Весна не оправдала ожиданий, впереди же год, требующий от меня нелюбимой, подавляющей работы. Ради нее придется оставить всё остальное, отложить в сторону незаконченные, недоделанные тетради, с хаосом всяческих сомнений, начинаний, неудовлетворений: всё написанное до сих пор, на что я возлагал столько надежд когда-то. В числе сомнений я оставляю недодуманное о завершенном пути в рус<ской> поэзии чуждого нам тонита, о слиянии с народным творчеством, о выработке новой стихотв<орной> формы, основанной на народной песне, стихе, ритме. Другая страстная надежда ввести рус<скую> поэзию в число мировых, поднять ее, дать ей огромную задачу, чтобы и на русском языке могла прозвучать строчка Шелли: поэты – непризнанные законодатели мира. Моя первая (вдохновенная) любовь давно требовала от меня своей эпопеи, и я боюсь, что если не сейчас, то уже никогда я не сделаю этого. В таком хаотическом виде я оставляю всё, чем до сих пор жил, чрез чтó смотрел на мир, окружающий и ожидающий меня у последнего дня.

С Рафальским мне было очень интересно познакомиться и очень полезно выслушать его замечания о Дуновении. Сонеты его мне очень понравились[188], хотя и поспорил немного с их автором. Я обратил его внимание, что сонеты рассчитаны на известную эрудицию и вкус и дают меньше пищи уму, чем это можно бы от них требовать. Последнюю мою присылку Раф<альский> тоже раскритиковал[189]. Я думал над ней и решил попытаться исправить. Первые страницы я вычеркнул и начал с: «По лугам, по пустырям разные травы...», закончил же словами: «неподвижной застывшей улыбкой». Везде вместо Миша написал я Мишино – мое, и в одном месте вовсе вычеркнул слово «Мишу». Разговор же его с ночью окружил скобками – надо что-то с ним еще сделать. М<ожет> б<ыть>, так и получится нечто лирическое. Рафальскому передал, что Вы просили, и обеспокоил его – так как он Вам писал и думает, что письмо не получилось. Спрашиваете, что буду делать летом? Хочу сделать последнюю попытку вырваться в атмосферу умственной работы, учиться, чтобы стать на ноги и в перспективе завоевать право опять вернуться к любимому труду. Значит, буду делать отчаянные усилия. Ближайшее: буду красить крыши, выправлять Дуновение, которое предстало передо мною во всех своих недочетах (есть безнадежные пробелы) и отнимать у себя время для дня рус<ской> культуры: декорировать зал с Рафальским, готовиться к реферату, который поручен мне; заниматься. Посылаю миниатюры по Вашей просьбе[190]. Привет Скиту. Искренне и всегда Ваш

Лев Гомолицкий.

12. Гомолицкий – Бему

28.VIII.27 г.

Дорогой Альфред Людвигович!

Как живут там в вашем далеком шумном мире? У нас покой полей. Я недавно вернулся из паломничества: посещал проф. Марцинковского (он знает Вас) в его родном селе[191]. Я сжился с местной природой и не променяю ни на что другое ее прозрачных далей, раскинутых лесов, волнующихся гигантских волн-холмов и этих мирных дорог – мягких, широких, как улицы столичного города. Это символ жизни – и счастлива та жизнь, для которой может служить символом вот такая дорога. Родное село профессора расположено на четырех холмах, группирующихся в форме подковы; холмы покрыты садами, как лесом (протяжение – 4 версты), так что издали видны только деревья, из которых выглядывает всего несколько крыш и каланча монастыря. А вокруг бескрайние поля – холмы, леса, просеки, дороги – вид верст на 20 кругом.

Я присутствовал на чтениях Евангелия, которые профессор устраивал в своем саду для соседей-крестьян, и слышал беседы крестьян, и убедился, что в народе есть большой интерес к религиозным темам, а Евангелие, пожалуй, единственная его точка соприкосновения с интеллигентом. Я не предполагал, что среди них есть люди, так много читавшие разных книг и знающие наизусть страницы из Библии.

Там я прожил неделю у знакомых – в семье священника в оживляющей атмосфере – потерянной теперь многими людьми – деятельной любви. Написал последнее свое стихотворение периода Дуновения, который должен же иметь свой конец, как и всё. Еще раз проработал этот период, начиная с 21 года, и составил второй сборник «К полудню», в котором многое незаметно вкрапляю и от 27 года. Так со спокойной совестью я откладываю эти две книжечки пока в левый угол стола для вылеживания и окончательной отделки. «К полудню» посылаю Вам в этом письме[192].

На днях говорил с Рафальским. Он точно не одобряет мое знакомство с Марцинковским и как бы с упреком моему настроению спрашивал: пишу ли я? Я не считаю заплаты на старом – «писанием»; писанием я называю творчество, помогающее мне идти вперед и раскрывающее передо мною новые перспективы, и потому я ответил, что ничего не пишу, а в оправдание спросил в свою очередь: а вы пишете? На что Сергей Милич мне отвечал тем же «нет». – Но почему? (ведь вот у вас значит должное настроение – жизненное, т.е. материалистическое). С.М. ответил – не о чем. (Я подумал: как же не о чем – ведь целый мир вокруг, жизнь во всем ее многообразии форм и идей – этого не сказал, так как С.М. имел очень смутный вид.)

Марцинковскому показал несколько стихотвор<ений> из Дуновения (отвлеченных). Его мнение, что они писаны искренне и нигде не слышится натянутости и фальши. Принял он их, по-видимому, как молитвенный опыт.

Последнее мое стихотв<орение>:

Я не один теперь – я вместе с кем-нибудь: со зверем,

дышащим в лицо дыханьем теплым, щекочащим го-

рячей шорсткой грудь, когда в ночи грозой сверкают

стекла;

и, только день омытый расцветет, я раскрываю

миру свои веки – все, что живет, что движется, зовет:

деревья, звери, птицы, человеки – мне начинает вечный

свой рассказ, давно подслушанный и начатый не раз;

и даже хор мушиный над столами, следы в песке

застывшие вчера... мне говорят бездушными губами

все утра свежие, немые вечера.

Их исповедь движения и слова мне кажется к шагам

моим тоской. Спуститься серце малое готово к ним

неизвестной разуму тропой.

И иногда я думаю тревожно: когда скует бездвижье и

покой, и будет мне страданье невозможно, – увижу ли

сквозь землю мир живой? Какие грозы мутными дождями

мое лицо слезами оросят, когда в земле под ржавыми

гвоздями ласкать земное руки захотят![193]

–––––

Напишите о «К полудню».

Искренне Ваш

Лев Гомолицкий.

13. Гомолицкий – Бему

15.III.28

Дорогой Альфред Людвигович![194]

Простите, что я так долго Вам не писал. Но у меня было подавленное состояние под влиянием различных житейских неудач. Однако, если бы я знал, что для вечера нужны стихи (что вообще будет такой вечер), я постарался бы прислать их к сроку.

Я Вам очень благодарен, дорогой Альфред Людвигович, за Ваше хорошее отношение ко мне и что меня не забываете, но помните всё время. Над Дуновением я всё время работаю (уже два года), и тот вариант, который у Вас, – отошел в прошлое. Теперь я прибавил еще третий отдел: Трава, составив его преимущественно из стихов уничтоженного сборника К Полудню. Но в Траве много нового и такого, чего не было у Вас, хотя написано было давно. Я обязательно пришлю Вам Дуновение в исправленном виде (я и еще буду работать над ним), и, может быть, теперь Вы останетесь мною больше довольны.

С этим письмом я посылаю начало поэмы, которое писал прошлой осенью еще в замке, а теперь чуть-чуть подправил. Едва ли раньше осени удастся продолжить. Мне очень важно знать Ваше мнение о моем новом периоде творчества. Напишите немного, хотя бы на открытке. Мне лично кажется, что если я выиграл в сжатости и конкретности, то много проиграл в напряженности – стало суше (а еще – мельче). Гораздо заметнее на мелких вещах, а потому я посылаю также два отдельных стихотворения. Что найдете лучше – прочтите на собраниях Скита.

Как жаль, что я так далеко. Я помог бы Вам, чем только мог, в Вашем намерении обновить Скит. Я ведь очень привязался к нему, хотя только слышал и никогда не видел, и даже голос непосредственно от скитников никогда не доходил до меня, кроме Рафальского, которого уже судьба сейчас заставила говорить со мной.

Как раз сегодня, идя с базара, я встретил С.М. и передал ему, что Вы просили передать. Но кроме того я имел неосторожность рассказать, что на вечере читалась Весна. Если бы я хоть сколько был в курсе дел, я никогда не сделал бы этого. Но я не знаю новых вещей С.М. – он мне показывал только печатные и был всегда странно неотзывчив в этом отношении, а что касается его личных сношений со Скитом – зачем мне даже знать об этом. Совершенно невинно я рассказал ему о вечере, так как если бы знал, что здесь замешаны какие-то его требования и планы, то ни за что не приблизился бы ко всему этому, ни на волос. Я очень дорожу Вашим расположением и надеюсь, что Вы верите в мою искренность.

Матерьяльное мое положение сейчас очень плохое. Скверно недоучиться. А ведь я опоздал всего год. Но кто же знал, что гимназия в Остроге закроется. Когда подумаю, что, м<ожет> б<ыть>, мечта об университете для меня навсегда потеряна, становится не по себе, хотя я привык ко всему. Эти заботы о жизни мешают писать, вытравляют последние проблески вдохновения; но, тем не менее, я начинаю печататься в скверных газетках. Если нельзя в журналах – и это хорошо. В нашей литературной колонии совсем плохо. Старики ссорятся и нас ссорят. Вот С.М. совсем недавно обидел ни за что писателя Гриненку[195], демонстративно уйдя с середины его лекции, и нас с собой увел[196] (мне ведь далеко идти через плотину, а С.М. мой попутчик – ночью веселей шагать по мостам через поле). Они из-за каких-то убеждений. А для меня они оба только люди. Надо кончать! Пишите, буду ждать маленькой, коротенькой весточки, н на новое Дуновение.

Искренне Ваш Лев Гомолицкий.

14. Гомолицкий – Бему

15.XII.28

Дорогой Альфред Людвигович!

Пользуюсь возможностью передать Вам весточку через Сергея Милиевича[197]. Я виноват перед Вами, что давно – очень давно не писал. Но всё лето, начиная с весны, я был сильно занят, и часто бывало так, что не хватало на марку. Не обижайтесь на меня, Альфред Людвигович, за это и напишите мне хоть немного о себе и о жизне Скита, потому что я очень соскучился без Ваших писем. Всё время я работал здесь в Остроге у землемеров. Исполнял все работы, восходя от простого рабочего до канцелярии. Бывало всячески и часто тяжело. После одиннадцати часов работы сначала я ничего не умел делать, только спать. К осени стало легче, и работали меньше. Пользуясь заработком, я начал учиться, чтобы сдать на матуру. Стихи же писал по воскресеньям два часа. Кое-что было печатано, и даже обещали плату, но ничего не получил. Сейчас инженеры уезжают на зиму, и я остаюсь безработным, но мечтаю о том, как это сладко отдаться той работе, которую любишь, а не быть счетной машинкой в чужой канцелярии. Кое-что из того, что писал за это время, посылаю Вам, чтобы поделиться с Вами своею работой, как я это привык делать. Посылаю вырезку из газеты со «стихом»[198], который там понравился, и мне даже передавали, что какой-то белорусский поэт хотел или перевел его, но перевода этого я не видел. Мне лично этот стих не нравится за исключением пары строчек[199]. За это время нигде не бывал, ничего не читал, никого не видел, что и С.М. может подтвердить.

Не забывайте меня, Альфред Людвигович, пишите мне изредка. Вы мне ничего не сказали на те отрывки, которые я посылал Вам[200]. Я всегда Ваш, уважаю и люблю Вас, как своего учителя и отца.

Лев Гомолицкий[201].

15. Гомолицкий – В.Ф. Булгакову

29 июля 1930 г.

Глубокоуважаемый

Валентин Федорович!

То хорошее, что я знаю о Вас от своих друзей, дает мне смелость писать Вам так, как бы мы были уже с Вами в близких и сердечных отношениях. Посылаю Вам свою брошюрку, в которой по возможности общедоступно и сжато старался изложить то общечеловеческое учение добра, которое есть в писаниях Ф. Достоевского и Льва Н. Толстого[202]. Мне было бы очень важно узнать Ваше мнение об этой моей несовершенной работе. Городок, в котором я живу, очень небогат материалом для какого бы то ни было изучения, и я здесь почти ничего не мог найти из книг по предмету своей работы. Желая продолжать и в дальнейшем работу, которую считаю полезной, мне, конечно, хотелось бы вырваться отсюда в условия, более благоприятные для нее, чтобы не быть дилетантом и чтобы слова мои путем всестороннего изучения предмета приобрели больший вес и значение для людей. Но пока это невозможно, так как моего скудного заработка (я служу здесь у землемера и занимаюсь чертежными работами) только и хватает на то, чтобы прокормить своих родителей и себя.

Если у Вас будет время и возможность ответить на мое письмо, то ничто так меня не обрадует и не ободрит, как это Ваше внимание ко мне. Мой адрес: Polska, m. Ostróg, n/Horyniem, Czackiego 2.

Искренне уважающий Вас Лев Никол. Гомолицкий.

Это и почти все остальные письма к В.Ф. Булгакову находятся в собрании: Российский гос. архив литературы и искусства (РГАЛИ), ф. 2226 (В.Ф. Булгакова), оп. 1, ед. хр. 605 (лл. 1-15). Письма Гомолицкого написаны по упрощенным правилам старой орфографии – без твердых знаков в конце слов.

Валентин Федорович Булгаков (1886-1966) – писатель, публицист, общественный деятель. Секретарь Л.Н. Толстого в 1910 г., в 1916-1923 – помощник хранителя, директор Музея Л.Н. Толстого в Москве. 23 мартa 1923 выслан из СССР. В 1924-1927 – председатель Союза русских писателей и журналистов в Чехословацкой республике, выпустил (вместе с М.И. Цветаевой и С.В. Завадским) сборник Ковчег (1926). Участвовал в «Международном движении за христинаский социализм», проповедовавшем верность идеям Будды, Лао-тсе, Толстого, Ганди, Францизска Ассизского. С 1933 развернул деятельность по созданию Русского заграничного (Русского культурно-исторического) музея, открывшегося 29 сентября 1935 г. в Збраславском замке, и был его директором. В 1937-1940 гг. составлял Словарь русских зарубежных писателей. 22 июня 1941 арестован и до 15 сентября находился в тюрьме. 27 марта 1942 снова арестован и отправлен в концлагерь в замке Вюльцбрук в Баварии (см.: В. Булгаков, «В царстве свастики», Москва, 2005, № 5; Лев Юрковский, «В.Ф. Булгаков», Новое Русское Слово, 1949, 2 января). После освобождения из лагеря 28 апреля 1945 и возвращения в Прагу в июне работал преподавателем в советской средней школе, редактировал Советский Бюллетень. В начале 1949 г. вернулся в СССР, отослав туда и экспонаты своего музея. Работал в Ясной Поляне. См.: И.А. Куклинова, «Судьба Русского культурно-исторического музея в Праге (Из истории музеефикации культуры русского зарубежья)», Факты и версии. Историко-культурологический альманах. Исследования и материалы. Книга III. Русское зарубежье: политика, экономика, культура (С.-Петербург, 2002), стр. 119-126; Л.П. Муромцева (Москва), «В.Ф. Булгаков – создатель Русского культурно-исторического музея в Праге», Русская литература ХХ века в контексте мировой культуры. VI Крымские международные Шмелевские чтения. Материалы научной конференции (Алушта, 1997), стр. 343-351; . М.Ю. Досталь, «Русский культурно-исторический музей в Праге в творческой судьбе В.Ф. Булгакова (по новым архивным данным)», Международная конференция «Русская, украинская и белорусская эмиграция в Чехословакии между двумя мировыми войнами. Результаты и перспективы исследованиий. Фонды Славянской библиотеки и пражских архивов». Прага, 14-15 августа 1995 г. Сборник докладов. Том 2 (Прага, 1995), стр. 548-556.

16. Гомолицкий – Булгакову

27.VIII. 1930 г.

Многоуважаемый

Валентин Федорович!

Вы принесли мне большую радость своим сердечным письмом. Мне было очень важно и интересно прослушать Ваше мнение о моей скромной работе. В глуши, где я живу, трудно работать, так как недостает необходимого материала и во всем приходится разбираться самому, полагаясь на свои личные силы и знания.

Я русский, люблю Россию и поэтому невольно идеализирую свой народ. Быть может, в своей брошюре я переоцениваю силу его духа. Но настоящий переломный момент в жизни русского народа дает повод ожидать от его внутренних качеств небывалого расцвета.

Брошюру свою я писал исключительно с целью познакомить простой народ Карпатской Руси с духовной рус<ской> культурой, о которой он не имеет ни малейшего понятия, но, кажется, униатское духовенство брошюры испугалось и в народ ее не пустит. Хорошо будет, если хоть одно семя упадет на добрую почву – на большее трудно рассчитывать.

Спешу сообщить Вам о своем желании принять участие в подписке на Вашу книгу «Толстой, Ленин, Ганди»[203]. Кроме меня из Острога подписываются (через меня) еще семь человек, так что Вы можете выслать мне 8 экземпляров книги. К затронутой Вами теме – современной и значительной проявляется большой интерес. Сообщите, в каком размере и по какому адресу выслать стоимость посылки[204].

Простите, что я не сейчас же отвечаю Вам, но моя служба отнимает у меня всё мое время и силы, а это, в соединении с безнадежностью выехать отсюда в условия более благоприятные для моей внутренней жизни и работы, влияет на меня угнетающе и я часто не умею побороть отчаянье. Сердечно благодарю Вас за Ваше внимание ко мне – оно придает мне силы.

Искренно уважающий Вас

Лев Гомолицкий.

17. Гомолицкий – Булгакову

6.IX.1930 г.

Уважаемый и дорогой

Валентин Федорович!

Прежде всего позвольте сердечно поблагодарить Вас за полученный экземпляр Вашей книги с надписью для меня. 8 книг Ваших я получил и на следующий же день по получении их выслал Вам почтовым переводом 48 кр<он> ч<ехословацких>.

Книгу Вашу я считаю очень своевременной, полезной и необходимой. Нравственный долг каждого человека, достойного своего человеческого звания, как можно чаще и во всех областях жизни напоминать о духовных ценностях, о том, что кроме обычных средств разрешения конфликтов, средств, построенных на насилии и взаимном недоверии и обмане, существует одно истинное и вечное средство, в стремлении к которому и должно состоять движение вперед человечества, – это умиротворяющая и всё разрешающая сила любви.

Вы поставили перед собою задачу «выдвинуть самую проблему, подготовить и расчистить место для нее в сознании читателя»[205]. Но допустим, что человечество уже готово к принятию этой «проблемы» с полным сознанием ее важности. Что делать, как воплотить в действии в повседневной жизни человечеству эту свою новую веру? Нельзя требовать от заурядных единиц, составляющих человеческую массу, разрешения и систематизации таких сложных и новых вопросов. А между тем эту работу для человечества необходимо кому-то произвести. Ни Толстой, ни Ганди не дают никакой законченной госуд<арственной> системы, построенной на началах любви. У Толстого – принцип; у Ганди – намерение, первый, не совсем удачный опыт (удачным он и не м<ожет> б<ыть>, сколько бы мы ни ждали его окончания, так как Ганди не обладает законченным и ясным миросозерцанием). «Учение без намерения – потерянный труд, а намерение без учения – опасно»[206]. Мне кажется, теперь необходимо дать систематизацию и критику всех теорий и попыток в этом направлении, когда-либо существовавших в человечестве. Такая работа была бы серьезным шагом, могущим иметь большое влияние, дать крупный толчек человеческой мысли и даже, м<ожет> б<ыть>, произвести переворот в современной социальной жизни.

Для примера возьму учение о государстве Конфуция. В нем заключено, собственно, всё то, что впоследствии истолковано в учениях и жизни Толстого и Ганди.

«Доброе и разумное начало – фундамент, на котором строится жизнь». Толкование Тсенг-Тcеу 10/5[207]. «Учитель сказал: пусть только в государстве будут мудрые (в смысле совершенные) люди, тогда и управление государством может процветать; а без мудрых (совершенных) людей управление государством и сводится на нет». Тсеу-Ссе 20/2[208]. И если «мудрые» не должны уклоняться от управления страною, то тем более – управители должны быть «мудрецами». Путь самоусовершенствования управителя Конфуций видит в развитии 3-х свойств человека: знанья, чистоты и нравственной силы, помощию же в обязанностях его служит одно – любовь (Тсеу-Ссе 20/8)[209].

Далее следует целая стройно развитая система государства, в основу которой положено главное правило Конфуцианской морали: «Владеть собою настолько, чтобы уважать других, как самого себя, и поступать с ними так, как мы желаем, чтобы с нами поступали»[210].

О смертной казни Конфуций, между прочим, говорил: «Государь! Зачем вы вообще прибегаете к смертному наказанию? Пусть все ваши даже сокровенные желания будут направлены на добро, и тогда ваш народ будет добрым»[211]. О суде –: «Злым и лукавым не следует позволять высказывать своих лживых обвинений и вникать в их греховные намерения. Поступая таким образом, достигнут того, что дурные желания людей не будут проявляться». Тсенг Тcеу 4/1[212]. И т.д.

Не менее интересна и анархическая система государства Ляо-тсе – без насилия, без законодательства, даже без видимой власти, с управителями, управляющими единственно духовною невидимою силою любви. Но это же утопия, тогда как теория Конфуция вполне реальна и, я бы сказал, даже очень современна для состояния умов нашего века...

Если бы я имел время и располагал хорошей библиотекой, – я взял бы на себя смелость предпринять попытку такого труда систематизации и критики теории ненасильнического государства, когда-либо зарождавшиеся в челов<еческом> сознании.

К сожалению, я не имею ни того, ни другого. Самое тяжелое для меня отсутствие нужных для работы книг.

Читая «Круг Чтения» Л. Толстого, мне захотелось более полно и систематически собрать материал для «всемирной религии», произвести своего рода синтез морали всех главнейших религиозных систем. «Круг Чтения>», мне кажется, не удовлетворяет возложенных на него надежд. Материал в ней подобран случайно, вернее, отрывочно и не полно. Кроме того, источники у Толстого нигде точно не указаны: – такие ссылки, как «из индийской мудрости» или «Магомет» и пр., ничего не говорят[213]. Часто не знаешь, где кончается первоисточник, цитата и начинается Толстой. Лев Николаевич располагал всем своим огромным материалом по свойственной ему гениальной широте, как своими собственными мыслями.

Поставив своею целью полный и точный синтез религиозных систем, я принялся за изучение, выписки и систематизацию главных священных книг – их первоисточников. К сожалению, я остановлен в работе, так как материала в моем городке недостает, а на покупку книг я не имею в настоящее время достаточных средств.

Я хочу обратиться к Вам с просьбой помочь мне в этом затруднении. Может быть, через Вас я могу достать некоторые книги с тем, чтобы, использовав их, вернуть обратно. Кроме русского языка я обладаю польским, читаю по-французски и английски, немецким же могу пользоваться при помощи моих друзей. Из книг, которые мне важно пока иметь, укажу на Коран, Талмуд и Дхаммападу.

Со своей стороны я рад услужить Вам, чем только сумею.

Жду Вашего, приносящего мне всегда радость и духовную бодрость, письма.

Искренно Вас любящий и уважающий

Лев Гомолицкий.

На листе позднейшая помета Булгакова (перечеркнуто):

В Библиографии:

1) Справка о Гомолицком.

2) Воспоминания Поссе.

3) Адреса Гессена, Мякотина и Бицилли.

18. Гомолицкий – Булгакову

14.I.31 г.

Многоуважаемый и дорогой

Валентин Федорович!

Только теперь узнал, что Вы вернулись в Прагу, и спешу поблагодарить Вас за ту большую и сердечную помощь, которую Вы оказали мне тем, что помогли найти некоторые очень важные для моей любимой работы книги. Из библиотеки Земгора благодаря Вашему поручительству я получил и использовал два очень интересных труда – «Агаду» Бялика[214] и «Законы Ману»[215]. К сожалению, в библиотеке больше нет переводов с оригиналов, которые меня только и интересуют. Книги я библиотеке вернул (еще в декабре прошлого года отослал последнюю книжку), но со дих пор, несмотря на мой запрос, библиотека не сообщила мне о размерах почтовых расходов, чтобы я мог эти расходы покрыть. Нынче я опять посылаю в библиотеку открытку с просьбой сообщить мне о размерах моего долга.

Книги, которые я нашел в этой библиотеке, имели для меня двоякое значение. Значение материала для работы и значение еще другое – чисто личное. Поскольку Законы Ману проскользнули мимо моего внутреннего сознания, оставив след только в памяти, в области знания, постольку «Агада» Бялика, переведенная Фругом, вошла в мою жизнь переживанием и переживанием очень значительным и хорошим.

Перевод Фруга дурной, потому что сделан вслепую, безо всякого чутья. Но мне это не мешало: при чтении я сам отбрасывал всё неправильное и фальшивое и восстановлял текст в его древнем и величественном значении. О Талмуде я прочел уже до знакомства с этим трудом несколько хороших книг и теоретически знал всё, что относится к своеобразному способу передавать вечные истины в виде занятных анекдотов, басен, сказок и пословиц, которыми так своеобразно и неподражаемо пользовались мудрецы Талмуда. Но только при чтении непосредственном, а не в чужой передаче, я до конца оценил и понял значение этого метода. Для распространения в человеческих неподготовленных массах нравственных истин этот метод действует несомненное вернее и долговечнее проповеди (как бы она ни была вдохновенна) и заповеди (как бы она ни была строга и беспощадна). Занятный, часто забавный рассказ остается надолго в памяти, невольно хорошо запоминаясь; кроме того, он сам просится на язык и его нельзя не рассказать в беседе. А вместе с рассказом сохраняется и передается и то главное ядро его, которое оправдывает его существование. Тут семя падает не просто в почву – оно падает вместе с мягким и румяным плодом, и плод этот подготовляет в почве для семя питание – удобряет для него почву и первое время питает его, пока семя не превратится в росток.

Кроме того, знакомство с языком и идеями Талмуда многое объяснило мне в Евангелиях.

За это внутреннее значение книг, которые Вы помогли мне найти, позвольте мне особенно поблагодарить Вас, дорогой Валентин Федорович!

К сожалению, за недостатком материала, я не могу приступить к окончательной разработке своего труда. Мне останется еще прочитать буддийские книги: Дхаммападу и Питаки[216], а также Коран.

Искренно уважающий Вас

Лев Гомолицкий.

Надписи на лицевой и оборотной сторонах конверта:

Wielmożny Pan

Valentin Bulgakov

Praha

Velká Chuchle, 14

Czechosłowacja

Leon Gomolicki

Polska, m. Ostróg,

ul. Czackiego 2

19. Гомолицкий – Бему

4/IX 31 г.

Дорогой Альфред Людвигович!

Только сейчас вечером случайно получил Вашу открытку из редакции. Спешу ответить, потому что давно, очень давно хотел написать Вам. Не знал только, можно ли писать по старому адресу. Кроме того, казалось мне, что Вы чем-то мной недовольны. Если это не так, – то простите мне мое заблуждение и позвольте по-прежнему писать Вам всё о себе, как это я делал когда-то.

С тех пор кое-что изменилось в моей жизни. Стихи мои всегда были отражением переживаемого, и если говорить о них, то нельзя не упомянуть о жизни. За эти три года я написал «Поэму о Боге» – сейчас печатается в сборнике Галицко-Русской Матицы во Львове[217]. Рассказываю в ней историю своей первой любви – «моей любовью первою был Бог»[218]. Это – период, когда писалось «Дуновение». Начал писать роман в стихах «Памятник Уединизму» и написал части из книг стихов – «Дом»[219] и «Жатва»[220]. Два стих<отворения> из последней были напечатаны в августе в «За свободу!»[221]. «Дом» – о том, как я завоевываю дом. Все эти три года я работал в землемерном бюро в Остроге, которое было занято измерением города. Начал с простого рабочего, но вскоре заслужил повышение и всё это время проработал чертежником. В семье работал я один, – точнее – зарабатывал. Зарабатывал даже по нашим временам неплохо, если бы не прошлые долги. Отец занимался хозяйством: возделывал огородик, готовил. Мы жили в домике не в центре города, на улице, поросшей травою. Работа летом тяжелая. Весь день без перерыва на ногах под раскаленным солнцем и в дождь. После рабочего дня умоешься, переоденешься, пообедаешь, и уже ни читать, ни думать не хочется – хочется только отдохнуть. И так вот проходят недели... Тоскуешь о самом себе. Потому и писал я сравнительно мало. К тому же давил Острог. В Остроге хорошо отдыхать на каникулы, еще лучше умирать, когда от жизни уже нечего требовать и желать. Я желаю и жить, и делиться своею жизнью с другими. Может быть, если бы около меня или, верней, со мной не было моей Евы, а только старики родители, я имел бы меньше мужества бороться с жизнью. Дом мой не мещанское счастье, а законная для каждого человека крупица личного счастья, инстинкт – божественная трагедия души человеческой и человеческой плоти. До сих пор это только поиски дома, мечты, борьба за него. У меня вторично в жизни любовь и опять она большая – и опять больше трагичная внешне, и уж никак не благоприятная – во вражде с условиями жизни. Видно, я из тех, о ком сказал Гумилев: «а другим жестокая любовь, горькие ответы и вопросы; с желчью смешана, кричит их кровь, слух их жалят злобным звоном осы»[222]. Нет, не совсем так, конечно, –: внутренне я удовлетворен, дух мой радуется и спокоен, но внешне – это сплошная драма: родители не согласны, а я из тех, кто не пускает никого в свой интимный мир. Все три года – мы... встречались тайно и на людях. Иметь жену и никогда не иметь минуты, чтобы побыть с глазу на глаз, от всех скрываясь. Я хлопотал и писал всюду, чтобы устроиться вне Острога, и наконец решил уехать, не глядя на тяжелое время и на то, что ехать было не на что. Случилось в этом году так, что бюро в Остроге лопнуло. Я поехал во Львов. Во Львове – работал полмесяца у инженера, а когда работа кончилась и к тому же во Львове жить больше было нельзя (черта оседлости для русских), я не вернулся в Острог и приехал в Варшаву, имея в кармане 50 злотых. Тут я живу до сих пор. Было за эти два месяца и так, что не имел крова, но ночевал всё же под крышей по знакомым. Сейчас снимаю угол и сплю за ширмами. Всё время хлопочу, ищу работу. Бывает, что не полнем, но всё же знакомые всегда накормят. Обедаю по двунадесятым праздникам. Ева шлет из Острога письма, пропитанные слезами. Родители сидят без хлеба. А я строю Дом. Но что-то преждевременно заглядываю вперед, и о Жатве у меня уже написано несколько стихотворений. Сейчас я прихворнул. Нынче жар. Вместо того, чтобы идти к одному знакомому, который обещал похлопотать за меня и просил зайти, я лежал весь день и читал Силуэты Айхенвальда. Вошел здесь в Варшаве в Лит<ературное> Содружество. Хочу прочитать свои стихи, чтобы услыхать мнение Философова. Ум его меня очень интересует. Не пользуюсь в полной мере возможностью печататься в За Св<ободу!> – скитания по Варшаве берут много энергии. Здесь Дзевановский, но живет замкнуто и я с ним до сих пор лично не познакомился. Адрес мой Warszawa Leszno 9, m. 6a или Warszawa Poczta Główna poste restante. Пишите, дорогой Альфред Людвигович. Что делает Скит?

Л. Гомолицкий.

На днях я получил ответ от Д. Кнута[223]. Я ставлю его очень высоко. Что думаете о нем?

9/IX. Всю мою болезнь письмо это пролежало у меня. Сейчас солнечный день и я пойду на почту отправить его. Пишите, дорогой Альфред Людвигович. Поклон Скиту.

20. Гомолицкий – Бему

16.4. 33

Многоуважаемый и дорогой

Альфред Людвигович,

мне было очень отрадно снова узнать, что Вы всё еще по-прежнему не забываете обо мне. Эта маленькая книжечка сборника Скита[224], связь с Вами не оборвалась. Теплотой и сердечностью веет на меня от этого конверта с пражской печатью, написанного Вашей знакомой рукою. Я со своей стороны часто вспоминал о Вас и Ските и о том времени, когда Вы так тепло приняли меня, в сущности, не имея на то больших оснований, так как стихи мои, которыми я дебютировал в Ските, были незрелы и слабы.

«Скит № 1» очень изящно издан, идея его (хоть и на 20 страницах, но всё же книга – значит что-то реальное – дело) удачна, а содержание его свидетельствует о верной и большой работе над стихом, о бережном отношении к поэзии. Больше всего нравится мне «Звезда Атлантиды» Лебедева. По этому стихотворению мне хочется, как по концу нитки до клубка, добраться до идейного клубка теперешнего Скита. Характерен ли «Ангел + Ундервуд» Лебедева для Скита или это стихотворение случайно? Чем сейчас живет Скит, что его волнует, каковы пути его и какова будничная обстановка работы – вот что мне было бы очень интересно узнать. Могу ли злоупотреблять Вашим ко мне вниманием, могу ли просить Вас написать мне об этом? Очень мне бы хотелось также ближе познакомиться с В. Лебедевым. Кто он, чeм живет, что представляет собою его творчество? С отдельными стихами его я давно уже знаком и с самого начала они расположили меня в пользу их автора. Передайте, пожалуйста, Альфред Людвигович, ему мое желание познакомиться с ним, завязать переписку.

Посылаю свои новые стихи, чтобы не только на словах, но и на «деле» восстановить нашу связь. Интересно мне было бы услышать Ваше мнение и мнение Скита о них. Если же они найдут у Вас отклик, – имею смелость предложить их для следующего сборника Скита.

Искренне уважающий Вас

Л. Гомолицкий.

Мой адрес: ред. «Молва», Warszawa, Chocimska 35;

или: «Rosyjski Komitet Społeczny»

Warszawa, Podwale 5.

21. К.А. Чхеидзе – Гомолицкому

16-6-33

Милостивый Государь, г. Лев Гомолицкий!

Вы – автор и знаете, какие чувства могли возбудить Ваши слова у автора «Страны Прометея». Вероятно, тут не может идти речь о благодарности. Но я не могу отказать себе в желании сказать Вам о той великой радости, которую Вы подарили мне. Ваш отзыв не первый, появившийся в русской печати (два отзыва были в Шанхае, один в Харбине и один в Праге – хотя в Праге два печатных органа периодических и несколько непериодических). Тем не менее, я должен считать Ваш отзыв первым – по силе проникновения в вещь и по изобразительности ее свойств...[225] Быть может, Вам интересно будет узнать, что свою книгу я написал в 1930 году и тотчас продал право на печатание ее перевода на чешский язык издательству Квасничка и Гампль. Ввиду кризиса книга вышла только 1 февраля с.г. Мои поиски русского издательства в Европе не увенчались успехом, как потому, что у меня нет ни имени, ни связей; так и потому еще, что я принадлежу к сторонникам евразийского течения. Но не к той части евразийского течения, которое в 1928/29 гг. занялась самоликвидацией этого «третьего максимализма русской революции» и сблизилась (идейно и персонально) с ВКП (б) – а к той части, которая по-прежнему стоит на религиозной основе, отталкивается от реакции и коммунизма и ведет органическую работу по сочетанию «исторического» с «революционным». – В 1932 году мне сообщили, что в Шанхае имеется издательство «Слово» и одним из его основателей является г. И.М. Алтадуков – по происхождению кабардинец. Я списался с ним, и таким образом моя книга увидела свет... Книга вышла в декабре 1932 года, была разослана всем эмигрантским газетам, но – как Вы, наверное, заметили – вот уже ½ года ни одна из них «не замечает» Страну Прометея. Я не ищу причин этого молчания, потому что знаю их. Причины в том, что похвалить книгу – по мнению делающих погоду критиков – значит как-то и автора приподнять, – а этого делать нельзя, ведь автор (страшно сказать!) евразиец. Выругать тоже нельзя, так как и брань может привлечь к книге внимание. Но внимание к книге – в значительной части внимание к автору – а это-то и вредно! Вот почему (как мне кажется) «наша печать» предпочитает молчание. Дескать – никто ничего не услышит – и ладно, и на Шипке полное благополучие и благорастворение всяческих поддающихся благорастворению веществ.

Прошу Вас не удивляться моему многоречию. Оно объясняется всем изображенным выше.

Однако, ради Бога, не поймите меня так, что будто во мне говорит авторское «задетое» самолюбие. Нет. Мое авторское самолюбие удовлетворено в высшей мере. Увы – не русскими, но чешскими (отчасти немецкими) критиками. К настоящему времени (если подходить статистически) я располагаю почти двумя десятками отзывов столичных, за малым исключением, рецензий. Некоторые из них таковы, что чувство меры и скромности не позволяет мне их приводить. Добрая треть лучших чешских критиков отметила Страну Прометея – и, право, это больше чем достаточно для первой книги «начинающего» писателя.

Я очень надеюсь, что Вы не будете на меня в претензии за это письмо. Повторяю – оно пишется мною под непосредственным впечатлением от Вашей статьи. Рядом с Вашей статьей – заметка г. Подорожника показалась мне не то что неожиданной, но написанной как будто в неожиданном тоне. Не тот (представляется мне) взят нотный ключ! г. Подорожник находится в Варшаве, а устроители Дня Русской Культуры и Русского Дома, так же, как и я, – в Праге (в Париже я бывал и живал, но неподолгу). То неудовольствие, которое, несомненно, возникнет у лиц, задетых г. Подорожником – едва ли ощутится этим последним. И едва ли же я избегну последствий сего неудовольствия... Правда, и то сказать: – оно не будет первым. Но его (неудовольствия) острота, «перчистость», по-видимому, от этого не уменьшится.

Если это возможно – убедительно и настойчиво прошу Вас прислать мне несколько экземпляров «Молвы» от 11-го с. июня. В свою очередь – я обещаюсь Вам исполнить какую-либо Вашу «литературно-газетно-книжную просьбу», связанную с Прагой. Говоря определеннее – мог бы прислать Вам то, что Вас интересует из евразийской литературы; а также – из так называемой «федоровской». Под федоровской литературой разумею писания самого Н.Ф. Федорова (Философия Общего Дела) и его сторонников и последователей: Горностаева, Сетницкого, Остромирова[226]. Мне чрезвычайно хотелось бы оказаться полезным для Вас.

Примите выражение моего искреннего уважения,

покорный Ваш слуга                                            <Чхеидзе>.

Переписка Л.Н. Гомолицкого с К.А. Чхеидзе находится в собрании: ГАРФ, ф. 5911, оп. 1, ед. хр. 29. Письма Гомолицкого – автографы, письма Чхеидзе – машинописные отпуски.

Константин Александрович Чхеидзе (1897-1974) – писатель, публицист, видный деятель евразийского движения 1930-х годов. Грузин по отцу, принадлежавший к древнему княжескому роду, русский по матери. В 1917 г., после окончания военного училища, служил в Кабардинском полку («Дикой дивизии») и участвовал в походе Корнилова на Петроград; в 1918-1920 на гражданской войне, год был адьютантом Начальника кабардинских частей генерала Заур-Бека Даутокова. Посла разгрома Врангеля и эвакуации в Константинополь и на о. Лемнос провел два года в Болгарии, откуда перебрался в 1923 г. в Чехословакию и поступил студентом на Русский юридический факультет в Праге, который окончил в 1928 г. В середине 1920-х годов обратился к литературной деятельности и публицистике, был членом кружка «Далиборка» и Союза русских писателей и журналистов. Со второй половины 1920-х годов становится деятельным участником евразийского движения, в августе 1928 г. был направлен в Париж для работы в редколлегии газеты Евразия, но в 1929 г. вернулся в Прагу, выступив против группы Сувчинского, на стороне «правых» евразийцев. Был одним из главных идеологов евразийства «посткламарского» периода. Весной 1933 приезжал с лекциями в Польшу – в Вильно («К.А. Чхеидзе в Польше», Молва, 1933, № 82, 8 апреля, стр. 3). В 1932 г. на русском языке в Шанхае, а в начале 1933 и в переводе на чешский в Праге выпустил книгу «Страна Прометея», где изобразил «рыцарскую жизнь Кабарды – прекраснейшей в мире земли, и благороднейшего народа из всех, с какими довелось встречаться», как писал он в своем автобиографическом очерке. «Я счастлив, что жил несколько лет среди кабардинцев». – «Эмигрантские писатели о себе». II. К. Чхеидзе, «О себе», Молва, 1933, № 294, 23-25 декабря, стр. 3. В 1932 г. создал вместе с Л.В. Копецким кружок по изучению современной русской литературы при Русском народном университете. Вместе с В.Ф. Булгаковым участвовал в подготовке Словаря русских зарубежных пиисателей. В 1945 г. был арестован советскими органами, вывезен в Москву и провел десять лет в советских лагерях по обвинению в антисоветской деятельности. В 1955 был освобожден и получил разрешение вернуться в Чехословакию, где вернулся к литературной работе. Библиографию публикаций К.А. Чхеидзе, составленную Й. Вацеком, см. в кн.: Zírající do Slunce. Literárněvědný sborník о životě a díle gruzínského knízete Konstantina Čcheidzeho, spisovatele v Čechách. Sestavili V. Bystrov a J. Vacek (Praha: Bystrov a synové, 2002), стр. 93-123. См. о нем: А.Г. Гачева, «Из истории отечественной философской мысли. Неизвестные страницы евразийства конца 1920-1930-х годов. К.А.Чхеидзе и его концепция “совершенной идеократии”», Вопросы Философии, 2005, № 9, стр. 147-167.

22. Гомолицкий – Чхеидзе

19.6.33

Дорогой автор «Страны Прометея» и многих рассказов, которые давно уже привлекли к Вам мое расположение.

Следующий раз, если соберетесь ответить на это мое письмо, обязательно не забудьте прислать Ваше имя и отчество, так как без таковых никак нельзя обойтись русскому, собравшемуся написать письмо. Чтобы уже сразу покончить с этим вопросом, сообщаю Вам тут же свои – зовут меня Львом Николаевичем.

В этой нашей первой заочной беседе мне суждено длинное предисловие, потому что должен еще извиниться перед Вами за то, что пишу это письмо на редакционных полосах, но в моей кочевой и непрочной эмигрантской жизни никогда нет ни приличной специальной бумаги для писем, ни своих конвертов, ни времени уделять этим важным вопросам. Полагаю, что Вы не осудите меня за эту вольность. Ведь мы в походе, а в походе не обращают внимания на внешние приличия.

Я очень был рад прочесть Ваше письмо, тем более, что писал о Вашей книге не по долгу службы, не казенно, а искренне. И если уж Вы сообщили мне некоторые подробности о том, как печаталась Ваша «Страна Прометея» (очень у Вас это вышло удачным название!), то позволю и себе ответить тем же – рассказать, как печаталась моя рецензия. Хотел я сказать гораздо полнее и подробнее. Но, можно сказать, на половине дороги остановился и ужаснулся размером уже написанного. Вместо обычных дозволенных для беглой рецензии, отмечающей молодую литературную новинку, ста – ста пятидесяти строчек получилась тяжеловесная статья. С полным сознанием своей вины я принес ее редактору и вполне согласился с ним, что 400 строк обязывают. Отводя столько места молодому автору, газета тем самым говорит, что явление это исключительное. И вот от меня редактор потребовал доказательств исключительности этого явления. Единственным доказательством моим была сама книга. И я вернул ее редактору и стал ждать ответа. Ответом была чистая, нигде не тронутая редакторским карандашом, авторская корректура, а потом – промелькнувшая «неожиданная» (по-Вашему) фраза Подорожника[227].

Кстати об этой фразе. Мне кажется, Вы несправедливы к Подорожнику. Я его не защищаю, но согласитесь, что в его сравнении ничего для Вас обидного не было, а если мог таиться вред (в том смысле, что и Вы и учредители «культуры» в Праге), то в иной плоскости, гораздо более для Вас важной – плоскости завоевания литературного имени – есть доля и пользы. Ведь Подорожник колол их казенной культурой, справедливо указывая на Ваш пример – настоящая живая ценность должна паломничать из Праги в Харбин в поисках своего осуществления.

Хотелось бы, чтобы эта наша первая встреча не оборвалась, а дала начало более близкому знакомству. Исполняя Вашу просьбу, посылаю Вам несколько номеров «Молвы». Очень благодарен Вам за готовность Вашу оказать мне в свою очередь услугу. Принимаю это в порядке завязывающейся между нами дружбы. В Варшаве так трудно с книгой, что, несмотря на большое свое желание, я до сих пор почти не знаком с евразийским течением, а о Н. Федорове знаю только понаслышке. Буду Вам очень благодарен за наиболее характерное для Н.Ф. из евразийской литературы[228]. То, что Вы укажете, я, прочтя, отошлю Вам обратно. Сноситься со мною удобнее всего по адресу Российского Общественного Комитета.

Собравшись ответить мне на это письмо, напишите мне также о литературной жизни в Праге. Печатаетесь ли Вы где-нибудь сейчас? Работаете ли серьезно над углублением своего оригинального дарования? Недавно читал отпечатанные на гектографе Ваши статьи (особенно понравилось о Хлебникове – надо бы подробнее – кстати, нельзя ли бы хоть на короткий срок его сочинения?). Когда книга этих статей будет напечатана?[229] Жду ответа. Сердечно Ваш Л. Гомолицкий.

23. Чхеидзе – Гомолицкому

22-VI-33

Дорогой Лев Николаевич! Итак – знакомство состоялось – теперь будем ожидать личной встречи, чтобы его закрепить и обратить в дружбу. Вы приносите извинение в том, что пишете на редакционной бумаге. Я же должен принести повинную за привычку стукать на машинке. Совсем разучился писать чернилами (если не пишу на машинке – пишу карандашом – это всё «последствия гражданской войны»!). Ваш рассказ о рецензии заставляет меня испытывать разнообразныые чувства. Прежде всего – это замечательное свойство человеческого слова – вызывать детонацию переживаний и настроений. И ту именно детонацию, которая имелась в виду! Вы отметили в своем отзыве те места книги, которые писались с немалым душевным трепетом. Что иное – если не очевидное «родство душ» – обнаруживает это? – И потом, вторичная аппробация со стороны главного редактора. Ведь, наверное, главный редактор – человек успокоенный – в том смысле, что уже привык к «сенсациям», «новинкам» и пр. Его мнение мне также очень дорого!.. Я перечитал заметку г. Подорожника и восстановил в памяти то, что писал Вам по поводу этой заметки. Кажется, тут небольшое недоразумение? – Я абсолютно не чувствую себя задетым!! Напротив, мне чрезвычайно лестно (честное слово!) сознавать, что мое имя поставлено с именами лучших русских художников. Кроме того – самый факт, что в Варшаве нашелся незаинтересованный человек, человек большой культуры, который так высказался, – меня ободряет и возбуждает во мне некую новую волну веры в людей. – Но есть другая сторона дела. – Я говорю о тех людях, которые были задеты г. Подорожником. Повторяю – они обижены, и – кажется – зело. Обижены они гл<авным> о<бразом> на «Молву». Но «изливают раздражение» на причину (как они полагают) заметки г. Подорожника, т.е. – на Вашего слугу... Скучно и утомительно рассказывать: – как и почему установились достаточно неприязненные взаимоотношения между одной и другой частью русской колонии в Праге. Иной раз – эта неприязнь скрыта глубоко (и не очень глубоко) в сердцах и душах. Иногда – вырывается наружу подобно Везувию или, лучше, грязевой сопке – более похоже... Таким образом, наверное, нашлись люди, уже создавшие какую-нибудь легенду, вроде того, что я просил кого-нибудь в Варшаве – написать вот такую вот заметку, и так далее. Повторяю: – скука. Хочу резюмировать: не я обижен – о, нет! – я – польщен! – но обижены устроители Дня культуры (я к ним не принадлежу!) – и их обида (может быть, и заслуженная, ими самими вызванная) – меня огорчает. Ведь и то сказать: – каждый хочет жить и утверждаться в жизни. Одни это делают так, другие иначе. Герострат подпалил храм. Добчинский, Бобчинский – дали взятку Хлестакову, чтобы он сказал в Питере, что – да, в таком-то городе проживают такие-то люди... Одним словом – нельзя никому запрещать забавляться на свой лад. И если уж зашел об этом разговор, то главная драма между двумя поколениями эмиграции, несомненно, заключается в том, что младшее поколение – худо ли, хорошо ли – хочет идти с жизнью, вдумывается в проблематику революции, ищет выхода, опираясь на факты современности. А старшее – начисто отрицает то, что произошло в России с октября 1917 г. – не желает считаться с фактами, не желает пересмотреть однажды взятую на веру догму. Я присутствовал при нескольких собраниях, где происходили битвы между двумя поколениями (да и сам подчас бился). Но вспоминаю характерную оценку. В один городок под Прагой прибыли представители старшего поколения – агитировать не то в пользу «Возрождения», не то «России и Славянства». Собрали публику. Защищался такой тезис: – желание молодежи оторваться от старших – есть желание сбросить с себя цепи истории, бремя традиций; – в пределе – это желание обнаруживать рабскую психологию не-свободных людей... И если, добавляли они, сейчас в моде издеваться над старшим поколением, то не напоминает ли вам это глумление Хама?.. и т.д. Потом стали возражать младшие (весь разговор велся довольно резко, публика не стеснялась). Их слова сводились к следующему: – сейчас старики призывают идти за ними, натягивая на себя тогу хранителей традиций. Но ведь вы, сволочи, брешете (извините за пунктуальность передачи). Именно вы, наши «отцы», отказались от традиций, воспели революцию и произвели революцию, и как раз в момент, когда приход революции означал самоубийство России. А теперь вы нам толкуете о традициях! теперь вы заранее обвиняете нас в рабстве (психология!) и хамстве (сын Ноя), потому – что ваш путь – не наш путь. С таким подходом вы ничего не достигнете и т.д. А один из «молодежи» (молодежь относительная, лет 25-35) грозил воскресить обычай каких-то островитян, у которых считалось «милосердным» проломить череп вождю, проигравшему битву, – дабы он не мучался всю остальную жизнь. – Получается неожиданная картина. «Отцы» – бывшие революционеры – теперь консерваторы, трусы в области мысли. «Дети» – бывшие анти-революционеры – даже контр-революционеры – оказываются сразу: против отцов и против коммунистов – считая, что эти ягоды – одного поля... Уже значительно позже, в этом году (а описанный инцидент происходил лет 8 назад) – я тут выступал с докладом на тему: Империя, Революция, Возникающая Россия. И судя по той злобе, которую вызвал мой доклад у людей промежуточного положения (т.е. как раз т<ак> наз<ываемых> отцов) – можно сказать – попал в точку. Ибо – эти люди (Струве, Милюков, Керенский и Ко) в свое время шли с революцией (1905) – предали ее; пошли потом с реакцией, с падающей империей – чтобы потом предать и ее – во время войны, в руки коммунистов. Игрой злой судьбы эта же компания «возглавляла» белое движение – чтобы и его проиграть. И сейчас – эти же (!) люди мешают новым силам вступить в единоборство с коммунистами. Мешают чем? – клеветой, сплетней, доносом, нежеланием сознаться в ошибках, нежеланием прислушаться к зовам и требованиям эпохи.

Ну, я увлекся.

«Молву» еще не получил – благодарю за внимание.

Посылаю кое-что из ЕА <евразийской> литературы, также из федоровской. Недавно я читал спор о смерти между г. Брандом и еще кем-то[230]. Спор интересный, но оба спорщика, так сказать, «не в курсе дела». Современная философская, научная и религиозная мысль гораздо сложнее, глубже и многообразнее подходит к этому важнейшему вопросу. Рекомендую Вам книги: Л. Берг «Номогенез», СПБ, 1922, Успенский «Терциум органум» Берлин, 1931, о. П. Флоренский «Столп и утверждение истины», два издания – старое московское, новое (1931) берлинское. Далее, А. Бергсон, Творческая эволюция, С. Метальников «Проблема бессмертия», 1924, и, конечно, Н.Ф. Федоров – еще в конце XIX века обогнавший всех их – необыкновенный, боговдохновенный, пречистый, глубочайший и гениальнейший всемирный и на все времена мыслитель. То, что я Вам вышлю – пожалуйста, оставьте у себя. Об одном прошу: – дайте движение посланным материалам. Движение какое? – в печати, в слове (лекции), наконец – дайте прочесть тем, кто достаточно уже видел, жил, страдал и искал – кто подготовлен к обдумыванию, к внутреннему переживанию подобного рода проблем.

Я печатаюсь у русских (исключительно ЕА издания) и чехов. Все мои литературные статьи (Ахматова, Киреевский, Хлебников, Маяковский) были напечатаны в оч<ень> хорошем журнале «Розгледы» (Обзоры). Туда же принята статья о современной русской литературе. Раньше печатался в «Годах», «Своих путях» и некоторых казачьих журналах. Сейчас они не существуют. Время от времени помещаю статьи или рассказы в чешской прессе. В последнее время сблизился с младокатолическим журналом «Акце» – он издается в Брно. Там должны пойти: разбор книги Я. Паулика «Техника флирта» и философско-политическая статья «Антиномии современности». Не исключено, что если федоровцы возобновят издание сборника «Вселенское Дело» и если по техническим и иным условиям он будет печататься в Праге – буду его редактировать. В свое время редактировал «Евразию», но с № 4-го ушел – начал бороться против этого ликвидаторского органа и вместе с друзьями – добился его ликвидации. С 1929 года состою членом ред-коллегии (вместе с П.Н. Савицким, Н.Н. Алексеевым и др.) всех евразийских изданий. Раньше их было достаточно, сейчас, когда «касса пуста», – их мало. На днях выйдет в Эстонии сборник Новая Эпоха. Пришлю его Вам.

Сборник на лит-темы издал почти целиком на свой счет. Будет ли второе типографское издание? – вопрос... Сочинения Хлебникова прислать не могу. Если получу большие выдержки из этих сочинений, которые у меня взяло одно лицо и ½ года держит – пришлю Вам... Я очень надеюсь, что судьба позволит мне посидеть, поработать над новой книгой о Кавказе. Но и тут вопрос, ибо я занят, как жернов или как механическая реклама: – почти что перпетуум мобиле. И заработок у меня смешной – чтобы прожить, приходится и уроки давать, и лекции читать.

Итак, глаза Ваши утомлены и внимание отказывается слушать. Обещаю Вам в следующие разы быть менее болтливым. На сей раз – я изменил своему обыкновению писать кратко. Вы сами, дорогой Лев Николаевич, виноваты: – вызвали меня на беседу своими вопросами, своим интересом к моей особе. И то сказать – 80% эмиграции не балуют меня вниманием. Меня это мало огорчает, но когда оказывается, что есть человек, отнесшийся ко мне так, как Вы – я всегда готов принести ему всё, что имею (хоть и имею-то мало).

Сердечно приветствую, жму руку, Ваш <Чхеидзе>.

24. Гомолицкий – Чхеидзе

14.8.33

Варшава

Дорогой Константин Александрович,

сегодня мне звонили по телефону в редакцию «Молвы» по Вашей просьбе. Я узнал таким образом, что Bы беспокоитесь, получил ли я Ваше письмо и книги от Вас, не пропали ли – почему не отвечаю. Я, действительно, непростительно долго молчал. Хотелось прочесть внимательно то, что Вы мне прислали и обстоятельно ответить Вам. А времени, как всегда, мало. Я кручусь, как белка в колесе, между редакцией и комитетом, а тут приспели и свои личные дела, и я всё откладывал, ждал спокойного дня.

Прежде всего должен Вас очень поблагодарить за присланное. Прочел с большим интересом и не оставлю мертвым капиталом. Осенью хочу сделать доклад о Федорове, дать в газету статью. Меня лично в Федорове привлекает он сам, напоминая моего любимого героя – китайского мудреца Ляо-Тсе. И вся его встреча с Толстым удивительно повторяет встречу Ляо-Тсе с Конфуцием.

Письмо это пишу, положив на раскрытую «Декларацию»[231]. Читая ее, сделал много отметок на полях и теперь, просматривая их, вижу, что главное, чего я «не принимал» в ней, это смешение религии с политикой. Я думаю, что религиозная идея может влиять на строй жизни (путь от личного к общему, путь всех моралистов, для которых личное всегда на первом плане), и думаю также, что государство может быть в теории религиозно, вернее – само может быть религией. В таком случае его не надо делать, оно творится само, стихийно, возникает из ничего. Но тогда не нужно деклараций. А где декларация, где программа, там признание власти над стихийным человеческого узкого, душного, ослабляющего рассудка. Каждая программа порождает сто других, противоречащих ей и друг другу программ. Программа – окаменение, окаменение – раскол, неминуемый. Жизнь стихийна и не терпит рамок, разрушая окаменевшее[232].

Религия для «Декларации», если я не ошибаюсь, делится на религиозность государственную («утверждая религиозный характер своей системы...», «евразийцы исходят от религиозных основ...») и остывшую, застывшую церковность («православные евразийцы придают первостепенное значение Православию...», «принадлежащие к другим исповеданиям России-Евразии...»). Церкви давно написали свои декларации и раскололись. Церковь в государстве – старая ложь, от которой гибнет мир. Государство, становясь религией (всегда языческой и кровожадной – так было до сих пор и будет, пока не прекратятся войны и преступления), делает из церкви игрушку. Церковь, становясь религией (всегда «не от мира сего» – и так неизменно всякая церковь, разрывая свои рамки, выходя из каменных стен храмов на площади, – «не от мира сего», но не хочет считаться с этим, хочет подчинить мир своей мечте), неизменно разрушает государство. Само государство должно стать религией (а не религиозным), создаться усилием, духовным, многих[233]. Не знаю, возможно ли это в наших условиях. Это основа трагизма нашего положения, в этом вопросе – решение наших судеб. Не решивший его или атеист, или реставратор, т.е. в обоих случаях человек мертвый.

Противоречие с «религиозностью» для меня начинается с IV пункта. Слишком там дальше всё по-земному, как и испокон веков ведется в человеческой каннибальской истории. Читая, забываешь о религиозности, и сами собой приходят вопросы: «Из существа Е<вразийства> вытекает, что национальностям в Р<оссии>-Е<вразии> Евразийское Государство гарантирует...» – только вытекает или действительно гарантирует? Как Е<вразийство> относится к системе дуче? и проч.

Простите, дорогой Константин Александрович, может быть, Вам больно оттого, что дорогое Вам критикую. Но не ради критики делаю это, а из прямоты и честности, чтобы между нами не было недоговоренности. Хочу верить, что от меня Вам это не больно. Потому, что я не от политической слепоты (в политику не верю, партии ненавижу), а именно от того, что хотелось бы как раз от политики очистить, заставить быть не членами враждующих партий, а людьми. Тогда бы нашелся и общий язык. А пока будут партии – будет и анархия...

Обращаясь к нашим будням, скажу, что Е<вразийство> самая серьезная и полно разработанная система. Из разговоров с разными людьми в Варшаве понял, что здесь в Е<вразийство> не верят, считают каким-то кустом засохшим, давшим жизнь новым побегам (младороссам...). Не знаю. М<ожет> б<ыть>, они знают лучше моего, но, меря на свою мерку, скажу, что если уж выбирать из того, что есть, Е<вразийство> для меня симпатичней.

Да, вот еще что не совсем для меня ясно. Какую связь имеет Е<вразийство> с Федоровым?

Обо всем этом легче было бы говорить лично, не в письме. Дама, которая звонила мне по Вашей просьбе, сказала, если только я не ослышался (в редакции всегда шумно и многоголосо), что Вы приезжаете в Варшаву. Тогда мы, конечно, встретимся и переговорим всё. Найти меня легче всего в редакции – я там от 8 утра до 4.

«Наш ответ» Трубецкого пока еще задержу у себя, если Вы позволите[234]. Читали ли Вы статью Е. Вебер «Три темы» о Вашей книге (Молва № 143)[235].

–––––

Хочется закончить письмо сердечной благодарностью Вам за Вашу отзывчивость, человеческую, живую, которая так редка теперь у людей, каких-то слишком взрослых, слишком опустошенных. Я сам чувствую себя живым, настоящим, самим собою только в таких отношениях, а вне их чувствую себя лишним, сжимаюсь, вбираюсь в себя. Хочется, чтобы Вы не приняли во зло мое искреннее письмо, в котором, высказывая просто и прямо всё, что думаю, не хотел унизить того, чем живете Вы, Вашей веры. Не сердитесь на меня. От всего сердца жму Вашу руку.

Л. Гомолицкий.

25. Гомолицкий – Бему

4/XI 1933

Дорогой

Альфред Людвигович,

обращаюсь к Вам по просьбе Союза Писателей и Журналистов в Польше, секретарем которого состою, с просьбой помочь нам в одном деле. Мы повели кампанию против «советского» номера «Ведомостей Литерацких» и рассылаем в зарубежные союзы русских писателей и журн<алистов> письма с просьбой присоединиться к нашему протесту против лжи Радека и других советских авторов о рус<ской> эмигрантской литературе[236]. Адреса союза в Праге мы не знаем, а потому и решили просить Вас не отказать в любезности передать союзу наше письмо, которое я вкладываю в этот конверт вместе с письмом к Вам. Простите, что затрудняю Вас, Альфред Людвигович. Хотел бы еще приписать Вам несколько своих личных слов, но пишу в Редакции и очень тороплюсь.

Ваш Л. Гомолицкий.

На бланке Молвы.

26. Гомолицкий – Д. Кнуту

23.11.33

Дорогой Довид Миронович,

недавно послал Вам посылку через редакцию «П<оследних> Н<овостей>». Теперь пробую писать на Ваш домашний адрес. Там – в посылке: письмо, анкета Союза Писателей в Польше и мой сборник «Дом». Сейчас пишу Вам по соглашению с Евгенией Семеновной[237]. Вместе с письмом этим посылаем Вам газеты, в которых красным карандашом отмечены статьи о том, что нас сейчас волнует в Варшаве[238]. Мы обращаемся к Вам и ряду других молодых писателей эмигрантов, причисляемых Д.В. Философовым к «молодой отрасли», с просьбой прислать нам автобиографические очерки. Вы сами понимаете, как должны быть ценны и интересны такие очерки для всей эмиграции. Очерки эти будут печататься, по мере получения их, в газете, а если почему-либо авторам их окажется невозможно[239] фигурировать в «Молве» – будут использованы как материал, ни к чему их не обязывающий. Чем очерки эти будут пространнее и художественнее изложены, тем, конечно, они будут интереснее и важнее для общего дела. Собственно, это первая попытка подвести итоги молодой зарубежной литературы. И думается, что молодые авторы откликнутся на нашу просьбу. Посылаем мы не всем, а только: Вам, Терапиано, Смоленскому, Поплавскому, Варшавскому, Газданову, Фельзену, Городецкой и Мандельштаму. Выбор был сделан Евг. Сем. и не потому, чтобы этим лицам сделать предпочтение перед другими, а потому, что с ними установилась у Евг. Сем. личная связь, а делаем мы это не официально, а в личном порядке. Вас же просим не только самому откликнуться на нашу просьбу, но и привлечь других (кого Вы считаете достойным) к нашему делу.

–––––

У меня лично плохо. Но не стоит обо мне. Не удивляйтесь, что Ева ничего не приписывает вам – она ищет комнату, так как квартирная хозяйка гонит нас. Найти комнату в Варшаве... Думаю, что в Париже не легче... доходишь до отчаянья и чувствуешь себя бездомным[240]. Ева простудилась, измучилась и пока ничего. Я же непосильно много работаю, работой не своей – сижу над цифрами в администрации, над переводом хроники. Так уходит время.

А что у Вас, Довид Миронович?

Пишите.

Ваш

Л. Гомолицкий.

Собрание Владимира Хазана (Иерусалим).

27. Гомолицкий – Чхеидзе

23.11.33.

Дорогой Константин Александрович,

до сих пор не собрался написать Вам, а теперь вот собрался, но не из личных побуждений. Думаю, что не попеняете на меня за это. Занят я очень, работы больше, чем сил.

Вместе с письмом посылаю Вам номера газеты, где отчеркнуты красным карандашом статьи для Вашего внимания[241]. Из содержания этих статей Вы узнаете, в чем дело. Мы (собственно, по моей инициативе, но я по соглашению с Е.С. Вебер-Хирьяковой)[242] обращаемся с просьбой ко всем молодым эмигрантским писателям дать о себе подробные, по возможности художественно изложенные автобиографические очерки. Вы понимаете сами, какое серьезное значение может это иметь для эмиграции. Собственно, это первая попытка подвести итоги молодой зарубежной литературы. В дело это мы хотим вовлечь всех, кого Д.В. Философов поместил в «молодую поросль». Думаю, что Вы не откажете в нашей просьбе. Если Вам по каким-либо причинам нежелательно фигурировать в «Молве», присланный Вами очерк будет использован как материал, ни к чему Вас не обязывающий.

Простите за деловой тон письма. Пишу наспех в Редакции.

Пишите, не беря примера с меня.

Ваш Л. Гомолицкий.

28. Гомолицкий – Чхеидзе

4.XII.33

Большое спасибо, дорогой Константин Александрович, за присланный материал. Воспользуюсь Вашим разрешением – составлю и него один цельный очерк. Лучше всего для этого подходит заметка из «Проекта» № 4, 31 г.[243] Здесь слышен Ваш голос. Позволю себе только вычеркнуть несколько фраз, прямо к Вашей биографии не относящихся. Может быть, Вы разрешите также, печатая эту заметку, не ссылаться на чешский журнал – так, как бы Вы ее написали специально для «Молвы». К ней я прибавлю уже в «примечании от редакции» ряд фактических данных о Вашей работе политической и литературной, взятых из других присланных Вами статей. Жду ответа – согласны ли Вы на мою обработку присланного Вами материала[244].

Что касается «Информационнной газеты», то принципиально «Молва» не имеет ничего против Вашего предложения. М<ожет> б<ыть>, «И<нформационная> г<азета>» пришлет несколько своих последних номеров для ознакомления с нею в «Молву»[245].

Список Ваш писателей передал Е.С. Вебер-Хирьяковой для Д.В. Философова. Кое-кто из указанных Вами уже вошол в дополненный список[246].

Хочу еще спросить у Вас, Константин Александрович, какие у Вас связи в чешских изданиях? Хотел бы предложить для них ряд своих статей о молодых эмигрантских писателях и поэтах. Может быть, это заинтересовало бы их. Но чешского я не знаю. Как это сделать?

Простите за краткое, беглое письмо. Но я пришел домой после утомительного дня работы в редакции. Чувствую себя плохо – кажется, простудился. Жена уговаривает лечь. И я послушаюсь ее – не могу больше удержаться на ногах.

Жду Вашего ответа.

Книжка об искусстве, которую я получил через Вас, очень заинтересовала меня. Я вполне согласен с ее авторами. Хотел написать о ней – но всё некогда[247]. Ежедневная работа, нервная жизнь – неверная и шаткая – убивают. Работой я перегружен так, что личной жизнью не живу совсем. Некогда даже писать свое.

Ваш

Л. Гомолицкий.

29. Гомолицкий – Чхеидзе

9.XII.33

Дорогой Константин Александрович,

о Федорове я предполагал дать к будущему воскресенью небольшую статейку биографического характера[248]. Было бы хорошо, если бы Вы прислали статью о его философии, но только по возможности популярную и краткую. Если пришлете, присылайте как можно скорее, чтобы нам получить самое позднее в четверг на буд<ущей> неделе.

Ваш

Л. Гомолицкий.

Открытка.

30. Гомолицкий – А.М. Ремизову

14/ XII.1933

[Глубоко]уважаемый

собрат,

на днях варшавская литературная газета «Вядомости Литерацке» выпустила щедро орошенный советскими объявлениями номер, в котором ряд советских писателей с К. Радеком во главе, восхваляя «советские достижения» и советскую свободу печати, старается доказать полное ничтожество русской эмигрантской литературы.

Так как до сих пор к «Вядомостям Литерацким» прислушивались с вниманием широкие круги польского общества и статьи этой газеты находили отголосок в иностранной печати, то мы считаем, что оставлять это позорное явление без ответа и надлежащего освещения невозможно. Поэтому мы обращаемся к наиболее выдающимся русским эмигрантским писателям с покорнейшей просьбой сообщить нам, по возможности безотлагательно, хотя бы краткие сведения о их литературной деятельности за рубежом. Между прочим нам хотелось бы получить ответы на следующие вопросы:

1) что Вами написано за время Вашего пребывания вне сов<етской> России;

2) что напечатано в периодических заграничных изданиях;

3) что выпущено отдельными изданиями;

4) что переведено на иностранные языки и на какие именно;

5) какой литературной работой Вы заняты в настоящее время.

Может быть, Вы не откажете также прислать нам краткий очерк о своей жизни в эмиграции[249]. Все эти сведения нужны нам для того, чтобы дать возможно более полную картину жизни и работы русских эмигрантских писателей в ответ на распространяемую клевету.

Председатель Союза А. Хирьяков.

Секретарь Л. Гомолицкий.

Все письма к А.М. Ремизову находятся в собрании: Amherst Center for Russian Culture. Машинопись, на бланке Союза Русских Писателей и Журналистов в Польше.

31. Гомолицкий – Чхеидзе

15.XII.33

Дорогой Константин Александрович,

Как жаль, что Вы не могли написать статью о Федорове специально для «Молвы», потому что та, которую мы получили, и велика (не по нашим размерам), и трудна для нашего читателя. Газета отметила годовщину, поместив мою статью, но хотелось бы видеть рядом и Вашу. Чтобы покончить с вопросом о статье – возвращаю ее Вам, м<ожет> б<ыть>, Вы используете ее в другом месте.

Теперь – Ваш автобиографический очерк будет напечатан в одном из ближайших номеров газеты[250]. Экземпляр этой газеты я вышлю Вам.

«Инфор<мационную> Газ<ету>» мы еще не получили.

Как Ваши пальцы, которые Вы так некстати порезали. Я как-то невольно думал о них, гадая, чем Вы порезали их, и ничего не придумал.

Мое здоровье неважно, но пока работы не прерывал. По-прежнему кручусь с утра до вечера, как белка в колесе.

Ваш

Л. Гомолицкий.

1.  «Эмигрантские писатели о себе». II. К. Чхеидзе, «О себе», Молва, 1933, № 294, 23-25 декабря, стр.3.

32. Гомолицкий – Ремизову

29.XII.33.

Глубокоуважаемый

Алексей Михайлович,

отвечая на мою посылку – мой Дом, Вы не могли знать, какую радость отправляете мне под видом письма.

Когда я посылал Вам Дом[251], думал было, но не решился вложить в него письмо. Может быть, потому, что, не написав еще его, знал, что обращение мое к Вам будет признанием. Представлял себе слова моего письма уже лежащими под Вашими глазами...

Сердечная внимательность, с какою Вы отнеслись ко мне, теперь ободряет меня.

И возможно, что я даже должен сказать.

Авторское рукописанье одухотворено – на нем еще дыханье и телесная теплота того, кто писал – но все-таки Розанов напрасно проклинал медный язык Гутенберга (скорбел о времени, когда еще «проклятый Гутенберг» не «облизал своим медным языком всех писателей» и они еще не «обездушели в печати»)[252]. Где же писателю переписывать во множестве себя, чтобы на всех хватило, кто хочет. При том, и облизанное Гутенбергом писанье останется неотъемлемо его, автора, – ниточкой сказочного клубка, протянутой от авторского сердца к читательским. Вот Вы ничего не знали о моем существовании,

а я с детства рос под Вашим глазом, хотя для Вас и невидимый.

Теперь же, за все годы зарубежья, самое близкое, самое живое и человечное слово для меня –

– Ваше.

В газете, журнале, где только случится прочесть – как близкая, дорогая встреча.

Это я и боялся написать, потому что думал, что не поверите моей искренности. А я как на исповеди говорю Вам.

Говорю не для какой-то цели. А п<отому> ч<то> казалось временами, что надо, может быть, необходимо сказать. Просто по человечеству – человек должен сказать другому о том очень хорошем чувстве, которое соединяет его с

ним...

За Ваше же письмо сердечно отзывчивое я Вам так же сердечно благодарен. Совет Ваш исполнил – Зарецкому книжку послал и получил от него уже ответ, что книжка выставлена. Послал еще ему и другие рисунки[253]. Я.Б. Полонскому[254] тоже пошлю – специально сейчас переписываю для него экземпляр. Номера газеты Полонскому послал и послал также и Вам – Вы писали, что ждете их от Д. Кнута.

Ответ на анкету Союза мы ждем. Думаем, что собранный нами материал пригодится не только для нашего случая, но и для истории. Пока на 50 запросов мы получили 20 ответов. Жалко не довести до конца. Почти не ответил никто из молодых в Париже. Если они бывают у Вас, попросите их внимательней отнестись к нашей просьбе.

Что сейчас с Кнутом? У меня всё время теперь тревога о нем. Я его люблю. Он очень близок мне. Писал ему последнее время несколько раз, но не получил ответа. Наверно плохо ему, если молчит.

Поклон Д.В. Философову я передал.

Л. Гомолицкий.

Варшава

Podwale 5, m. 3

«Ros. Komitet

Społeczny»

Автограф (почерк, напоминающий ремизовскую «каллиграфию»).

33. Гомолицкий – Кнуту

9.I.34.

Дорогой Довид Миронович,

до Варшавы дошел слух, что Вы уже написали свой автобиографический очерк для «Молвы». Почему же не посылаете?[255] И что у Вас, дорогой, что Вы так долго молчите?

Сейчас, когда пишу это, уже очень поздняя ночь. Жена больна – спит. Я же только что прочел Ваш рассказ во «Встречах»[256]. Жена прочла его до меня, сказала, что хочет написать Вам, что понятен он вполне может быть только для еврея. Но вот мне он тоже хорошо понятен. Хотя я не в счет – знаком мне еврейский быт русской провинции. Особый «еврейско-русский воздух»[257].

Получили ли мой «Дом»? И что Вы решили о нем? Послал его А.М. Ремизову. А.М. посоветывал послать экземпляры в Прагу на выставку Зарецкого и Я.Б.Полонскому. Совет исполнил. В Праге книжка удостоилась – была выставлена. Отвечая А.М., не удержался от признания – ведь А.М. мой любимейший писатель[258], единственный, перед которым у меня трепетная любовь, т.е. привязанность. И это с детства – п<отому> ч<то> рос на его книгах. Боюсь – понял ли мою искренность и что не мог не сказать ему этого (ведь у меня давно уже было чувство – если уйдет Ремизов, мне будет невозможно тяжело, что не сказал ему). Вы его знаете лично – скажите, Довид Миронович – понял? – и не принял плохо?

Кому еще из молодых послать анкету Союза Писателей и номера «Молвы»?

Кстати уже пишу Вам... Перепишу сейчас и присоединю к письму свои стихи. Если найдете их достойными Парижа (Вы как-то ничего не пишете о моих стихах – Вам, наверно, кажется всё, что я произвожу, провинциальным и... скажите и это, всё скажите – ведь я не пристрастен к своему; это всё равно, что в деле, когда говорят: «плохо делаешь – надо вот так и надо знать, чтобы делать» – только пользу приносят. Я всегда готов отказаться от себя и умею глядеть на свое со стороны глазами не «я», а «он». Будьте даже неумолимы, но только до конца откровенны... Я хочу так же, как «Дом», переписать и остальное – 4 сборника и послать их Вам). Так вот, если найдете возможными для Парижа, не откажите попробовать пристроить где-нибудь, – где – Вам виднее[259].

Вдыхая солнца золотистый прах,

они лежат, пасясь, на берегах,

богов потомки – горды, кругороги,

какими чтил их в древности феллах.

Их льется кровь на бойнях, зной дороги

их выменем натруженным пропах,

но царственны и милостивы – боги

в движениях, во взглядах и в делах –

они жуют земное пламя – травы

(земля горит зеленою травой)

пьют воздух, головы закинув, голубой, –

чтоб, претворяя в плоть дыханье славы,

нас причащать нетленного собой –

молочной жертвой, – жертвою кровавой.[260]

–––––

*

Предгрозовые электрические травы,

проводники Господних сил.

о, острия упругие, – вас черной лавой

эфир небесный раскалил.

Не травяная кровь зеленая, но искры

по вашим стеблям из корней

вверх устремляются, на остриях повиснув,

слетают в знойный дух и вей.

В мир утоляющий реки войдя, корова,

из губ медлительных точа

по капле воду, пьет из голубого

предчувствие грозы, луча.

И вот, клубится ваше знойное дыханье,

из берегов земли растет

и дышет молнией и тяжкое бряцанье

гремит с дымящихся высот.

От молний рушатся деревья, тучи, домы,

горят дела людей, слова...

Так, став огнем, став дымом туч, став громом,

колеблет мир земной трава.[261]<приписка:> Польский известный поэт Вл. Слободник хочет приобрести все Ваши три книги. Просил меня написать Вам об этом и спросить, где он может их выписать?

Собрание Владимира Хазана (Иерусалим).

34. Гомолицкий – Бему

15 января 1934 г.

Многоуважаемый

Альфред Людвигович,

Вы читаете «Молву», а потому не буду повторяться – рассказывать о предпринятой Союзом и газетой кампании против «советского» номера Вядомостей Литерацких. То, что уже нами сделано в этом направлении, Вы знаете. Разослав опросные письма писателям «академикам», мы теперь обращаемся к молодым литературным содружествам – и прежде всего к «Скиту». В это письмо я вкладываю несколько обращений Союза к писателям с просьбой вручить их тем из скитников, которых Вы считаете наиболее достойными и одаренными. Прежде всего, конечно, Головиной и Лебедеву. Если не хватит анкетных листов, то, я думаю, это не помешает тем из скитников, кто захочет принять участие в нашем деле, ответить нам и без специального к нему обращения.

Кроме того, и это уже по линии газеты, было бы очень важно получить автобиографические очерки от молодых пражских писателей (такие, как уже дали в газету Шершун, Чхеидзе и Городецкая)[262] и опять-таки прежде всего от Головиной и Лебедева. Для них я послал номера газеты с первыми автобиографиями через Вас, не зная их адреса[263].

Всецело рассчитываю, Альфред Людвигович, на Вашу поддержку и помощь. Знаю, что не откажете в этом; потому и осмелился потревожить Вас.

С уважением

Л. Гомолицкий.

Машинопись, на бланке Союза русских писателей и журналистов в Польше.

35. Гомолицкий – Ремизову

31.1.34 г.

Многоуважаемый

Алексей Михайлович,

Вы очень добры ко мне. Благодарю Вас за весточку и тургеневские сны[264]. По-новому перечел Вашу статью, а рисунки к снам видел впервые. Не устоял, чтобы не написать, а что вышло – не знаю[265]. Боюсь – не осудите ли...

Первопечатник Иван Федоров близок мне – 13 лет дышал тем же воздухом, что и он несколько веков тому назад. Жил в Остроге, где он, Федоров, в типографии князя Василия – Константина Острожского тискал первую печатную Библию (Острожскую). Для меня было жуткою страстью рыться в архиве Острожских[266] и бродить в подземельях замка... Потом привелось жить в одном из таких подземелий – поселил город, п<отому> ч<то> из квартиры выселили и деваться было некуда. Было там так: невидимые темные своды, полукруг решетчатого окна в полу – верх окна мне по пояс. И всего света в комнате что это окно. Со стен текла мутная влага. Ложишься в постель – точно одеяло, подушки только что отжали. Но еще глубже и дальше в камне – в замурованной нише двери я устроил себе келейку. Была такая маленькая, что нагревалась – раскалялась от керосиновой лампы. Выбелил, смастерил сам стол – и там в каменной тишине работал...

Когда вспоминаю о том времени, думаю – вот теперь в Варшаве, хотя, казалось бы, в условиях лучших, а всё равно сидишь духовно в таком же камне. Нет света, нет на ком смерить себя. Пусто здесь очень. А чтобы услышать совет издалека, надо издать, издать же недоступно. Рукописное же (как мой «Дом»), наверно, не считают за книгу. Вот хотя бы «Послед<ние> Новости», куда послал «на отзыв», – не только отзыв, а даже в список книг, полученных редакцией, не поместили[267]. И большая-большая грусть подступает. И так живешь через силу. То, что сделано – отвоевано у жизни. И иногда шепчет что-то – «стоит ли воевать, нужно ли кому-нибудь отвоеванное»[268]. А я ничего не могу ответить – не знаю. И оно, обрадовавшись, толкает – «а если не стоит воевать, не стоит и жить». И от усталости, ломаясь от работы, в смертном трепете боясь потерять работу – я внутренно соглашаюсь... Но не надо об этом.

Зовут меня Львом Николаевичем. До последней минуты родители не знали, что буду Львом, думали – Борисом. В день крестин пришла телеграмма от бабушки: крестить Львом – как все первенцы в ее роде. Один мой дядя так никогда и не мог примириться с этим – звал меня Тигр Тигрычем. Только мама думала, что это от папы Льва (хотя я – Лев Катанский)[269]– когда я должен был родиться, – умер папа Лев и мама много читала о нем в газетах и журналах. Решила: душа его вошла в меня, стала моею и выбрала себе прежнее свое имя.

Жду с нетерпением «Временника русской книги». И если бы можно было, чтобы Я.Б. Полонский не только III[270], но и все три прислал.

От Кнута письмо получил.

Искренне Ваш Л. Гомолицкий.

Warszawa, Podwale 5, m. 3 «Ros. Komitet Społeczny»

Автограф.

36. Гомолицкий – Чхеидзе

2/II 1934

Письмо Ваше очень растрогало меня, дорогой Друг, тем более, что пришло оно в такую тяжелую для меня (и морально и житейски тяжелую) минуту. «Молва» скончалась. Нет больше дела, которым я жил, которое было моей жизнью. Теперь – страшно голода, бездомья, прозябанья, но еще страшнее, что больше негде печататься. С заграничными изданьями нет такой тесной связи, да если бы и была – откуда взять средств на переписку. Заканчиваю последние письма, пока еще есть возможность разослать их, чтобы потом замолкнуть. Все газеты я посылал Вам, и мне странно, что они не дошли. Теперь пошлю снова Вам то, что, может быть, интересно для Вас. Напишите, дорогой, получили ли, но уже по адресу комитета (Podwale 5, m. 3 «Ros. Komitet społeczny», Warszawa). Вы ничего не пишете, получили ли обратно свою статью о Федорове, которую редакция по ряду соображений не могла принять к печати. У меня это было на совести – невольно. Я думал: Вам могло показаться (номер со своей статьей я тогда же Вам послал), что моей статье было отдано предпочтение перед Вашей. Но это было не так. Моя пошла потому, что нельзя было не отметить годовщину, и никакого лицеприятия тут не могло быть. Теперь могу свободно сказать Вам это перед лицом дорогого покойника.

«Информационную Газету» редакция получила, но не успела связаться с ней просто потому, что уже чувствовалось у нас веяние смертного конца.

Сегодня я, как всегда утром, приехал в редакцию. По дороге в трамвае я почему-то думал о Вас. В редакции застал одного курьера, который принес с каждым днем редеющую почту. Пусто и жутко. Жизнь отошла от этого места. Нашел Ваше пиcьмо и первое – прочел его. Когда я впервые узнал о конце газеты (это было внезапно), – я перенес это мужественно. Мужественно скрыл от жены в первый вечер о нашей катастрофе... И только Ваше письмо раскрыло передо мной всю глубину моего горя. До этой минуты я не знал, что от этого плачут.

Потерять в изгнании свою газету – то же, что вторично пережить потерю Родины.

Вы писали письмо в тот день, когда вышел последний номер.

Я очень признателен Вам за Ваше сердечное, дружеское отношение ко мне. М<ожет> б<ыть>, Вы и переоцениваете мои творческие возможности. Но если даже и нет, то чтó в них, раз всё равно это только возможности, раз реализовать их негде. Опять нужно уходить от любимого дела. Бог весть куда опять забросит жизнь. М<ожет> б<ыть>, даже нельзя будет писать. Рухнет мой «дом» (вся моя личная жизнь держалась на скромном заработке в газете). А я уже устал, очень устал бороться. Думаю, что и всё поколение наше устало, как Сизиф, вечно тащить в гору и вечно выпускать у самой вершины камень маленького житейского благополучия.

Сказал ли Вам Зарецкий, что на его выставке рисунков писателей были и мои работы?

От всего сердца жму Вашу руку – Л. Гомолицкий.

В той же газете, где Ваша автобиография, есть статья Философова, в которой он пишет о Вас также[271]. Из всех автобиографий, успевших появиться в «Молве», я считаю лучшей по простоте и сдержанности – Вашу (это совсем искренне, мне сейчас не до комплиментов), по романтичности – Новаковской[272].

Где теперь печатать «материалы Союза Р<усских> Писателей и Журналистов»?!.

Автограф, на бланке Молвы.

37. Гомолицкий – Ремизову

26 апреля 34

Многоуважаемый

Алексей Михайлович,

давно очень собирался написать Вам, но была у меня мысль, которая помешала, но никакого плода не принесла. Должна была появиться моя статья по-польски (м<ожет> б<ыть>, еще появится), а в ней центральное место занимали Вы – и я хотел вместе с письмом послать эту статью...[273]

Дмитрий Владимирович тоже давно уже просил меня передать Вам – что если не пишет, виной тому заботы и хворости. Забот действительно у него много – во всё входит сам, всё дело, можно сказать, на себе несет.

Скоро – должно быть, в начале мая Вы получите Меч. Будет выходить еженедельно вместо ежедневной Молвы.

Такой я ему придумал знак[274] – знак бедных рыцарей.

Л. Гомолицкий.

Warszawa, Podwale 5, m. 3 «Rosyjski Komitet Społeczny»

или –: «Miecz» ul. Chocimska 35, m. 14, Warszawa

Автограф.

38. Гомолицкий – Бему

Варшава, 25 июня 1934 г.

Глубокоуважаемый

Альфред Людвигович,

я в переписке с Кнутом, но меняемся письмами мы редко, главным образом потому, что переписка стóит, а ему сейчас очень тяжело – материально. Адрес его: Paris XIII, 12 squаre Port Royal. Зовут его Довид Миронович. У меня создалось представление, что до сих пор больше всего признания он имел в Польше. Самые первые его стихи перепечатывала «За Свободу», там же появились первые лучшие о его книгах рецензии. Через меня (я написал ему в Париж, прочитав в Звене «Я не умру»)[275] книги его попали на Волынь. Один мой знакомый молодой еврей увлекся им так, как некогда увлекались Надсоном. Еврейская русская провинция – родной воздух Кнута. Тот, кто не дышал этим воздухом, кто не знает средневековой еврейской литературы, не может до конца понять и оценить его (то же знание еще в большей мере необходимо для понимания А. Черного). Первый доклад о нем был прочитан в варшавском Лит<ературном> Содружестве[276] и первый язык, на который его перевели, – польский. Перевел Вл. Слободник, теперь переводят Й. Чехович и Й. Лободовский. С. Нальянч в прошлом году совершил турнэ по Польше с литературными докладами, один из докладов его – о Кнуте. С. Нальянч рассказывал, что публика слушает стихи Кнута с эстрады с необычным подъемом, что это самая благодарные для декламации стихи. С.Н. вменяет это Кнуту в большое достоинство. Я думаю как раз иначе. Тут большая опасность для Кнута. Но его стихи и особенно две вещи: Я Довид Ари бен Мейер[277] и Еврейские похороны очень люблю и ценю.

Что касается Цветаевой, то мне всегда казалось, что она, подобно Пастернаку, не начинает (открывает новые пути), но завершает (ведет в тупик, «открывает» тупик) и притом очень как-то одиноко[278]. Зашла в тупик, наслаждается его тишиной и поэзией; но не делает из этого программы, никого за собой не зовет (как Пастернак – он-то зовет). Пройти это нужно, как и все, но формально чисто, потому что всё же Цветаева не Достоевский. Очень бы хотел перечитать и вчитаться в ее После России, но в Варшаве книг Цветаевой нет. Интересно о Цветаевой написал в Нови Иваск[279]. С этим Иваском я тоже в переписке. Странно началось. После статьи Адамовича, где между прочим говорилось о моем Доме[280], Иваск разыскал письмом меня. После долгих странствий по Волыни письмо нашло меня в Варшаве. У них в Ревеле, видимо, живо, а еще живей... в Ровно. Чем глуше – тем «живее». Зато как, судя по письмам оттуда, мертво и глухо в Париже на Монпарнасе!

Моя жизнь проходит в работе в Мече. Так как русской лит<ературной> среды в Варшаве нет (если не считать ближайших сотрудников Меча) я нашел прибежище (подышать воздухом литературным) у молодых польских поэтов. Подружился со Слободником и Чеховичем[281]. Все-таки там есть то, чего у нас нет – смена лит<ературных> вкусов, направлений. Без этого в музейной духоте рус<ской> зарубежной лит<ературы> я бы задохся. Много мне дал для ума и сердца также проф. Т. Зелинский[282]. В № 9 Меча печатается моя поэма «Варшава» (заранее слышу Ваш строгий суд). Мой первый опыт 4-хстоп<ного> ямба (это теперь-то!)[283]. Писал запоем – на улице по дороге в ред<акцию> (записывал, останавливаясь, карандашом на свертке), в редакции, ночью. Помню – боролся с строфичностью, со слащавостью трехударных строк. Написав, перечел Drogu do Rosji Мицкевича, Медного Всадника и Возмездие. Не знаю, что вышло – чтó для других; для меня – тоска по настоящей поэзии, толкующей и направляющей жизнь.

Меня очень заинтересовали стихи Аллы Головиной. Кто она?[284] Когда выйдет ее книга стихов?[285] Вот ей Пастернак не страшен. А я его побаиваюсь. Мне радостней учиться у Жуковского (как много у него взяли и Блок, и Гумилев), у сектантов (сектантские духовные стихи).

Очень благодарен Вам, Альфред Людвигович, за Ваши статьи о Достоевском в сборнике пражского семинария, – так много мне дало это чтение[286].

Искренне Ваш         Л. Гомолицкий.

На бланке Меча.

39. Гомолицкий – Ремизову

1/IX 1934 г.

Глубокоуважаемый собрат,

в конце прошлого года наш Союз разослал ряду видных русских писателей и журналистов, работающих в эмигрантской печати, обращение следующего содержания:

«Варшавская литературная газета Вядомости Литерацке выпустила щедро орошенный советскими объявлениями номер, в котором ряд советских писателей с К. Радеком во главе, восхваляя “советские достижения” и советскую свободу печати, старается доказать полное ничтожество русской эмигрантской литературы. Так как до сих пор к Вяд<омостям> Лит<ерацким> прислушивались с вниманием широкие круги польского общества и статьи этой газеты находили отголоски в иностранной печати, то мы считаем, что оставлять это позорное явление без ответа и надлежащего освещения невозможно. Поэтому мы обращаемся к наиболее выдающимся рус<ским> эмигрантским писателям с покорнейшей просьбой сообщить нам, по возможности безотлагательно, хотя бы краткие сведения о их литературной деятельности за рубежом. Между прочим нам хотелось бы получить ответы на следующие вопросы: 1) что Вами написано за время Вашего пребывания вне сов<етской> России; 2) что напечатано в периодических заграничных изданиях; 3) что выпущено отдельным изданием; 4) что переведено на иностранные языки и на какие именно; 5) какой литературной работой Вы заняты в настоящее время. Может быть, Вы не откажете также прислать нам краткий очерк о своей жизни в эмиграции. Все эти сведения нужны нам для того, чтобы дать возможно более полную картину жизни и работы русских эмигрантских писателей в ответ на распространяемую клевету».

На обращение Союза последовали ответы от ряда писателей. До настоящего времени уже получено свыше 30 ответов. Первоначальная цель нашего обращения – протест против номера польского журнала, посвященного сов<етской> литературе – отчасти потеряла нынче свою остроту. Однако дело, начатое нами, приобретает новое значение. Библиографического журнала за рубежом нет, эмигрантская печать не подводит систематически итогов работы писателей. Единственно кто мог бы заняться таким подведением итогов, это профессиональные организации – союзы писателей и литературные кружки. Но не всюду эти организации существуют и не все из существующих проводят эту работу. В результате, по прошествии нескольких лет, многое из разбросанного по газетам и журналам забудется или исчезнет вовсе. Пробел этот могла бы восполнить наша анкета, выяснив эмигрантское литературное наследие, накопившееся за истекшие годы эмиграции – как в печати, так и в подготовленном для печати виде. К тому же, предпринятое нами дело устанавливает связь, чрезвычайно ослабленную в зарубежьи, между писателями, а также связь между писателями и читателями.

Ответы, получаемые Союзом, уже частично опубликованы в варшавской эмигрантской печати (газета «Молва», еженедельник «Меч»). Весь же собранный этим путем матерьял Союз предполагает выпустить отдельным изданием.

Не сомневаясь, что Вы не откажете принять участие в нашей анкете, в ожидании Вашего ответа остаемся

Председатель Союза А. Хирьяков.

Секретарь Л. Гомолицкий.

Машинопись, на бланке Союза русских писателей и журналистов в Польше.

40. Гомолицкий – Бему

Варшава, 4.IX 1934

Дорогой

Альфред Людвигович,

рад был узнать, что скоро увидим Вас в Варшаве[287]. 13 лет назад, тоже осенью, я познакомился здесь с Вами. С тех пор столько изменилось и столько случилось...

В ответ на Ваше письмо тотчас же выслал поэму[288]. Застала ли еще Вас на курорте? Спасибо, Альфред Людвигович, за доброе слово, за внимание. У меня постоянное ощущение, что я окружен пустотой, в которую проваливается всё, что пишу. Это тем труднее сознавать, что пишу-то я только от «не могу молчать». Иначе бы не мог писать вовсе.

Несмотря на всё, что произошло вокруг Меча и в самом Мече[289], настроение у нас бодрое. Но бодрость эта – бодрость солдат, окруженных, обреченных, но решивших не сдаваться. Ведь если парижане уйдут и М<ережковский> снимет свое имя (которое очень привлекало) – придется вчетвером-впятером заполнять весь журнал. Это хорошо для вечности, но не для читателя. И мы умрем от истощения, как бы ни были насущны и вечны наши темы. А как жалко дела...

В.В. Бранд передавал мне, что Вы хотите прочесть в Варшаве публичный доклад. Союз Писателей мог бы взять на себя его устройство. Сообщите, с какой целью Вы намерены выступить с докладом, и тогда, сообразно с этим, мы организуем Ваше выступление. Мы давно здесь отказались от лекций и вечеров. Публика или истощена, или уж очень стала равнодушна ко всему русскому. К тому же всегда возникают у всех какие-то личные соображения. И ничего сладить не удается. Союз живет только фантазией своих секретарей. Обычно мы устраиваем в небольшой (на 150-200 чел<овек>) зале, очень подходящей для таких выступлений. Зала эта находится на ул. Бодуэна (рядом с главной почтой на пл. Наполеона) и принадлежит польскому антропософскому о<бщест>ву. Там у нас через А.М. Хирьякова есть протекция и они берут недорого. Но вот что говорит опыт: мы устроили Бунинский вечер, когда еще была свежа премия, и при минимальнейших расходах едва свели концы с концами.

Как бы ни было, в Мече мы дадим заметку о Вашем докладе.

С уважением

Л. Гомолицкий.

На бланке Меча.

41. Гомолицкий – Бему

Варшава, 7 сентября 1934

Дорогой Альфред Людвигович,

сейчас в Варшаве г-жа Висковатая[290], через нее я и В.В. Бранд передаем Вам письма. Потому это мое письмо будет больше деловым. В.В. передал мне, что Вы хотите прочесть в Варшаве доклад. Взять на себя организацию доклада может Союз писателей, в котором пока, до общего собрания, секретарствую я. Союзу хотелось бы знать, чтобы заранее всё подготовить, намерены ли Вы выступить только в тесном «своем» кругу, или предполагаете прочесть доклад публично. От этого зависит: надо ли снимать зал (есть очень для доклада хороший зал, на 150-200 человек, у польского антропософического общества – недорогой), устраивать все формальности перед властями, заказывать ли приглашения или афиши и проч. Глухую заметку мы уже даем в Мече. Но для рекламы надо дать и в газеты и подробнее. А для этого надо всё определить – и день, и место. Чем скорее Вы ответите, тем больше можно будет сделать.

Очень благодарен Вам за Ваше внимательное отношение ко мне. Всё мне кажется, что я его не стою. Но трогает оно меня и вместе с тем ободряет очень. Я не избалован, и к тому же последнее время мне всё кажется, что всё, что пишу – напрасно и никому не нужно. А это тягостно, хоть и есть утешение во внутренней необходимости писать (м<ожет> б<ыть> потребности, м<ожет> б<ыть> совести – не знаю).

От союза писателей посылаю в этом же письме Вам и скитникам наши анкеты.

Л. Гомолицкий.

Вы пишете о лирическом небольшом, а мне этот путь кажется несовременным и несвоевременным. Не умом, а интуитивно это вижу. Планы у меня – еще 2 поэмы, но более эпические и с «героями» (эмиграции) и книга стихов (написанная как книга, а не собранная из старых), которая была бы моим символом веры. Твердо знаю, что эмиграции – России нужна религиозная реформа. С этого надо начать, чтобы кончить возрождением. Единственная форма сейчас для такой реформы – стихи. В прозе будет или незаметно, или смешно. Стихи сохранили больше старой пророческой непосредственности.

На бланке Меча.

42. Гомолицкий – Бему

Варшава, 7 сент<ября> 1934

Дорогой Альфред Людвигович,

В.В. Бранд вчера вечером выехал из Варшавы на несколько дней, поэтому на открытку Вашу, которая только что получена с почты, отвечаю я. Комната для Вас приготовлена в гостинице недалеко от главного вокзала. Гостиница эта дает нам постоянно объявления и у нас с нею свои счеты. Стоить это ничего не будет. Академический же дом довольно далеко от центра. Вчера послал Вам письмо. Кроме того, письма везет для Вас г-жа Висковатая (из Варшавы она выезжает в воскресенье).

Л. Гомолицкий.

На бланке Меча.

43. Гомолицкий – Бему

15.IX.34.

Глубокоуважаемый

Альфред Людвигович,

я получил Ваше письмо и спешу ответить. На вокзале Вас встретит В.В. Бранд, если будет в этот день в Варшаве (он сейчас в разъездах), и еще кто-нибудь из наших сотрудников – в том числе и я. Комната в гостинице для Вас приготовлена. Гостиница недалеко от вокзала – на Хмельной Nr. 31 (Hotel royal). Мне не терпится встретиться с Вами, но не знаю, найдется ли у Вас время на личную встречу со мной.

Письмо ДВФилософову я передал.

Ваш Л. Гомолицкий.

Открытка.

44. Гомолицкий – М.Л. Кантору

Варшава, 27 сентября> 34 г.

Многоуважаемый

Михаил Львович,

Союз охотно идет Вам навстречу[291]. Одновременно с этим письмом высылаем Вам вырезки из варшавской печати, а также издания Литературного Содружества, которое является секцией Союза. Здесь необходимо оговорить, что материалы эти сообщаются в порядке осведомления, без соглашения с авторами, так как переписка с ними отняла бы слишком много времени. Чтобы облегчить Вам сношения с авторами, сообщаем Вам адреса некоторых из них. С остальными можно сноситься по адресу Союза. Ниже приводим список поэтов, живущих сейчас в Польше:

А.А. Кондратьев, соратник Брюсова, сотрудник Весов, Нового Пути. Адрес его: Równe Wołyńskie, Cukrownia Babino-Tomachowska. За рубежом он сотрудничал в «Возрождении», «России и Славянстве», «Русской Мысли», «Звене», «За Свободу», «Молве», «Мече» и др. В изданиях этих разбросаны его стихи в антологическом роде и сонеты из славянской мифологии (подготовил к печати книгу сонетов). В издательстве «Мед<ный> Всадник» выпустил роман «На берегах Ярыни».

С. Барт, настоящая фамилия С.В. Копельман, двоюродный брат издателя Копельмана. В этом году выпустил сборник стихов «Камни, тени» [, которую][292]. Сотрудничал в варшавских изданиях.

В.В. Бранд, председатель варшавского литературного содружества. В 1932 г. выпустил сборник стихов в гектографированном издании Содружества. Сборник этот и несколько газетных вырезок посылаем вместе с другими материалами.

В.С. Чихачев. Сотрудничал в рус<ской> печати в Польше. Несколько вырезок прилагаем.

О.Ф. Колодий, был в варшав<ской> «Тавэрне поэтов». Сейчас живет в Ченстохове, отошел от рус<ских> лит<ературных> кругов, но писать продолжает, нигде не печатаясь. Несколько его стихотворений было переведено на польский язык.

С.И. Нальянч (псевдоним) в Польшу приехал из Чехословакии, где окончил гимназию и геодезические курсы. Сотрудничал в пражских студенческих изданиях, «Руле» и в варш<авской> «За Свободу», сейчас работает в редакции виленской газеты «Наше Время», отражающей интересы русского меньшинства в Польше (Wilno, ul Wileńska 34, m. 8, «Nasze Wremia» S. Naljancz).

В.С. Байкин, «тавэрнист», сейчас читает лекции рус<сского> языка в виленском ун<иверсите>те.

Д.Д. Бохан – плодовитый переводчик. Ближайший сотрудник «Нашего Времени». Сноситься можно через редакцию этой газеты.

Н.В. Болесцис (псевдоним) – «пражанин» первой эпохи «Скита поэтов». Один из инициаторов «Скита». Живет в Варшаве, но литературно связан с Прагой. [Эта эпоха «Скита» – С. Рафальский, Эйснер, Вяч. Лебедев (многое было напечатано в «Воле России») достойна быть отраженной в антологии.]

С.Е. Киндякова – издала сборник стихов в Содружестве. Сборник этот посылаем.

С.Л. Войцеховский – по его просьбе посылаем Вам его стихи и биографические данные, им самим составленные.

К.И. Оленин – Kielce, ul. Szeroka 25.

Л.Э. Сеницкая – Równe Woł., ul. Dubieckiego 7.

И.Ф. Кулиш – Równe Woł., ul. Skorupki 3.

Д.М. Майков – Pińsk, ul. Kościuszki 10.

Кроме того, есть литературные обьединения: в Вильно (сноситься можно через редакцию «Нашего Времени») и в Ровно (по адресу Сеницкой).

С уважением

Секретарь Союза    Л. Гомолицкий.

Со своей стороны осмеливаюсь предложить Вашему вниманию свою поэму «Варшаву» и несколько стихотворений, появившихся в разное время в зарубежной печати. Первые мои стихи были напечатаны в 1921 г. в берлинском журнале «Сполохи» и варш<авской> газете «За Свободу», в том же году вышел первый сборник в варш<авском> изд<ательстве> «Rossica». 1932 – сборник «Дуновение» в изд<ательстве> Лит<ературного> Содр<ужества> (гектографир<ованное> изд<ание>); 1933 – «Дом» (автограф<ированное> изд<ание>); 1934 – поэма «Варшава».

Л.Г.

Hoover Institution Archives. Gleb Struve Papers. Box 94, folder 5 (M. Kantor). На бланке: Związek Rosijskich Dziennikarzy i Literatów w Polsce. Warszawa, Podwale 5, m. 3. Вошло в издание: Якорь. Антология русской зарубежной поэзии. Под ред. Олега Коростелева, Луиджи Магаротто, Андрея Устинова (С.-Петербург: Алетейя, 2005), стр. 293-294; комментарии – стр. 295-301.

45. Гомолицкий – Ремизову

4/X 1934

Глубокоуважаемый

Алексей Михайлович,

Вы уже знаете печальную новость о гибели Меча. Не знаю: плакать или торжествовать. Всё мне кажется, что и конец его имел свое значение. Был он как бы камнем, упавшим в воду, от которого пошли круги по воде. Но круги по воде идут только когда камень падает. Кратковременность существования не важна, вес тоже. Другой каменище лежит неподвижно годами и никаких кругов от него не расходится. Но это первый таран. Надо бить еще и еще. Меч стал газетой, да и останься журналом, он бы больше не сделал. И вот мне пришла мысль начать издавать боевые тетради, открыто боевые, ничего не боясь, продолжая и продолжая делать «движение воды». Тут была бы свобода, несвязанность с прошлым в смысле людей новых, имена которых не давали бы повода к разного рода предубеждениям. Из Варшавы – один я и со всего света – молодежь, которую я подобрал бы себе идейно. В Ревеле есть Иваск, с которым я списываюсь, есть и в Праге. Самое трудное место – Париж. И вот к Вам обращаюсь, Алексей Михайлович, не видите ли Вы кого из молодежи, с кем бы можно было мне сговориться. Может быть, я ошибаюсь, но мне кажется, что есть кто-то в поле Вашего зрения, кто там в Париже в тени, а здесь мог бы на виду стоять. Вас лично боюсь просить, зная, что Вам трудно, но Вы единственный, к кому бы потянулась отовсюду лит<ературная> молодежь, потому что имя Ваше одно живое имя в эмиграции. Живее живых. Вы знаете по статьям моим, что это мое горячее убеждение – потому и делюсь с Вами всеми своими замыслами.

О книгах Федорова[293] говорил А. Бему и он обещал прислать их Вам... Вы сами знаете, чтó для меня Ваше мнение и как должно было тронуть меня Ваше внимание к моему рассказу[294]. Очень за многое благодарен Вам –

Л. Гомолицкий.

Автограф, на бланке газеты Меч.

46. Гомолицкий – Бему

Варшава, 16 ноября 1934

Многоуважаемый Альфред Людвигович,

простите, что не ответил сразу на первое письмо, но я ждал результатов переписки по нашему делу, которую начал, и ничего определенного еще тогда не имел. Я так и ожидал, что нигде кроме Праги (и тем больше благодаря Вам) я не найду ответа. Иваск нагородил глупостей и ничего не понял[295], а из Парижа просто не ответили (наверно, свежа еще история с Мечом). Меня это всё не беспокоит. С парижанами всё равно ничего совместно делать нельзя – хотя там всё же есть кое-кто – если бы Терапиано не был так близок к Мережковским, он бы согласился принять участие. Меня радует, что Скит так всё принял близко к сердцу. Я говорил с Философовым и готовлю большую статью. Надо определиться, скопить материал – тогда мы найдем выход. На нашу тему буду говорить в «Домике в Коломне» (прочту доклад)[296]. Домик не моя идея, но моего вложено много. Зачал всё ДВФилософов. Дело это очень полезное и интересное. Ваше сотрудничество будет нам очень приятно. Последнее собрание, на котором Е.С. Хирьякова говорила о Лермонтове[297], а я резко (кажется, слишком резко) вступился за начало Пушкинское против «лермонтовизма» Адамовича, Оцупа и прочих. Тут был отголосок и той, моей и Вашей, темы. Вам было бы очень интересно при этом присутствовать. Тема (казалось бы, сто лет прошло, ведь Л<ермонтов> «человек 30-х годов») оказалась такой раскаленной, что спорили далеко за полночь – забыв, что уходят последние трамваи. И даже когда заседание кончилось – никто не ушел, а еще с час стояли группами и говорили. Я, в общем, остался почти в одиночестве, но поляки меня поняли (у них с Мицкевичем и Словацким тот же спор), и я был удовлетворен, что «слово сказано». Впрочем, неприятности уже последовали.

Интересно мне – очень – увидеть книжку Головиной.

(Название «Домик в Коломне» мое, чем я всё же немножко горжусь.)

Большое спасибо Вам, Альфред Людвигович, за Ваше сердечное отношение ко мне и моей жене. Она благодарна за память о ней и Вам кланяется. У меня остались самые дорогие воспоминания от тех дней, когда Вы гостили в Варшаве, и особенно от бесед наших – это редкая радость – проходят года, пока встретится возможность такой беседы. О «Мече» – да, я на черной работе. Вообще жизнь затрепала меня, истрепала нервы – я устал. Но всё же пишу – пишу роман, готовлюсь к выступлениям на нашу тему. Но это всё нелегко, не так, как прежде писалось. Стихов больше нет – значит, я остановился, п<отому> ч<то> пишу я только когда живу. Нет ни тем (не расудочных – умом по пальцам сейчас насчитаю сколько угодно, но не этим пишут), ни новых подходов формальных – без этого обновления формы тоже писать не могу.

Искренне Ваш

Л. Гомолицкий.

На бланке Меча.

47. Гомолицкий – Бему

Варшава, 10 декабря 1934

Дорогой Альфред Людвигович,

очень благодарю Вас за книжки Головиной. Сейчас пишу о ней статью[298]. Одну книжку я уже продал большому любителю русской поэзии – Слободнику (он нынче утром в своей библиотеке – у него библиотека – декламировал мне на память гумилевских «Капитанов» и отбивал такт кулаком по столу). Продадутся ли две другие книжечки, я не знаю. Жена просит передать Вам поклон.

Пользуюсь случаем, чтобы послать Вам марки – не знаю, нужны ли Вам?

Искренне Ваш Л. Гомолицкий.

На бланке Меча.

48. Гомолицкий – Бему

Варшава, 31/XII 1934

Многоуважаемый

Альфред Людвигович,

эти праздничные, а для нас предпраздничные, недели было столько работы, что некогда было ни на чем сосредоточиться как следует. Нынче, в первый выдавшийся тихий день сел писать письма и пишу Вам прежде всего, т<а>к к<а>к давно уже меня мучила совесть: книжки А. Головиной продались и надо послать деньги. 2 книжки продал я и решил послать деньги международными купонами, так как купоны эти я имею возможность купить в Редакции, а не на почте, т.е. по себестоимости. 4 купона приблизительно так и будет – цена двух книжек, как Вы назначили, по 1 зл. 20 гр. 3-ю книжку взял Г.Г. Соколов, и расплотится за нее уже он через «Меч».

Очень хорошее издание. Жаль, что только много опечаток и что поправки на таком уродливом листке.

Не знаю, как Вы, Альфред Людвигович, праздники празднуете – если по старому стилю, то я еще успел поздравить Вас. Жена просит передать Вам поклон. Мы часто с ней вспоминаем Ваш приезд в Варшаву.

Почти ничего не пишу сейчас, но много рисую.

Хочу спросить у Вас, если Вы прочли тот мой сборничек, что я передал Вам в Варшаве («Цветник»), мнение Ваше о нем – по существу и стоит ли его пускать в свет.

Жду вестей из Праги в связи с нашим замыслом (журнал). Кнут ответил (сейчас писать ему буду). Он советует лучше издать сборник статей или вроде альманаха.

Искренне Ваш

Л. Гомолицкий.

Как Вы сами судите о сборнике Головиной?[299] В печати, да еще в сборнике стихи всегда меняются – иногда к худшему, иногда к лучшему...

На бланке Меча.

49. Гомолицкий – Бему

Варшава, 11 янв<аря> 1935

Я боялся за свою рецензию о Головиной, Альфред Людвигович! Взял на себя очень много. Иваск из Ревеля к тому же обрушился на меня, как смел я сокращать стихотворение «всё же поэта». Неужели это преступление...[300] Но Вы ободряете меня и мне уже легче. Головина не очаровала меня. У нее нет легкости, свободы. Но писал я о ней совсем искренне и там, где хвалил. Неужели она огорчилась моей рецензией? Я не думал об этом и мне неприятно.

«Новь» седьмую Вы, верно, уже получили. Мне Иваск развивал целую теорию о необходимости беспредметности в поэзии. Освоить нового мира мы не в силах (он это как-то связывает с нашим отрывом от живого языка в России), значит, остается культивировать архаизмы прелестного прошлого русской поэзии и совершенно освободить стихи (свой словарь) от названий вещей, среди которых мы живем в зарубежьи. Выходит какой-то мир абстракций. Опыт «Скита» опредметнить поэзию он считает «героической неудачей». Но и опыт «Нови» мне кажется неудачей и даже не героической. Новосадов и Нарциссов там всё же недурны.

О Ските я недавно писал для польской печати. М<ожет> б<ыть>, вскоре напечатают[301].

(Я, между прочим, Иртелю предлагал отказаться от системы замыкания в своем тесном кружке. Советовал соединиться с Прагой и Варшавой. М<ожет> б<ыть>, и на той почве что-нибудь еще удастся сделать.)[302]

Запоздало отвечаю на Вашу открытку, что новогодний Меч запоздал к Вам, так как вышел на день позже, а потом были праздники (во вторник – Новый Год). О подписке новой я сообщил тотчас же конторе.

Спасибо большое за привет мне и жене моей. А я такой невежа – Вас с Новым Годом вовремя не поздравил. Как раз составляли Рождественский Номер – было много работы, хлопот, беготни.

Я написал новую поэму – на этот раз пытался освоить Пушкинскую октаву, а с формой и идею пушкинских октав[303]. Мне крайне мило погружаться в мир Пушкина и сквозь влагу его поэзии из этой прозрачной глубины смотреть на наше сегодня. Именно наше – во времени и на своем месте. Когда окончу совсем – пришлю Вам в рукописи (м<ожет> б<ыть>, рукописно издам, а м<ожет> б<ыть>, удастся и в Мече напечатать).

Искренне Ваш

Л. Гомолицкий.

На бланке Меча.

50. Гомолицкий – Бему

Варшава, 19 января 1935

Многоуважаемый Альфред Людвигович,

узнал нынче от Г.Г. Соколова, что Барт забраковал рецензию Мансветова[304]. В редакции никто ее и не видел. Стихи же Т.В. Голубь напечатаны будут[305].

Гонорар: за время Меча-газеты Вами напечатана в нем 1641 строка. Принятая Вами подписка (30 крон = 6 зл. 50 гр.) засчитана как гонорар по 8 гр. строка, т.е. за 81 строку. Оставшиеся 1560 строк ввиду трудного положения В.В.Бранд считает по 5 гр., что составляет 78 зл. Подсчет – включая № 2 – 1935.

От Домика в Коломне: помните, Альфред Людвигович, Вы обещали прислать (хотели, предлагали прислать) доклад. Сейчас мы составляем программу дальнейших собраний. Если не трудно Вам, сообщите тему и срок, когда могли бы доклад прислать[306].

27 января.

Письма отложил по просьбе Бранда – ради экономии он хотел заодно и свое послать. Нынче, не дождавшись его, посылаю сам, один. Пользуюсь случаем, чтобы дописать еще несколько строк.

Вчера в субботу я читал доклад в Домике о эмигрантской молодой литературе. Доклад вызвал очень оживленную и долгую беседу, хотя были почти одни поляки, эмигрантскую литературу знающие больше чем плохо. Доклад свой я либо напечатаю в Мече, либо разошлю по молодым объединениям (и в Скит тоже), ибо читал ведь больше для эмиграции, чем для иностранцев[307]. Это начало выполнения того плана, который мы с Вами обсуждали в Варшаве. Адамовичу тоже попало. Слышали ли Вы, какое несчастье у Кнута?[308] Терапиано написал мне, что синяк был в два пальца шириной на лбу, кроме того, была рвота кровью и желчью. Боюсь очень, как бы не имело это последствий. Я как раз очень тревожился (к<а>к-то бессознательно) за Кнута. А за несколько дней до того, как получили первое известие о несчастном случае, жена ночью разбудила меня – : «узнай, что с Кнутом, я видела дурной сон». Я тогда же написал ему, прося убедить меня ответить, что всё у него благополучно – и письмо это пришло уже после и, когда он был в госпитале, лежало на квартире у консьержки. И вышло так, что, прочтя о несчастьи, я не удивился, точно знал заранее. Я верю только в совпадения, а жена моя человек на редкость трезвый – но: тем это всё было неприятней... Жена просила передать Вам поклон – она очень тронута, что Вы ее помните и так хорошо. Очень, очень благодарен Вам за всё, Альфред Людвигович.

Ваш Л. Гомолицкий.

На бланке Меча.

51. Гомолицкий – Бему

22.II.35

Многоуважаемый

Альфред Людвигович,

расчет для Русского Очага[309] следующий: три месяца с № 31 это до 1 марта и три месяца вперед до 1 июня – 10 крон, да пересылка комплекта №№ 31-7 и дополнительных (22, 28 и 29) еще 5 крон, всего 15 крон.

Доклад (как только перепишу) и письмо пошлю на будущей неделе. Жена благодарит Вас за привет и просит передать поклон. Поклон передает и Евгения Семеновна[310], приветы до нее, наверно, не доходили. Мы часто вспоминаем Вас. Большое спасибо Вам за статью о Гронском[311]. Весь Ваш Л. Гомолицкий.

Открытка.

1.  Русская читальня в Праге, выписывавшая газету Меч.

2.  Вебер-Хирьякова.

3.  А.Л. Бем, «О Н.П. Гронском и его поэме “Белладонна”», Меч, 1935, № 6, 10 февраля; Альфред Людвигович Бем. Письма о литературе (Praha: Euroslavica, 1996), стр. 201-205.

52. Гомолицкий – Бему

Варшава, 18 марта 1935

Многоуважаемый Альфред Людвигович,

с Мечом едва ли что-нибудь выйдет: поэма Гронского велика[312], а газетный набор для отдельного издания не подойдет – столбцы в газете слишком узки (это я о прозе – статьях). Лучше бы прямо издать, тем более что это не так дорого. Страниц 30 (думаю, поместится) в 500 экз. размером сборника Головиной – обойдется 150 злотых (на кроны это, кажется, около 700). Я с большим удовольствием возьму на себя все труды по этому изданию. Искренне хотел бы, чтобы оно осуществилось. Считаю это очень важным и нужным.

О Терапиано (и Мандельштаме) не могу писать. Не могу понять, в чем тут дело – хорошие стихи, есть даже очень хорошие, но общее впечатление какой-то ненужности. Ни к чему книжки[313].

Книжку Г<оловиной> можно предложить варшавским магазинам – Россике, Добру, Страхуну. Они берут на комиссию безо всяких гарантий, предупреждая, что покупателя вообще нет. Хотят 40-45%. Соколову о деньгах напомнил. Купон заменяю. Книгу, Вами присланную, В.В.[314] передал Е.С.[315] – она сейчас хворает и не была даже на докладе Д.В. в Домике[316]. Просила передать Вам поклон. (По просьбе Сергиевской[317] посылаю Вам для Морковина[318] ее письмо, а несколько недель тому назад послал номера «Журнала Содружества». Там же для Вас был номер брюссельского Вестника – как Вам понравились выпады против Меча Терапиано и других?[319] «Журнал Содружества», выходящий в Выборге, просит меня указать, с кем они могли бы списаться, наладить связь в Праге – я дал им адрес Ваш – Скита. Посылаю также бумажку от Союза Писателей – Скиту.)

Вы так и не ответили, Альфред Людвигович, какой доклад хотели бы и когда могли бы прислать в Домик в Коломне.

Жена просит передать Вам благодарность за доброе отношение и память о ней.

Сердечно Вам преданный

Л. Гомолицкий.

Расчет по книжке гонораров:

в № 21-44 было Вами напечатано всего 1988 строк.

Вами получено наличными и подпиской (50 кр.ч.)

с 6/VI-34 г. – 114.48 зл., что составит

по 8 гр. за строку 1431 строк

––––––––

остается    557 стр.

и новых (№ 45) 260 (считаю по набору, газеты еще нет)

––

817

1851 по 5. – 105 зл. 55 гр.

817 стр. по 5 гр. – 40.05 зл.

–––––––––

–––––––––

это наш долг.

На бланке Меча.

53. Гомолицкий – Бему

22.III.35.

Альфред Людвигович, простите – я ошибся: Вам следует не 40, а 105 зл. 55 гр. Я посчитал гонорары, полученные Вами за прежнее время. Расчет же таков: получено Вами только подпиской 50 крон = 11 зл., что составит, если считать по 8 гр. 137 стр. 1988 строк (№№ 21-44) – 137 = 1851 стр. по 5 гр. даст 92 зл. 55 и новые (№45) за 260 стр. – 13 зл, всего 105 зл. 55 гр.

Следуемый с меня международный почтовый купон я дошлю, когда в редакции будут получены такие купоны от представителей, п<отому> ч<то> так купить его на почте стоит дороже.

Ваш Л. Гомолицкий.

Открытка.

54. Гомолицкий – Бему

20.IV.35

Дорогой Альфред Людвигович,

Я проболел всю последнюю неделю. И вот, благодаря этому в прошлом номере «Меча» была напечатана рецензия Барта о Т<ерапиано>, по-моему, сделана по отношению к вам большая бестактность. Обычно все-таки весь литературный материал идет через меня – во всяком случае, я о нем знаю; тут же меня не предупредили потому, что Барт на меня дуется (по своей же вине) и боится (совсем неосновательно), что я буду против его материала – ищет обычно обходных путей. Приблизил к себе Соколова и действует через него. Барту же Т<ерапиано> нужен, п<отому> ч<то> он просил его сделать услугу за услугу – рецензию за рецензию. Видите, какая здесь тонкая сеть «интриг». Ну, да в конце концов это не важно. Считаться-то в конце концов будут с Вашей статьей[320]. Очень верно (вернее того, что писал Ходасевич)[321] и впервые точно определили Вы здесь самое главное. Сказали слово, которое принесет плод. Ах, к<а>к я жалею, что нет такого журнала, где можно было бы подобрать сотрудников – сделать всё это ударным. А так всё разрозненно, голоса разбиты. И потому вам надо бы свои статьи о лит<ературе> издать отдельным сборником. Неужели нельзя это никак сделать!

О журнале я мечтал всё время. Если ничего не вышло до сих пор, то отчасти и Вы в этом виноваты, Альфред Людвигович. Ведь я совсем один и чтó могу сделать! Все-таки если б у меня в руках был уже материал, я как-нибудь да сумел найти способ журнал выпустить (номер один хотя бы – а все-таки действие свое бы сделал). В «Новь» (не знаю, списались ли они со Скитом) я послал нечто, назвав это, как тогда мы решили, «Священною Лирой» – вроде манифеста. Не знаю – напечатают ли: они очень боятся Адамовича[322].

Иваск писал мне, что написал статью о Гронском[323] и что в Юрьеве отец П.П. Гронский печатает сборник памяти Г<ронского>. Меня смущает только одно – Г<ронского> хвалил Адамович. Все-таки это что-то должно значить.

В заключении еще раз не могу не сознаться Вам, что уже несколько раз перечитываю статью Вашу и завидую Т<ерапиано>. Если бы иметь Вас своим критиком (будучи Вам лично незнакомым и таким, чтобы Вы обратили внимание и избрали своею темой)!

Всегда искренно Ваш

Л. Гомолицкий.

Жена просит обязательно передать Вам привет. Я непростительно забыл и спешу свою ошибку исправить.

Л.Г.

Перевод Кнута в одном польском журнале напечатали. Первый из эмигрантской поэзии! Для меня как праздник (хотя и неважный перевод – Слободника)[324].

В мае появится, наконец, моя статья о эмигр<антской> лит<ературе>, но не в самих Wiad. Lit., а в Скамандре[325], который теперь подновлен (ведь W.L. и родились из Скамандра. Группа скамандритов – это Тувим, Вежинский, Слонимский и др., уже ныне «старички» в литературе, и Скамандр выглядит мумией раскрашенной).

Глубокоуважаемый Альфред Людвигович!

Очень хочется Вас поблагодарить за внимание ко мне (ничем не заслуженное) и память, а главное за Ваше доброе отношение к Льву Ник<олаевичу>. Каждое Ваше письмо для него – неоценимо. У него очень много энергии и желания работать, но он здесь одинок (в самом буквальном смысле: редакция – тесный кружок, связанный каким-то общим интересом – может быть, политикой – а Лев Ник<олаевич> в стороне, потому что весь ушел только в литературу), печататься ему тоже негде – в «Мече» теперь минимальное место отводят литературе, – а последствием всего этого является вредное сознание, что никому не нужен. Ваши статьи и письма всегда в нем поддерживают то, чем он внутренне горит, возбуждают желание продолжать работу, именно сейчас очень нужную.

От всего сердца Вас благодарю за него и за себя и поздравляю с Светлым Праздником.

Ева Г.

Поздравляю Вас с праздниками. При случае передайте мой привет «Скиту». Л.Г.

55. Гомолицкий – Ремизову

Варшава 12 мая 1935

Глубокоуважаемый Алексей Михайлович,

благодарю Вас за память и радость, которую мне всегда приносят ваши письма. Я уже думал, что так надоел своим Союзом, что Вы и отвечать боитесь. Нет, «Оли» у нас нет – буду очень благодарен за нее, особенно – за приписки[326]. То, что говорите («похвастаться нечем»), к печали нашей – верно. Всё – объяснимо, но от этого не легче. Всё же, из всех молодых – нельзя не признать несколько имен. Отрадно, что и в таких условиях есть у нас Ладинский, Кнут, Фельзен, Газданов. Новь, действительно, больна страхом перед сильными. Даже упоминание имени Адамовича (и в соглашательном тоне) там отвергается. Но опять-таки, хорошо, что и такая Новь есть[327]. Там, впрочем, люди сидят благожелательные и милые. О лотерее я здесь кое-кого расспрашивал. В общем, это возможно. Не знаю, 20 ли, но около этого продать билетов можно. Только в варшавской практике обычно цена билетов назначается по 1 злотому, а 5 франков это получается почти 1 зл. 60 грошей? Но пришлите и напишите, на каких условиях Вы устраиваете лотерею (беспроигрышная? а если нет, то где происходит жеребьевка?).

Хотел предложить Вам: здесь, кажется, недороги были бы фототипич<еские> издания (я теперь хочу попробовать): страница – 2 злотых (6 фр.) и печать от 5 до 15 зл. (в зависимости от размера издания) (от 15 до 45 фр.). Вот бы воспроизвести какие-ниб<удь> Ваши рукописные издания! (Моя заветная мечта – учиться грав<ировать> на меди или по дереву – и так догутенберговски издаваться.)

Искренно Ваш

Л. Гомолицкий.

На бланке Меча.

56. Гомолицкий – Бему

19 мая 35 г.

Дорогой Альфред Людвигович,

я все-таки думаю, что письма Ваши издать надо[328]. Может быть, не все, а избранное. Не помню всех, хочу на будущей неделе перечесть и подобрать их комплект. Кажется мне, что последнее, особенно то, что было уже в Мече – «современнее». Что Вы скажете о новой статье Адамовича о Кирсанове? Он иногда (Адамович) совсем безответствен; правда, иногда ему удается сказать и умное, но оно совсем отдельно у него выходит[329]. Видели ли Вы Полярную Звезду? Право, это еще хуже Чисел, хотя, казалось бы, ведь идейно вернее и ближе. Один там порок, какая-то искусственно культивируемая бездарность. Искусственно, п<отому> ч<то> Смоленский все-таки талантливый человек, а какая пропасть между его Закатом[330] и «проклинаю» из этой Звезды[331]. Не принимаю чем-то Парижа. Чем – не знаю еще до конца, но не принимаю. В Нови они тоже очень на Адамовича оглядываются, а уж новый Смоленский им совсем должен быть по вкусу. Посмотрим, что принесет новая Новь. Впрочем, я всё становлюсь равнодушнее и равнодушнее. Бороться мне совсем не хочется. Проповедывать – тоже. Чувствую, что должен отдохнуть. Устал, как следует даже не потрудившись. Посылаю Вам отрывки из поэмы (новой, своей)[332]. То, что было напечатано[333], должно войти во вступление. Как еще кончу, не знаю. Я никогда не делаю заранее законченных планов, оставляя за собою полную свободу. Идея – эмиграция для нас стала призванием. Сказать это можно в любой форме. Я пробовал уже разные. Меньше всего удается мне – рассказ, повествование в духе Казначейши[334], Цыганки (Баратынского). Кажется, род этот уже окончательно завоеван прозой; стихи, посягающие на него, неизбежно прозу и напоминают. Возможны тут какие-то соседние формы – описательная, всякие лирики, скорее лирика гражданская, что уже блестяще доказал Блок в Возмездии. Воскрешение эпической поэзии, однако, всё же сейчас стоит на очереди, и неужели утерян секрет свободного поэтического повествования в стихах и, напр<имер>, Граф Нулин уже невозможен? Напишите, Альфред Людвигович, что вы об этом думаете и как представляете дальнейшее развитие моей поэмы. Возможно ли тут действие, прямой рассказ, или лучше, не напрягая себя, смиренно остаться только лириком. – Сейчас достал Молодец Цветаевой и нынче запоем прочел. Хочется мне, оставив Тредьяковского, отдаться русским народным размерам. Ближе мне только не «песни западных славян»[335], не хоровые и плясовые Цветаевой, а сектантская поэзия, духовные стихи. (Четырехстопный ямб мне надоел![336]) Увлекаюсь сейчас Баратынским. Как-то только сейчас его понял. Так бывает с поэтами. Долго читаешь ничего не понимая, а потом вдруг откроешь. Так у меня было с Пушкиным и Блоком. А вот те, что нравились в юности и сразу, те теперь совсем отошли – Гумилев, Есенин, Лермонтов.

Спросил, как Вы просили, Е.С.[337] о книге памяти Осипова[338]. Она передала ее Блюту (Вы хотели этого). Сама же писать не собирается. М<ожет> б<ыть>, пришлете заметку, статью ли о ней.

Жена просит передать Вам свой сердечный привет.

Сердечно Ваш

Л. Гомолицкий.

Машинопись с подписью.

57. Гомолицкий – Ремизову

22.V.35

Многоуважаемый

Алексей Михайлович,

Вы пишете, нельзя ли хотя 75 фр. за 20 билетов. Я попробую и вот как: кто победнее – по 1 зл., кто побогаче – по 1 зл. 50 гр., чтобы подогнать до 75 фр. А в общем ведь ничего обещать нельзя – народ очень бедный, а богатые – им не нужно. Деньги во фр<анках> очень легко и удобно пересылать почтовыми переводами. Полярная Звезда дошла. Страшно, до какого «проклинаю» Смоленский докатился[339]. Ведь он всё же талантлив. Но разве истинный талант может так замутиться и ожесточиться! А представьте, тут у нас это «проклинаю» особенно понравилось. Хотят перепечатать![340]                                                                                     Ваш Л.Г.

Открытка.

58. Гомолицкий – Ремизову

1.VI.35

Дорогой Алексей Михайлович,

спасибо за Олю – получил, и альбом тоже получил. Как это Вы можете столько переписать таких альбомов! Я употребил все усилия и мне удалось продать большую часть билет<ов>, но осталось еще 6. Когда продам все – напишу и вышлю деньги. Продаю по 1.5, так что выйдет 30 зл. До 100 фр. не дотянет, п<отому> ч<то> 100 фр. = 36 зл. с грошами. Но и так едва берут и деньги не сразу дают. Один спросил меня, нельзя ли было бы купить у Вас на память маленький альбомчик, хоть с несколькими строками и миниатюркой за 5 зл., т.е. немного меньше чем за 15 фр.? Впрочем, сейчас не отвечайте, чтобы лишнего на марки не тратить, лучше уж тогда, когда я напишу об окончат<ельных> результатах. Искренне Ваш Л. Гомолицкий.

Открытка.

59. Гомолицкий – Бему

11.VI.35.

Дорогой Альфред Людвигович,

посылаю Вам Ваши «Письма о литературе» – вот в каком виде: я для себя делал из них вырезки, составив альбом, отделяя всё случайное и «не вечное». Из более менее «вечных» мест составилась цельная глава о сов<етской> лит<ературе> и отдельные мысли о лит<ературе> эмиг<рантской>, из которых Вы, прибавив или отняв, могли бы тоже сделать цельную главу. Так бы составилась брошюрка (все статьи ведь напечатать невозможно – дорого очень будет). Материала этого на 16 страниц обычного книжного формата – и хорошо бы – издать – я бы уже взял на себя всю внешнюю техническую сторону – вышла бы не брошюрка, а книжечка[341]. Только вот – стоить она должна не меньше 100 злотых. За набор такой страницы хотят 5 зл., печать – 15 зл. да еще – бумага хотя бы и дешевая – а все-таки – стоить будет. Признаться, я бы очень хотел, ч<то>б<ы> эта книга вышла, п<отому> ч<то> статьи Ваши очень люблю и придаю им большое значение. = Напишите о моей поэме[342]. – Я очень жду Вашего слова.

Ваш Л. Гомолицкий.

Открытка. Автограф.

60. Гомолицкий – Бему

<Середина – вторая половина июня 1935>[343]

Дорогой Альфред Людвигович,

посылаю Вам свою поэму с просьбой, если есть у Вас время, а поэма внушает Вам хоть малую долю доверия, – указать, что здесь еще стоит и можно дописать, сократить, исправить. Мне важен Ваш совет, п<отому> ч<то> хочу ее напечатать в Мече, а потом, воспользовавшись набором, издать отдельно. Потому, если займетесь ею – дайте указания скорее, чтобы я еще успел воспользоваться ими. – На днях получил от скитников третий сборник с их подписями, что очень меня тронуло. Передайте им всем мое сердечное спасибо. Пусть их не обижает то, что я написал о книжке – я везде пишу то, что думаю, от чистого сердца. Рецензия эта и еще статья моя о повороте в творчестве Ладинского и Смоленского[344] будет напечатана в одном № с Вашими статьями[345]. Так решила ред<акция>[346]. Я писал, собственно, на нашу тему и не зная Ваших статей – так вышло, что статьи встретились в оценке Смоленского; получилось точно я полемизирую, и мне очень-очень это неприятно. Бога ради не обидьтесь на меня, Альфред Людвигович, – единственно Вас считаю своей поддержкой, и вера, что как-то – мысленно ли или иначе – Вам соучаствую, давала мне последние годы силы писать, искать новую дорогу.

Искренно Ваш

Л. Гомолицкий.

61. Гомолицкий – Бему

1.VII. 35.

Дорогой Альфред Людвигович,

конечно, к «Письмам», как мечтал их видеть я в отдельной книге, пришлось бы много добавить. Но я и предвкушал эти добавления, хотел спровоцировать Вас на них. Тогда достаточно было бы маленькой брошюрки, но она была бы куда значительнее и чреватее последствиями (если можно так выразиться), чем те три выпуска статей в непроработанном виде. Мечтал и предвкушал, п<отому> ч<то> прочувствую какой-то определенный путь рус<ской> новой лит<ерату>ры, а в Вас вижу единственного, кто мог бы дать этим прочувствиям какой-то теоретический фундамент. Поэтому меня огорчило Ваше решение[347]. Сейчас такой опасный переходный момент, вопрос идет о жизни, и до исторических ли нам моментов. Надо делать, строить вновь, а прошлое пускай хранят архивы. Это материал строительный, не больше... Впрочем, конечно, Вам виднее. Я – задыхаюсь от Адамовича и Ходасевича, от стихонаводнения «Параболы»[348]. И вот – мечусь – из самосохранения, ища выхода. Поэму писал этим отчаянием. И очень благодарен (избитые слова!) Вам и Иваску – за поддержку. Больше ни от кого не ожидаю, да и не надо. Этого мне достаточно. Иваск от поэмы моей в «восторге»[349]. Прислал мне большое письмо, в котором разбирает чуть ли не каждую строчку. Он видит моих предков в «архаиках» и начертал такую генеалогическую таблицу моей поэмы:

наивная                     Золотая                          архаика

глубокомысленная    середина                            плюс

архаика               архаики              простонародность

––––––––––––––––––––––––––––––––––––––––––––––––––––––––

Херасков –  –  –  –  –  –  –  –  –  –  –  –  –  –  –  →

←  –  –  –  –  –  –  –  –  –  –  –  –  –  –  –  Державин

Шихматов

Ф. Глинка –  –  –  –  –  –  –  –  –  –  –  –  –  –  –  →

Грибоедов →

Раич                               Кюхельбекер

← Тютчев

Соколовский

Бенедиктов→

← В. Иванов

Кузмин→

О. Мандельштам

Цветаева

Гронский –  –  –  –  –  –  –  –  –  –  –  –  –  –  →

Гомолицкий→

[стрелка указывает устремление из

одной графы в другую]

(Таблица эта заставила меня кое-что перечесть по-новому, кое-что прочесть, чего я не знал – и что вообще не приходит без пользы.)

С тем, что пишете Вы о моей поэме (за что я Вам очень-очень благодарен), вижу много правды. Конечно, я не претендую на полный, настоящий голос. Если писал и напечатаю и издам, то лишь потому, что чувствую, что не мной это писано, что была со стороны у меня поддержка – невидимая и непобедимая, и что голос мой не мой только. Лучше бы чтобы был полный, но раз нет его – а нужен хотя бы и такой, пока такой, чтобы, м<ожет> б<ыть>, вызвать другой, настоящий. Потому ничего личного, субъективного не издал и не издам по-настоящему – там у меня нет уверенности, что еще кому-то, кроме меня, – нужна... Исправить тут действительно я ничего (кроме мелочей, строчек) не могу. И за отеческое благословение Ваше – большое сыновнее спасибо.

Смоленский прислал мне письмо (вернее – мы обменялись письмами), в котором пишет о парижских событиях (двух Непримиримостях), о том, что расхождения с Мечом никогда и не было, и предлагает возобновить свое у нас сотрудничество. Ладинский же – 15 июля приезжает в Варшаву и мы с ним, по всей вероятности, встретимся.

О Мандельштаме у нас никакого писания не собирается. Предполагая, что у Вас нет его книги, посылаю Вам экземпляр, кот<орый> автор прислал Евг<ении> Сем<еновне>, посылаю, конечно, с ее разрешения (конечно, не так официально, – она просила послать и передать поклон и проч.)[350]. Только когда Вам уже больше книжка не нужна будет, – пришлите ее обратно. Редакцией же для отзыва стихи его получены не были. Заметку об Ужгороде и Ваше объявление[351] я передал В.В. Бранду. М<ожет> б<ыть>, кто-ниб<удь> и подпишется. «Скит» пришлите[352], но ручаться за то, что купится, – нельзя. Можем тоже дать объявление в газете. Пока пришлите 5 экз. Ваши приписки передал по назначению – в экспедицию и В.В.Бранду[353].

Еще раз большое спасибо, Альфред Людвигович, за Вашу доброту к нам и внимание. Жена просит от себя передать Вам поклон и благодарность. Она сходится с Вами в том, что первая моя поэма была ровнее и проще, а потому понятнее, доступнее (лучше?).

Сердечно Ваш

Л. Гомолицкий.

На бланке Меча.

62. Гомолицкий – Д.В. Философову

1.VII.35.

Глубокоуважаемый

Дмитрий Владимирович,

посылаю Вам письмо Смоленского, о котором Вам уже рассказала Евгения Семеновна. Кроме того, нынче я получил ответ от Ладинского, который пишет только о том, что будет проездом в Варшаве 15-20 июля. Что касается письма Смоленского, то, так как оно связано корнями своими с прежним Мечем, я решил показать его первому Вам, хотя, поскольку С. предлагает сотрудничество вновь, письмо это имеет и общередакционное значение. Еще, Дмитрий Владимирович, испытывая Вашу доброту к себе, – хочу показать Вам свою новую поэму – «Эмигрантскую поэму». Если она заинтересует Вас так, как «Варшава», мне было бы очень интересно и важно посоветываться с Вами относительно работы над нею и ее завершения. Два первых отрывка были напечатаны в «Мече», – когда написались (они и повлекли за собою всё дальнейшее).

Сердечно Ваш

Л. Гомолицкий.

Собрание Божены Микуловской (Варшава). На бланке Меча.

63.  Гомолицкий – Ремизову

15.VII.35.

Дорогой Алексей Михайлович,

горд, что могу написать Вам – билеты все проданы. Но никакая гордость не совершенна без доли смирения: на руках у меня пока всего лишь 20 злотых, остальные десять всё никак не могу получить и не знаю, когда получу. Люди все верные и мои хорошие знакомые – потому и взяли, – но денег (я знаю!) у них, хотя и денежных, всё нет (такое уж время). И знаете, просматривая список, вижу – русских-то среди взявших всего 5 человек (включая меня), остальные – поляки... Так вот, как хотите – послать Вам сейчас то, что уже есть в наличии, или ждать полной суммы? Пересылка будет вдвойне стоить, но, м<ожет> б<ыть>, Вам сейчас – надо. Потом спрашивают у меня, когда же результаты? а это уж Вам надо решить. Я не могу – скажут <нрзб.>

Искренне Ваш

Л. Гомолицкий.

Nad: L.Gomolicki

Warszawa

Chocimska 35 m. 14

Открытка.

64. Гомолицкий – З.А. Шаховской

19.VII.35.

Мне очень стыдно, что я забыл Ваше отчество и не могу как следует начать этого письма. Найти же что-либо в своих записях я сейчас лишен всякой возможности, так как переживаю период перемены квартиры, который должен длиться полтора месяца. Полтора месяца над пустотой с упакованными вещами! Есть тут что-то по-Беловски несоответствующее между этой пустотой-бездной и узелками, которые нельзя над нею распаковать. Впрочем, тут и целая философия. Но Вам не до моих дел. Вы выращиваете генеалогическое древо[354]. Человека здесь найти можно. «Нуждающихся образованных людей, знающих польский язык», здесь много. Устроить это удастся. Напишите только подробно, что ему нужно для этого делать. Что искать в библиотеках, архивах и т.п. и какую плату Вы ему определите за его поиски (хотя бы приблизительно). Чтобы не усложнять переписки, – сообщите сразу все подробности.

«Я – лично» и «мы – литературная Варшава» – сейчас, по-моему, равно – без квартиры. Встречаться перестали. Лит<ературное> Содружество, принимавшее Вас – помните? – в Варшаве, закрылось. Существует, но на лето распущен, Домик в Коломне, – но это уже не литература. Полярной Звезды – жаль[355]. Я так и не знаю, что это было. Кто в Брюсселе и с кем в Париже соединялся и почему и с какими планами и на чьи средства? Спрашивал кое-кого в Париже, но там «ближайшие сотрудники», оказывается, сами ничего не знали.

Ваши стихи, отрывки прозы читаю в разных местах. Книжку Вашу получил – давно – большое спасибо! Передали мне ее в редакции без конверта. Долго не знал Вашего адреса, пока сложным путем не получил. Тогда послал Вам свою поэму. Дошла ли? Уж не помню, писали Вы мне после этого или нет.

Если даже какая-ниб<удь> газета тут и перепечатывает Ваши статьи (я не встречал – м<ожет> б<ыть>, данцигская «Неделя»), то это к автору никакого отношения не имеет. Добиться чего-нибудь от них невозможно – ни соглашения, ни денег. Тут все едва существуют. Печать – не коммерция, а общественная деятельность на благотворительные средства (и очень скудные).

Ваш Л. Гомолицкий.

Amherst Center for Russian Culture. На бланке Меча.

Зинаида Алексеевна Шаховская (в замужестве Малевская-Малевич, 1906-2001), русская поэтесса, жившая в то время в Брюсселе, французская писательница и журналист. Ее первый поэтический сборник Уход был упомянут в том же обзоре «Литературные заметки» Георгия Адамовича (Последние Новости, 1934, 6 декабря, стр. 2), в котором содержался отзыв о «Варшаве» Гомолицкого. В 1968-1978 гг. – главный редактор парижской газеты Русская Мысль.

65. Гомолицкий – Бему

18.VII.35

Дорогой Альфред Людвигович,

пользуюсь случаем, чтобы приписать Вам несколько строк. У меня есть для Вас след<ующие> деньги:

1 зл. 10 гр. за прод<анный> Скит и

2 зл. 40 гр. за подписку на Письма <о литературе >[356] от Мациевича и г-жи Бурхардт. Я на месяц уезжаю из Варшавы и деньги эти оставлю в экспедиции с просьбой переслать Вам междунар<одными> купонами. Пока не делаю этого сам, п<отому> ч<то> Вы писали, чтобы повременить с объявлением об изд<ании> Писем, и не знаю, что Вы решите относит<ельно> денег на издание присланных.

Сердечно Ваш

Л. Гомолицкий.

66. Гомолицкий – Ремизову

11.VIII. 35

Дорогой Алексей Михайлович,

сообщаю, что альбом разыгран – и при таких обстоятельствах: у Зелинского, в присутствии А.П. Ладинского, который гостил в Варшаве, и С.Ю. Кулаковского[357]. Хотели мы очень, что<бы> номер выиграла канарейка (у дочери Ф.Ф.[358] – целый городок канареечный). Но канарейки пошли спать, было поздно. Рассуждали мы, рассуждали – как сделать, а А.П. Ладинский (человек со стороны, ни во что не посвященный) развел руками и говорит: «Да что думать, выберите первый попавшийся, ну хотя бы – седьмой». А седьмой-то – Сергей Юлиановича и ему хо-очется. Ну и порешили, что это – перст Божий. Оно и верно: С.Ю. – библиоман, у него во веки веков сохранно будет. Ваш Л. Гомолицкий.

Открытка.

67. Гомолицкий – Ремизову

3.9.35

Дорогой Алексей Михайлович,

пришла теперь на меня очередь просить у Вас помощи, и вот какой: из провинции нашей обратились ко мне молодые люди с просьбой издавать детский журнал. Нет хорошего детского журнала, а дети делаются иностранцами. Дело хорошее, как же отказать! Я и начал списываться, узнавать, чтобы если уж делали, то как следует и не только для польской провинции, а для всей эмиграции. Оказывается, везде тоже – нужен детский журнал, все откликаются и готовы даже собирать деньги на его издание. Много, конечно, не соберут, и я нашел лазейку издавать при Мече, чтобы было дешевле и не так боязно, начинать в одиночку, самостоятельно. Нужно только дать настоящий материал, а не так себе, как делалось, почему и из журналов таких до сих пор ничего не выходило. И вот, прежде всего к Вам обращаюсь. Сомнение – близко к Мечу и Вам из-за Посл<едних> Нов<остей> нельзя, но, во-первых же, не Mеч, а я, совсем новое и – детский! (благотворительное дело: по 20 грошей продавать буду), а потом совсем не необходимо открывать всем Ваше сотрудничание. Просто это будет даже не редакционная, а моя личная тайна. Я же, зная, что Вам очень трудно, для Вас только (п<отому> ч<то> из наших средств едва ли будем еще платить гонорары) всегда постараюсь что-нибудь урвать – на франки получается как-то больше, если посылать злотыми, внушительнее, хотя значенье кажется в практике то же. М<ожет> б<ыть>, хоть <нрзб> – и проч. Впрочем, у Вас-то своих тем достаточно. Буду с нетерпением ждать Вашего ответа. Журнал хочу назвать «Цветничек», выпускать раз в месяц, начиная с Николина дня в декабре этого года.

Сердечно Ваш

Л. Гомолицкий.

На бланке Меча.

68. Гомолицкий – Бему

18.9.35.

Дорогой Альфред Людвигович, не писал Вам и по занятости (этот месяц кроме своих работ заменяю еще корректора, 20-го авг<уста> вернулся и сразу же запрягли), и по новому для меня «безразличию» (наступило от уж очень тяжелого положения, которого ничем не поправишь, – на заработок мой невозможно вдвоем прожить, а разделяться, не имея надежды на лучшее будущее, не хочется – значило бы навсегда). Большое Вам спасибо за Ваше хорошее сердечное отношение к нам. Письмо Ваше нас немного поддержало. С Ладинским я пробыл вместе 10 дней. Ночевал он у нас в редакции, где ночевал в то время и я. Два-три вечера, почти ночи, мы с ним проговорили о Париже русском и литературе. Потом мы с ним вместе совершили поездку в Гдыню. Думаю, что все-таки его немного узнал. Он производит впечатление человека из обстановки худшей, чем наша варшавская, хотя зарабатывает в «Посл<едних> Нов<остях>» (в администрации) в два раза, если не больше, лучше моего. Правда, у него семья, но, кажется, не в этом дело, а в том, что в Париже жизнь вообще тяжелее. На нем отпечаток какой-то усталости, серости, запуганности. Я менее его робок, а меня все тут считают «не от мира сего», он же бывший доброволец, офицер, ему ведь уже 39 лет. В «стиле» его есть грубоватость, простота, прямота, впрочем, не без себе на уме, что совсем не вяжется с его стихами. Но, узнав его самого, я стал лучше понимать его стихи (проза его мне совсем не нравится, какая-то уж очень примитивная стилизация). Судит он обо всех свысока, со мною во взглядах на нашу болезнь и о том, кто единственный для сейчас и для будущего поэт (Цветаева), он сходится, только считает, что болезнь эта неизлечима, а потому с Адамовичем можно играть в бридж. Говорили и о Яновском (всех перебрали). Говорит, что Я<новский> совсем по-русски говорить не умеет, говорит на одесском жаргоне. Романы ему Оцуп редактирует. Действительно, Любовь вторая[359] теперь в смысле стиля куда глаже отрывков из нее, печатавшихся в Числах. (Я говорил ему между прочим о том, что, сами не имея творческой индивидуальности, парижане-парабольцы[360] искусственно создают в своих стихах какой-то «призрачный» тип, так что не на кого руку опереть – проходит насквозь или скользит как по слизи – всё расплывается, расходится под прикосновением.) Сам он написал прекрасный цикл стихов «интуристических», что печатались в П<оследних> Н<овостях> теперь и которые он хочет назвать (хорошо!) «Пять чувств»[361].

В общем встреча эта оставила во мне разочарование – в самом себе. Замыслов у меня никаких нет. Просто с читательским наслаждением перечитываю Ломоносова, Державина, Сумарокова. Пересмотрел всё свое стихотворное имущество и нашел, м<ожет> б<ыть>, 4 стихотворения, кот<орые> хотел бы сохранить для себя, остальное можно с чистою совеcтью сжечь. Поэму печатаю[362]. Хочется писать свободно и просто – по-розановски.

Сердечно Ваш Л. Гомолицкий.

Жена посылает Вам свой сердечный привет.

Посылаю 5 купонов. Это: 2.40 подписки на две Ваши книжки Писем и 1.10 за один экз. Скита; купоны стоят по 70 гр.

69. Гомолицкий – Ремизову

19.Х. 35

Дорогой Алексей Михайлович,

я думал не Цветочки, а Цветничек, но Чур действительно лучше. Но м<ожет> б<ыть>, раз это Ваша мысль, Вы бы написали вступительное – почему Чур? и что Чур? и нарисовали бы Чура. Это бы и начало всё. «Ниву» же за 1917 год в Польше невозможно найти (обыскал все библиотеки и букинистов) – как раз годы немецкой оккупации, от России было отрезано. Еще надежда – м<ожет> б<ыть>, в провинции найдут, на Волыни, но и на то не надеюсь. Едва ли. Большое, большое спасибо Вам за отзывчивость.

Очень жаль Поплавского[363]. Как раз последнее время все дороги как-то к нему вели. Многие на него надеялись. Спасибо за то, что о нем написали. Было отрадно прочесть[364]. Ходасевич правильно сказал: е<сли> б<ы> те деньги, что на похороны, – на жизнь бы[365]. Но ведь и сам он, наверно, ничего живому не сделал. А с другими разве не то же самое?

Жду весточки и Чура. Весь Ваш Л. Гомолицкий.

Открытка.

70. Гомолицкий – Ремизову

30.Х.35

Дорогой Алексей Михайлович,

с альбомом я предполагаю такой проект. В каждом номере Чура будем помещать по два-три рисунка. Так скопятся клише, и тогда выпустим отдельно весь альбом. Только клише – не могут быть больше чем 50 кв. сантиметров площадью и надпись (чтобы не набирать потом для альбома) д<должна> б<ыть> от руки (тоже войдет в размер клише). Обложку для альбома сделаем даже цветную. Экземпляров 150. А что с ними сделать, от вас зависит – поступит в Вашу собственность. А если доверите нам – сделаем платным приложением к «Чуру». Оригиналы к Вам вернутся, но только когда все рисунки будут использованы, а сделается это не скоро, п<отому> ч<то> клише будем делать постепенно от номера к номеру (каждое стоит 2 злотых). Иметь бы деньги – так можно издавать, п<отому> ч<то> сама печать совсем не дорога. Таким способом издам маленькую книжечку – 5 клише всего – свою. Увидите, как это выходит. Размер клише – дело уже техники, от размера рисунка не зависит, только, конечно, приходится рассчитывать, впрочем, можно и двойной – 100 см², но тогда вдвое дороже будет и меньше рисунков в номер войдет.

Еще до сих пор жаль Поплавского. Как человека. Стихов его почти не знаю. «Флаги» не читал (как их достать?), а только то, что в Числах и других местах было напечатано.

Л. Гомолицкий.

Открытка.

71. Гомолицкий – Бему

23.XI.35

Дорогой Альфред Людвигович,

пользуюсь случаем (В.В.[366] посылает Вам письмо), чтобы приписать Вам от себя несколько строк. Давно Вы уже не писали, и я соскучился без Вашего голоса. У меня сейчас положение всё ухудшается и как нарочно преследуют неудачи. «Новь», в которой д<олжен> б<ыл> появиться мой рассказ и стихи, распалась – все редактора перессорились. Прикладываю все старания, чтобы их примирить, но тщетно. Жаль, всё же какое-то дело налаживалось, мог бы выйти со временем хороший журнал. Здесь в Варшаве у меня неприятности служебные и личные. Не за что ухватиться, почва уходит из-под ног. И сознаешь, что так вот в ненужном и напрасно уходит время, уходит жизнь. Прочел еще в рукописи Вашу последнюю статью (о Толстом)[367]. Живо она припомнила тот Толстовский воздух, особый кислородистый, которым веяло и на меня когда-то от его книг. Я это прошел тоже, но иначе – не через него увидел весь свет, но и его узнал в том свете, в котором жил в своей юности. Перечитывал, а не читал, радуясь, что и по-русски совсем недавно написано вечное.

Жена просит передать Вам поклон. Мы часто вспоминаем о Вас.

Искренне Ваш Л. Гомолицкий.

Сейчас получил длинное письмо от редактора Нови, Павла Мих<айловича> Иртеля, в котором он рассказывает всю историю с журналом. Просит меня, между прочим, передать и Вам в Прагу в «Скит» (связь они имели через Андреева)[368] все свои огорчения. Иртель скрывал от всех, а издавал-то «Н<овь>» на свои средства и неоднократно из-за этого имел неприятности по службе – эстонцы косо смотрели. Новый номер д<олжен> б<ыл> выйти на средства Ком<итета> Дня Культуры. Спорный материал через К.Д.К. не прошел (были тому и полит<ические> и эстетич<еские> причины), всё же винят его, ушли из редакции, взяв обратно материал, когда уже номер печатается. Трудно издали разобрать, кто прав. Все, как всегда, нетерпимы, а дело распалось. «Н<овь>» всё же И<ртель> выпустит[369].

72. Гомолицкий – Бему

10.XII.35.

Дорогой Альфред Людвигович,

посылаю 5 купонов за проданные через Редакцию книжечки «Скита». Давно уже не получал от Вас никакой весточки – да и сам виноват – редакция экономит, приходится сокращать «казенную» переписку. А самому – невозможно. Правда, тяжко на сердце. Литературной жизни никакой, ничего не происходит. И устал я очень. Новь, я Вам писал, рассорилась, но номер Иртель, кажется, выпустит и там всё же мое что-то появится. Но уже это меня интересует меньше, так как те, с кем мне там было приятно работать, оттуда ушли. Пишу повесть, но ведь совершенно для себя, не представляя вовсе, что с ней, написанной, делать. И получается исповедь перед самим собою. Это не искусство. С поэмой, хотя отделал ее (много поработал), тоже ничего не выходит. Бранд всё обещает, но всегда места не остается[370]. Лежат у нас в ред<акционном> портфеле и очень интересные (важные) статьи Иваска[371]. Альфред Людвигович, не знаете ли биографии Ник. Гронского. Если да – пришлите. Яворский перевел Белладонну, и для опубликования перевода нужно вступление[372]. Буду очень рад Вашему письму. Жена передает поклон.

Ваш Л. Гомолицкий.

73. Гомолицкий – Ремизову

14.ХII.35.

Дорогой Алексей Михайлович,

Получил Вашу открытку об альбоме и обеспокоился. В открытке пишете так, точно одновременно и альбом посылаете, а альбома до сих пор нет. Не пропал ли – ведь это было бы не знаю какое горе. С другой же стороны, могли и не выслать еще, задержаться. Вот и решил вас спросить, – что с альбомом. Журнал хотят выпустить к Рождеству. Материала у меня уже много. Только вот еще все сомневаются насчет названия – понятно ли для детей, просто ли – «Чур». Не знаю, видели ли – есть такой рукописный журнал для детей, кот<орый> растет вместе со своими подписчиками (был для детей младшего, теперь – старшего возраста), издает в Норвегии петербуржанка Н. Гейнц – так очень хорошее название нашли: «Синичка» (за морем жила). Потом еще, Алексей Михайлович, не пришлете ли Вы и для «Меча» в рождественский номер рассказ[373]. Не специально рождественский рассказ – просто номер праздничный будет заключать больше литературного материала. М<ожет> б<ыть>, из большой вещи отрывок – был бы только доступнее и для простого читателя (у нас такой тоже есть). И с иллюстрациями можно.

Сердечно Ваш

Л. Гомолицкий.

Открытка.

74. Гомолицкий – Ремизову

3.I.36

Дорогой Алексей Михайлович,

поздравляю Вас с праздниками, желаю на Новый Год всего, всего пожелать можно, а главное – чего Вы сами себе желаете. Альбом получили. Прекрасные для детей там есть. Большое Вам спасибо. К изданию журнала приступаем. Всё еще только насчет денег сомневаются редактора. Высчитывают, сколько стоить будет – как бы не ошибиться. Последний номер в списке альбомов 150-й «Bicou» (По карнизам). Книги тоже получил. Спасибо большое. Кулаковскому пока не знаю, как передать – он переменил квартиру, обещал сообщить новый адрес и исчез (он ведь тоже из волшебной России).

Сердечно Ваш

Л. Гомолицкий.

Открытка.

75. Письмо в редакцию

М. Г. г. Редактор!

Обращаюсь к вам с просьбой дать место на страницах вашей уважаемой газеты нижеследующему:

В номере 4 (1202) «Нашего Времени» и «Русского слова» была напечатана статья Н. М. Волковыского «Почему обойдены?» (по поводу «Антологии зарубежной поэзии»). Отмечая тот факт, что в антологии «Якорь», вышедшей недавно в Париже под ред. Г.В. Адамовича и М.Л. Кантора, из русских поэтов в Польше помещены стихи только мои и С.Л. Войцеховского, Н.М. Волковыский вину в том, что остальные поэты были «обойдены», возводит на меня на основании предисловия антологии, где (как могут судить из статьи, т.к. антологии я до сих пор не видел) моя фамилия указана среди «оказавших содействие» на местах составителям сборника.

«Участие живущего в Варшаве Л.Н. Гомолицкого, упомянутого среди “оказавших содействие”, – пишет Н.М. Волковыский, – давало бы, казалось, основание рассчитывать, что русские поэты в Польше найдут свои имена в этой “Антологии”…»

Чтобы снять с себя обвинение, мне достаточно довести до сведения, что никакого содействия я от себя лично составителям антологии не оказывал, прежде всего потому, что они ко мне за содействием не обращались. Тем не менее, если моя фамилия указана на сборнике среди «оказавших содействие», то причина на это была, и если не прямая, то косвенная.

Осенью 1934 года М.Л. Кантор обратился в Союз Русских Писателей и Журналистов в Польше с просьбой помочь при составлении антологии, сообщив сведения о русских поэтах в Польше. Просьба эта союзом была исполнена, а так как секретарем союза тогда состоял я, то ответ М.Л. Кантору был подписан от лица правления моим именем. Насколько помню, союз отнесся к просьбе составителей антологии вполне добросовестно: были перечислены все известные союзу имена, даже сведения о выпущенных поэтами сборниках, приложены имевшиеся в распоряжении вырезки из периодических изданий со стихотворениями разных авторов и указаны известные союзу адреса, чтобы составители могли лично снестись с поэтами. Во всяком случае, в числе перечисленных были: В.В. Бранд, С.В. Барт, В.С. Байкин, А.А. Кондратьев, И.Ф. Кулиш, С.Е. Киндяков, С.П. Концевич, С.И. Нальянч, К. Оленин, В.С. Чихачев и др.

Не имея точных данных о виленской группе поэтов, союз сообщил адрес объединения поэтов в Вильно. Более точные сведения о переписке с составителями антологии может дать правление союза.

С совершенным почтением Л. Гомолицкий.

Наше Время, 1936, № 14, 19 января; Русское Слово, 1936, № 14, 19 января.

76. Гомолицкий – Бему

2 фев<раля> 36

Дорогой Альфред Людвигович, пользуюсь случаем, чтобы послать Вам несколько строк с письмом Вл.Вл.[374] Мне очень дорого Ваше исключительное сердечное отношение к нам с женою. Ваша последняя записочка нас очень тронула и ободрила. Тогда я послал Вам свою новую оду – первый вариант. Сейчас я уже его проработал, исключив лишнее, и замышляю новую часть. Подарком для меня явилась Новь – так хорошо удалось ее издать Иртелю. Скит же очень вырос за последнее время. Соседство с «Парижем» в Якоре[375] для него оказалось очень выгодным, и в Нови – хорошие, лучшие стихи. «Шахматы» Чегринцевой – лучшая вещь в журнале. Последний номер «Камены», который получился вчера, принес мне тоже подарок – в нем напечатан перевод Белладонны Гронского (полностью)[376] и статья (очень хорошая) Иваска о Гронском и его поэме. Статья была бы очень важна и интересна по-русски, но, к сожалению, ведь Иваску теперь негде печататься. Он пробовал в Мече, но тут его статьи о Цветаевой и Гронском держат с лета прошлого года в папке. И еще новость: Иртель взялся издать мою Эмигр<антскую> поэму и сборничек стихов. О Якоре и Нови я написал для Меча только так, начерно[377]. Было бы очень интересно, если бы Вы еще вернулись к этим темам, в частности, мне лично интересно очень – услышать о них Ваше мнение[378].

Я теперь закончил довольно большую повесть, с которой не знаю что теперь делать. М<ожет> б<ыть>, Новь напечатает по частям[379].

Жена передает Вам поклон. У нас по-прежнему положение не улучшается, а скорее ухудшается. Но мы любим друг друга, и это нам помогает всё переносить. Сердечно Ваш Л. Гомолицкий.

(Иртель сделал отдельные оттиски из Нови «Священной Лиры».)

77. Гомолицкий – Бему

27 фев<раля> 36 г.

Дорогой Альфред Людвигович,

уже несколько дней собираюсь написать Вам по делам Пушк<кинского> Комитета. Наш Варш<авский> К<омите>т хочет завязать сношения с К<омите>том Пражским. Помощь м<ожет> б<ыть> взаимная и советом и делом. Во-первых, мы подумываем о том, чтобы выписать к юбилейным торжествам кого-ниб<удь> нам в помощь из Вашего К<омите>та. Во-вторых, мы замышляем собрать библиографию Пушкина и о Пушкине по-польски, и, оказывается, сделать эту работу можно скорее в Праге, чем в Польше. В Варшаве, в частности, библиотеки пусты, после эвакуации в них почти ничего не осталось[380]. Ответьте, Альфред Людвигович, что можно сделать в этом направлении в Праге и не взял бы на себя этот труд Пражский Пушк<инский> К<омите>т.

Что у Вас, Альфред Людвигович? Недавно послал Вам поклон через Андреева. У меня всё – то же. Пишу по дороге в Редакцию о смерти[381]. Готовлю материал для Нови[382]. В этом номере напечатаем материалы о зарубежной поэзии[383]. Не желая Вас беспокоить, просил Андреева сообщить мне подробные данные о скитниках и историю Скита. Присмотрите, чт<о>б<ы> Андреев не забыл моей просьбы. Искренне, сердечно Ваш. Жена Вам передает привет.

Л. Гомолицкий.

Chocimska 35, m. 14

Warszawa, Pologne

Открытка.

78. Гомолицкий – Бему

<середина марта 1936>

Дорогой Альфред Людвигович,

да, новое, парижское стихотворение А. Головиной совершенней, но, признаться, прочитав его, мне стало боязно за автора. Изменив своей «пражской» тематике, она изменила и старому приему, стилю, который делал ее стихи своеобразными. С дороги трудной (в сущности – поисков, догадок, открытий) она свернула на убитый широкий путь. Да, в этой традиции легче писать вещи совершенные, но и большая опасность растворения своей личности творческой – в чем? В чем-то, во всяком случае, знакомом. Надо идти с большой темой или большими силами, чтобы не быть заглушонной в общем хоре голосов. В прежнем стиле – она «пела» одиноко и, как бы ни пела (хорошо или посредственно), голос был слышен. Теперь пожелала петь в хоре и вот уже заглушается другими.

Говорил только что с Рафалом Блитом[384]. Он напишет. Он сам очень интересовался Вашей книгой. Послать ему можно по адресу: R.M. Blueth, ul. Filtrowa 30, m. 5, Warszawa. Просил его и о библиотеках узнать (сделать это лучше всего через него). Обещал навести справки. На всякий случай, если будете ему писать, напомните сами об этом.

Ваше письмо получил вечером поздно – одиноко сидел в редакции, дожидаясь часа для деловой поездки, по заведомо напрасному делу. Очень было тяжело на душе. Прочел в трамвае и письмо и статью о Чегринцевой (так как раз я сам думал в последнее время о Париже и Праге). Спасибо, Альфред Людвигович, за Вашу память и доброту[385]. Эти месяцы, с нового года начиная, чувствую потустороннее веяние. Как у Ходасевича – клонит, как ко сну, к...[386] Окончательно понял – ненужность борьбы – не для меня это. Видимо, не приспособлен к жизни. В иных условиях, прежний – цвел бы. А эти – требуют слишком много сил, усилий. Не хватает. Делаю, и всё кажется, что спешу закончить, а не начинаю заново.

Познакомил со стихами Скита польск<ого> поэта Чеховича (он сюрреалист). Ему очень понравились. Но больше других из зарубеж<ных> поэтов нравится ему Поплавский. Перевод Белладонны с предисловием Иваска выходит отдельным изданием.

Статью со стихами Чегринцевой передал Бранду. Еще раз большое спасибо за весточку.

Письмо написано на последней странице машинописи «Эмигрантской поэмы»: Literární archiv Památníku Národního písemnictví (Прага). Архив А.Л. Бема, стихи Гомолицкого, № 3.

79. Гомолицкий – Бему

28.3.36

Дорогой Альфред Людвигович,

Вы очень добры, очень сердечны ко мне, и не только ко мне, но к нам, к нашей маленькой семье. И мы чувствуем эту Вашу отеческую доброту. Я же всегда огорчаю Вас, но верьте, что умысла тут нет. Очень трудна жизнь – и внешне – и, что еще хуже, – внутренне. Жестокое время и очень душное. И страшно, что это не преувеличенные, не красивые слова о «жестоком времени», а самые обыденные, простые. К тому же устал я очень жить вот так, что Дм<итрий> Вл<адимирови>ч называет «без быта». Кислороду мало. Дышу Вашими статьями (от них всегда пахнет свежим воздухом). Значительна для меня дружба с Иваском. Устаешь еще и разными делами, – «общественная нагрузка», необходимая совершенно... Слежу с интересом за советской кампанией против «формализма». Ходасевич неплохо написал в четверговом номере[387]. Статья Ваша о «Якоре» идет в этом номере[388]. Вот кн. 60 Сов<ременных> Зап<исо>к осталась неотмеченной. Не надеюсь на Андреева, хотя он сам предложил. В сущности, об этой книге только Вам и нужно было написать. Статья Газданова, исследование о Е. Трубецкой[389], конец Приглашения на казнь (весь фон Джойсовский этой вещи и прекрасный конец, где рушатся декорации этого мира и Цинцинат (второй) направляется в сторону настоящих человеческих голосов) и начало повести Берберовой[390]. Тут все Ваши темы. Напишите, Альфред Людвигович[391]. Бранд извиняется, что не писал давно Вам, знает, что виноват и не только в этом и обещает при первой возможности выслать в счет долга. Яворский издал отдельной (очень изящной) книжечкой свой перевод Белладонны с предисловием Иваска и своим послесловием[392]. Я пропагандирую направление Скита среди молодых польских поэтов и русских (что труднее) в Польше. Пушкинский (наш) Комитет обращается к Пражскому уже с более конкретным предложением обмена лекторскими силами. Кто бы мог приехать из Праги? Вы? Посылаю Вам наши бюллетени. Я отчаялся получить от Андреева материалы о «Ските». Он пишет, что завален работой. Между тем это так просто: перечислить имена и написать о каждом кратчайшие сведения, какие известны. Потом в двух строках рассказать историю Скита. М<ожет> б<ыть>, Вы поручили бы это кому-ниб<удь> другому (Морковину, Мансветову?) или Андреева бы подогнали – жаль не иметь – ведь теперь это всем будет интересно (уж я не говорю, что самому Скиту в первую очередь). Я и жена благодарим Вас за память и ободряющее слово. Сердечно Ваши. Л. Гомолицкий.

Вся переписка с Варш<авским> Пушк<инским> К<омите>том – через меня.

80. Гомолицкий – Бему

Варшава, 16 апреля 1936 г.

Дорогой Альфред Людвигович,

поздравляю Вас с праздниками и за себя и за жену: Христос Воскресе! Спасибо за письмо. Очень меня обрадовало Ваше суждение об Иваске. Да, он очень интересный человек и я втайне возлагаю на него большие надежды. Только по-настоящему проявиться он всё как-то не может. С интересом прочел Ваши последние «Письма о литературе» – во всем с Вами согласен. Почему бы Вам, Альфред Людвигович, не взять на себя и миссии, важность которой Вы сами хорошо сознаете, дать начало этого объединения новых сил, объединив их около себя. Со своей стороны я уже давно обещал Вам всяческую помощь. Лучше всего было бы дать нсколько выпусков сборника (объединяющего), и это ведь не невозможно. Я хотел сделать коллективное издание, в кот<ором> бы я с Иваском и Гершельманом объединились бы на теме «о смерти» (моя ода). Но с ними не могу сладить, списаться. Сколько их ни прошу, ничего не могу добиться. Силы разрозниваются. Мне остается напечатать оду в «Нови». И так вот ничего не выходит. Я сейчас организую здесь лит<ературный> кружок молодежи[393] и хочу повести его именно в этом духе.

«Мечи» с Вашей статьей о Чегринцевой кажется уже высланы[394]. С Блитом я вчера говорил по телефону. Он книгу получил и очень извиняется, что не ответил. Книга его заинтересовала[395]. Просил я его о библиотеках узнать. Так вот, он говорил в университетской б<иблиоте>ке и советут Вам лично обратиться туда (Bibljoteka Uniwersytetu Warszawskiego, Kr. Przedmiescie 26/28). Кроме того он советует обратиться в Краков к Вацлаву Александр<овичу> Ледницкому (al. Słowackiego 8, m. 12, Kraków) и предложить для Краковского ун<иверсите>та, и в Вильно (там ведь можно снестись с Всеволодом Сергеевичем Байковым, его адрес теперь Kościuszki 27, m. 2, Wilno). Для «Меча» надо будет написать мне (м<ожет> б<ыть>, я сразу напишу и для Меча и для польской Камены), но очень мне боязно, потому никак и не решаюсь приступить к этому. Сегодня написал Яворскому и просил его выслать Вам польский перевод Белладонны, дал ему Ваш адрес. Он, наверно, пришлет, а м<ожет> б<ыть> и напишет (он прекрасно пишет по-русски). У меня готова статья об этом издании, но всё не может найти места в газете[396]. Ни Гронского, ни Поплавского нам не прислали на отзыв. Думаю выписать эти книги[397]. Нельзя их не иметь.

Поклон Скиту.

Любящий Вас и преданный Вам

Л. Гомолицкий.

На бланке Меча.

81. Гомолицкий – Бему

Варшава, 26 мая 1936

Дорогой Альфред Людвигович,

спасибо за присланное Вами благословение (позвольте так принять Вашу «дружественную» рецензию). С большой для себя пользой я прочел то, что вы пишете обо мне. Для меня это большая поддержка[398]. Видите, насколько я в более выгодном положении, чем все те, кто писал в первый «героический» период зарубежной литературы. Я не один. Я имею поддержку в Вас и в Иваске, и посмертную – в Гронском. Кроме того, мне есть где писать, есть с кем спорить. (Не знаю, одобряете ли Вы мою статью в Журнале Содружества[399]; она получилась резкой, но я не мог промолчать; и потом я вижу по опыту первого Меча – такие полемики не проходят даром в Париже – вызывают там внутренние разговоры; Смоленский, напр., откололся в значит<ельной> мере благодаря нам – м<ожет> б<ыть>, он совсем не правильно пошел, но это уже другое дело; с Ладинским в беседе с глазу на глаз я понял, что и он почти наш – на нем только сильно еще довлеет акмеизм.) Хуже, что «провинция» мало выразительна. Читаю «Землю Колумба» и «Лит<ературную> Среду»[400] – они почти безлики, это плохо.

Жена просит передать Вам от себя благодарность.

Да, Иваск писал, что послал Вам письмо. Он интересный собеседник, хотя с ним нужно было бы сговориться лично.

Статью Вашу я передал Бранду, надеюсь, что комитет ред<акционный> пустит ее в одном из ближайших номеров. Сейчас они почему-то дали мою статью о Гронском. я написал не по существу, а около, по существу оставляя для Вас[401].

Яворский выпускает номер «Камены» с переводами эмигр<антских> поэтов. Я дал ему короткий обзор[402]. Перевел он Иваска, Ладинского, Кнута и мое стих. из «Дома»[403]. Хочу, чтобы он представил полнее – послал ему стихи и Штейгера и Поплавского, и Смоленского и др.

Искренно, сердечно Ваш

Л. Гомолицкий.

На бланке Меча.

82. Гомолицкий – Ремизову

4.7.36

Дорогой Алексей Михайлович,

спасибо за весточку. Сам хотел написать вам. Дело. Есть в Варшаве один библиофил – фон Рихтер, из русских немцев. Видел он у меня ваш альбом «Волшебная Россия» и просил написать Вам – не продадите ли. Дело в том, что с детским журналом ничего не вышло и я уже было думал отсылать Вам обратно. Согласны ли Вы продать и за сколько. У Pихтера родственники в Париже, и он через них легко Вам передал бы деньги. Боюсь только, что много он не даст.

Ваш Л. Гомолицкий.

Открытка.

83. Гомолицкий – Бему

4.7.36

Дорогой Альфред Людвигович,

не писал из-за всяких хлопот и глупостей, которыми забита жизнь. Нужного времени у меня нет. Еще – отправил жену к родителям на Волынь, а теперь – без нее тоскую очень. Речь передал в Редакцию. Издать можно только в виде прежнего «Меча» журнала (в два столбца 6,5 страниц, с заглавным листом на той же бумаге) – стоить будет злотых 20. А как следует издать – дорого. Если согласны на такого вида брошюрку, ответьте скорее (возможно), и попробую всё это уладить. Тут нужно еще согласие Редакции, так как шрифта у нас мало, а тут 800 строк будет занято под брошюрку. Иваск пишет, что получил от Вас письмо (кажется, не со всем согласен). Все-таки он интересный собеседник. Я с ним понемногу беседую (правда, редко). «Жур<нал> Содр<ужества>» напечатал мою «Балладу»[404]. Боюсь, что Вам она не понравится. Писал ее, когда лежал в гриппе в мае. Иваск пишет мне о ней: «Тема камня и мне, между пр., тоже очень близка. Вы прекрасно “доказали”: хорошо быть камнем. Но в чем трагизм камня и его назначение?.. Камень есть чистое ожидание окончательности (“страшного суда”, “нирваны” и т.д.)». – О Гумилеве теперь всё чаще в сов<етской> критике. Всюду находят его влияния, «родимые пятна». М<ежду> пр<очим>, у Саянова (рец. Мустанговой в «Лит<ературном> сов<ременнике>»)[405]. И тут связь, конечно, с походом против «камерной лирики». (Неплохое слово – и нам полезно.) Почему Вы не хотите использовать и Жур<нал> Содр<ужества> как трибуну? «Круга» не видел и не увижу, наверно[406]. Нет, о Дост<оевском> мне написать хочется, собираюсь только с силами[407]. Д.В. лучше[408]. Ваш Л. Гомолицкий.

84. Гомолицкий – Ремизову

13.7.36

Дорогой Алексей Михайлович,

Рихтер может уплатить деньги за альбом только в два приема по 125 фр. – 8 августа и 8 сентября. Напишите, согласны ли. Уплотит прямо через свою сестру, кот<орая> живет во Франции.

Ваш Л. Гомолицкий.

Открытка.

85. Гомолицкий – Бему

16.7.36

Дорогой Альфред Людвигович,

да, вышла досадная ошибка. Статью хотели дать только до 3 главы и по недосмотру заверстали всё тогда набранное, забыв вдобавок написать: «продолж<ение> следует». Теперь начнут с 3 гл<авы>, повторив этот отрывок. Статья разделится еще на два номера[409]. Расходы по печатанию брошюрки редакция берет на себя и засчитает за Ваши гонорары. Вид брошюры будет именно такой же, как «Меч»-журнал (2 столбца, формат, без обложки) – иначе вышло бы очень дорого[410]. – «Балладу» я писал, когда был болен весною – при высокой температуре – дал себе волю. За ту болезнь отдохнул – писал, читал, благодушествовал. – То, что «Возр<ождение>» кончилось[411], для литературы имеет значения мало, Ходасевичу нельзя придавать большого значения – он весьма примитивен как критик и уж никак с Адамовичем не соревновал. – Стихи Чегринцевой мне вообще нравятся, но ведь это тоже стилизация. Тема же ее мне пока не ясна.

Ваш Л. Гомолицкий.

Открытка.

86. Гомолицкий – Бему

26.7.36

Дорогой Альфред Людвигович,

письмо Ваше запоздало – брошюрка уже издана, и в начале след<ующей> недели вышлю ее Вам. Хотели сделать на отдельной странице заглавие, но статья большая, заняла в обрез всего 8 страниц, пришлось сокращать даже – текст не могли без Вас, так вынули из набора стихотворение «Жена моя...» как наиболее общеизвестное и всеми цитированное[412]. Торопились же напечатанием, п<отому> ч<то> нельзя было держать столько набора – нечем уже было набирать новый номер. Теперь можно было бы сделать обложку, но это очень дорого стоит, половину того, что вся брошюрка, у редакции же сейчас нет денег. Строки Гумилева (пропущ<енные>) я вставил. «Соврем<енных> Записок» мы даже еще и не видели. Что ж, пусть Андреев напишет, но Ваше «по поводу», конечно, интересней. Материала у нас сейчас литературного очень много скопилось, а номер будет выходить на 4-х страницах. Пересылаю Вам письмо Унковского, присланное им для Вас в редакцию. С интересом прочел Вашу статью о Круге[413]. Круга не видел, но, судя по отзывам, и не интересно. Всё одно и то же, устарело уже. Спасибо за привет. Ваш Л. Гомолицкий.

1 авг<уста> я тоже недели на 2 поеду на Волынь к родителям. Как Ваше здоровье?

87. Гомолицкий – Ремизову

18.8.36

Дорогой Алексей Михайлович,

нет, дело это верное, задержка лишь в том, что из Польши высылать деньги за границу теперь очень трудно. Могла бы выслать сестра Рихтера, которая живет во Франции, но она как раз август проводит в Италии, где те же ограничения. От Рихтера имею открытку – с извинениями перед Вами, что так случилось. Альбом же у меня. Он хочет его взять лишь когда всё выплатит. Выплатит деньги сестра его, когда вернется, вернется же в сентябре.

Ваш Л. Гомолицкий.

Открытка.

88. Гомолицкий – Бему

26.8.36

Дорогой Альфред Людвигович,

только теперь вернулся с Волыни и узнал, что брошюра Вам еще не выслана. Правда, причина была довольно веская – пересылка должна была стоить больше 6 злотых, а у нас это время самое тугое. Зная, что Вам интересно увидеть хотя бы, как же это вышло, отсылаю 25 экз<емпляров>. Наверно, в начале сентября пошлем и остальные. Помню, писали Вы, чтоб печатать маленькой книжкой, чтобы вышло всё же в один столбец. Просьба эта Ваша запоздала, но и так едва ли была бы осуществима: обошлось бы в полтора, если не в два раза дороже. Стоила бы и переверстка, и бумага, и печать – вышло бы больше так наз<ываемых> форм. Знаю, что Вас не удовлетворит вид брошюрки. Но что же делать – всё от бедности нашей. Жена Вам кланяется – она еще осталась на Волыни. Не знаю, вернулись ли Вы в Прагу. Пишу и посылку отправляю на пражский адрес.

Ваш Л. Гомолицкий.

Hа открытке пражский адрес Бема переправлен рукой почтальона на Karlovy Vary.

89. Гомолицкий – Булгакову

Варшава, 14 сент<ября> 1936

Глубокоуважаемый

Валентин Федорович,

я вполне разделяю Ваши предложения. Для меня было неожиданностью то, что Вы писали о «денежных условиях». И в мыслях мы не имели «продавать» начатое нами общее дело. Никаких ультиматумов и о «сроке» издания ставить мы не имеем права, вполне доверяя Вам, зная, что Вам так же дорога мысль о Словаре. Единственное наше условие, это просьба сохранить первоначальный замысел Словаря, который был задуман нами Словарем только зарубежных авторов. Теперь, чтобы уточнить вопрос об авторах –: инициатива Словаря принадлежит Союзу, исполнением же задуманного занялся я на основании: 1. анкеты Союза, начатой совсем по другому поводу – в ответ на советский номер Wiadomości Literackich, где Радек и другие советские журналисты утверждали, что никакой эмигрантской литературы нет (в прямом смысле – отсутствия писателей), 2. автобиографий молодых авторов, печатавшихся в «Молве», 3. анкеты в Калифорнийском Альманахе[414], 4. алфавитного указателя в антологии «Якорь», 5. архивов варшавской «За Свободу» и варшавского Литературного Содружества, 6. юбилейного сборника «Последних Новостей». В числе источников, которые необходиимо было бы использовать, – библиографический журнал, издававшийся А. Ященко в Берлине «Русская Книга», а потом «Новая Русская Книга». К сожалению, в Варшаве его нет, выписать за давностью нельзя. В Праге он наверно имеется... Что касается гонорара авторского, то буде издание состоится и таковой будет назначен, мы по своей бедности от него не откажемся. Но и размер гонорара, и сроки – всё это, конечно, на усмотрении издателей. Копии писем анкетных я выслал бы Вам сейчас же, но у нас остался единственный экземпляр. Переписать снова нет возможности (– у меня; отдать же переписать дорого бы стоило – 28 густой печати, без промежутков между строчками, страниц). Надо выждать ответа из Ревеля от редактора «Нови», куда послан этот материал для опубликования[415]. Если он будет напечатан, тотчас же вышлю.

У меня есть еще к Вам одна личная просьба. Немного странная. Не знаю, как к ней и подойти. В моей необеспеченной, кочевой жизни я не могу возить за собою «сантиментального архива». Всё написанное вновь я спешу где-нибудь напечатать или переслать в копиях в верные руки. Юношеские дневники я уничтожил как интересное мне одному. Не поднялась рука только на один юношеский цикл, напечатанный при особых обстоятельствах. Это «духовный» дневник, написанный стихами в течение одной недели в 1924 г. Переживания этой недели, чисто субъективные, настолько интимны, что при жизни я не могу их опубликовать. Живому это попросту невозможно. Прочитав, Вы, наверно, согласитесь со мною. Могу ли я обратиться в Музей с просьбой взять на себя хранение этой рукописи с тем, что после моей смерти, если будет на то возможность – найдется издатель или представится случай воспользоваться страницами какого-нибудь журнала – опубликовать ее или хотя бы сообщить в печати, что в Музее хранится такая рукопись (передав вкратце ее содержание и мою волю). Из трех списков один я перешлю Вам, один – своему другу, живущему в Эстонии[416], один оставлю у себя.

В ожидании Вашего ответа

глубоко уважающий Вас

Л. Гомолицкий.

Literární archiv Památníku Národního písemnictví (Прага). Архив В.Ф. Булгакова. Автограф, на бланке Меча. В тексте отчеркивания на полях, подчеркивания и вопросительный знак, проставленные получателем. Цитата из этого письма приведена в статье Г. Ванечковой «От редактора» в Словаре (стр. XVII).

90. Гомолицкий – Бему

21.9.36

Дорогой Альфред Людвигович,

как видите, рецензии о Круге и о Штейгере[417] пошли. Рад был узнать, что мои провинциальные мысли[418] Вам понравились, и тут же огорчился: пишете – здоровье после возвращения в Прагу[419] ухудшилось. Огорчает и то, что брошюра не удалась. Кажется всё, что и моя вина тут есть – не доглядел как следует. На зл. 15 было бы дороже в виде книжечки переверстать. Послали уже две пачки, осталась еще большая одна. Попрошу выслать скорее. От Иртеля тоже полгода ничего не имею, хотя неск<олько> раз писал. Кондратьев мне дал неск<олько> книжечек с просьбой передать по своему усмотрению с заменой на другие книги[420]. Я пошлю Вам, а Вы, если можете, вышлите ему взамен какую-нибудь из своих книг. Адрес его: A. Kondratiev, cukrovnia Bubino-Tomachowska, m. Równe Wołyńskie. Pologne. Чегринцевой уплачено по 1 декабря. Жена просит передать Вам поклон.

Сердечно Ваш

Л. Гомолицкий.

91. Гомолицкий – Ремизову

23.9.36

Дорогой Алексей Михайлович,

Рихтер показал мне вчера письмо его сестры, где она пишет, что выслала Вам вторую часть денег за альбом. Получили ли Вы их (и эти первые – в августе)? Рихтер написал Вам от себя письмо, но еще до этого сообщения о вторых деньгах.

Сердечно Ваш  Л. Гомолицкий.

Открытка.

92. Гомолицкий – Бему

8.X.36.

Дорогой Альфред Людвигович,

Чегринцева прислала мне свой сборник[421]. Он мне как раз нравится, и нравится больше, чем все остальные из Скита. Я еще как следует не вчитался в него. Не знаю, не могу пока определить, чем он мне близок. У Чегринцевой есть, кажется, своя тема. Какая, пока не знаю.

–––

Кондратьев писал свои сонеты от холодного разума, как собиратель поверий[422]. «Откровений» там нет. А раз нет откровений, нет и настоящей поэзии, осталась стилизация. Наружу вышел стиль. «Голый стиль».

–––

О Вашей статье (Блок и Гумилев) писал в № 1 Камены Яворский (дал заметку)[423]. Переводы из Пушкина у меня есть только Слободника (Домик и Моцарт), но автор, кажется, и Вам послал свою книжечку[424]. Тувиму я сегодня написал о Вашей просьбе. Он готовит книгу переводов к январю[425], но она еще не поступила в набор, а имеет ли он лишние экземпляры переводов, разбросанных по журналам, не знаю.

Чегринцеву продавать не берусь – переслать теперь деньги за границу труднее, а увеличивать Вам долг в редакции не хочется. Но если можно, пришлите несколько книжечек для Тувима, Яворского (который похвалил «Шахматы» в рецензии о «Нови»).

–––

Иваск мне как-то писал, что пошлет Вам свои стихи для отзыва. Как они Вам нравятся? Поэт ли он? Я очень ценю его как теоретика, но теория его не находит воплощения в его стихах.

–––

Иртель мне не писал уже полгода. И то это были беглые деловые открытки.

–––

Книжечку Вашу получил. Спасибо. Д. Вл. Ф<илософову> переслал помеченный для него экземпляр[426]. Статья у меня по поводу Вашей книги написана, но всё не решаюсь выпустить ее из рук[427].

О юбилейном пушкинском материале для «Меча» будет разговор в редакц<ионном> комитете. М<ожет> б<ыть>, у них явится какой-ниб<удь> план – тогда напишу Вам. Ваши строки из письма о этом прочел Бранду.

–––

«Настоящего» письма от меня давно не было потому, Альфред Людвигович, что тяжело писать о тяжелом. Положение мое всё делается безвыходнее, петля всё стягивается. В редакции я служу последний месяц, почти не получая жалованья, которое растянулось уже на два с половиной месяца. Идти мне некуда. Все мое положение знают, никто не хочет или не может помочь по-настоящему, т.е. дать постоянную, хоть вот с таким маленьким заработком, какой был в редакции, работу. Не вижу исхода, чувствую, что обречен. Живу со дня на день в условиях унижающих, выматывающих, не дающих ни отдыха, ни права быть собою. Об этом тяжело говорить.

Жена благодарит Вас за привет. Можете представить, в каком и она сейчас состоянии. Она переносит всё труднее, чем я, и так же в этом положении беспомощна.

Благодарю Вас от всего сердца за Ваше доброе к нам отношение и ласку.

Ваш Л. Гомолицкий.

Администрация наша просит узнать у Вас, продолжать ли высылку газеты тем Вашим подписчикам, которые заплатили по 1 апреля?

проф. А. Камневу (гимназия в Морав<ской> Тшеб<ове>)[428], Долгорукому[429] и Головину?[430]

Высылка газеты им пока не прекращалась.

Л.Г.

93. Гомолицкий – Бему

29.X.36

Дорогой Альфред Людвигович,

я послал Вам на днях книжки переводов на польский Пушкина. Тувиму я вашу книжку и сборник Чегринцевой передал. Ему очень нравятся ее стихи – от некоторых он в восторге. Письма Вашего он, по-видимому, тоже не получил. Не понимаю почему. М<ожет> б<ыть>, адрес был не точен: Mazowiecka 7. Juljan Tuwim. Теперь мы с ним временно в постоянном контакте: я помогаю ему при издании его переводов Пушкина, делаю черную работу. С одной стороны, я ему полезен, но он, видимо, искренне хочет помочь мне и с тем и дал эту работу. За нее я получил сто злотых, что дало мне возможность просуществовать этот месяц (ведь жалованья я в Мече с августа не получаю). Это единственный человек, который реально помог. Но постоянно он меня нигде устроить не может, стипендии давать тоже не может, да я бы и постыдился принять. Но к себе я еще вернусь, тут же могу Вам дать перечень его переводов, благо сам же составлял его для книги:

1. Ангел (в дверях Эдема) 1827, 2. Анчар 1828, 3. Бесы 1830, 4. Блажен в златом кругу вельмож 1827, 5. Близ мест, где царствует Венеция 1827, 6. Брожу ли я вдоль улиц шумных 1829, 7. Был и я среди донцов 1829, 8. В альбом (Что в имени тебе моем) 1829-30, 9. В начале жизни школу помню я 1830, 10. Ворон к ворону летит. 1828, 11. В прохладе сладостной фонтанов. 1828, 12. Приятелям 1825 (Враги мои, покамест я ни слова), 13. В часы забав иль праздной скуки 1830, 14. Герой. 1830, 15. Город пышный, город бедный. 1828, 16. Гусар. 1833, 17. Дар напрасный, дар случайный 1828, 18. Демон 1823, 19. Дорожные жалобы 1829, 20. Жив, жив Курилка! 1825, 21. Заклинание, 22. Зимний вечер 1825, 23. Зимняя дорога 1826, 24. Зоилу, 26. Из Анакреона LV (Узнают коней) 1835, 27. Из оды «Вольность» 1817 – запрещенный конец, 28. Из «Осень» (Октябрь уж наступил) 1833 VII-XII октавы, 29. Из Пиндемонти 1836, 30. Из Пира во время чумы, 1836 – песня председателя, 31. Из Полтавы – полтавский бой, 32. Из Разговора поэта с книгопродавцем, 1824, 33. Из Цыган – эпилог, 34. Клеветникам России 1831, 35. Когда в объятия мои 1831, 36. Когда к мечтательному миру (К Жуковскому) 1818, 37. Мадонна 1830, 38. Мирская власть 1836, Моя родословная 1830 без P.S., 39. Муза (В младенчестве моем) 1821, 40. Медный всадник, 41. На Булгарина (Не то беда) 1830, 42. На гр. Воронцова (Полугерой) 1824, 43. На холмах Грузии 1829, 44. Недавно я стихами как-то свистнул (Ex ungue leonem, 1825), 45. Не дай мне бог сойти с ума 1833, 46. Обвал 1829, 47. О муза пламенной сатиры 1821-24, 48. Он между нами жил 1834, 49. Подражание итальянскому (Как с древа сорвался) 1836, 51. Подражания Корану I, V и VI, 1824, 52. Подъезжая под Ижоры 1829, 53. Послание в Сибирь 1826, 54. Поэт (Пока не требует) 1827, 55. Поэту (сонет) 1830, 56. Приметы 1829, 57. Прозаик и поэт 1825, 58. Пророк 1826, 59. Птичка 1823, 60. Расставанье (В последний раз) 1830, 61. Саранча летела 1824, 62. Свободы сеятель пустынный 1823, 63. Собранье насекомых 1829, 64. Совет (Поверь: когда слепней) 1825, 65. Соловей (В безмолвии садов) 1827, 66. Соловей и кукушка 1825, 67. Сонет (Суровый Дант) 1830, 68. Среди рассеянной Москвы (кн. Волконской) 1827, 69. Стамбул гяуры нынче славят 1830, 70. Стихи, сочиненные ночью, во время бессонницы 1830, 71. Сцена из Фауста, 72. Телега жизни 1823, 73. Три ключа 1824, 74. Ты и вы 1818, 74. Уединение (Блажен кто в отдаленной) 1819[431], 75. Умолкну скоро я 1821, 76. Храни меня, мой талисман 1827, 77. Чернь 1828, 78. Я вас любил 1829, 79. Я памятник себе воздвиг 1836, 80. Элегия (Безумных лет угасшее веселье) 1830, 81. Эхо[432].

Не могу найти Вашей последней открытки и не помню, не было ли в ней еще каких-нибудь вопросов, на которые я должен был ответить. Я переживаю такие трудные дни, что они мне кажутся годами. Вчера вечером, возвращаясь домой, я понял, что я четвертован и отдельные части мои разбросаны по Варшаве. Сейчас по-настоящему только почувствовал всю безвыходность своего положения. Дело ведь в том, что «Меч» это группа, стоящая в стороне от всех в Варшаве и всем остальным кругам враждебная. С ней я был связан со своего появления в Варшаве – естественно, что нигде, кроме ее же, этой группы, я принят не могу быть (среди русских). Среди же поляков сами понимаете, как трудно при безработице теперешней, при моем бесправном образовании и плохом знании польского языка. Бранд же сокращением моим спасает положение газеты – он плохой коммерсант, у него всегда радикально-фантастические планы. Впрочем, я, м<ожет> б<ыть>, мало нужен газете...

Получил милую открытку от скитников – коллективную, «из русского бара». Передайте им эти несколько слов:

Друзья дорогие! Меня очень тронула Ваша открытка. Я благодарен за память и мысли обо мне. И раз Вы уже думаете обо мне – подумайте «лучше», –: как мне помочь – п<отому> ч<то> очень тесно, совсем безвыходно стало в Варшаве. М<ожет> б<ыть>, Вам удалось бы перетянуть меня к себе в Прагу.

Искренне Ваш

Л. Гомолицкий.

94. Гомолицкий – Бему

20.XI.36

Дорогой Альфред Людвигович,

статья Ваша и стихи Иваска (от него не было никакого письма; вообще он давно мне не писал) уже сегодня напечатаны[433]. Спасибо за Ваши заботы обо мне и постоянную память. Чегринцева мне писала и я ей ответил, послал кое-что из своего для сборника[434]. Теперь она мне ответила, и хочу просить Вас передать ей моих несколько слов в ответ, которые при сем прилагаю. Отзыв мой о Чегринцевой[435] по необходимости был смят, п<отому> ч<то> у нас говорили, что недавно была большая Ваша статья[436] и нельзя писать много; да и я теперь сам не свой и мне очень трудно писать. Тувиму Вашу просьбу я передал. Книжечку Вашу он получил через меня; ее я тотчас же отнес, как только она была получена. Да, «Камена» интересный журнал. Яворский теперь получил за нее лит<ературную> награду города Люблина (он оттуда). С Иртелем я теперь опять начинаю списываться. Он женится и пока отложил лит<ературные> дела. В Варшаве начнет выходить в декабре газета рус<ского> об<щест>ва молодежи (РОМ), где лит<ературный> отдел поручен мне, причем я имею полную свободу. Хочу сделать его боевым. Я сделал выборки из важных лит<ературных> писем (Меч), общие суждения о молодой заруб<ежной> лит<ературе> и буду их давать в каждый номер понемногу, п<отому> ч<то> в них полно выражена моя программа. Конечно, будет указано, откуда сделана перепечатка. У меня есть надежда, что, познакомившись с моим отделом, Вы не откажетесь помочь мне и оригинальным материалом (если не под своим именем, то хотя бы под новым псевдонимом). Хочу просить принять участие и «Скит». У нас объявился новый поэт и, кажется, хороший. Это сын познанского проф. Витольда Клингера, о кот<ором> Вы, наверно, слышали или которого, м<ожет> б<ыть>, даже и знаете. Его единственного из Польши буду печатать. Хочу привлечь еще Иваска. Те стихи его, что Вы прислали (о Гронском), хороши.

Искренне, сердечно Ваш

Л. Гомолицкий.

Жена просит передать Вам свой поклон.

Еще должен исполнить просьбу Варш<авского> Пушк<инского> К<омите>та и передать через Вас в Пражский, что в Варшаве найден склад старых изданий нот на слова Пушкина по дешевым ценам. Справки у нас. Список этих нот будет в варш<авской> рус<ской> печати и наших бюллетенях.

95. Гомолицкий – Э.K. Чегринцевой

20.XI.36

Дорогая Эмилия Кирилловна,

благодарю Вас за сердечное письмо. Мне приятно было узнать, что Вам что-то в моих стихах понравилось, п<отому> ч<то> мнение скитников, а Ваше в особенности мне дорого. В каком смысле пишете о «тяжести, неудачливости нашего четвертьстолетия»? В историческом плане – это большая, трагическая тема. Она не может не волновать нас всех. Ведь ею-то мы и живем. У меня пока еще не выговорилась и заслоняет несколько ее другая – личная легкость и удачливость начальных лет революции – для моего поколения. Эта анархическая свобода и неожиданно высокая дорога к вещам невещественным[437]. Тема же смерти меня всегда волновала. Как прекрасно о ней у Сумарокова (ода Хераскову) и Баратынского (Смерть). Но для меня тут всегда было славословие, а не проклятие, не ужас[438]. Занимали мои мысли всегда и мертвые – невидимые (ставшие нашей памятью) и видимые (недавно видел фотографии мертвецов, пролежавших в подвалах доминиканской инквизиции в Вильно четыре столетия – жертвы инквизиции, спасенные от ада язычники...). Но об этом можно говорить без конца. «Варшаву» высылаю. Я вообще Ваш неоплатный должник – должен Вам и другие книги, но «Эмигр<антской> поэмы» у меня и самого уже нет[439]. Если пришлете «Посещения», я их передам С. Кулаковскому, Яворскому, Чеховичу, пошлю Клингеру. Если будет охота побеседовать со мною, напишите – буду искренне рад весточке от Вас. Поклон всему «Скиту». В Варшаве скоро начнет выходить газета Рус<ского> Об<щест>ва Молодежи, где я буду вести лит<ературную> страницу. Хотел бы, чтобы Вы считали эту страницу своей – стихи, статьи, рассказы – всё, что чувствуете необходимым сказать, чем поделиться – можно печатать здесь. Передайте это всему «Скиту».

Искренне Ваш

Л. Гомолицкий.

Марку попытаюсь разменять. Она пригодится. Спасибо.

«Вокруг “Скита”. Публикация О.М. Малевича», Ежегодник Рукописного отдела Пушкинского Дома на 1994 год (С.-Петербург: Академический проект, 1998), стр. 193; стр. 193-195 – комментарий.

Эмилия Кирилловна Чегринцева (1904-1988) — поэтесса, участница пражского «Скита».

96. Гомолицкий – Бему

Варшава, 6 янв<аря> 1937 г.

Дорогой Альфред Людвигович,

сердечно поздравляю Вас с Новым годом и праздниками. Знали ли Вы в Варшаве Прозорова[440]. Он всегда, встречая Новый Гoд, желал скромно, чтобы он был не хуже прошлого. Эти дни, ущербные 36-го и нарастающие 37-го, я всё время испытывал тревогу, и какую-то не личную, не из-за одного себя. Все праздники провели вдвоем с женою. Я читал и писал стихи. Всё время держится небольшая температура, а к доктору как-то не соберусь пойти. То денег нет, то силы, то – делá. Живем по-прежнему чдом и в расчете на чудо. П<отому> ч<то> ничего не то что настоящего, а даже похожего на такое нет. Меня порадовало, что статья моя о Пушкине не так уже вышла плоха[441]. Как Вам понравилась наша страница стихов в Мече? Там два недочета: мало Скита; попал – отрывок – в такое почетное соседство – из моей оды[442]. Есть и другие недочеты, конечно. Чегринцева прислала стихи, но они уже не успели: вкладные листы были набраны. Передайте eй это и извинитесь, что не отвечаю отдельно – : началась горячая работа в Пушк<инском> К<омите>те. Выходят две тоненькие брошюрки в изд<ании> Свящ<енной> Лиры – стихов Клингера (как он нравится Вам?) и моей оды. Как только выйдут – пошлю Вам. Я написал целую поэму о своем поколении – его героических годах: 1920-1925. Но всё там «по поводу», без действия, без ясных фигур. Многое д<олжно> б<ыть> понятно только посвященному. Но дух-то, мне кажется, я уловил. Боюсь Вашего суда. Сейчас всё заканчиваю, отделываю. Всё получилось труднее – вплоть до ритма – не на чем отдохнуть ни глазу, ни слуху, и, главное, нет в теме никакой надежды, никакого обещания. Героично, но безотрадно[443]. Не знаю, поймут ли.

Искренне, сердечно Ваш. Жена передает Вам привет.

Л. Гомолицкий.

В феврале Меч готовит Пушкинский номер. Пришлете ли статью? Ледницкий в Кракове выпускает сборник статей. Я на всякий случай послал ему Ваш адрес. Его адрес: prof. Wacław Lednicki, al. Słowackiego 8, Kraków. Тувим уже выпустил свою «Lutnia Puszkina». 11 фев<раля> Польское Радио передает Моцарта в переводе Слободника со вступительным словом Ледницкого. От Иртелей получил открытку из Италии (он ведь женился на Роос). И забыл еще – одно из самых главных – передать свое большое спасибо Вам за статью о Мамченко[444]. У него много влияния Белого и есть Хлебниковская традиция.

Поэму свою – вкладываю в конверт вместе с письмом.

Л.Г.

На днях было заседание редакционного комитета Меча, на котором говорилось о пушкинском номере. Комитет просит Вас прислать для этого номера статью[445]. М<ожет> б<ыть>, у скитников будет подходящее стихотворение. Номер выйдет 12 февр<аля>, и материал желателен в первых числах февраля.

Л.Г.

<приписка В.В. Бранда:> Дорогой Альфред Людвигович, хотел написать Вам длинное письмо, но не успел. Шлю привет Вам и всей Вашей семье. Ваш В. Бранд.

На бланке: Варшавский Пушкинский комитет. Warszawa, Chocimska 35, m. 14.

97. Гомолицкий – Бему

16.III.1937 г.

Дорогой Альфред Людвигович,

я всё болею. Письмо Ваше получилось без меня, и Вл. Вл.[446], видя, что в нем есть статья, вскрыл его и взял статью (у нас так уговорено). Она должна пойти в этом номере, как Вы того хотели. Статья Адамовича меня возмутила. Вашей я не читал еще, т<ак> к<ак> она уже отправлена в типографию в набор[447]. Я всё собирался Вам написать, но вот болею (застудил грипп, выходил на работу, когда надо было лежать, теперь всяческие неприятные осложнения). Прислал ли Вам Клингер свою книжечку?[448] Как она Вам нравится? Я так же выпустил свою оду. Интересно услышать Ваше мнение о внешнем виде изданий[449]. Очень хочу, чтобы так же издал маленький сборник Иваск. Что слышно со сборником «Скита»? Почему задерживается его выход? Я думаю, это ничего, что в сборник войдет последняя глава моей оды[450], которая теперь вышла отдельным изданием[451]. Ведь одно другому не мешает. Мне хотелось бы, чтобы в сборник Скита вошел именно этот отрывок; с другой же стороны, представился случай – такой сумасшедше редкий – издать оду. В крайнем случае, если бы Вы это сочли неудобным, можно выбрать из новой поэмы «Сотом вечности» или из новых стихов, которые тут прилагаю.

Жена передает Вам поклон.

Сердечно Ваш

Л. Гомолицкий.

С газетой РОМ'а у меня романа не получилось – хозяева ее считают, что «литература вообще не нужна»; стихи же – даже Гронского – «не понимают» (!). Увы! – таково молодое поколение[452].

На бланке Варшавского Пушкинского Комитета.

98. Гомолицкий – П.П. Балакшину

26.4.37

Дорогие Собратья,

я получил вашу любезную открытку и шлю в ответ свою поэму «Сотом вечности» и стихи Г. Клингера для «Земли Колумба»[453]. Сейчас я редактирую антологию русской поэзии в Польше. После выхода ее – пошлю вам. Из этой книжки вы познакомитесь со всеми, кто здесь пишет стихи. Правда, многие представлены там будут единственным «возможным» для печати стихотворением. В Польше живет А. Кондратьев, б<ывший> сотрудник «Весов» и соратник Брюсова (A. Kondratiew, Równe Woł., Cukrownia Babino Tomachowska), и много любителей поэзии, пишущих, но как, впрочем, часто и настоящие поэты, не умеющих разобраться в своих писаниях, что тут у них хорошо и что плохо. Я был бы вам очень благодарен, если бы вы могли, использовав набор для журнала, сделать отдельные оттиски моей поэмы в виде брошюрки со своею издательскою маркой, – хотя бы в 50-ти экземплярах.

Искренне желающий вам успеха

Л. Гомолицкий.

University of California Libraries. Bancroft Library. Berkeley. Архив П.П. Балакшина.

Петр Петрович Балакшин (1898-1990) – писатель и журналист, издатель Калифорнииского альманаха (1934) и Земли Колумба (1936), исследователь русской эмиграции в Китае, автор двухтомного труда Финал в Китае. Возникновение, развитие и исчезновение Белой эмиграции на Дальнем Востоке (Сан-Франциско: Сириус, 1958-1959).

99. Гомолицкий – Бему

Христос Воскресе!                                          9 мая 37

Дорогой Альфред Людвигович,

Бога ради не подумайте, что я придаю значение истории со сборником. Ведь это право «Скита» выдержать сборник в духе семейном[454]. Писал же я больше для точности. Вы знаете, что никакими ложными самолюбиями я не страдаю. При случае скажите это Чегринцевой – боюсь, что она неправильно меня поняла. Последние годы Скит выработал свою форму – общую –, но никакого внутреннего оправдания у нее не было. Куда значительнее было его начало (увы, забытое) со стихами Лебедева и Эйснера (впрочем, не уверен, были ли они тогда в Ските)[455]. «Течение всеэмигрантское» создать необходимо (чувствую и сам, как было бы оно мне, в частности, полезно) и думаю, что и орган при желании всё же удалось бы иметь. Надо только прямо начать с дела – собирания материала. У нас же обычно говорится и говорится, а когда я предложил Иваску и Гершельману издать сообща сборник и возможность на то определилась, – ничего от них не сумел добиться – просто замолчали на некоторое время, а потом с полным правом забыли. Чувствую бессилие свое сбить такое дело. Уповаю на Вас, – вы могли бы списаться, собрать сотрудников, а я приму черную работу на себя.* Ведь не альманахи же объема Чисел издавать, может быть и бедное – я даже предпочитаю бедное, так больше правды, больше соответствия теме. Даже невозможно – «на бумаге альфа»[456]. Вы ничего не пишете, понравились ли Вам стихи Клингера. На прошлой неделе я гостил с женой у них в Познани и приглядывался к нему ближе. Он очень умный и начитанный не по летам мальчик. «О Фаусте»[457] прочел в тот же день, когда получил – в Лазенках (первый и единственный раз в этом году удосужился посидеть в Лазенках). Хочу написать, но теперь я на гонорарах и меня особенно сокращают – не знаю, когда удастся протиснуться[458]. О Замятине пойдет теперь, после перерыва[459]. Ремизов писал, интересовался, будет ли у нас о З<амятине>, и просил прислать номер, если будет. Если найдете время, напишите. Буду с нетерпением ждать. Жена передает Вам привет и благодарность за постоянную о нас заботу и память. Ваш Л. Гомолицкий.

За Чегринцеву теперь уплочено по 1 июня.

_______

*А то ведь можно и так – начать с переписки «из двух углов» – и «письмами» этими проникать в доступные нам газеты и журналы. Т.е. развить идею моей «Свящ<енной> Лиры», которая ждет поддержки.

100. Гомолицкий – Бему

Варшава, 9 июня 1937.

Дорогой Альфред Людвигович,

получил Ваше письмо и передал статью и заметки Бранду. Пойдет, наверно, в следующем номере[460]. О Ладинском и я хочу написать, но о всех трех его книжках – О Ладинском – «в целом»[461]. Интересно, – ведь он ровесник Есенина. Только подумать, какая пропасть легла меж нашим и тем временем. Есенин сошел со сцены давно, вошел в историю, а Ладинский всё еще начинает. Писать начал в ином веке. Много у него декоративно-гумилевского; искупает – история: много ее в стихах Ладинского... Впрочем, раньше я хочу написать статью о Пастернаке[462]. Сам по себе Ладинский – как человек – мил, душевен, но проходит мимо, ничего от себя не оставляя. Андреева буду ждать[463], но только бы он появился в день, когда я свободен – понедельник или среду, а то мы с ним не свидимся. Еще можно в пятницу, но для этого я должен заранее знать, где и в котором часу. В остальные дни меня можно застать только дома (Leszno 48/18) после 8 ч. вечера. Я теперь подрабатываю случайной поденной работой и в редакции бываю лишь два дня в неделю. Клингер недавно у меня гостил. Житейски он совсем еще ребенок. Но начитан и одарен. Если собираетесь о нас написать, то подождите лучше выхода третьего выпуска «Свящ<енной> Лиры»: А. Кондратьев «Вертоград небесный», кот<орый> выйдет еще в этом году. Есть у меня великий соблазн издать так же брошюркой «С<вященной> Л<иры>» выдержки из Ваших писем о литературе – касающееся лит<ерату>ры эмигрантской. Не знаю только, как Вы посмотрите на это?

Жена просит передать Вам поклон.

Искренне Ваш Л. Гомолицкий.

Помните, в Варшаве в Таверне Поэтов был Сергей Жарин. Кто он? откуда? и что Вы думаете о его стихах?[464]

И еще – у Вас есть тетрадь стихов Иваска. Вы писали когда-то, что он Вам прислал стихи. Если она еще у Вас, не составило бы для Вас трудности прислать мне ее на время. Просмотрев, я отошлю в сохранности обратно Вам.

Поклон Эмилии Кирилловне и всем скитникам, которые знают меня.

Л.Г.

На бланке Меча.

101. Гомолицкий – Бему

2 авг<уста> 37

Дорогой Альфред Людвигович,

я отсутствовал десять дней – был на Волыни у родителей и Кондратьева[465] и лишь теперь, вернувшись, нашел Ваше письмо. Статьи из него без меня были вынуты Вл. Вл.-м (он всегда это делает в мое отсутствие, зная, что в Вашем письме может быть материал), но поместить статью о Х<одасевиче> ему пока что-то помешало (пойдет в номере от 7-го)[466]; а о Еленеве пошла лишь во вчерашнем Мече[467]. Теперь получена и Ваша открытка. Ладинскому сейчас отправил номер[468] (хотя его теперь в Париже, наверно, нет), а Х<одасеви>чу прослежу, чтобы послали. Все полученные Вами гонорары внес в Ваш личный счет.

Спасибо Вам, что ободряете меня – всегда это делаете, когда появляются мои писания о скитниках. Не знаю, так ли хорошо сделал, что напечатал эту похоронную статью[469]. Всегдашнее мое оправдание, – что пишу всегда искренне, иногда и сгоряча. Очень понравилась мне Ваша пародия на «Может быть». О Ладинском –: да, он вообще какой-то равнодушный, точно жизнь его прибила навсегда. Но он очень мил и обходителен. Работать же с ним невозможно. Стихи свои в последнем сборнике он испортил – посокращал и изменил (слишком залежались) –: одним словом, перемудрил; и цельности всё равно не получилось. Когда он был в Варшаве в 35 г., у него был с собою в рукописи готовый сборничек – гораздо цельнее и интереснее. Теперь он замышляет полуэкзотические свои стихи о пароходах, поездах со «счастливыми машинистами», о кругосветных путешествиях – собрать в сборник «Пять чувств». Боюсь, что он всё больше отклоняется от настоящего пути. А ведь первые два сборника были весьма знаменательны.

С Иваском я уже списался и имею некоторые его стихи. Он почему-то увял и умолк. По-видимому, личные дела его неважны.

Охотно передам Вам всё свое маленькое собрание сборников неизвестных авторов. Только сейчас я один в Варшаве (жена у родителей) и бездомен. Вещи мои упакованные стоят на прежней квартире. Когда же снова устроюсь на зиму, пришлю вам список того, что имею и могу Вам передать.

Да, Ирина О. в редакции проездом была[470] и познакомилась с Таней Р.[471] Они даже, кажется, провели вместе день и остались друг другом очень довольны.

Очень беспокоит меня состояние Вашего здоровья. Если будете иметь возможность, сообщите хоть открыткой, как себя чувствуете.

У Кондратьева я был с Клингером. Получилось нечто вроде съезда Свящ<енной> Лиры. Нашли у К<ондратьева> много интересных стихов. У него особенность – одним словом сделать какой-ниб<удь> «мифологический» сюжет – жутким, почти патологическим. Клингер много пишет и быстро мужает. У него большая склонность к акмеизму (впрочем, К<ондратье>в уверен, что никакого акмеизма не существует и всё это Городецким выдумано), но он весь в мире символистической метафизики. Достаточно его философии потерпеть крушение, и он начнет писать по-парижски (не обязательно в дурном смысле, конечно). К сентябрю, наверно, выпустим общий сборничек.

Жена Вам кланяется с Волыни (а там хорошо, как в раю; в этом году и урожай хороший, и это чувствуется – земля довольна и отдыхает). Не могу удержаться от того, чтобы не послать Вам стихи на эту тему моей жены, которые (наверно, потому, что я – муж) мне очень нравятся. Судите сами:

Белые травы изгнанья

Космы смешали с золой.

Древа седые познанья

Смотрят мучительно в зной.

В пыли дорожной согретой

Белые стынут следы.

Шествуя в тучное лето,

Шли здесь стадами сады –

Вились хоругвями тучи,

Пели цветенье и гром.

Нынче же яблок падучих

Слышится шаг под окном.

–––

Жатвы и зноя набеги...

Луны в ночной пустоте...

Мимо провозят телеги

Осень, на плоском хребте.

Окна открыты, как встаре,

В лиственных дебрей страну.

Мухи берут на гитаре

В танце тревожном струну.

–––

Искренне, сердечно Ваш

Л. Гомолицкий.

Вл. Вл. просит передать Вам привет.

102. Гомолицкий – Бему

29.9. 1937

Дорогой Альфред Людвигович.

наконец нашлась такая минутка (правда, ночная), что могу ответить Вам. Отвечать же мне Вам – радость, равно как и от Вас письма получать. Огорчает и тревожит меня лишь то, что пишете о своем здоровье. На прошлой неделе послал Вам только вышедшие книжечки антологии[472] и Свящ<енной> Лиры, которые много отняли времени у меня и немало стоили забот. О Свящ<енной> Лире мы с Клингером с нетерпением ждем услышать Ваше мнение. Он неожиданно приехал к нам из Познани в это воскресенье и пробыл 3 дня. На этот раз приняли мы его хуже обычного: живем теперь в одной тесной комнатке, и тут как раз неделю тому назад взяли у нас кровать (была не наша – знакомых); купить было не на что новую, и спали мы всё это время на полу. Пришлось и гостя так уложить. Он, впрочем, имеет хороший сон и ему всё равно где спать, лишь бы лечь можно было. Насчет Свящ<енной> Лиры разные планы – хотелось бы выпустить и Иваска и Ваши «Письма», но пока нет денег. Выпуски меньше стоят 50 зл., а больше (как последний) – 80 зл.[473] Всё же подготовляю материал. Хочется очень, чтобы Свящ<енная> Лира оправдала свою зарубежность и вышла из границ Польши. Предложил теперь Чегринцевой работать с нами, но пока не получил от нее ответа. Если бы Вы поддержали нас своим мнением – судить о Св<ященной> Л<ире> по трем выпускам уже можно. А еще – мечты, осуществимые ли! – если бы найти нам мецената. Ведь по существу-то всё это таких пустяков стоит. Не знаю, дорога ли печать в Праге? Мне теперь даже пришла мысль предложить Вам печатать сборник Скита здесь, под моим присмотром. Не дешевле будет? По моим подсчетам сборник в 20 стр. (как напр. первый) обошелся бы здесь около 60-70 зл. (200 экз.), а такой, как Чегринцевой – злотых сто[474]. М<ожет> б<ыть>, и новый сборник Головиной Вам выгоднее было бы печатать здесь? И хорошо, хорошо было бы издать сборник стихов старых скитников, собрав стихи из Воли России и Эйснера, и Лебедева, и Рафальского, и – других. Предварительную подписку на стихи одного автора тут у нас очень трудно устроить. Другое дело было с антологией, на которую собирали сами же ее участники, и сами давали. Очень было бы интересно, если бы Вы написали что-ниб<удь> по ее поводу (антологии нашей), и вспомнить Тавэрну тоже очень интересно. Тем более, что здесь у нас никто о ней не напишет – все участники, и неудобно самим писать.

Присланный Вами материал передал сразу же Бранду, а просьбы Ваши передаю с опозданием (не сердитесь за это) – вот носил при себе письмо Ваше и сам крутился в водовороте, и Бранд что-то теперь больше занят, до сих пор не удавалось ему сказать. Скоро, свалив залежи работ разных, разберусь в своем архиве и пошлю сборники стихов для Вашей коллекции.

Жена просит передать привет.

Сердечно Ваш

Л. Гомолицкий.

103. Письмо в редакцию

Глубокоуважаемый

Господин Редактор,

обращаюсь к Вам с просьбой дать место на страницах «Меча» следующему разъяснению.

В одном из недавних номеров «Русского Слова» была помещена статья Евгения Вадимова по поводу книги «Антология русской поэзии в Польше», написанная чрезвычайно резко и направленная, собственно, против меня. Из статьи этой явствует, что г-ну Вадимову не были известны условия, на которых создавалась антология, что привело его к некоторым неосторожным заключениям. Прежде всего, я не был и не желал никогда быть единоличным издателем и редактором антологии. Издателем ее был (как и значится на заглавной странице книги) Союз русских писателей и журналистов в Польше. Редактировала же сборник специальная комиссия, составившаяся из членов правления Союза. В комиссию вошли: А.М. Хирьяков, С.Л. Войцеховский и я. На мне лежала вся работа по составлению сборника: я вел переговоры с авторами, я собирал материал, почему со стороны и могло казаться, что антологией занят я «единолично».

Что касается стихотворения Евг. Вадимова, помещенного в антологии, то автор видел его в корректуре (о чем он и сам вспоминает в своей статье) и никакого определенного требования о замене его другим стихотворением тогда не выразил. Не обратился он с протестом в правление Союза и после выхода антологии, так что о столь серьезном недовольстве автора стало известно только после появления его резкой статьи. Между тем, узнав своевременно о протесте г. Вадимова, составители антологии могли бы, вероятно, удовлетворить требования автора.

Примите уверения и т.д.

Л. Гомолицкий.

Меч, 1937, № 42, 31 октября, стр. 7.

104. Гомолицкий – Булгакову

19.XII.37.

Дорогой Валентин Федорович,

получил письмо Ваше и, конечно, ничего возразить не могу, кроме разве одного: не очень мне хочется выставлять свою фамилию в заголовке. Работа над составлением словаря была не творческая, да еще и недоконченная. Если хотите обязательно помянуть мое имя, то расскажите в предисловии историю книги: как Союз Писателей в Варшаве собирал автобиографии писателей и как у секретаря Союза Л.Н. Гомолицкого явилась идея составить словарь зарубежного писателя. М<ожет> б<ыть>, вообще можно не писать на обложке имена составителей, а лишь – редактора – т.е. Ваше. К.А. Чхеидзе я знаю по переписке, которая у нас тянулась года два и потом заглохла, но на самой дружественной ноте. Передайте ему мой привет и просьбу – отозваться и прислать весточку и адрес (писал ему по прежнему, но не получил ответа, почему и решил, что письмо не дошло).

Относительно словаря: 1) просил бы включить нового молодого поэта – Георгия Витольдовича Клингера, род. в 1918 г., сын извест<ного> польского профессора Познанского у-та Витольда Клингера. Выпустил в изд. «Священной Лиры» тетрадь стихов «Небесный Плуг» 1937 г.

2) Необходимо использовать для словаря библиографический журнал А. Ященки «Русская Книга», а потом «Новая Русская Книга», выходивший в 1921-2 гг. в Берлине. Только там было много имен советских писателей, к теме не относящихся, и тех, кто в те годы были «за границей», а не в Зарубежьи[475].

3) авторов, живущих в Польше, следовало бы почистить, так как есть в словаре имена случайные, людей пишущих не по дару и даже не профессионально. Сохранить надо[476]: А.М. Хирьякова[х], А.С. Домбровского, В.С. Клементьева, А. Луганова[х], «тавернистов»: В.С. Байкина[х], В.В. Бранда[х], О. Воинова, Б. Евреинова (ум. в 1933), С. Жарина[х], О. Колодия (ум. 2.V.1937)?[477], М.К. Константиновича, Ал. Топольского; «содружников» В.С. Чихачева, С.В. Барта[х], С.И. Нальянча, П. Прозорова[х]; затем –: А.А. Кондратьева, Г.В. Клингера[х], Веру Рудич (сотрудница Нов<ого> Времени, лауреатка, за границей ничего не издала), К. Оленина[х], В.К. Михайлова[х][478].

Искренне уважающий Вас

Л. Гомолицкий.

Literární archiv Památníku Národního písemnictví (Прага). Архив В.Ф. Булгакова. Штамп о получении – Русский Культурно-Исторический Музей, 6 января 1938. Цитата из этого письма приведена в статье Г. Ванечковой «От редактора» в кн.: Валентин Булгаков. Словарь русских зарубежных писателей. Ред. Галина Ванечкова (NewYork: Norman Ross, 1993), стр. XVII.

105. Гомолицкий – Бему

9 янв<аря> 1938 г.

Дорогой Альфред Людвигович,

спасибо Вам большое за память. Я всё время хотел написать Вам, но положительно сил нет бороться с одолевающими разными житейскими делами. За это время вышла в Свящ<енной> Лире книжка Иваска (наверно, Вы уже ее получили)[479], а я уже мечтаю о новом выпуске. Хочу выпустить печатный лист из четырех отдельных книжечек – по 8 страниц. В том числе – одну хочу отдать под Вашу статью о задачах современной поэзии? литературы? Статья не может иметь больше 150 строк, – чтобы поместилась (считаю строки «Меча»). Очень надеюсь, что Вас заинтересует моя идея и что Вы не откажете. Буду ждать Вашего ответа. У меня есть вырезки из Ваших статей, я мог бы составить из них; но думаю: лучше если бы Вы взялись сами сказать решительное, твердое слово; найти синтез всех своих дум за последние годы о молодой литературе. Остальные выпуски хочу предложить Чегринцевой, Ладинскому, Гершельману (очень меня интересуют его короткие, лаконические стихи, вроде того, что вошло в рождеств<енский> Меч[480]; но много ли их у него, не знаю). Спасибо Скиту за привет – общую открыточку получил. Здесь сейчас младший брат Гессена, с которым я встречаюсь и которого полюбил[481]. В конце прошлого года я написал новую «Оду» о Державине[482], которую приветствовал Иваск. Писал аллегорические стихи – «притчи» (думаю собрать из них цикл). Много читал по истории рус<ской> поэзии, кое-кого из поэтов изучил. Сейчас сижу над Белым, которого открываю всё снова и снова в своей жизни. Вхожу в него, как нога в домашнюю туфлю. Читаю Хлебникова. Но основное в жизни – мешающие заботы о главном, которые принимаю как второстепенное.

Жена передает поклон. Оба мы от всего сердца желаем Вам всего доброго в Новом году. Усталость Ваша и то, что хвораете, очень нас беспокоит.

Сердечно Ваш

Л. Гомолицкий.

Не откажите, дорогой Альфред Людвигович, передать письмецо Э.К. Чегринцевой.

106. Гомолицкий – Чегринцевой

27 янв<аря> 1938 г.

Эмилия Кирилловна, дорогая, спасибо Вам за посылку стихов для «Свящ<енной> Лиры». Я вообще думаю, что большие вещи интереснее в наше время, как преодоление циклической личной лирики. Преодоление это д<олжно> б<ыть> формальным, новой же форме приходится учиться на больших вещах, начиная, м<ожет> б<ыть>, с больших стихотворений. Всё, что Вы пишете, меня особенно интересует, и эти новые вещи я, как всё Ваше, приветствую. Началась «Свящ<енная> Лира», т.е. ее выпуски, на свои деньги (тут у нас ведь дешевле обходится и набор и печать): на возвратившиеся – образовался фонд, который я отдал на издание Иваска. Жду теперь (без особых обольщений) возвращения затраченного. Пока есть в фонде 10 зл. Нужно минимально еще злотых 50. Надо значит снова собирать и копить. Если бы Вы могли вложить свой пай или собрать в Праге, было бы очень кстати, сколько бы ни вложилось и сколько бы ни собралось. В новых выпусках хочу дать новые имена: Вы, теоретич<еская> статья Ал<ьфреда> Л<юдвиговича> (пришлет ли – ничего мне не ответил) и двух парижан, было еще пока ни с кем не списаться (некогда). Интересует меня там, признаться, Мамченко, Ладинский (побоится, работая в «П<оследних> Н<овостях>»), (а Мамченко не знаю адреса). Пока ограничусь Прагой – нужна мне только статья Бема, чтобы ориентироваться в материале. Корректуру, конечно, пришлю. И если ограничимся сейчас этими двумя выпусками, то и денег надо будет меньше, не намного, правда, но всё же меньше. Поклон Альфреду Людвиговичу.

Ваш Л. Гомолицкий.

Есть еще такой план (не мой), едва ли осуществимый – моей поездки летом в Прагу.

«Вокруг “Скита”. Публикация О.М. Малевича», Ежегодник Рукописного отдела Пушкинского Дома на 1994 год (С.-Петербург: Академический проект, 1998), стр. 195; стр. 196 – комментарий.

107. Гомолицкий – Бему

<3 IV 38>

Христос Воскресе, Альфред Людвигович. Спасибо за «Достоевского», с увлечением читаю[483]. Тар. был[484], и я с ним пошел к Тувиму. Тот просил Вам передать привет. Узнав от меня о «Достоев<ском>», Тувим просит Вас, если это возможно, прислать ему книгу. Адрес его: Tuwim Julian, ul. Мazowiecka 7. Warszawa. С Лит<ературной> стр<аницей> не выходит, п<отому> ч<то> никто ничего не шлет.

Сердечно Ваш

Л. Гомолицкий.

Открытка. Дата устанавливается по почтовому штемпелю.

108. Гомолицкий – Бему

<Апрель 38>

Что касается моих личных дел, то они по-прежнему шатки. Был занят по 15 часов в сутки пустяками – заработком. Теперь одну работу потерял, но и здоровье расшаталось; а заработки мои таковы, что ешь пока работаешь. Чегринцевой сборничек на будущей неделе печатаю, если не слягу только. Набран, и жду от нее корректуру. Денег в Св<ященной> Лире сейчас, действительно, больше нет; приходится одалживать и на этот выпуск[485]. Издание Иваска себя и наполовину не покрыло, не надеюсь и на это. Не для этого, т.е. без этой мысли, конечно, занимаюсь выпусками, но на новые нужны деньги.

Есть у меня одна безумная идея. Очень мне хочется издать свою первую «настоящую» книжечку, в которую вошли бы: в переработанном виде Варшава, средняя «сюжетная часть» Эмигрантской поэмы, Сотом вечности, потом оды (напечатанная и новая, неопубликованная, с темою «Державин – ода Бог»)[486] и цикл Притчи. Денег пока на это нет, но об этом я как-то и не думаю. Меня занимает вопрос принципиальный, можно ли вновь включать в сборник недавно напечатанное, перерабатывать только что выпущенное – не надо ли с этим ждать годы. Меж тем это результаты 5 лет, какой-то завершившийся период, и первая – книжка, ибо до сих пор ведь было бедные брошюры, в ничтожном количестве выходившие. Хотелось бы услышать Ваше мнение[487].

В Мече борюсь по-прежнему с «Парижем», но не знаю, дает ли что-нибудь эта борьба. Прислушиваются ли «там» для пользы, а не только для спора, и читают ли «здесь», где вообще-то мало читают.

Жена благодарит Вас за память, очень нас всегда трогающую, и просит передать свой поклон. Не болейте и не переутомляйтесь, дорогой Альфред Людвигович. Сердечно всегда Ваш – Л. Гомолицкий.

Отрывок письма без начала. Рукой Бема указана дата: апр. 38

109. Гомолицкий – Чегринцевой

Дорогая Эмилия Кирилловна, боюсь, что между нами произошло недоразумение. Ведь я, делая смету на книжечку, думал о 8, а не 16 страницах. Хотел одновременно печатать две по 8, и тогда обе обошлись бы наполовину дешевле. То же, что Вы считаете себя «жертвой» Свящ<енной> Лиры, мне очень и очень неприятно. Послал партию книжек – еще осталась пачка такая же. Не считал, сколько всего. Типография берет 18 экз. для цензуры и главных польских библиотек; у себя я оставил неск<олько>, чтобы кое-кому тут раздать (Тувиму и др.). Остальное – Вам. По редакциям лучше будет вам разослать – у меня ведь неважная репутация.

Христос Воскресе!

Л. Гомолицкий.

Посылка задерживается, п<отому> ч<то> я сам брошюрую, а у меня очень мало времени свободного.

«Вокруг “Скита”. Публикация О.М. Малевича», Ежегодник Рукописного отдела Пушкинского Дома на 1994 год (С.-Петербург: Академический проект, 1998), стр. 196-197, комм. стр. 197. Открытка с почт. штампом 23 апреля 1938.

110. Гомолицкий – Чегринцевой

1.V.38

Дорогая Эмилия Кирилловна,

я и не думал на Вас обижаться, а только стало минуту неприятно, что Вы могли в чем-либо осудить меня, тогда к<а>к Священная Лира ведь, в конце концов, мое безумие. За письмо большое спасибо, и не будем вспоминать об этом. В Прагу мне едва ли удастся попасть: дорого, да и отпуск в работе моей мне не дадут. Работаю я круглое лето, и перерыва не будет. Если не желаю остаться без работы, не могу уехать. А хотелось бы, конечно, побывать в Праге. Да вот привязаны мы все к месту. Печать книжечки Вашей обошлась: набор 15 зл. (и верстка); печать 20 зл., да я взял лучший шрифт (лучше, чем в двух готовых книжечках), за кот<орый> пришлось заплатить 5 зл., бумага стоила 7.65; ну и пересылка вместе с тем, что уже послал Вам, должна стоить 5 с лишним злотых. И вот всё вместе 50 зл. с чем-то. Так что, соединив то, что получил от Вас (через Гуляницкую)[488], с тем, что было в «фонде», я еще должен был добавить своих немного денег. И у меня просьба: не сейчас, а когда раскупятся книжечки и Вы вернете затраченное Вами, из того, что будет свыше, из чистого Вашего барыша – из него мне и вернете мой расход, а если и впрямь столько книжечек пойдет, то и фонд пополнится Свящ<енной> Лиры.

«Строфы» мне очень по душе, и (м<ожет> б<ыть>, я не беспристрастен) мне кажется, что книжечка должна иметь успех. Во всяком случае, было бы несправедливо, если бы не имела. Если будут отзывы, напишите мне, что, где и как было.

Передайте мой поклон Альфреду Людвиговичу. При случае напишите, как его здоровье.

Искренне, сердечно Ваш

Л. Гомолицкий.

«Вокруг “Скита”. Публикация О.М.Малевича», Ежегодник Рукописного отдела Пушкинского Дома на 1994 год (С.-Петербург: Академический проект, 1998), стр. 197-198; стр. 198 – комментарий. Открытка.

111. Гомолицкий – Бему

7.VI.38

Дорогой Альфред Людвигович,

не знаю, как благодарить Вас за Вашу вечную память о нас. Статья Ваша о «Св<ященной> Л<ире>» не только «удовлетворяет», но кажется мне исключительно доброжелательной ко мне. Ведь в ней Вы в сущности мне одному оказываете такой неограниченный кредит[489]. Сейчас я погружен в писание «романа в стихах» – дела, меня крайне увлекшего своим размахом и заданной «простотой». Добиться без снижения возвращения в поэзии к действию и описанию; как ни странно – так, казалось бы, просто, а почти непреодолимая задача. На тысячи ладов подхожу к этой задаче; всё идет не сразу, как сырой материал. И что-то, какое-то строение, растет понемногу. С поправкой на свое бессилие, на свои особенности индивидуальные, нащупываю путь: на пользу идет, с одной стороны, «гротеск», с другой – «удельный вес темы». Не хочу выпускать незаконченных кусков. Когда общий план определится и «всё» будет написано, пришлю и буду ждать совета.

Со страничкой лит<ературной> не получается потому, что никто ничего не прислал и из ничего нельзя было ничего сделать. Ведь нужны и статьи и беллетристика. Один Иваск откликнулся, но он посылает черновики статей в редакцию, в которых ничего нельзя понять. Если бы Вы сорганизовали бы помощь страничке хотя бы в одной Праге, уверен, что дело наладилось бы.

О книге Вашей хочу дать заметку пространную, может быть статью. Сейчас только я перетрудился работой и нахожусь в каком-то состоянии изнеможения, а каждую свободную секунду – теперь как-то выходит по утрам еще в постели – пишу свой «роман». Но скоро станет свободней (хоть и заработок уменьшится). Тогда – первое дело на моей совести – статья о Достоевском.

Жена благодарит Вас за память и просит передать привет.

Почему замолчала Чегринцева? Не обиделась ли на меня за что?

Ваш сердечно

Л. Гомолицкий.

1.  А. Бем, «Письма о литературе. “Священная Лира”», Меч, 1938, № 23, 12 июня, стр. 6; Альфред Людвигович Бем. Письма о литературе, стр. 321-324.

112. Гомолицкий – Бему

9.VII.38

Дорогой

Альфред Людвигович,

посылаю Вам свой Роман в стихах с большой просьбой помочь мне в работе над ним. Жду Ваших общих замечаний и самых необщих, вплоть до возможных ляпсусов и грам<матических> ошибок, которые, по ошибке раз сделанные, потом могут благополучно перейти и в печать. Писал я ведь в невероятных условиях, когда другой построил бы теорию невозможности писать. Работы по-прежнему меня одолевают, приходит жара и духота городская вдобавок, а уехать из В<аршавы> нельзя, держит работа. Чегринцева всё молчит – м<ожет> б<ыть>, огорченная (напрасно) критикой Парижской, досадует на меня – мол, я виноват в выпуске Строф. Я совершенно искренно считаю их интереснее многого, что теперь появляется в печати. С мнением же Ходасевича и Адамовича[490] я привык не считаться. Я Чегринцевой послал неделю тому назад остальных две порции ее книг (заказными посылками) и не знаю, получила ли она их.

Жена просит передать Вам свой привет.

Сердечно Ваш

Л. Гомолицкий.

Проф. В. Клингер просил меня навести справку: кто-то теперь в польск<ой> печати (ИKC) поднял опять историю провокаторства Бжозовского, ссылаясь на Бурцева[491]. Профессор Клингер друг и защитник Бжозовского и давно еще полемизировал с Бурцевым[492]. Ему сейчас нужно ответить в печати[493], и он не знает, вызвана ли статья в ИKC какой-нибудь новой работой Бурцева или это еще отголоски его мемуаров. У нас в ред<акции> нет книг Бурцева, и я не могу дать ему этой справки. М<ожет> б<ыть>, Вы знаете что-нибудь?

113. Гомолицкий – Бему

28.VII.38

Дорогой Альфред Людвигович,

мне не хочется думать, что суд Ваш о моем «романе в стихах» был бы окончательным. Мне было бы крайне важно, чтобы Вы внимательно рассмотрели его. Мне нет к кому пойти за советом и сочувствием, а Вашим мнением я дорожу исключительно. Тут, при этом, мне хотелось бы поделиться с Вами всеми моими домыслами, которые приходили ко мне за этой работой. Уже 4 года меня мучила и нудила «монументальная» работа, но традиции-то у нас всех лирические, камерные – и вот в этой борьбе я находился всё время. Тут то же, что у миниатюристов палехских изографов, которые берутся за светские композиции и монументальные фрески (описательно-исторические). Только они сознательно стилизуют, а вот в поэзии: лирика – общий современный язык. Путь был единственный – через «лирическую» поэму. Но без сюжета такая поэма распалась бы в обычный камерный цикл. И вот я искал цемента – литературных реминисценций в Варшаве, легкого, едва намеченного сюжета в центральной части Эмигр<антской> поэмы, «героической» темы (преодоления бытия сознанием), дидактичности в Сотом вечности. Кроме того у меня всё время был страх пустоты – на «большом полотне» площади увеличенной миниатюры приходилось заполнять узором (интересно – у палешан совсем точно то же) – отсюда неизбежны стали речевые украшения, которые для меня сродственнее всего разрешились накоплением архаизмов. И вот меня ударила мысль – да ведь ближе же всего, счастливее всего – автобиографический роман. «Лирика» оправдана Я, мелочи узора – потоком движения романа = жизни, всё принимающего от художественного монтажа, толпы лиц, сплетения событий, соединения различнейших мыслей и до соединения различнейших жанров: сатиры, повествования, размышления, бытописания, истории, героики – чего хотите. И этим я увлекся, решив не прятать, обнажить такого построения схему. Отсюда в 3-й главе, как бы лишь намеченной, главки, давая намеки на продолжающееся действие, разрешают в отдельности каждая свою задачу жанра. Сам же бытовой сюжет умышленно хотелось затушевать, чтобы выделить поверхностную поточность «романа» – он прозрачно угадывается в глубине, под этою рябью. Что ж, всё ведь ясно – герой книжно-фантастический (тут еще не хватает главы с описанием среды друзей, ставящей всё на свое место в хронологии общерусской), вступающий в искус жизни, но сохраняющий (дописываемый сейчас конец) всё же подсознательно благость своей юности (последнюю главу первой редакции я выкинул, заменив новым резюмирующим концом). В бытовой части – революционное время и наше эмигрантское безбытие, в исторической – мальчики моей юности, лит<ературный> кружок наш «Домик в Коломне», Варшава. Неужели это всё настолько зашифровано, что остается вне сознания читателя!? Если бы я мог Вас затруднить такой работой, я очень просил бы Вас – пройтись пером по четырем главам романа, отметив пустоты и неточности, приняв мой план общий – не знаю, отвечает ли Вам он. Для меня это были бы ценнейшие указания. Самому мне кажется, что достиг геркулесовых столбов «понятности». Но самому мало что видно. Когда допишу недостающие части – вышлю их Вам. (Вопросы еще: возможно ли существование рядом двух вариантов первой главы (так и оставив их подзаголовки)? Не надо ли предисловием объяснить план и замысел работы (я боюсь предисловий)? Нужно ли расширить примечания (напр., объясняя главу «Домик в Коломне»)? У меня всегда страх примечаний.)

Ответа Вашего буду ждать с нетерпением. От него зависит моя работа.

–––

Гессен младший мне казался мальчиком глубоким. Он только странный. Странности его я объясняю отчасти его воспитанием, отчасти любовью к необычности, в возрасте его – обычной. В нашем быте, среднем между богемным и взрослым – для него (Гессена) было слишком много взрослости, для нас же он (Гессен) был слишком богемным: отсюда: несостоявшийся роман.

Книжки я обязательно разыщу и пошлю через редакцию.

Не могу скрывать от Вас, что Николаев – это я. Написав о Достоевском, я колебался подписать ее своей фамилией, чтобы не связывать Вас в Ваших высказываниях в газете обо мне, чтобы не получалось со стороны картины «дружественных» рецензий[494]. Подписи этой моей никто не знает, а я для разнообразия имен в газете часто к ней прибегаю. Николаев (сын) – так мечтал называться Толстой, уйдя из дома.

Мы с женой искренне желаем Вам отдохнуть и набраться сил в Карловарах.

Сердечно Ваш

Л. Гомолицкий.

114. Гомолицкий – Бему

20-30.8.38

Дорогой Альфред Людвигович,

не знаю, как благодарить Вас за подробное большое письмо, что столько отдали времени своего отдыха – мне. Но Вы не знаете до конца, как мне оно насущно сейчас и как я Вам благодарен. Мне всё кажется, что в нашей маленькой литературной компании Вам не совсем безразлично, что и как пишу я, и это дает мне смелости занимать Ваше внимание. Мне бы не хотелось даром продать своей поэмы, и я готов работать над ней в поте чела своего, сколько требуется на то лет. Я внимательно прочел Ваши указания и воспользовался ими, поскольку сумел, да и продумал снова весь план поэмы, который лишь теперь окончательно встал передо мною. Не хочу ничего предрешать. Хочу, чтобы Вы сами увидели всё в окончательном виде. Но когда это будет! Пока и понять ничего в разрозненных частях нельзя. С тех пор, что я послал Вам поэму в первоначальном виде, она сильно разрослась и будет расти – будет, только едва ли рост этот будет быстрым, п<отому> ч<то> началась страдная пора рабочая – до ноября, а там кончится работа и пойдут заботы, где заработать. Но как-то выживем.

Был у меня проездом Клингер (едет на отдых на Волынь). У него новые хорошие стихи, да и сам он возмужал сильно. Думаем о новых выпусках С<вященной> Л<иры>. Он – свой текст[495], я – главу с Домиком в Коломне (переработанную)[496].

Возвращаясь к Вашему письму: я не согласен, что нельзя со стороны участвовать в процессе писания. Очень можно. Со стороны всё всегда лучше видно и сторонний взгляд хорошо отрезвляет от опасных увлечений.

Показал В.В. Бранду конец Вашего письма, где пишется о статьях в Мече о Чехословакии. Бранд недоумевает – в чем тут опасность. Хорошо было бы, если бы Вы ему подробно объяснили, в чем.

Сердечно Ваш Л. Гомолицкий.

Вл. Вл. передает Вам привет и посылает польские марки. Письмо задерживал – хотел послать вам новые варианты поэмы, но всё равно – всё еще слишком сыро. Поклон Эм. К. Чегринцевой.

115. Гомолицкий – А.П. Дехтяреву

18 декабря 1938 г. Варшава

Вот я и не знаю, как начать письмо. Может быть, это вредный обычай, начинать обязательно письмо с обращения. Через такие препятствия бывает очень трудно переступить. Но другого выхода нет – переступим.

Меня очень тронуло Ваше письмо. Позвольте сердечно поблагодарить Вас за живой отклик. Часто мне кажется, что пишешь напрасно, в пустоту. Машина идет холостым ходом, ремни колес не задевают.

Это оченя тяжелое сознание – ОКРУЖАЮЩЕЙ ПУСТОТЫ. И каждый отклик приносит облегчение. Все-таки человек не один.

В статье о Поплавском[497], мне кажется, я был близок к точной формулировке мысли, давно меня зажигающей, ставшей с некоего времени мне ясной:

ДЛЯ РЕЛИГИОЗНОГО ОПЫТА НЕОБХОДИМ ДАР, КАК ДЛЯ ВСЯКОГО ДЕЛА.

В аскетизме, в мистике ничего не сделаешь одним поденщицким упрямством. Но гений и здесь идет своей дорогой. Всякое творчество – и мистическое тоже – избегает трафарета, шаблона. Вот почему мистически одержимые натуры пытаются верить по-своему, боятся церковных наставников, а то и самой Церкви. Но такой опыт опасен и почти невозможен. Надо быть святым от рождения (чего не бывает), чтобы избежать в нем всех опасностей и соблазнов. Между тем все-таки наставников, понимающих это, тоже одержимых – едва ли есть много. Я, по крайней мере, их не встречал, не встречал и Поплавский. Дело у Поплавского еще осложнилось и тем, что он был поэт, поэт настоящий, очень талантливый, очень культурный. Творческий опыт – тем более (непон<ятное> слово)[498] его и толкал на самостоятельную дорогу в жизнь труда...

В творчестве необходим личный опыт, еретический, отважный и опасный. Он очень легко вяжется с (неясно)2 с еретическим или бунтарским опытом (неясно)[499]. Но и тот и другой не ведут к спасению. Отдавшегося ждет гибель – либо духовная, либо физическая. Он попадает во власть демонов. Недаром Блок узнавал свой опыт, читая авву Евагрия в Добротолюбии. Только Евагрий боролся с демонами и учил других, как бороться, Блоку же бороться было нечем, он был безоружен, он даже не видел необходимости борьбы. В своей статье о символизме Блок писал о демонах-двойниках, оборотнях мира. Вся установившаяся сейчас у нас поэзия – это мир оборотней, двойников – иносказательным образом. В СТИХАХ ЖИВУТ ДЕМОНЫ.

ОПЫТ СОВРЕМЕННОГО ПОЭТА – ОПЫТ ДЕМОНИЧЕСКИЙ. Не знаю, сталкивались ли Вы с современной поэзией и чувствовали ли это – потому так задерживаюсь на ней. В такой настойчивости, одержимости невозможен правильный духовный путь. Но выхода для Поплавского не было. Он должен был отказаться от стихов (чего (не ясно)2 хотя понимал, что отказаться надо). (не ясно)...2 Из духовных переживаний можно извлекать опасные наслаждения. Поплавский злоупотреблял этим. Вы верьте, что гибель для него была неизбежной. Думаю, что выхода тут – вообще нет, как из многого в нашем неблагополучном мире. А м<ожет> б<ыть> и лучше, что нет выхода – есть по крайней мере ...отная^2 тоска по совершенству и спасению. Впрочем, вспомним старое утешение – ко спасению все соблазны. Но для слабого человека это далеко не так.

Простите за сумбурное письмо. Я теперь так занят, что работаю без передышки даже и ночью; не высыпаюсь, устаю. Поплавского у меня есть лишь «Дневник», остальными книгами пользовался из чужих рук. Дневник посылаю с этим письмом. Мне крайне интересно, какое он произведет на Вас впечатление и какие Вы сделаете, прочитав его, выводы. Напишите, буду ждать с нетерпением письма.

Я часто от своей матери слышал фамилию, которую Вы носили в миру.

Сердечно Ваш

Лев Гомолицкий.*

* Сотрудник газеты «Меч». Варшава.

Копия А.П. Дехтярева. Рукописный отдел Библиотеки Академии Наук Литвы. F. 93-230, стр. 64-66. Опубл.: http://www.russiansources.lt/archive/Gomol/Gomol_17.html. Подготовка текста – Павел Лавринец, 2002.

Александр Петрович Дехтярев (1889-1959) – детский писатель, поэт, журналист, деятель школьного просвящения. Литературную деятельность начал в Вильне в 1908 г. С 1914 по 1917 находился в армии, был заведующим верфью в Риге. В 1918-1920 гг., во время гражданской войны, жил на Дону, работал в области внешкольного детского воспитания и скаутского движения, издал один номер журнала Лучи солнца. В 1920-1923 воспитатель Галлиполийской гиманзии, с 1924 по 1934 в Болгарии, где основал интернат «Моя маленькая Россия» при Русской гимназии в Шумене. В 1935 постригся в монахи в Карпатской Руси, приняв монашеское имя Алексий и продолжая работать и в духовной, и в светской литературе и журналистике. Был соредактором газеты Православная Русь и журнала Православный Карпатский Вестник. Заведовал монастырской школой, участвовал в руководстве русским скаутским движением на Карпатской Руси. В 1938 возведен в сан иеромонаха и назначен настоятелем Храма-памятника русским воинам в Ужгороде. См.: Свет (Wilkes-Barrе, PA.), 1939, 5 (18) мая, стр. 7. В 1938-1939 посылал корреспонденции о своей работе с детьми и молодежью, а также о русской жизни в Подкарпатье в газ. Меч. См.: Г. Гр-въ, «Писатель инок. К 30-летию писательской деятельности А.П. Дехтерева», Свет (Wilkes-Barrе, PA.), 1938, 26 авг. (8 сент.), стр. 6; «Юбилей А.П. Дехтерева», Меч, 1938, № 38, 25 сентября, стр. 6. В 1940-1949 гг.– настоятель церкви в Александрии, принял советское гражданство в 1946 г., выслан из Египта. В 1950-1955 епископ Пряшевский (Чехословакия, 1950-1955), с 1956 г. до смерти – архиепископ Виленский и Литовский Алексий. См. о нем: Е. Бахметьева, «Три ипостаси Александра Дехтерева», Вильнюс, 1993, № 7 (126), стр. 123-138; Р. Тименчик, «На окраине Серебряного века», A Century’s Perspective: In Honor of Olga Raevsky Hughes and Robert P. Hughes. Edited by Lazar Fleishman and Hugh McLean (Stanford Slavic Studies. Vol. 32) (Berkeley, 2006), стр. 123-144; Дж. Малмстад, «На окраине русского Зарубежья», От Кибирова до Пушкина. Сборник в честь 60-летия Н.А. Богомолова (Москва: Новое Литературное Обозрение, 2010), стр. 258-267. См. также отзыв Гомолицкого на одну из книжек Дехтярева Детские игры в заметке: Л.Г., «Среди книг», Меч, 1938, № 31, 7 августа, стр. 6.

116. Гомолицкий – Бему

31 янв<аря> 39

Дорогой Альфред Людвигович,

Вы писали Вл. Вл-чу, что послали мне на праздник открытку, но я не получил ее. Сам же никому не писал, просто по какому-то изнеможению, усталости от всех дел, которые мной владеют. Год этот выходит какой-то трудный, требовательный. Не знаю точно, что заставляет, но я с самого начала его принялся к подведению разных итогов, окончанию начатого и готовлю три книги: стихов, критики и – роман (начатый 13 лет тому назад). Ну и в личной жизни тоже подводятся какие-то итоги и ожидаются перемены. Всё это берет у меня последние силы – я работаю ночами и так ослабел, что днем становится дурно. Спасибо за несколько слов памяти обо мне в статье о зарубежной литературе. За последнее время много о ней передумал.

Поклон всем в Праге. Жена посылает Вам привет.

Сердечно Ваш Л. Гомолицкий.

На бланке Меча.

117. Гомолицкий – Булгакову

14 февраля 39

Многоуважаемый Валентин Федорович,

благодарю Вас за весточку, которая искренне меня порадовала. Узнав от Вас, что Вы сейчас с новыми силами занялись работой над нашим словарем, решил послать Вам еще материал, который, думаю, будет Вам не бесполезен. А именно – историю варшавских русских литературных кружков. Кроме Тавэрны, в двух других я был с самого их основания постоянным секретарем, и никто, кроме меня, не может дать о них полных сведений (материалы еще хранятся у меня). Может быть, нечто из этого уже имеется у Вас, но то, что я посылаю теперь, полнее и достаточно исчерпывающе.

В дополнение еще немного библиографии:

в 1937 г. Союз Рус<ских> Писателей и Журналистов в Польше выпустил «Антологию русской поэзии в Польше», в которую вошли образцы произведений 35 местных авторов.

«Зарубежное» издательство «Священная Лира» выпустило в Варшаве сборники стихов: в 1937 г. «Небесный плуг» Георгия Клингера, «Ода смерти. Баллада» Л. Гомолицкого и коллективный сборник, в который вошли циклы: А. Кондратьева «Вертоград небесный», Л. Гомолицкого «Сотом вечности» и Г. Клингера «Жатва Божия». В 1938 г. – сборники: «Северный берег» Ю. Иваска и «Строфы» Эмилии Чегринцевой.

В 1938 г. я выпустил тетрадь стихов «Притчи» (изд. автора)[500].

Искренне Ваш

Л. Гомолицкий.

Я приготовил к печати, но пока не имею издателя, 3 книги: «Поэмы и притчи» (стихи); «Арион» – о новой зарубежной поэзии; «Памятник» (роман).

Биография Ник. Гронского

Родился Н.П. Гронский 11 июля 1909 г. в Териоках. В эмиграцию выехал с родителями в 1921 г. Окончил русскую гимназию в Медоне под Парижем. В университете сначала вступил на юридический факультет; в 1932 г. поступил на философское и литературное отделение Брюссельского ун<иверсите>та, где работал под руководством проф<ессора> Экка. Летом выезжал в Альпы, где и была задумана лучшая его поэма «Белладонна». Умер Гронский от ран, полученных под поездом парижского метро 21-го нояб<ря> 1934 г. При жизни его отдельным изданием вышла только тетрадь с двумя поэмами в Ковно. [После смерти в 1936 г. издат<ельство> «Парабола» выпустило «Стихи и Поэмы». Между тем] Сразу же после смерти в «Последних Новостях» (№ 5008) была напечатана с предисловием Г. Адамовича «Белладонна». М.И. Цветаева прочла в Париже о Г<ронском> доклад и посвятила ему цикл [прекр] стихотворений («Соврем<енные> Зап<иски>»?). В 1936 г. в изд<ательстве> Парабола вышли «Стихи и Поэмы»; «Белладонна» была переведена на польский язык К. Яворским и напечатана отдельным художественным изданием в библиотеке польского поэтического журнала «Камена» с предисловием Юрия Иваска. Из статей, посвященных Гронскому, появились в печати: Ю. Иваск «Памяти Николая Гронского» («Журнал Содружества», № 9 (33) 1935, Выборг); Л. Гомолицкий «Несколько слов по поводу Белладонны Н. Гронского» (Новь, кн. 8, 1935, Таллин), он же – «Героический пафос» («Меч»); А. Бем «О Н.П. Гронском и его поэме “Белладонна”» («Меч» 10 фев. 1935); он же «Поэзия Ник. Гронского» («Меч» ноябрь 1936)[501].

Литературные кружки в Варшаве

1. «Тавэрна поэтов» (1921-1925). Закрытый кружок, в печати выступавший коллективно, с обозначением под каждым стихотворением своих участников названия кружка. Участники Тавэрны печатались в Варшавской эмигрантской газете «За Свободу!». Между ними и польскими поэтами молодого тогда поколения (Скамандритами) был тесный контакт. Тавэрнисты выпустили в Варшаве сборник стихов и прозы «Шестеро». Участниками «Тавэрны» были: Всеволод Байкин, Владимир Бранд, Олег Воинов, Борис Евреинов (ум. 29.X.1933), Сергей Жарин, Олег Колодий (ум. 2.V.1937), Михаил Константинович, Александр Топольской и др. Последним руководителем Тавэрны был д-р А.Л. Бем[502].

2. «Литературное Содружество» (1929-1935). Первоначально собрания Содружества происходили в интимной обстановке, по примеру Тавэрны. 12 и 18 октября 1930 г. Содружество устроило два собрания, посвященные собеседованию по докладу И.И. Бунакова «Миросозерцание и политика». Вступительная речь Н.А. Рязанцева и отчеты о собраниях были напечатаны в газете «За Свободу!», номер 3263[503]. С тех пор отчеты о собраниях кружка начали появляться в газете регулярно. Содружество в них еще пишется в кавычках и всюду прибавляется пояснение: «литературная секция союза писателей и журналистов». Собрание 1 ноября было посвящено разбору 2-3 книги «Чисел», 16 ноября – теме «Церковь и государство», 23 ноября – В.Ф. Клементьев, а 7 дек<абря> А.С. Домбровский (ум. в августе 1938 года, успев выпустить перед смертью в ревельском издании «Русская Книга» свой роман «Иван Калюжный») и П. Прозоров прочли свои произведения. Собрания уже были вынесены на нейтральную почву и происходили сначала в помещении редакции «За Свободу!», затем – в Российском Общественном Комитете. Количество гостей на закрытых собраниях всё увеличивается. Интерес к ним растет. Своего расцвета Содружество достигло в 1931 году. В этом году им было устроено 33 закрытых и деловых собраний, большой вечер в День Русской Культуры, открытое выступление содружников, а 31 января 1932 года известный польский поэт и переводчик Пушкина Ю. Тувим прочел на открытом собрании Содружества свой перевод «Медного Всадника». В этот период количество гостей на закрытых собраниях возрастает до 30-40 человек. Но с начала 1933 года Содружество начинает всё больше ограничивать себя. В этом году состоялось всего 14 закрытых собраний; в следующем – 2 закрытых и три публичных выступлений с докладами и, наконец, в 1935 – еинственное собрание, на котором и было принято решение о закрытии.

Начиная с 1931 года в Содружестве были прочитаны доклады: С. Березовский – о советской литературе, С. Киндякова – неоплатонизм в доктрине Юлиана Отступника и попытка замены им христианства, А. Луганов – о Достоевском, о Блоке, о Некрасове, Л.Н. Гомолицкий – о Блоке, о Гумилеве, о Довиде Кнуте, С. Нальянч – о Гумилеве, Иосиф Чапский (изв<естный> польский художник) – о Розанове, Д.В. Философов – о Тургеневе, проф. В.Г. Марцинковский – Достоевский и Евангелие, С.В. Барт – «Творческий темперамент Чехова», Д.В. Философов – «Государство, личность и Калибан» (о «Медном Всаднике»), он же – «Активизм и цыганщина», Мария Чапская (польский литературовед) – «Общий взгляд на польскую эмиграцию после 1830 г.», она же – «Умственные течения в польской эмиграции после 1830 г.», А.М. Хирьяков – «Первый русский народник (П. Якушкин)», Рафал Блют (польский литературовед) – «Духовный перелом Достоевского», В.С. Чихачев – о творчестве, Л.Н. Гомолицкий – «Русские писатели в СССР и в эмиграции», он же – о работе русских писателей в изгнании, Е.С. Вебер – «Молодая эмигрантская литература», Г.С. Гуляницкая – «Русский театр за рубежом», Д.В. Философов – «От чего зависит возрождение эмиграции», Е.С. Вебер – о советской драматургии.

Отдельные собрания были посвящены беседам на темы: «О втором и третьем поколении в эмиграции» – вступительное слово Д.В. Философова (на этом собрании присутствовал П.Б. Струве); «О борьбе мечом духовным» – вступит<ельное> слово – Л.Н. Гомолицкий. Свои произведения на собраниях Содружества читали: П. Прозоров, В.К. Михайлов, В.Ф. Клементьев, С. Барт, С. Нальянч, В.В. Бранд, Л.Н. Гомолицкий, А.С. Домбровский, Е. Быховская, С. Войцеховский, [И. Гуловский][504], С. Концевич, С.Е. Киндякова, В.С. Байкин, Ян Щавей (польск<ий> поэт), кн. Лыщинский-Троекуров, Игорь Северянин, К.Д. Бальмонт, Владимир Слободник (польск<ий> поэт), Юлиан Тувим, А.М. Хирьяков, В.С. Чихачев и др. На собраниях, посвященных разбору произведений содружников, прочли доклады: Л.Н. Гомолицкий – о стихах С. Барта, Е.С. Вебер – о повести В.К. Михайлова «Приезд Твердохлебова», Л.Н. Гомолицкий – о рассказе В.Ф. Клементьева «Отец Иоанн». Большинство докладов и произведений, прочитанных на собраниях, печаталось в газетах «За Свободу!», «Молва» и журнале «Меч» в Варшаве. Отчет о последних трех публичных выступлениях был напечатан в 10 книге «Чисел» (стр. 243-245); краткая же история Содружества – в таллинском журнале «Новь» кн. 8, стр. 170-171[505].

3. «Домик в Коломне» (1934-1936). В сообщениях, рассылавшихся первый раз приглашаемым на собрания «Домика в Коломне», устроители его писали: «В Варшаве образовался литературно-исторический кружок под названием “Домик в Коломне”. Учредителями его являются Е.С. Вебер-Хирьякова, Л.Н. Гомолицкий и Д.В. Философов. Как видно из самого названия кружка, он не претендует на устройство многолюдных собраний. Домик маленький, а потому тесный. Но имя Пушкина обязывает к большим и широким темам. В творческой личности Пушкина чудесно сочетались начала национальные с началами всемирными. Поэтому, выступая под знаком Пушкина, “Домик в Коломне” утверждает всемирность как основную традицию русской национальной культуры...» К основному ядру кружка примкнули друзья-поляки: Рафал Блют, Иосиф Чапский и Георгий Стемповский (известный польский эссеист). На собраниях «Домика в Коломне» бывали: [польская литературная элита] известные польские писатели (М. Домбровская, А. Загурская, Т. Бреза, А. Рудницкий, Б. Митинский), поэты (Ю. Тувим, Подгорский-Околов, В. Слободник, И. Чехович, Р. Колонецкий, К. Флюковский и др.), литературный критик К. Заводинский, проф. Валицкий, проф. Татаркевич, философ Г. Браун и мн. другие.

Кружок устроил 13 докладов: 3.XI.34 Иосиф Чапский – «Башня из слоновой кости и улица»; 17 XI.34 Е.С. Вебер – о Лермонтове; 1.XII.34 Георгий Стемповский – «Раскольников и Наполеон»; 15.XII.34 – Р. Блют – «Мицкевич и современность»; 26.I.35 Л.Н. Гомолицкий – о молодой русской литературе в эмиграции; 16.II.35 Георгий Стемповский – о романах Мальро; 2.III.35 Вл. Слободник – прочел свои переводы «Домика в Коломне» и «Моцарта и Сальери»; 16.III и 16.IV.35 Д.В. Философов – «Иностранцы о России» – «De omni re scibili et quibusdam aliis»; 11.V.35 собеседование о готическом искусстве в Польше – вступительное слово Д.В. Философова; 26.X.35 Г. Стемповский – «Литература о неимущих»; 18.I.36 Е.С. Вебер – «Советский писатель»; 8.II.36 Болеслав Митинский – «Несколько слов о временной этике»[506].

Literární archiv Památníku Národního písemnictví (Прага). Архив В.Ф. Булгакова. Машинопись. Штамп о получении – Русский Культурно-Исторический Музей, 20 февраля 39.

118. Гомолицкий – Бему

7.XII.40

Дорогой Альфред Людвигович,

простите смелость мою: посылку Вам моих рукописей. Это два моих сборничка – единственные (все предыдущее не в счет)[507] и черновик большой поэмы (неоконченной)[508], которую, надеюсь, благословите. В сборничках большая часть вещей Вам известных, но в измененном и окончательном виде. Всё это наследство свое вручаю Вам – в Ваши руки предал душу свою. Всегда любил, всегда уважал Вас больше всех. Достиг ли Вас мой Арион – о зарубежной поэзии? Если нет – могу прислать. Напишите. Философов ушел, благословив – ушел через неделю Хирьяков.

Ваш любящий и уважающий

Л. Гомолицкий.

Машинопись, новая орфография.

119. Гомолицкий – Булгакову

7.XII.40

Дорогой Валентин Федорович,

Очень давно получил Ваше письмо и не мог на него ответить. Просьбу Вашу – Музея невозможно было исполнить: рукописей, о которых просите, здесь нет. Философов и Хирьяков умерли один после другого – расстояние между смертями неделя. Ф<илософов> ничего после себя не оставил. Х<ирьяков> свои воспоминания о Толстом перед смертью переслал, кажется, Ч<хеидзе> для какого-то сборника. И вот я – вместо того, чтобы исполнить Вашу просьбу – сам обращаюсь к Вам с просьбой своей: принять в Музей на хранение мои рукописи: два сборника стихов, подготовленные для печати (Цветник и Ермий вторая книга стихов – оба по 10 страниц машинного письма) и восемь глав большой неоконченной поэмы (26 страниц м<ашинного> п<исьма>). Их и пересылаю при этом письме Вам.

Радуюсь (как Вы приглашаете меня в своем письме), что дело Музея развивается, и желаю Вам успехов дальнейших. Искренне уважающий Вас

Л. Гомолицкий.

ГАРФ, ф. 6784, оп. 1, ед. хр. 48, л. 7. Собрание Русского Культурно-Исторического Музея. Машинопись, новая орфография. Письмо сопровождало отправку машинописи стихотворений.

120. Гомолицкий – Булгакову

22. II. 41

Дорогой Валентин Федорович,

только вчера получил Ваше письмо. П<отому> ч<то> Вы послали по адресу старому – редакции, а редакция давно не существует. Письмо совершило сложный круг, побывало в трех руках и все-таки нашло меня. Этим объясняется мое запоздание в ответе. Адрес мой теперь – домашний (кажется, Вы писали уже по нему) – Koszykowa 33 m. 53.

Спасибо за внимание к моим скромным делам – незаслуженное. Хотел бы просить Вас прислать краткое содержание Вашего доклада о моих писаниях – что каждому автору всегда поучительно. Ничего, конечно, не могу иметь против прочтения неизданных вещей, тем более что готовил их для печати. Я теперь с Божьей помощью довожу до конца упорядочение своих стихов, от юношеских начиная, и, если бы была возможность в будущем издать, видел бы издание в трех книжках: первая (главная) – состояла бы из Цветника (в том виде, как послал теперь Вам: Цветник (2 стих<отворения>), Притчи (22), Поэмы) и Ермия; вторая – из большой автобиографической поэмы в 10 главах (Вам я послал 8 глав и теперь дописал 10-ую; девятая пишется [в ней, между прочим, предполагаю описать смерть Философова]); третья – из стихов юношеских Отроческое (1920-25), двух циклов Сонце и Дом, объединенных под заглавием После Света (1926-33) и Разных Стихотворений (1933-38). Этим был бы подведен итог всему. Теперь можно начинать заново или перестать вовсе. Собираюсь, переписав, прислать всё это Вам в Музей – в надежде, что если не я (не удастся) осуществлю в таком виде издание, то, м<ожет> б<ыть>, кто-нибудь после меня заинтересуется моими скромными трудами.

Очень рад был узнать из письма и отчета о докладе, что словарь наш подвинулся столь далеко. Из варшавских стоит лиш (и это вполне беспристрастно) включить А.А. Кондратьева (бедный, теперь бежав с Волыни, клеит тут бумажные мешки для магазинов за 8 зл. в неделю), Г.В. Клингера, С.В. Барта (его книги: Камни. Тени 1934 (В<арша>ва), Душа в иносказаньи 1935 (Парабола), Письмена 1936 (В<арша>ва), Ворошители соломы 1939 (В<арша>ва)), А.С. Домбровского (роман Иван Калюжный, изд. Рус<ская> Кн<ига>. Таллинн)[509] – остальные дилетанты. Я перед войною самой издал книгу о зарубежной поэзии Арион (Париж) – не знаю, достигла ли она Вас. Издал бы Цветник, но не успел.

На могиле я часто бываю. Там у меня теперь не одна эта могила: оба Хирьяковы (Евгения Сем<еновна> и Ал<ександр> Мод<естович>) и могила моего деда, который был начальником Цехановского уезда[510]. На могиле Д.В. Ф<илософова> стоит низкий крест северный с крышей (как он просил в посмертном письме) с деревянной табличкой (только имя и даты) и кивотом с копией (мною сделанной) Ланского Нерукотворного Спаса[511]. Для меня эта могила как могила родного отца.

Искренне сердечно Ваш

Л. Гомолицкий.

Herrn

V. Bulgakov

Russisches Kultur-Historische

Museum

Prag II

Quergasse 2

Protektorat Tschechen und Möhren

L.Gomolicki

Koszykowa 33 m. 53

Warszawa

General Gouvernement

Автограф.

121. Гомолицкий – Булгакову

5. III. 41

Дорогой Валентин Федорович,

в дополнение к письму, которое недавно послал, отвечая на Ваше, посылаю на хранение в Музее свои юношеские стихи «Отроческое» и отрывки 10 главы «Совидца» (отрывки 9-й буду посылать по мере написания). В Отроческом есть план издания Стихов и поэм – на всякий случай, если самому мне не удастся его осуществить, а когда-нибудь и кто-нибудь заинтересуется моими писаниями. Редакция Цветника и Ермия последняя: как прислал Вам в январе (только в Ермии в примечаниях прошу вычеркнуть всю первую часть, относящуюся к названию книги; останутся примечания к поэмам Домик в Коломне и Встреча).

Получили ли Вы мой ответ? Рукописи мои одновременно послал тогда в январе также Альфреду Людвиговичу Бему. Если Вы встречаетесь с ним, – при случае узнайте у него: получил ли (не ответил), и передайте мой поклон. И еще просьба –: напишите – получили ли эту (с этим письмом) посылку («Отроческое»). Конечно, и без того буду рад весточке Вашей.

Сердечно Ваш

Л. Гомолицкий.

ГАРФ, ф. 6784, оп. 1, ед. хр. 48, л. 33. Собрание Русского Культурно-Исторического Музея. Автограф.

122. Гомолицкий – Булгакову

29.IV.41

Дорогой Валентин Федорович,

посылаю Вам ещо раз свои писания, проработанные немного и дополненные (черновой набросок девятой главы «Совидца»; проект десятой, что посылал Вам, анулируется; некоторые добавления в Цветнике III тома, примечания). Тут все так, как (если бы была возможность) можно было бы издать в трех книжках. Поэма Совидец остается неоконченной. Надо было бы ещо пожить, чтобы ее окончить. Открытку Вашу я получил и читал в газете сообщение о докладе. Спасибо за внимание к моей не стоющей того особе.

Сейчас работая над своими стихами, просмотрев от начала всю свою жизнь, я подумал, что даже и такая скромная жизнь стороннего наблюдателя, м<ожет> б<ыть>, когда-нибудь в будущем покажется интересной. Не своими делами, конечно, – их и не было, но делами нашего века.

Сердечно Ваш

Л. Гомолицкий.

Автограф.

123. Булгаков – Гомолицкому

V. Bulgakov          Г-ну Л.Н. Гомолицкому. Варшава

Praha – Nusle

Sezimova 13

Прага, 6 мая 1941 г.

Дорогой Лев Николаевич,

Изящный томик Ваших «Стихов и Поэм» получен мною и уложен на хранение в Русском Музее. С удовольствием будем его хранить, вместе с прежними версиями Ваших творений.

Посвященный Вам вечер Кружка по изучению русской литературы прошел хорошо. Напрасно Вы думаете, что «Ваша особа не стóит» оказанного ей скромного внимания. Наоборот, она стоит и большего, но только время настоящей оценки Ваших трудов, видно, еще не пришло. Ведь эта оценка должна была бы выразиться, прежде всего, в ИЗДАНИИ всего написанного Вами, а это, как видно, еще не сделано. Но, наверное, в свое время (более точное определение его невозможно) будет сделано. Положительно оценили Ваши труды и слушатели моего доклада, среди которых отмечу известную петербургскую писательницу и редакторшу разных журналов баронессу С.И. Таубе (Аничкову), историка литературы, автора книжек о Пушкине и Лермонтове В.В. Перемиловского, начинающую беллетристку Е.Н. Коцюбинскую, члена редакции издававшегося здесь журнала «Своими Путями» Н.А. Антипова и др. Я ознакомил их с Вашей биографией, с намечающимися влияниями в Вашей поэзии или близостью Вашей с предшествующими мастерами (Блок, Тютчев, Клюев[512], Державин), излагал, характеризовал и цитировал как изданные, так и неизданные Ваши творения, как поэмы, так и лирику, изученные мной предварительно с достаточной тщательностью, – говорил более часу и видел, что внимание присутствующих не было утолено. Несомненно, что ознакомление с Вами как с поэтом доставило им всем определенное удовлетворение. В частности, «Совидец», из которого я прочел последние патетические главы, особенно понравился присутствующим.

Лично я очень счастлив, что дал себе труд и имел возможность попристальнее приглядеться ко всему написанному Вами. Я точно только теперь впервые познакомился с Вами и этим новым знакомством, право, очень дорожу. Может быть, будь мы помоложе и живи мы поближе друг к другу, мы бы даже подружились. (В старости, хотя бы и относительной, говорят, дружбы приобретаются с трудом!) Но если так не суждено, то это ничего. Зачем же иначе «в начале бѣ слово»? Слово-то и сближает нас или, по крайней мере, приближает меня к Вам духовно, чему я – один из странников в мирской пустыне – искренно радуюсь. Кроме чудесной «Варшавы», драматического «Совидца» и прекрасных стихов «Цветника», меня лично более глубоко тронуло Ваше «Отроческое». Это удивительный, в своем целом, сборник чистого и искреннего душеизлияния глубокого, юного, еще не тронутого ржавчиной жизни существа. За предоставленную возможность прочесть... не прочесть, а выпить живоносную влагу этого кубка духовного – Вашего сборничка «Отроческое» я Вам особенно благодарен. Сейчас «сансара» (так индусы называют хлопотливое жизни) снова завлекла меня, но думаю, что в сборничек Ваш я еще не раз буду погружаться – в тихие и глубокие минуты, когда утомит «однозвучный жизни шум»[513] и когда захочется «меда духовного»... Конечно, и «Отроческое» заслуживает впоследствии быть изданным целиком. Оно вовсе не тем только ценно, что характеризует Вашу подготовительную стадию в поэзии. В нем есть своя, особая прелесть и очарование.

Чтобы хоть чем-нибудь отплатить Вам за то удовольствие, которое я испытал при более подробном ознакомлении с Вашим творчеством, позволяю себе послать Вам вышедшую в прошлом году в Китае вторую драму мою «Эдгар Поэ»[514]. Первая была «На кресту величия» (о Л.Н. Толстом), ее послать пока не могу, третья «Рюрикович»[515] и четвертая «Цветок Небес» (сцены из древне-китайской жизни) пока не изданы.

Сердечно Вас обнимаю и желаю всего хорошего!

Ваш Вал. Булгаков.

Literární archiv Památníku Národního písemnictví (Прага). Архив В.Ф. Булгакова. Машинопись с подписью автора.

124. Гомолицкий – Булгакову

15 мая 41

24   "    "[516]

Дорогой Валентин Федорович,

признаться, я очень тронут и смущон Вашими письмами. Заслуживают ли мои старомодные и скромные писания того внимания, каким Вы их дарите. Притом в словах Ваших столько искренности, что и благодарить Вас в обычной форме не чувствую себя вправе. Вы слишком добры ко мне, и мне всё кажется, что тут ошибка, а на самом деле я того не стою. Наполняет страхом и то, что пишете о дружбе: а как я не оправдаю ее! Дружбой жизнь меня не баловала. Так уж сложилось – война (та 914 года) нарушила ход жизни. С отрочества я рос в одиночестве. Потом коротко я нашол отвлечонного друга[517]. Об этой хладной дружбе я писал в одной из глав Совидца. Последние годы перед теперешней войной я вел дружескую переписку с людьми, мне сочувствовавшими: Юрием Иваском и Виктором Мамченко, поэтами. Теперь мы потеряли друг друга из вида. В общем, окружающие дарят меня симпатией, но я очень одинок в своих работах и мыслях. Такими люди, очевидно, рождаются. И Вы понимаете, как отрадно узнать, что то, что считал лишь своею внутренней жизнью – одинокие писания – находит отклик в другом.

Благодарю Вас за присылку драмы и надпись на ней. Я тут же прочол Эдгара По – книга эта задумана в благородном шиллеровском духе. Мне лично было приятно и то, что она издана в Китае, водяные знаки китайских иероглифов на страницах. Издавна испытываю слабость к китайской культуре. Благословил меня на это увлечение русский перевод Буланже конфуцианских книг[518]. Перевод, кстати, слабый. Но потом я читал перевод французский и первый русский – старинный, современный Екатерине – Лаврентьева (прекрасный перевод по архаизированному своему библейскому стилю)[519]. Конфуцианство, как я убедился, отвечает мне больше других религий: своим оптимизмом (нет присущего другим дуализма – раскола на добро – зло: дурное лишь следствие несовершенства, добро заложено в нас, естественно, и наш долг – его развивать), своей «кровностью» к каждому, семейственностью (культ предков) и отсутствием нездоровой мистики. Сейчас в этом году, благодаря знакомству с польским синологом Яблонским[520], я получил возможность заняться чтением оригиналов и всё свободное время занимаюсь китайским. Очень мне нравятся конфyц<ианские> трактаты своей простотой, краткостью, точностью, светлостью внутренней и особым лаконическим стилем, любящим символические умолчания. Эта их цепь зависимостей в деле совершенствования, где всё идет по кругу и конец спаян с началом. Если Вас интересует, могу прислать подстрочный перевод первой части великой или, точнее, большой Науки Конфуция – то, что до сих пор одолел. Подстрочный перевод, обнаруживающий все особенности стиля, не только точнее, но и любопытнее и поучительнее обычных выглаженных и приспособленных к европейскому пониманию переводов.

Без конца благодарный Вам    Ваш Л. Гомолицкий.

Автограф.

125. Гомолицкий – Бему

13.VI.41

Очень обрадован был Вашим письмо, дорогой Альфред Людвигович. Гадал и не знал, что значит Ваше молчание. Не решался писать уже Вам, не зная: могли быть у Вас и внутренние и иные причины. Теперь я ещо раз переработал всё свое прошлое. Составилась книжечка, где не окончена (всё ещо) лиш поэма – прибыла девятая глава (очень вчерне)[521]. Да, надеюсь, что судьба (это от нее зависит) позволит окончить эту работу. Начал, кроме того, совсем новые стихи, и, кажется, не только для себя самого новые: совсем на новых началах с новой поэтикой. Неожиданно для себя, п<отому> ч<то> не думал, что напишу ещо что-нибудь – что хватит сил начинать заново. О поэзии зарубежной думаю как Вы, что Вам было дано составить о ней мнение в целом. Я это знал ещо накануне и об этом писал Мамченке и Иваску. Ничего о них не знаю, кроме того, что М<амченко> читал стихи на каком-то собрании со Смоленским и неизвестными именами. Что касается «второго периода» зарубежной поэзии, я в него мало верю, думаю, что если и будет чтó – то не «период», а случайное, единичное, без среды. Вы меня утешаете своим лестным отзывом о Арионе – была эта книжка «пиром во время чумы», как ещо успел сказать мне Философов. Он одобрил Ариона, но жестоко напал на меня за дилетантски-легковесные строки о Византии и за «формализм» (для Ф<илософова> – Хлебников остался «гениальным идиотом» – мнение сходное с Ходасевичем, отметающее: скорей Маяковский, чем Х<лебников>). Клингер порхает, есть в нем некое безответственное благодушие. Кондратьев в крайней нужде, остался один с женой, которой недавно делали операцию (рак) – дети их все не в Варшаве. Вл. Вл. благополучен[522]. У меня же много трагических перемен. Ни от кого никаких вестей. С первого дня войны потерял из вида своих родителей. Из газет имеем лишь Нов<ое> Слово[523]; о Нов<ой> Газете, о кот<орой> пишете, ничего не слышал[524]. Писал мне из Праги Булгаков Валентин, которому в музей на хранение послал свои стихи. Поклонитесь Чегр<инцевой>, если обо мне не забыла, и сами не забывайте. Я помню всегда. Ваш искренне любящий

Л. Гомолицкий.

Aвтограф.

126. Гомолицкий – Булгакову

23.V.42.

Дорогой Валентин Федорович,

очень давно не имел от вас никакой весточки. Посылаю Вам на сохранение новую свою работу: перевод Крымских Сонетов размером оригинала, т.е. силлабическим стихом[525]. Это одна из первых проб в этом роде. Напишите, подтверждая получение. Если видитесь с Бемом, поклонитесь ему от меня и расскажите об этой моей работе. Ещо вышлю свой трактат о русском силлабическом стихосложении.

Всегда Ваш Л. Гомолицкий.

Literární archiv Památníku Národního písemnictví (Прага). Архив В.Ф. Булгакова. Автограф.

Приложение

Материалы к докладу В.Ф. Булгакова «Поэзия Льва Гомолицкого»

В.Б.

«Поэзия Льва Гомолицкого»

(Доклад в Кружке по изучению современной> русской

литературы при Русс<ком> Своб<одном> Унив<ерсите>те в Праге, 26.IV.1941).

Вступление: О внимании к молодым, начинающим писателям.

Это необходимо для них, но и для нас (для публики, для истории литературы). Так только можем открыть новые, значительные явления.

(Я уже рассказал об удивившем [многих][526] произведении Г. Голохвостова «Гибель Атлантиды»[527], – теперь попробую познакомить Вас с творчеством Л. Гомолицкого). – Это – хорошо известный в Варшаве, заслуженный и неутомимый литер<атурный> деятель.

Биография и литер<атурная> деят<ельнос>ть

– Гомол<ицкий>, Лев Никол<олаевич>.

– Род. в 1903 г. в Петербурге. (В 1921 г. остался на Волыни, в области, переш<едшей> к Польше).

Образ<ование> – среднее. (С 1933 г. – польский подданный).

Член Союза Р<усских> П<исателей> и Ж<урналистов> в Варшаве, член и иниц<иатор> ряда литер<атурных> кружков. Сотруд<ник> газ<ет> «Молва» и «За Свободу», журнала и газ<еты> «Меч», берл<инского> жур<нала> «Сполохи», таллинского альм<ьманаха> «Новь», сбор<ника> «Свящ<енная> лира», выборгского «Журнала Содружества», польского поэтич<еского> ежемес<ячника> «Камена». В 1931 г. получил первую награду на конкурсе варшав<ском> Cоюза р<усских> пис<ателей> и журн<алистов> за рассказ «Ночные встречи» (№ 5 газ<еты> «Молва»)

– В 1935 г. опубликовал в пол<ьском> жур<нале> «Скамандр» статью о рус<ской> эмигр<антской> литературе.

– Был инициатором «Словаря рус<ских> зар<убежных> писателей».

– Книги его:

1) «Об основах русской культуры» (Достоевский и Толстой), Пряшев, 1928.

2) Поэма «Варшава» (Варш<ава>, 1934).

3) «Цветник. Дом». Сб. ст<ихотворений>. Таллинн, «Новь», 1936.

4) «Эмигрантская поэма». Таллинн, «Новь», 1936.

5) «Ода смерти» и «Баллада» («Свящ<енная> Лира», Варшава). 1937.

Он является также художником. С его иллюстр<ациями> вышли польские переводы «Песни о купце Калашникове» (1934), «Домика в Коломне» и «Моцарт и Сальери» (1935).

– См. его обложку и фронтиспис в «Варшаве».

Общая характеристика творчества

Г<омолицкий> – поэт большой внутр<енней> углубленности. Всё творчество его проходит sub speciae aeternitatis. Это – глубоко религиозная (отнюдь не в конфесс<иональном> смысле) натура. Религ<иозные> и филос<ософские> мотивы преобладают в его творчестве. Любовь к потерянной Родине стала тоже как бы религиозной категорией в духовном мире поэта.

– По форме поэзия Г<омолицкого> – подчас трудно усваиваема, трудно расшифровываема. Его поэтическая речь подчас кажется какой-то невнятицей. Но, странным образом, этим нисколько не нарушается (по большей части) плавность и благозвучность его стиха, – по преимуществу любимого его стиха – классического стиха русской поэзии – 4-стопного ямба.

– Почти у каждого поэта есть стихотворение, обращенное к его Музе. Есть такое ст<ихотворе>ние и у Г<омолицкого>, хотя Муза в нем не называется и хотя (в виде исключения) оно даже написано не ямбом.

Читать ст<ихотворе>ние «Не научившись быть вполне земным» на стр. 18 «Цветника».

В поэзии Г<омолицко>го несомненно чувствуется влияние Блока (из ближайших к нему по времени классиков русской поэзии) и Тютчева (из более отдаленных).

Оба эти имени не раз упоминаются Г<омолицки>м с благоговением в его списках.

– Глубоко осмысленная и музыкальная «невнятица» стихов Г<омолицкого> напомнила мне еще невольно первый сборник стихов Клюева «Сосен перезвон». (Брюсов учуял здесь «тютчевское» и был в восторге).

– [... Рассказать, как я подменил скептикам Гусеву и Клечковскому Клюева Тютчевым в 1912 г.][528] – В прозе Г<омолицко>го замечается влияние Ремизова.

= Но и еще одно, долженствующее удивить нас, влияние можно отметить у Г<омолицкого>, – это влияние Державина. Да, его поэтич<еский> язык часто возвышается до языка автора «Бога» и «На смерть кн. Мещерского». – Невнятица?.. А что сказал Пушкин о Державине?.. (Цитир.)

– Почему, каким образом Г<омолицкий> пришел к Д<ержавину>?

Если принять во внимание религ<иозное> содержание его поэзии, то это не удивительно.

А форма – тяжелый, медлительный, торжественный, изобилующий архаизмами стих? –

– У Г<омолицкого> есть, в рукописи, сбор<ник> «Ермий». И вот, в нем он ставит своей задачей восстановление архаизмов в современном живом языке.

== Из предисловия к «Ермию»*):

«В рус<ской> словесности преображают речь архаизмы – церковнославянизмы, ассоциируясь с языком богослужения; отсюда в предлагаемых стихах столько архаических “трудных”, “диких”, отжитых речений: они – не красивости стилизации и обязаны не причуде, но суть неизбежность стояния при чуде, всë из источника неиспользованных глубин и роскошей напрасно (хоть благодатно, потому что чем забытее, тем теперь неожиданнее, живее) забытого русского словесного прошлого». – Мы потом еще остановимся на Ермии.

Перейдем же к рассмотрению отдельных произведений Г<омолицкого> – и сначала тех, которые появились в печати.

I. «Варшава» (поэма, 1934)

Прекрасная вещь. – Странник-эмигрант на чужбине. Памятники и символы «великой» Польши – и воспоминание о погибшей России. Символ: Евгений «Медного Всадника» отомщен – это он теперь восседает на коне (...памятник Юзефу Понятовскому) и грозит: «Ужо тебе!..» А слава империи Петра распалась в прах...

Поэт не хочет, однако, отожествлять себя и с этим победившим «Евгением». Он уходит в мир личных, духовных переживаний и зовет туда же и нас.

– Здесь – 4-стопный ямб, плавный и напевный стих; большое внутреннее напряжение; искреннее, сильное чувство.

Читать: сс. 3-4 ([введение] 1-я глава)

сс. 13-16 (заключение, м<ожет> б<ыть>, с сокращениями)

Есть отдельные красивые места, – напр., на стр. 7.

«За немотой оград чугунных,

На соловьиные сады

Садится дым прозрачно-лунный

Слоями ломкими слюды».

II. Эмигрантская поэма (Таллинн, 1936)

Сюжета никакого нет. Это – медитации эмигранта, [но] [часто– яркие и образные] описание его обыденной жизни;

[Как можно было в этом мире...

И т.д.]

Многое – ярко и образно. [Поэт на прогулке видит ящерицу:]

[См. стр. 7: «Спешит согреться...»]

А в конце мысль-находка: о духовном значении пустынножительства, подвижничества «малых сих», бывших подлинными героями. Поэт много знал таких подвижников в эмиграции. Вот тут и выход.

И читай – заключение

на стр. 11 и 12.

NB. Язык – уже несколько тяжелее, чем – в 1934 г. – в «Варшаве».

Ода («Свящ<енная> Лира», 1937. Написано в 1936)

= Слишком риторично, неудачно. Тема:

«Избегнуть смерти не старайся,

Знай, смерть – ковчег твой, новый Ной,

И вечности воспламеняйся

Взволнованною тишиной!»

И по теме, и по языку напоминает Боратынского:

Смерть дщерью тьмы не назову я

И, ополчив ее косой,

Гробовый остов ей даруя

– – – – – –

= язык – дов<ольно> тяжелый, неясный, прихотливый.

Тредьяковщина: перенос слов, см. стр. 3 и 8.

Его словотворчество

(сложные слова)

«сомыслить», «перволюбви первослова», «тайнослышу», «огнепригубить», «землетрясется» (мир), «миродвиженье»

IV Баллада (Ibidem)

3 части: 1. Разговор человека с птицей. 2. Разговор человека с камнем. 3. Разговор человека с самим собой.

– Темно, трудно понимаемо. Иллюстрация к его же стихам:

«В философическом бреду

По жизни призрачному зданью

Я, припадая к ним, бреду...»

«к ним», т. е. к могильным плитам

Общий смысл – тот же, что и в «Оде»: преодоление смерти духовным путем.

V Сотом вечности (сбор<ник> «Свящ<енная> Лира», 1937) (название – по одному изречению Гр<игория> Сковороды)

Снова – тема о преодолении плоти, о духовном восприятии мира и даже... истории; судьбе изгнанников.

[цитаты на стр. 9 и 10]

– изложение – темное местами с трудом поддающееся расшифровке

– Снова по-Тредьяковски перенос полу-слов из одного стиха в другой, – напр. (читать!) 4-стишие на 13 стр.

= С поэтами конца 18 и начала 19 ст. – по форме – сближает использование мифолог<ических> персонажей и названий: Девкалион, Кронид, Мезозойские высоты, парнасский склон и даже: понт вместо моря.

Цветник. Дом (Таллинн, 1936)

Лирика

Всего 11 стих<отворе>ний, написанных более (широким и) свободным, часто не рифмованным стихом.

По темам – всё то же: вселенскость сознания, духовность в восприятии мира. Многое – прекрасно и оригинально. Напр.:

[Гималаи – стр. 8],

Коровы (буддизм) – стр. 10

[Дом – стр. 17]

Сон – стр. 16

Дом и дом – стр. 19-20

[13:]   Рукописи

(Вновь присланное в Музей)

I.

«Цветник» (Цветник. – Притчи, поэмы).

Это – новая редакция сборника его стихов, куда вошло много старого (до «Варшавы» включительно).

Новы здесь Притчи (22), темные, мало-понятные, аллегоричные и символичные.

(?) Прочесть, напр. (лучшее, более ясное)

?1) Демоны (I (8)-я притча)

[?2) Сатана или упырь (I (15)-я)

?мертвец ]

II

Ермий. 2-я книга стихов (Смысл заглавия)*

*Ермий-Гермес, – по святцам, бог-вестник, добрый пастырь теней, царствует над думами, освобождающимися от тел; спорил троекратно с братом-Аполлоном, соперничая с ним и в песни: не лад гармонии, не песнь, но песнопение – его слава.

В послесловии – об оправданности архаизмов, как я уже говорил.

– О стиле [Ермия можно судить уже] – высокий, темы – религиозно-философические [(?) по 1-ому стихотворению]

[(читать! – стр. 1)].

[тема – таже: «вихрь в мирность...»]

– Есть, правда, тут и два больших стих<отворе>ния, посв<ященные> варшав<ским>литер<атурным>кружкам: «Домик в Коломне» и «Встречи». Автор пытается дружески шутить (что так необычно для него), – однако и эти песни остаются песнопениями...

Но самое примечательное в сборнике – «Ода», – посвященная оде «Бог» Державина и [пародирующая] воспроизводящая ту же держав<инскую> оду по форме. ... Вот тут «сознался» поэт, откуда у него это нагромождение церковно-славянизмов и архаизмов

(?) Читать «Оду»! (см. стр. 5).

III.

Отроческое

(1920-4).

– Неск<олько> десятков ст<ихотворе>ний, простых и наивных по форме, но интимно-углубленных, беспредельно-нежных и доверчиво-искренних.

– Ценнейший источник для изучения внутренней жизни поэта, религиозного прежде всего.

– Цитировать это трудно, надо читать всё: это – живые, трепещущие строки, увлекающие всегда за сoбой...

Но... чтобы хоть дать намек на этот материал, приведу одно, «худшее», п<отому> ч<то> вычеркнутое автором, стихотворение: стр. 36 – «Мои покои в тишину открыты...»

IV

«Сновидец»[529]. Неоконч<енная> поэма

– См. эпиграф (Тютчев!)

– Около 3000 стихов.

– Очевидно, автобиографическое.

– Опять – 4-стопные ямбы[530]

– ...Отказался от стиля «Ермия». Язык – простой. Течет поэма вольно, есть строки удачные, напряженные. Конец, захватывающий наши дни, драматичен.

Содержание

– Пир в семье деда – обрусевшего поляка по случаю «дня рождения» дочки (будущей матери героя), а на самом деле – по случаю... «польского» Нового года (13.I). – Дочь растет, гадает: в зеркале – черноглазый жених в феске! Потом исполнилось: вышла замуж за родовитого офицера, против воли его семьи (а он, привезя из Крыма феску[531], надел ее – и испугал жену до обморока). Петербург, провинция. – Война. В отсутствие мужа родится сын. Революция, все бегут, прячутся на кладбище. Отец – этапный комендант – тоже. (Картины революции). Переезд в польско-русский городок Острог, бедность, всë продают. Мальчик, юноша учится в гимназии, живет умств<енными> и духовными интересами и... черной работой. Первая влюбленность, – предмет – одна местная дама. Гнев и горе матери. Расставанье с уходящей (и уезжающей из города) возлюбленной.

– Борьба с пробужденными страстями...

– В гимназии холодно, ученики носят с собой дрова. Один нашел и принес гранату, кот<орая> взорвалась. Куратор закрыл гимназию, – надо бить баклуши. Но тут нашелся друг, иог и философ. Вместе читали, купались, философствовали. Потом внешняя «святость» и тупость «друга» – отталкивают героя. Нашелся новый друг – «толстовец». Был созван «уед(инения) – собор». Потом герой опять остался один. Оказался в каком-то общежитии для «беженцев», в старой башне. Нужда. Муки одиночества, неразделенной страсти. Друг его – «мудрец» умер. Он пошел в дальний монастырь – там около жил еретический писатель-проповедник [и исповедник]. У него взял много книг – отнести одному старичку-любителю. Знакомство с дочерью этого старика, прогулки, дружба, любовь. Но – он должен был покинуть ее и уехать. Оба были бедны. О женитьбе пока нечего было думать.

Вот он – чертежник, бродячий актер, чернорабочий. Сближение с рус<скими> эмигрантами, но – им чужой, они его считают «толстовцем».

Наконец выписал к себе невенчанную жену, устроился кое-как на чердаке, улыбнулось счастье. И вдруг – война. Разрушение города аэропланами. Бегство с женой.

Читать главу 8-ю, начиная с 21 стр. (и затем 22-ю и 23-ю до конца).

––––

Заключение: пожелание 1) чтобы читатель ознакомился с тем, что издано, и 2) чтобы увидело свет полное собрание стихотворений Гомолицкого, – этого вполне оригинального и в то же время не отрекшегося от лучших традиций русс<кой> литературы поэта.

Literární archiv Památníku Národního písemnictví (Прага). Архив В.Ф. Булгакова. Aвтограф.

Примечания

1

Свобода, 1921, № 228, 25 сентября, стр.2.

2

Утро (Вильно), 1928, № 123, 6 июня, стр. 3.

3

Утро, 1928, № 159, 14 июля, стр. 3. Ср.: № 429.

4

За Свободу!, 1929, № 101, 17 апреля, стр. 4. «К конкурсу поэтов».

5

Временник Ставропигийского Института с месяцесловом на 1930 год (Львов, 1930). 2-я пагинация – раздел «Литературная часть, посвященная памяти Исидора Ивановича Шараневича, по случаю его 100-летней годовщины со дня рождения. Составил В.Р. Ваврик», стр. 122-123.

6

Русский Голос (Львов), 1930, № 2 (396), 7 января, стр. 2.

7

Русский Голос, 1930, № 17 (411), 6 марта, стр. 2-3.

8

Сборник русских поэтов в Польше. I. Выходит непериодическими выпусками (Львиград: Четки, 1930), стр. 37. Подборке предшествовала (стр. 36) автобиографическая заметка с фотопортретом Гомолицкого.

Лев Гомолицкий

Я был еще мальчиком, когда началась революция и мой отец внезапно лишился имущества, почестей и привилегий. Но я бессознательно почувствовал не огорчение утраты, а освобождение от тяготевших уже и надо мною суда и ненависти тех, кто в прежнем мире не были господами положения. С этих пор никакие лишения нищеты и страдания грубого труда и унижения уже не пугали меня, <став> очищающим искуплением за всю среду, в которой прошло мое детство. Став же свободным, я ощутил себя господином своей жизни, и тогда впервые проснулось сознание, что есть настоящая, разумная и вечная жизнь, не вмещающаяся в рамки моего существования. И пришла первая огромная и потрясающая любовь – п. ч. моею первою любовью был – Бог. Она дала мне твердость, оградившую чистоту от чужой злой воли и своих недодуманных поступков, и определила направление всей моей последующей жизни.

Это та часть меня, которая м. б. интересна каждому и потому является единственною настоящею биографией. Все же остальное есть только бесконечная вариация человеческой трагикомедии.

Стихотворение перепечатано в кн.: Вернуться в Россию – стихами... 200 поэтов эмиграции. Антология. Составитель, автор предисловия, комментариев и биографический сведений о поэтах Вадим Крейд (Москва: Республика, 1995).

9

Там же, стр. 38. Перепеч.: Вернуться в Россию – стихами... 200 поэтов эмиграции. Антология.

Люби неЯ, как тело любит душу – Ср. строку в Варшаве (№ 202, гл. 6): «люби, как тело любит душу».

10

Там же, стр. 39. Перепеч.: Вернуться в Россию – стихами... 200 поэтов эмиграции. Антология.

11

Там же, стр. 40.

12

Там же, стр. 41. Перепеч.: Вернуться в Россию – стихами... 200 поэтов эмиграции. Антология.

13

Москва (Чикаго), 1930, № 9 (19), октябрь, стр. 1.

14

За Свободу!, 1931, № 243, 13 сентября, стр. 2. Ср.: Д.В. Философов, «Человек без паспорта. Памяти Бориса Буткевича», За Свободу!, 1931, № 239, 9 сентября, стр. 2-4; № 240, 10 сентября, стр. 3-4.

15

Молва, 1932, № 108, 14 августа, стр. 3. Включено в антологию: Якорь. Антология зарубежной поэзии. Составили Г.В. Адамович и М.Л. Кантор (Берлин: Петрополис, 1936), стр. 221-222 (Якорь. Антология русской зарубежной поэзии. Под редакцией Олега Коростелева, Луиджи Магаротто, Андрея Устинова (С.-Петербург: Алетейя, 2005), стр. 195). Ср.: № 383.

16

Молва, 1933, № 195, 27 августа, стр. 3.

17

Молва, 1933, № 207, 10 сентября, стр. 3.

18

Меч, 1934, № 28, 25 ноября, стр. 3. Вошло (без названия) в качестве вступления в ранний пространный машинописный вариант «Эмигрантской поэмы» – см. № 211 А и 211 В (Варианты).

сикомора – дерево в Иудее и на Ближнем Востоке, в Библии – египетская смоковница; фигурирует в стих. Гумилева «Вероятно, в жизни предыдущей».

стозевный – слово взято из «Тилемахиды» Тредиаковского.

19

Журнал Содружества (Выборг),  1935, № 3 (27), март, стр. 22.

20

Напечатано в качестве первой части диптиха вместе со стихотворением «О, камни, солнцем раскаленные, в вас много...» (№ 166) в Журнале Содружества, 1935, № 9 (33), сентябрь, стр. 14. Ср. другой диптих под таким же название «Солнце» в газ. Меч (см. далее № 417, 418).

21

Меч, 1935, № 50 (83), 25 декабря,  стр. 6.

22

Ср.: № 378

23

Журнал Содружества, 1938, № 5 (65), май, стр. 3 – 5. Эта публикация была непосредственно связана с «Одой II», напечатанной здесь же, стр. 2. См.: № 248.

24

420. Literární archiv Památníku Národního písemnictví (Прага). Архив А.Л. Бема, стихотворения Гомолицкого. № 1. Автограф. По старой орфографии.

25

421. Literární archiv Památníku Národního písemnictví (Прага). Архив А.Л. Бема, стихотворения Гомолицкого. № 1. Автограф. По старой орфографии.

26

422. Literární archiv Památníku Národního písemnictví (Прага). Архив А.Л. Бема, стихотворения Гомолицкого. № 1. Автограф. По старой орфографии.

27

423. Literární archiv Památníku Národního písemnictví (Прага). Архив А.Л. Бема, стихотворения Гомолицкого. № 1. Автограф. По новой орфографии. Стихотворение представляет из себя «сонет».

28

424. Literární archiv Památníku Národního písemnictví (Прага). Архив А.Л. Бема,cтихотворения Л. Гомолицкого, № 10. Автограф. По старой орфографии. Приложение № 2 к письму Гомолицкого от 7 июня 1926 г.

29

425. Literární archiv Památníku Národního písemnictví (Прага). Архив А.Л. Бема,cтихотворения Л. Гомолицкого, № 10. Автограф. По старой орфографии. Приложение № 2 к письму Гомолицкого от 7 июня 1926 г.

Во втором абзаце первая строка – слово «непонятно» вписано вместо вычеркнутого «невероятно».

30

426. Literární archiv Památníku Národního písemnictví (Прага). Архив А.Л. Бема,cтихотворения Л. Гомолицкого, № 10. Автограф. По старой орфографии. Приложение № 2 к письму Гомолицкого от 7 июня 1926 г.

Этот набросок пьесы о Петруше, от которой сохранились лишь сцены второго акта, примечателен обращением к переходным формам от стиха к прозе.

31

Здесь в рукописи рисунок, изображающий губы (?)

32

427. Literární archiv Památníku Národního písemnictví (Прага). Архив А.Л. Бема,стихотворения Гомолицкого № 1. Автограф. По новой орфографии. Включено в подборку стихов, посланных А.Л.Бему при письме от 22 февраля 1926 г. Ср.: № 380, 396.

33

428. Послано в письме к А.Л. Бему от 27 августа 1927 с указанием, что это последнее стихотворение, созданное после «К Полудню».

34

429-432 – Literární archiv Památníku Národního písemnictví (Прага). Архив А.Л. Бема, pукописи Гомолицкого. № 17. Автограф цикла стихотворений, посланный в составе письма к Бему от 15 марта 1928. Рукопись примечательна доведением до крайности орфографических новшеств Гомолицкого (он придерживался их и в своем письме к Бему): он не только перешел на новую орфографию (устранив яти и твердый знак), но и, не довольствуясь этим, устранил повсюду мягкий знак, заменив его апострофом; вдобавок он (хоть и непоследовательно) прибегает к «фонетическому» принципу, снимая «непроизносимые» согласные (серце, чуства), не обозначая мягкость после шипящих (лиш, тиш), ставя о (вместо е) после них (обнажонные, окружон, жосткие) и пользуясь на письме аббревиатурой (м.б. – вместо может быть). При публикации редакторы приблизили орфографию к нормальной.

35

430. Ср.: № 399.

36

433. Послано в письме к Бему от 15 декабря 1928.

37

434. Послано в письме к Бему от 15 декабря 1928.

Пылинка – я – ср. «Вечернее размышление» М.В.Ломоносова.

38

435. Послано в письме к Бему от 15 декабря 1928.

39

436. Muzeum Literatury im. A. Mickiewicza. Sygn. 1668, машинопись, новая орфография. Возможно, относилось к попытке продолжения второго цикла «Притч».

40

437. Muzeum Literatury im. A. Mickiewicza. Sygn. 1668, машинопись по новой орфографии.

41

438. Muzeum Literatury im. A. Mickiewicza. Sygn. 1668. Машинопись по новой орфографии. По-видимому, относилось к группе антологических стихотворений и должно было быть связано с теми, которые вошли в «Дополнения к Ермию». Стихотворение описывает лицо, ставшее прототипом главного героя в рассказе «Смерть Бога»; ср. строфу 19 в «Святочных октавах» (1939-1940), № 315.

философский камень – согласно средневековому алхимическому представлению, реактив, необходимый для превращения металлов в золото. По герметическим представлениям, процесс этот является символом последовательных стадий «посвящения» профана и превращения его в «мастера», обретшего внутренний свет. См.: Д. Странден. Герметизм. Его происхождение и основные учения (Сокровенная философия египтян) (СПб.: А.И. Воронец, 1914; Белград: Библиотека Сборника «Оккультизм и Йога», 1937), стр. 24-30.

42

439. Muzeum Literatury im. A. Mickiewicza. Sygn. 1665, отдельные страницы школьной тетради с автографами стихотворений (в том числе «Баллады» 1936 года), отражающими работу над задуманным сборником «Стихотворения и поэмы»; л. 19. Стихотворение относится, надо полагать, к 1942-1944 г. (периоду работы над второй тетрадью «Притч»).

43

440-443.  Muzeum Literatury im. A. Mickiewicza. Sygn. 1668. Машинопись. Эти стихотворения, выдержанные в силлабической системе стихосложения, были написаны в 1942-1944 гг.

440. Филимон и Бавкида – в греческой мифологии благочестивая пара, спасшаяся от потопа благодаря Зевсу и Гермесу; им дарована была долгая жизнь и умерли они вместе. В книге Dzikiemuzy (стр. 313), вспоминая последнюю встречу с родителями летом 1937 г., Гомолицкий пишет, что, уезжая, увидел обоих в открытых дверях дома. «Так и сегодня вижу – как в последней сцене второй части “Фауста”, перед тем, как сожгли избу Филемона». Данное стихотворение подразумевает невстречу при бегстве из Варшавы на Волынь в сентябре 1939 года, и «сын Филимона» означает самого поэта.

44

441. Циприан Норвид (1821-1883) – великий польский поэт и прозаик.

Ника – в греческой мифологии богиня победы, одно из определений Афины.

Юзеф Чехович – польский поэт, друг Гомолицкого, погиб 9 сентября 1939 г. при бомбардировке Люблина немцами.

Орфей – в греческой мифологии поэт и музыкант, сошедший в Аид, разорван на части вакханками.

Виткацы – Станислав Игнацы Виткевич – писатель, философ и художник, покончил с собой 18 сентября 1939 г.

глинка перстная – у Гомолицкого в стихах частое обозначение человека.

45

442. бе – было (церковнослав.).

46

444. Muzeum Literatury im. A. Mickiewicza. Sygn. 1670. Машинопись в польской транслитерации.

47

76.  Literární archív Památníku Naródního písemnictví v Praze. Архив А.Л. Бема, Рукописи Гомолицкого. № 16. Рукопись, переписанная каллиграфически, с украшенными заглавными буквами главок. 1927. В сокращенном виде – № 135.

Петровы-батоги – солнцева сестра, голубой цикорий (Даль).

48

209. Молва, 1933, № 148, 2 июля, стр. 3.

49

211. А, В.  Машинопись расширенного варианта «Эмигрантской поэмы» Гомолицкий послал летом 1935 года А.Л. Бему и Д.В. Философову. Вариант текста (№ 211 А) приведен по экземпляру в архиве Бема (Literární archív Památníku Naródního písemnictví v Praze. Архив А.Л. Бема, стихи Гомолицкого, № 3), а вариант № 211 В – по экземпляру в архиве Философова (ныне – собрание Петра Митцнера, Варшава).

50

Под названием «Белые стихи» опубл.: Меч, 1934, № 28, 25 ноября, стр. 3. Ср.: № 414.

51

Напечатано в пасхальном номере Меча за 1935 год (№ 17), 28 апреля, стр. 2, под заглавием «Из эмигрантской поэмы», с дополнительным четверостишием в начале:

Весь долгий год – чужой урок,

в трудах – и пот, и униженья.

Но есть в году счастливый срок –

надежды, Пасхи, Воскресенья!

52

Кровокипящий кубок – отсылка к «громокипящему кубку» в стихотворении Тютчева и заглавии стихотворной книги Игоря-Северянина.

53

Фриско – Сан-Франциско.

54

калипсиной – от Калипсо – нимфа (древнегреч. мифология), жившая на острове, на котором очутился спасшийся Одиссей на обломке корабля.

55

Между астерисками – автограф, рукописный текст, вписанный поверх заклеенного машинописного.

56

212. Ранний вариант печатается по машинописи под названием «Смерти» – Literární archív Památníku Naródního písemnictví v Praze. Архив А.Л. Бема. Рукописи Л.Гомолицкого, № 12. В Архиве А.Л. Бема (там же, Рукописи Л. Гомолицкого, №13) хранится мимеографическая книжка с ксилографией Гомолицкого на обложке – первый законченный текст под заглавием «Оды Смерти. тысяча девятьсот тридцать шестой», выпущенный «На правах рукописи в двадцати экземпл.» – экземпляр № 1 (в конце текста дана дата – 1-6-9 янв. <1936>). Начальный кусок «Оды» (начиная со слов «На стол – символ игральной карты» до строки «в ком умер мир живой – тот мертв» включительно) напечатан в газете Меч, 1937, № 1, 5-7 января, в подборке «Молодая русская поэзия за рубежом», включавшей также стихи Т. Ратгауз, А. Несмелова, А. Ладинского, покойного Б. Поплавского, А. Штейгера и В. Мамченко. Существуют два машинописных варианта «Оды» и в архиве Л.Гомолицкого в Muzeum Literatury im. A.Mickiewicza. Sygn. 1665, лл. 37-44 и Sygn. 1670, лл. 18-20. Вторая машинопись сделана на польской машинке, «прозаической» сплошной записью, и явно предназначалась в подготавливавшееся Гомолицким издание его русских стихотворений. В ней имеется примечание: «Это медитативное лирическое стихотворение появилось под названием Ода смерти в 1937 г. в издании “Священная лира”. Его польскую версию автор вставил в книгу Terapia przestrzenna».

57

Вычеркнутый в машинописи кусок. Эпиграф – из стих. Державина «На смерть кн. Мещерского». Первые 12 строк этого куска, вошедшие во вторую главку «Сотом вечности» (№ 214), появились как отдельное стихотворение в «Ермии» – № 219.

58

214. Текст «Сотом вечности», опубликованный в кн.: Священная лира (<Варшава>, Зарубежье, <1937>). Сборник, напечатанный тиражом 200 экземпляров, состоял из трех циклов: А. Кондратьев, «Вертоград небесный» стр. 3-8, Л. Гомолицкий, «Сотом вечности», стр. 9-16, и Георгий Клингер, «Жатва Божия», стр. 17-30.

59

Вошло, как самостоятельное стихотворение в «Ермий», № 240.

60

Вошло как отдельное стихотворение в «Ермий» – № 219.

61

Начиная с «Где гадов клуб...» с изменениями – как отдельное стих. включено в «Ермий», № 239.

62

237. Журнал Содружества, 1937, № 6 (54), июнь, стр. 2.

63

строка из «Возмездия»

64

князь Константин Острожский – известный поборник православия в Польше XVI века – отец ево гетман литовский прославился своими победами над татарами

65

жаками называли учеников академий – в Остроге была основана кн. Острожским первая греческая академия в противовес латинским иезуитским

66

друкарня – типография

67

типы – печатные знаки

68

острожская типография была основана первопечатником Федоровым после ево бегства из Москвы

69

Кирилло-Мефодиевское братство несшее миссию просветительную и политическую: граф Блудов известный государственный деятель вел в юго-западном крае политику руссификации

70

упражнение в развитии концентрации внимания: лежа в покое исключать из сознания тело начиная от пальцев ног все выше – когда доходит до серца слышны в тишине ево удары но и оно уничтожается – так до головы – голова плавает в ничом – так и с головой – лицом тяжестью черепа вплоть до сознания которое само себя исключить не может: это переживание освобождения от тела превращение в дух – когда достигается легкость отвлечонная свобода

71

упражения в подчинении воле дыхания – жизненной энергии

72

таро–тарока древнейшая карточная игра занесенная в Европу через Испанию от арабов – теософам нравится производить ее из Египта на что нет достаточных оснований – колодой тароки пользовались для гадания знаменитые гадальщики маги и мистификаторы разных времен – четыре масти ее символизируют стихии: жезлы – огонь чаши – воду диски или бубенцы (отсюда бубны) – землю и мечи (пики) – воздух кроме тово в колоде имеются 22 символа собственно тарок – это: 1. фокусник (маг) 2. папесса (София) 3. императрица 4. император 5. папа (Вера) 6. влюбленный (Любовь) 7. колесница (Надежда) 8. правосудие 9. отшельник 10. колесо счастья 11. сила 12. повешанный (вниз головой) 13. смерть 14. терпение (время) 15. дьявол 16. дом Божий (молния) (гнев Божий) 17. звезда (звездное влияние) 18. луна (ужас) 19. сонце (близнецы) 20. суд (ангел воскресения) 21. мир (синтез тароки) 0. безумный (беспечно идущий над разверстыми пропастями и среди страхов – за плечами его котомка с мирским имуществом подверженным тленью)

73

ключом гороскопа называется зодиакальный знак стоящий на восходе

74

друг предполагал «книгу великово э!» нечто вроде екклезиаста

75

Бхагавадгита – божественная песнь – мистико-законодательная песнь из индуссково эпоса Махабхараты – священная книга браминов

76

при упражнениях в пранаяме по заветам йогов жизненная энергия впускается с дыханием через одну ноздрю и обойдя по кругу все тело выпускается в другую

77

друг писал:

я сел в унылый чолн уединенья

и тихо тихо засвистал

уж бледный призрак разделенья

давно мне знаки подавал

вот ещо образцы писаний друга:

синеет даль – чернеет сталь – звенит хрусталь – а мне не жаль

залезть под стол мне хочется

мне хочется заснуть

но преспапье тяжолое

переграждает путь

в шкафу темно – стоит вино – открой окно – хочу на дно

––––-

мое сердце разбито в куски

как хрустальная ваза с цветами

и я клялся я клялся до чорной доски

упиваясь приливами жолчной тоски

не касаться предметов руками

–––––

я обошол пугливо стол

где труд нарядный серебрился

я в темный угол сел на пол

и трепетно беззвучному молился

коротких мигов чорная рука

меня схватила за лопатки

и тонкий запах паука

напомнил мне что время кратко

78

священный платан Будды под которым Будда в уединении победил все искусы Майи

79

уединистический собор происходил в Остроге 14-20 апреля 1925 года – стенограммы ево сохранялись до последнево времени

80

Да Хио – Великое Учение Конфуция – – Манавадхармашастра – книга законов Ману – – Пирке Абот – главы принципов – агадический трактат (единственный) – Таотекинг – книга приписываемая Ляотсе

81

авва Евагрий подвижник IV века автор замечательново трактата о демонах (Добротолюбие т. I) – он до глубокой старости так был подвержен припадкам страсти что ночью спускался в колодез где лиш под утро застывший по пояс в воде освобождался от преследований бесов

82

обрядовая языческая трапеза которую живые разделяли с умершими предками – пережитки ее сохранялись в простом народе до последнево времени

83

исправл. из:  плеснет как из ведра водою.

84

Весь этот кусок в квадратных скобках зачеркнут автором, а затем зачеркивание зачеркнуто.

85

вымарано слово: чужой.

86

Весь этот кусок перечеркнут, затем перечеркивание отменено. Далее вырезан кусок текста.

87

исправл. из: обычного.

88

В фигурные скобки поставлены сохранившиеся номера авторских примечаний. В данной машинописи наличествует текст только двух авторских примечаний.

89

исправл. из:  но и без школьных стен тоска.

90

исправл. из: и с улицы где ноч течот.

91

исправл. из: тот отблеск рос в сиянье в свет.

92

исправл. из: герой глядится в светлый лик.

93

В машинописи Бема: призрачные.

94

снято заглавие: глава восьмая.

95

Это четверостишие вычеркнуто.

96

Кусок перечеркнут, но перечеркивание отменено.

97

В машинописи Бема: стоит затерян он но вот.

98

Далее снято четверостишие.

99

исправл. из: но исполняется тревога.

100

зачеркнуто: коней – молитву.

101

Весь этот кусок был зачеркнут пером, а затем зачеркивание отменено. Страница начинается с рукописной вставки, заменившей собой вычеркнутые и изъятые строки. Вставка непосредственно продолжает вычеркнутый было, но возвращенный кусок машинописи о Философове.

102

Дальше продолжается машинописный текст, прерванный рукописной вставкой. Таким образом, Гомолицкий первоначально считал необходимым убрать весь кусок, потом пришел к выводу о целесообразности его сохранения, но в середине, говоря о Философове, убрал из машинописи не известный нам кусок и заменил его новым рукописным, по-видимому, заново сочиненным.

103

Отсылка к псалму ХС (в русской Библии – псалом 89). Ср. : Леон Гомолицкий, «Воспоминания о Дмитрии Философове» (1981). Перевод Натальи Горбаневской. Публикация Петра Мицнера.Новая Польша, 2006, № 9, стр. 34.

104

Исправл. из: под низким северным крестом.

105

Здесь кончился вычеркнутый и восстановленный кусок машинописи.

106

Конфуций Кришне подает – ср. стих. «На травах огненных земного ложа» (Цветник, 1936).

107

Барашки – по Диодору Сицилийскому («Историческая библиотека»), Геспериды владели отарами овец.

108

гесперидов сад – Геспериды (Атлантиды) нимфы, дочери Геспера (Вечерней Звезды) и Ночи, охраняющие золотые яблоки гипербореев (др.греч. мифология).

109

Ср. с концовкой 1-й гл. в машинописи Бема 1940 г.

110

Ср. концовку 2-й гл. в машинописном тексте 1941 г.

111

Приводим далее черновой текст (написанный пером, с карандашными исправлениями и зачеркиваниями) на том же листе.

112

Варшавское восстание 1 августа – 2 октября 1944 г.

113

Исправл. из: судить, за что? за рвы в костях,

114

Ср.: № 216.

115

Св. Франциск Ассизский.

116

Обыгрывание равноправности обоих вариантов.

117

Диана (миф.) – богиня охоты, олицетворение Луны. Эндимион (миф.) – юноша-пастух или охотник, получивший от Зевса дар вечного сна, с бессмертием и юностью.

118

Аллюзия на стих. Тютчева «Весенняя гроза» (1828).

119

Арион – певец; отсылка к пушкинскому стихотворению.

120

Ср.: № 249.

121

Аллюзии на «Медный всадник» и «Домик в Коломне» Пушкина.

122

Коваль – прислуживающий в квартире Философова, где проходили собрания Домика в Коломне.

123

Ср. подобную «парцелляцию» в «Приглашении на казнь» В. Сирина.

124

Чапский, Чехович и литературный критик В.К.Заводинский – поляки-участники собраний «Домика в Коломне».

125

Строка повторена в гл. 5, строфа 4.

126

Ср.: № 300.

127

Cр. № 295. Этот текст включен как строки 5-12 в газетную публикацию стихотворения в Мече, 1937, № 38, 3 октября, стр. 6.

128

Ср. сходный прием в пушкинском «Евгении Онегине», гл. 4 («Читатель ждет уж рифмы: роза»).

129

Строка перенесена сюда из гл. 1, 2-й редакции, строфа 7.

130

Сp.: гл. 1, 2-я редакция, строфа 7.

131

Сp.: № 249.

132

См.: № 396.

133

Протогор, греческий философ, первый стал отвергать многобожие и дал понятие о единстве Божества, за что его литературный труд был присужден к публичному сожжению, а сам Протогор к изгнанию из отечества.

134

Муза – олицетворение поэзии, Нимфа – природы, Киприда – красоты. Дорида – подводная грация

Полубогиня – подразумевается муза

«На ветвях и скалах нежные тела» – Нимфы

Дриада – Нимфа лесов; Ореада – Нимфа гор

135

Классические розы – олицетворяют красоту античного духа.

136

Трилогия жизни – три века: 1) классические розы – древний век; 2) Лилия (олицетворение чистоты и благородства) – средние века; 3) Нарцисс (соединяющий запах розы и цвет Лилии) – наш век.

137

Heinrich Heine, «Die Lotosblume ängstigt...»  (десятое стихотворение цикла  «Lyrisches Intermezzo»).

138

Перевод «Дiвичiї ночi» (1844) (Кобзар).

139

Goethe, «Beherzigung» («Ah, was soll der Mensch verlangen?»).

140

См.: М. Лермонтов, «Гость» («Как пришлец иноплеменный...», 1830).

141

Ludwig Uhland, «Die Rache» («Der Knecht hat erstochen den edeln Herrn...»).

142

Отсылка к кн.: Des Knaben Wunderhorn. Alte deutsche Lieder gesammelt von L.A. v. Arnim and Clemens Brentano (Heidelberg, 1801).

143

О князе Галицком Мстиславе Мстиславовиче Удалом (герое битвы при Калке в 1223 г.), деде Александра Невского, см. поэму «в народном духе» «Мстислав Мстиславич» (1819) П.А. Катенина, также построенную на полиметрической основе.

144

Термин «сарт» в XIX в. употреблялся по отношению к тюркским народам Центральной Азии (современным казахам, узбекам и киргизам).

145

«Единорог». Тема – “Поэт”, девиз – “Единорог”.  Пер. Л.Г. –Молва, 1933, № 91, 21 апреля, стр. 4. «На волнах эфира».

Польское стихотворение было прислано на конкурс радио, победитель которого должен был быть выбран радиослушателями.  Решение жюри было объявлено в эфире позже, 3 мая – см: «Zakończenie konkursu poetyckiego», Radio, 1933, nr  20, 14.05, s. 8-9. Первую премию получил Арнольд Вильнер из Ченстохова (друг Соломона Барта, кстати, посещавший «Таверну поэтов» в начале 1920-х годов). Стихотворение «Единорог», облюбованное Гомолицким, было сочтено слишком сложным для восприятия и удостоилось просто почетной награды. Написал его Юзеф Анджей Теслар (1889-1961) – поэт, переводчик с польского на французский, живший с  1922 в Париже, где преподавал польский язык и занимался разбором архивов польской эмиграции XIX века.

146

Молва, 1933, № 172, 30 июля, стр. 3. Приложение к статье: Л. Гомолицкий, «Вещи, звери и люди».

147

Включено в статью: Л.Н. Гомолицкий, «Владимир Слободник», Меч. Еженедельник, 1934, № 6, 10 июня, стр. 8-10.

148

Д.В. Философов указывал, что предок Витта, был крещеным евреем в Голландии и лишь усыновлен подлинным Виттом. См.: Д.В. Философов, «Профессор Юлий Клейнер и “Дорога в Россию”» (Juliusz Kleiner. «Mickiewicz». T 1. Lwów, 1934)», Молва, 1934, № 19, 24 января, стр. 2-3.

149

«Prof. Askenazy o kompanii krymskiej Mickiewicza», WiadomościLiterackie, 1934, nr 6, str. 5.

150

Szymon Askenazy. Łukasiński (Warszawa: Nakładem Drukarni Wł. Łazarskiego, 1929), t. I, II.

151

Adam Mickiewicz. Poezje. Т. 2. Układ i wstęp J. Kallenbacha, objaśnienia J. Bystrzyckiego. Wydanie III (Kraków, 1928) (Biblioteka Narodowa. I. 66).

152

За отсутствием оригинала Гомолицкий цитировал Вяземского в своем переводе с польского по статье: Wacław Lednicki, «Puszkin – Mickiewicz. (Mickiewiczowski nekrolog Puszkina)», в кн.: Wacław Lednicki. Przyjaciele – Moskale (Kraków: Gebethner i Wolff, 1935) (Prace Polskiego Towarzystwa dla Badań Europy Wschodniej i Bliskiego Wschodu). Мы восстанавливаем оригинальный текст.

153

одобрением.

154

Nikolaj Trubeckoj, “We sprawie wiersza byliny rosyjskiej”, Z zagadnieсpoetyki. 6. Prace ofiarowane Kazimierzowi Wóycickiemu (Wilno, 1937), str. 100-110.

155

Роман Якобсон. Очешскомстихе, преимущественновсопоставлениисрусским. (<Берлин:> Опояз – МЛК, 1923), стр. 15.

156

В оригинале «птах-гора». См. примечания к переводам.

157

Владимир Кадашев, «Русские писатели в Праге. От пражского корреспондента “Слово”», Слово (Рига), 1926, № 78, 16 февраля, стр. 2. В статье этой, дав сведения о писателях старшего поколения и рассказав об основанной П.А. Кожевниковым группе «Далиборка», автор писал: «Что касается молодежи – то она разделяется на “одиночек”, писателей, не объединенных в группировки, на группу “Скит поэтов” и на группу вышеупомянутой “Далиборки”. <...>

“Скит поэтов”, по составу, вполне оправдывает свое название: большинство его участников – стихотворцы. Прозаик там только один – И.И. Фриш фон Тидеман.

“Скит” является своего рода “поэтическим семинарием”, лабораторией творчества, где молодые поэты трудятся, гл. обр., над выработкою форм, нечто близкое к “студии” Гумилева в Петербурге. Кроме Рафальского среди “скитников” выделяется утонченный лирик А.А. Туринцев.

Во главе “Скита” стоит проф. А.Л. Бем, имя которого является гарантией строгости и правильности работы молодого содружества».

Заканчивалась статья замечанием: «Главное несчастье русских писателей, проживающих в Праге, – отсутствие органов, где можно печататься».

158

Книга Фомы Кемпийского.

159

Р.М. Бекк. Космическое сознание (Петроград: Новый человек, 1915).

160

По-видимому «Петруша». См. № 426.

161

№№ 424-426. Гомолицкий делает характерную ошибку – это не чистый дактиль, а просто смeшанные трехсложные размеры с тяготением к дольнику; кроме того, в подборке большой кусок пьесы «Петруша», в которой переходные формы между стихом и прозой.

162

То есть разнообразить анакрусами разного числа слогов.

163

№№ 26, 27, 33, 112, 43. Каждое стихотворение подписано именем Гомолицкого и указанием «Скит поэтов». Напеч. в сб.: «Скит». Прага. 1922-1940. Антология. Биография. Документы. Вступительная статья, общая редакция Л.Н. Белошевской. Составление, биография Л.Н. Белошевской, В.П. Нечаева (Москва: Русский путь, 2006).

164

Бывший варшавянин, член варшавской «Таверны поэтов», печатавшийся под псевдонимом Болесцис, один из основателей «Скита»; в 1929 вернулся в Польшу. См. о нем: «Скит». Прага. 1922-1940. Антология Биографии. Документы, стр. 108-109.

165

В статье И.А. Ильина «О России» говорилось: «<...> Россия дала нам религиозно живую, религиозно открытую душу. Издревле и изначально русская, душа открылась божественному и восприняла Его луч; и сохранила отзывчивость и чуткость ко всему значительному и совершенному на земле». – Перезвоны, № 20 (1926), стр. 601. В статье о «Перезвонах» Вадим Крейд замечает: «Редакция стремилась представить журнал как орган русского художественного слова, искусства и старины. Он действительно воспринимался читателями как “русский голос”. Политические разногласия авторов на страницах журнала были полностью стерты, объединение разнообразных творческих сил вокуг идеи русскости было практически достигнуто». – Литературная энциклопедия Русского Зарубежья. 1918-1940. Периодика и литературные центры (Москва: РОССПЭН, 2000), стр. 311.

166

«Из “Скита поэтов”» – Алексей Фотинский, «Всё будет так...»; Х. Кроткова, «Твоей нерадостной страны» – Перезвоны, № 17 (1926), стр. 508; Сергей Рафальский, «Дни, как листья...» (подписано: «Прага 1925. “Скит поэтов”»), Перезвоны, № 18 (1926), стр. 553.

167

Все подчеркивания в письме, по-видимому, принадлежат А.Л. Бему.

168

А.Л. Бем приезжал в Париж для участия в Зарубежном съезде.

169

Возможно, отсылка к пушкинской «Осени»: «Чредой слетает сон, чредой находит голод».

170

Письмо от 3 августа 1926.

171

Н. Гумилев, «Красное Море», сб. Шатер.

172

Николай Рëрих. Пути благословения (New York – Paris – Riga – Harbin: Alatas, 1924) – сборник эссе Рериха 1916-1924 гг., первая его книга, появившаяся на русском языке со времени выхода Цветов Мории в Берлине в 1921 г. Издательство «Алатас» возглавил по приезде в США в 1924 году Г.Д. Гребенщиков, присоединившийся к деятельности Рериха. В 1925-1926 гг. он выпустил первые тома своей эпопеи «Чураевы» – см.: Н.И. Мишеев, «“Вот дак царство!.. вот дак государство!..” (К юбилею Г.Д. Гребенщикова – 1906 г. м. апрель 1926 г.), Перезвоны, № 18 (1926), стр. 540-544; Чураевка – основанный им в 1925 г. скит в штате Коннектикут.

173

Свет – pаздел книги «Дуновение».

174

А.Л. Бем, «Скит поэтов», Своими Путями, № 12-13 (1926), стр. 47-48.

175

Д.М. Сокольцов (1873-1945, Варшава) – видный ученый и инженер, физик и математик, специалист по радиотехнике, ученик А.С. Попова. Окончил Военную электротехническую школу в Петербурге, с 1901 участвовал в организации военной рaдиотехники, в разработке военно-полевой радиотелеграфной станции, введенной в действие в конце русско-японской войны; в ноябре 1911 осуществил в Гатчине первую в России радиопередачу с самолета на землю, во время Первой мировой войны ведал радиосвязью России с Англией и Францией. С 1909 по 1917 г. читал лекции в Петербургском политехническом институте; с 1920 г. жил в Варшаве, там возглавил Русскую Академическую группу, являлся главным инженером Польского радиотехнического общества (Р.T.R.), преподавал в русской гимназии в Варшаве. Стал за рубежом видным деятелем русского школьного образования и представлял в Польше созданное в Праге Педагогическое Бюро. Будучи смешанного русско-польское происхождения (мать – полька), был женат на польке. Cм.: Slownik biograficzny technikow polskich. Tom 9 (Warszawa: Naczelna Organizacja Techniczna, 1998), str. 124-125. Был одним из инициаторов ежегодного проведения Дня Русской Культуры. Его поездка в Острог была упомянута в следующем контексте в посвященной ему журнальной статье:

«Не будучи никогда шовинистом, сохраняя самые лучшие отношения со своими теперешними сотрудниками-поляками (из которых многие – его бывише ученики-студенты из России), проф. Сокольцов с удивительной стойкостью и непреклонностью остается идейным русским националистом. Он – беспартийный, ни левый, ни правый, – он прежде всего русский и Россию любит беззаветно.

Не признавая советской власти, он в то же время не перестает любить “живой России”, русского народа, русской молодежи. Надо было послушать, с какой трогательной радостью говорил он, что был летом в Остроге и “видал дорогую русскую землю”». – Е.П. <Е.И. Полонская (?)>, «Дмитрий Максимилианович Сокольцов (К 25-летию его научной деятельности)», На Рубеже. Иллюстрированный Литературно-публицистический и информационный двухмесячный журнал. Орган Русского Студенчества в Польше, издаваемый во Львове. 1927, № 3, стр. 26-27.

176

Из четвертого стихотворения в «Дуновении» 1926 года – «Как ни живите, как, живя, ни верьте, – он близок, Миг...» – № 21 нашего собрания.

177

Второй раздел «Дуновения».

178

См. раздел «Сонце» в машинописи «Отроческого» в собраниях Д.С. Гессена и ГАРФ.

179

Пражский студенческий журнал, продолжение журнала Студенческие годы.

180

Гомолицкий ссылается здесь на повесть Бальмонта «Белая невеста», напечатанную в Современных Записках 7 (октябрь 1921), стр. 109-129, и включенную в его сборник Воздушный путь (Берлин, 1923). С бóльшими подробностями эта попытка самоубийства описана им в рассказе «Воздушный путь» (1908), вошедшем в эту же книгу.

181

Стихи «Солнце».

182

Ср. замечания А.Л. Бема в записях к своему вступительнму слову на вечере «Скита» 22 апреля 1932 г. См.: «Скит». Прага. 1922-1940. Антология. Биография. Документы, стр. 663.

183

Гомолицкий, по-видимому, подразумевает строки из поэмы Маяковского «150 000 000»: «В тесном смокинге стоит Уитмэн, качалкой раскачивать в невиданном ритме». – Владимир Маяковский. Полное собрание сочинений. Том 2. 1917-1921 (Москва: Гос. издательство художественной литературы, 1956), стр. 135.

184

В одном из ранних откликов на «Облако в штанах» о сходстве Маяковского с Уитменом говорилось: «С этим американским поэтом у В. Маяковского и вообще есть большое сходство в самом подходе к действительности, в подходе грубом и как-то чувственно боязливом, хотя оба они делают вид, что им совсем не страшно их грохочущее, стальное настояее». – Сергей Буданцев, «Истинный лик», Млечный Путь (Петроград), 1916, № 1, стр. 1. Цит. по изд.: В.В. Маяковский: pro et contra (С.-Петербург: Издательство Русской Христианской гуманитарной академии, 2006), стр. 309. В 1920 г. Н. Чужак писал: «Верхарн, Уитман, Маяковский – вот три имени, которые историк поставит рядом, когда замыслит рассмотреть революцию в человеке, революцию разодранной души, из которой “выжжено” всё нежное, растоптанной так – “чтоб большая”! – и окровавленной как знамя». Цит. по тому же изданию, стр. 461.

185

О замысле этом см.: Л. Белошевская, «Пражское литературное содружество “Скит”», в кн.: «Скит». Прага. 1922-1940. Антология. Биографии. Документы (Москва: Русский Путь, 2006), стр. 36.

186

По-видимому, речь идет о главе «Уот Уитман» в книге Р.М. Бëкка Космическое сознание. См.: Richard Maurice Bucke, M.D. Cosmic Consciousness: A Study in the Evolution of the Human Mind (New York: E.P. Dutton and Company, Inc. <1968>), pp. 215-236.

187

«Не поняв» (1920), в кн.: Н. Рерих. Цветы Мории (Берлин: Слово, 1921), стр. 56.

188

См. сонеты «Полет» и «Дуэль», напечатанные в третьем номере Воли России за 1927 г. Перепеч. в кн.: «Скит». Прага. 1922-1940. Антология Биографии. Документы, стр. 100-101.

189

Речь идет о сравнительно большой вещи, написанной в 1927 г. (в форме, имитирующей фольклорный (былинный) размер, сказовый стих) – см. Варианты, № 76.

190

Лев Гомолицкий. Миниатюры (Варшава: Rossica, 1921).

191

Марцинковский Владимир Филимонович (1884-1971) – известный христианский проповедник. Уроженец Волыни (село Дермань). В 1907 г. закончил историко-филологический факультет С.-Петербургского университета; в годы учебы Марцинковский, в молодости отошедший от православия, вернулся к вере благодаря сближению с кружком П.И. Николаи, основоположника Христианского союза молодых людей в России. По окончании университета был преподавателем гимназии в Гродно. В 1913 г. стал секретарем Христианского союза молодых людей, поселился в Москве и объeздил ряд городов с проповeдью евангельского учения. В 1919 был приглашен профессором по кафедре этики в университет в Самаре; спустя несколько месяцев была арестован ЧК и провел некоторое время в заключении. В 1920 г. принял крещение от евангелического проповедника. В 1923 лишен советского подданства, выехал в Чехословакию, был одним из организаторов первого съезда Русского студенческого христианского движения, прошедшего в 1923 в городе Пшерове. В эмиграции приобрел широкую известность устными публичными выступлениями и печатными работами. Под его редакцией вышел новый перевод Библии на украинский язык. 29 сентября 1931 прочел доклад «Достоевский и Евангелие» на вечере в варшавском Литературном Содружестве. См.: «В Литературном Содружестве. Доклад проф. В.Ф. Марцинковского», За Свободу!, 1931, № 261, 1 октября, стр. 5. В нач. 1930-х гг. переселился в Палестину, руководил христианской евангелической общиной в Хайфе, выучил иврит; впоследствии принял израильское подданство. В послевоенные годы читал проповеди по радио Монако, адресованные аудитории в Советском Союзе.

192

Literární archiv Památníku Národního písemnictví (Прага). Архив А.Л. Бема. Стихотворения Л. Гомолицкого. № 21.

193

№ 428.

194

Письмо, написанное по новой орфографии с индивидуальными новшествами Гомолицкого, сопровождает стихотворения (№№ 429-432 нашего собрания).

195

Владимир Харитонович Гриненко (Рябошапка), прозаик и поэт, живший в Остроге, печатался в пражских Годах. В конце 1920-х гг. печатался в виленской газ. Наша Жизнь. В 1930 г. вместе с Гомолицким поместил заметки и статьи в чикагском журнале «Москва». В 1930-е гг. перебрался из Острога в Львов, где был сотрудником редакции львовского Русского Голоса и печатался там псевдонимом Александр Попов. С января 1936 стал выступать в американской русской газ. Свет (Wilkes-Barrе, PA) с резкими статьями против польских властей, обвиняя их в ущемлении православной церкви в Польше; был выслан из страны, выпустил в Югославии брошюру: Александр Попов. Гонение на православие и русских в Польше в ХХ-м веке (Белград, 1937). Во время Второй мировой войны работал в берлинской газете Новое Слово. С 1947 г. участвовал в воссоздании эмигрантских монархических организаций в Германии, в 1950-е гг. печатался в журналах Знамя России (под ред. Н.Н. Чухнова) и Владимирский Вестник (Saõ Paulo). В 1960 отошел от этой группы и отказался признавать династические права на Российский престол в.кн. Владимира Кирилловича. В 1960-е гг. входил в совет церковного братства «Долой зло!», обвинявшей Синод Русской Православной Церкви Заграницей (РПЦЗ) в сотрудничестве с масонами, и в 1969 г. был отлучен от церкви. Умер в Канаде.

196

Речь идет о докладе, о котором сообщала корреспонденция, напечатанная в За Свободу!:

«В субботу, 10 марта с.г. в помещении Русского Дома по инициативе местного русского литературного кружка был устроен вечер памяти М.П. Арцыбашева.

В целях привлечения возможно большего числа присутствующих, желающих почтить память покойного писателя, вход на вечер был бесплатный.

Доклад о М.П. Арцыбашеве и его творчестве, в связи с годовщиной со дня кончины, сделал Владимир Гриненко, в ярких и живых образах давший собравшейся аудитории оценку писателя и его душевного лика.

Среди публики преобладала молодежь. Присутствию старших помешал, очевидно, нестерпимый холод.

Острог-на-Волыни.                          А.Г.С.»

– «Арцыбашевский Вечер», За Свободу!, 1928, 4 апреля, стр. 6 («Единение», № 8).

197

С.М. Рафальский отправлялся через Прагу в Париж.

198

Вероятно: Лев Гомолицкий, «Взятие города. (Отрывок)»,Утро (Вильно), 1928, 6 июня, стр. 3.

199

Если наше предположение верно, то речь, возможно, идет о строках: «Глазами мутными я различал впотьмах на стенах погреба денной грозы зарницы, что через Тютчева предсказаны в стихах».

200

№№ 429-432 – «Жатва», «Самосознанье», посланные 15 марта 1928 г.

201

К письму, написанному опять по новой орфографии, но без нововведений предыдущего писььма, были приложены три стихотворения (№№ 433-435 нашего собрания).

202

Лев Гомолицкий. Об основах русской культуры. Издание: Народная Газета (Пряшев, 1930).

203

В листовке-объявлении, рассылавшейся В.Ф. Булгаковым перед выходом его книги, говорилось:

«Толстой, Ленин, Ганди»

Под этим заглавием написана мною небольшая книжка. За последние годы, – я снова и много думал о вопросах: личного и общественного, нравственного самосовершенствования и служения другим людям, «не-делания» и активного участия в социальной жизни, отказа от всякого насилия и приятия насилия революционного. В учениях и делах Толстого, Ленина и Ганди отражаются как будто три главнейшие и характернейшие направления в решении вышеназванных вопросов. Лично мне представляется, что одно из этих направлений является даже своеобразным синтезом (соединением) двух других. Обо всем этом говорится в моей книжке. Я, конечно, не смею претендовать на признание моих выводов бесспорными, но думаю, что самая тема, затронутая мною, не может не интересовать современного читателя.

В виду трудности провести работу независимого характера и направления через какое-нибудь из существующих (по большей части политически окрашенных) периодических изданий или издательств, я решил сделать русское издание книжки «Толстой, Ленин, Ганди» подписным.

По приблизительному подсчету, стоимость каждого экземпляра книжки, с пересылкой, будет равняться 5 чеш. кронам (1 амер. доллар – 33 ½ ч.к.).

Настоящим позволяю себе обратиться к Вам с приглашением принять участие в подписке на книжку. Пожалуйста, сообщите мне немедленно, на сколько экземпляров книжки «Толстой, Ленин, Ганди» Вы хотели бы подписаться. И если Вы согласны постараться привлечь к подписке других инетресующихся, то в каком приблизительно числе, по Вашему расчету. По выходе книжки в свет (в течение нынешнего лета) она тотчас будет выслана Вам в указанном Вами количестве экземпляров.

Заранее благодарю за любезный отклик на это письмо.

С уважением

Валентин Булгаков.

17.V.1930.

Адрес: Valentin Bulgakov, Praha-Velká Chuchle, villa Absenger 14, Tchécoslovaquie». Приводим текст листовки по экземпляру, вложенному в книгу, хранящуюся в Библиотеке Стэнфордского университета.

204

На письме помета Булгакова красным карандашом: Послано. Деньги получены.

205

Валентин Булгаков. Толстой, Ленин, Ганди (Прага, 1930), стр. 49.

206

Конфуций, «Изречения», 2.15. См.: И.И. Семененко. Афоризмы Конфуция (Москва: Издательство Московского университета, 1987), стр. 261-301.

207

«Комментарии Тсенг-Тсеу к книге “Великая наука”», в кн.: П.А. Буланже. Жизнь и учение Конфуция. Составил П.А. Буланже. Со статьей гр. Л.Н. Толстого «Изложение китайского учения» (Москва: Посредник, 1903), стр. 122. Тсенг-Тсеу, в современной русской транслитерации – Цзэнцзы (Шэнь), в английской – Tsengtse или Tseng Ts'an или Zeng Sheng zi, – ученик Конфуция, наставник его внука.

208

«“Чьюнг-Юнг. О неизменных законах духовной жизни, или учение о неизменяемости в состоянии середины”. Составлена Тсеу-Ссе, внуком и учеником Кунг-Тсеу», в кн.: П.А. Буланже. Жизнь и учение Конфуция, стр. 143.

209

П.А. Буланже. Жизнь и учение Конфуция, стр. 145.

210

П.А. Буланже. Жизнь и учение Конфуция, стр. 120.

211

«Изречения Конфуция». 12.19; ср. 13.12. Ср.: П.А. Буланже. Жизнь и учение Конфуция, стр. 119.

212

П.А. Буланже. Жизнь и учение Конфуция, стр. 112.

213

Со следующего предложения («Часто не знаешь...») до конца письма текст Булгаковым перечеркнут и отчеркнут на полях двумя чертами.

214

Агада. Сказания, притчи, изречения Талмуда и Мидрашей в 4-х частях. Составленная по первоисточникам И.Х. Равницким и Х.Н. Бяликом. Авторизованный перевод с введением С.Г. Фруга (Берлин: Издательство С.Д. Зальцман, <1922>).

215

Законы Ману. Пер. с санскритского С.Д. Эльяшевич (С.-Петербург, 1913). Ср. рассказ «В завоеванной области» и ссылку на эту книгу во второй редакции первой главы незаконченного «Романа в стихах» Гомолицкого (1938).

216

Дхаммапада – одна из книг буддистского канона, созданная в 3-2 вв. до н.э., по преданию, содержащая изречения самого Будды и служащая основным учебным руководством для буддиста. Типитака (Трипитака – «Три корзины») – канонические собрания на языке пали текстов классического буддизма (5 в. н. э.).

217

Публикация осуществлена не была.

218

Ср. стихотворение «Дрожит и стонет, напрягаясь, дом…», помещенное в книжке Дуновение, вышедшей в гектографированном виде в 1932 г., и в книжке Дом (1933). См. №№ 169, 193.

219

Рукописная книжка Дом вышла в ноябре 1933 г.

220

Такая книга не вышла. Ср. стихотворение под таким названием, посланное Гомолицким Бему в письме от 15 марта 1928.

221

К моменту написания письма в газете были опубликованы два стихотворения Гомолицкого – «Еще раздам я людям много дней…», За свободу!, 1931, № 195, 26 июля, стр. 4, и «Мои часы – мое живое сердце...», За Свободу!, 1931, № 215, 15 августа, стр. 2. См. №№ 182 и 186 нашего собрания. Но Гомолицкий скорее подразумевает не первое из них, а то, которое появилось в газете спустя четыре дня – «На кладбище», За свободу!, 1931, № 236, 6 сентября, стр. 2. См. № 181 нашего собрания.

222

Н. Гумилев, «Много есть людей, что, полюбив...», Жемчуга.

223

О возникновении переписки с Кнутом Гомолицкий вспоминает в письме к А.Л. Бему от 25 июня 1934 г. 1 ноября 1931 Гомолицкий прочитал доклад о творчестве Д. Кнута в Литературном Содружестве. Ср.: Довид Кнут. Собрание сочинений в двух томах. Том 2. Составление и комментарии В. Хазана (Иерусалим, 1998), стр. 547 (комментарий).

224

«Скит». I (Сборник стихов). Прага, 1933. См. отзыв: Л.Г., «Скит», Молва, 1933, № 93, 23 апреля, стр. 4.

225

Л. Гомолицкий, «Страна Прометея», Молва, 1933, № 132, 12 июня, стр. 4.

226

Об увлечении Чхеидзе учением Федорова см.: А.Г. Гачева, «Из истории отечественной философской мысли. Неизвестные страницы евразийства конца 1920-1930-х годов. К.А. Чхеидзе и его концепция “совершенной идеократии”», Вопросы Философии, 2005, № 9, стр. 161-163.

227

Об отношении Д.В. Философова к общественно-политической позиции Чхеидзе см. письмо Д.В. Философова к Н.А. Цурикову от 22 июня 1933 г. – Владимир А. Цуриков, «К истории эмигрантской публицистики и литературы в Варшаве. Письма Дмитрия Философова, 1930-1934», From the Other Shore. Russian Writers Abroad Past and Present. Vol. 3 (2003), p. 81. Молва, 1933, № 148, 2 июля, стр. 2. Резко отрицательную оценку пражских евразийцев (в том числе Чхеидзе) см. в статье: Н.А. Цуриков, «“Советское течение”», Молва, 1933, № 148, 2 июля, стр. 2.

228

На основании присланных книг Гомолицкий написал в декабре 1933 очерк: Л.Н. Гомолицкий, «Н.Ф. Федоров. К 30-летию со дня его смерти (28.XII.1933)»,Молва, 1933, № 294, 23-25 декабря, стр. 4.

229

К.А. Чхеидзе, «Велемир Хлебников (к десятилетию со дня смерти 28-VI-1922)», в его кн.: На литературные темы (Прага, 1933). Сборник отпечатан на гектографе. Статья была напечатана, в переводе Ж. Погорецкой, также по-чешски: К. Čcheidze, «Velemir Chlebnikov (k desátému výročí jeho svrti, 28. června 1922)», Rozhledy po literatuře a umění. Roč. 1 (1932), č. 10/11, s. 83–84.

230

В. Бранд, «О бунте созидающем», Молва, 1933, № 90, 20 апреля; С. Барт, «Социальный заказ и тема о смерти», там же, № 104, 7 мая; В. Бранд, «Еще о смерти (Ответ С. Барту)», там же, № 111, 16 мая.

231

Брошюра Евразийство. Декларация, Формулировка. Тезисы (Прага, 1932).

232

На полях помета Чхеидзе: «Ответить!»

233

Отмеченное астериском, отчеркнуто Чхеидзе на полях.

234

Речь идет о брошюре: Кн. Н.С. Трубецкой. Наш ответ (<Париж, 1925>). Перепеч. в кн.: Н.С. Трубецкой. История. Культура. Язык (Москва: Прогресс-Универс, 1995), стр. 339-348; Н.С. Трубецкой. Наследие Чингисхана (Москва: Аграф, 1999), стр. 382-394.

235

Е. Вебер, «Три темы», Молва, 1933, № 143, 25 июня, стр. 4.

236

См. об этом во вступительной статье к данному изданию.

237

Е.С. Вебер.

238

По-видимому:Е.С. Вебер, «Советские писатели о себе», Молва, 1933, № 249, 29 октября, стр. 3; Д. Философов, «Воскресные беседы. Академия литературы», здесь же, стр. 2; Ант. Д<омбровский>, «В Литературном Содружестве»,Молва, 1933, № 255, 7 ноября, стр. 3; Л. Гомолицкий, «Русский писатель в СССР и в эмиграции»,Молва, 1933, № 258, 10 ноября, стр. 2-3; Д.В. Философов, «Иван Бунин и Карл Радек»,Молва, 1933, № 260, 12 ноября, стр. 2; Е.С. Вебер, «“Свобода” советского писателя», Молва, 1933, № 261, 14 ноября, стр. 2; Д.В. Философов, «Проект Литературной Академии Русского Зарубежья», Молва, 1933, № 266, 19 ноября, стр. 3.

239

зачеркнуто: появиться.

240

зачеркнуто: Она.

241

См. письмо 26, прим. 2.

242

К.А. Чхеидзе состоял в переписке с Е.С. Вебер.

243

«Konstantin Alexandrovič Čcheidze», Prospekt – Literatura, umĕní výtvarné, divadlo, film. Roč. 1 (1931), č. 4, s. 15-16.

244

Ср.: «Эмигрантские писатели о себе». II. К. Чхеидзе, «О себе», Молва, 1933, № 294, 23-25 декабря, стр. 3.

245

«Информационная газета» (Прага, 1933-1934, №№ 1-16) выходила по субботам. Главный редактор и издатель Ин. Бандуренко. С 1934 г. газета помещала статьи и на чешском языке.

246

По-видимому, список был учтен в публикации: «Русские писатели в изгнании. Общий список», Молва, 1933, № 272, 26 декабря, стр. 4.

247

О какой книжке идет речь, установить не удалось.

248

Л.Н. Гомолицкий, «Н.Ф. Федоров. К 30-летию со дня его смерти (28.XII.1933)», Молва, 1933, № 294, 23-25 декабря, стр. 4.

249

Среди напечатанных в Молве и Мече материалов такого очерка Ремизова не было.

250

«Эмигрантские писатели о себе». II. К. Чхеидзе, «О себе», Молва, 1933, № 294, 23-25 декабря, стр.3.

251

Автографическая стихотворная книжка Гомолицкого, выпущенная им в ноябре 1933 г.

252

В.В. Розанов. Уединенное. Почти на правах рукописи. С приложением статьи Виктора Ховина «Предсмертный Розанов» (Париж: Очарованный странник, 1928), стр. 7.

253

Речь идет об устроенной Н.В. Зарецким в Праге выставке автографов, рисунков и редких изданий русских писателей. См. о ней: Е.Н. Л.Гомолицкий, «Рисунки русских писателей», Молва, 1933, № 298, 31 декабря 1933 – 1 января 1934, стр. 3.

254

Я.Б. Полонский (1892-1951) – зять Алданова, библиофил, сотрудник Последних Новостей, редактор Временника Общества любителей русской книги.

255

Очерк опубликован (вместе с заметками В. Смоленского и Ант. Ладинского): «Материалы Союза Русских Писателей и Журналистов в Польше», Меч. Еженедельник, 1934, № 3-4, 27 мая, стр. 18-19.

256

Д. Кнут, «Крутоголов и компания», Встречи (Париж), 1934, № 1, стр. 18-21; Довид Кнут. Собрание сочинений. В двух томах. Том 2. Составление и комментарии В. Хазана (Иерусалим, 1998), стр. 13-17, комм. – стр. 89.

257

См. комментарии В. Хазана в кн.: Довид Кнут. Собрание сочинений. В двух томах. Том 2, стр. 505.

258

Зачеркнуто: писатель, вернее важный, к которому чувствовал

259

Стихи Гомолицкого в парижской прессе (за исключением антологии Якорь, 1935), не появились.

260

№ 206. Вошло, с разночтениями в ст. 4, 8, 12 в таллиннский сборник Цветник. Дом (1936).

261

№ 203. Вошло в таллиннский сборник Цветник. Дом (1936) без разбиения на катрены.

262

Под шапкой «Эмигрантские писатели о себе» очерки С. Шаршуна и К. Чхеидзе были помещены в Молве в № 294 от 23-25 декабря 1923, а очерк Н. Городецкой (как и очерк Гомолицкого) в рождественском номере (№ 5) от 6 января 1934.

263

Ни один из этих наиболее ценимых тогда Гомолицким поэтов «Скита» в предпринятой Молвой кампании участия не принял.

264

Aleksei Remizow. Tourguéniev poéte du rêve. Orné de douze dessins de l’auteur. Trad. du russe par H.Pernot-Feldman (Paris: Hippocrate, 1933).

265

Л.Н. Гомолицкий, «Тургеневские сны в ремизовских рисунках», Молва, 1934, № 23, 28 января, стр. 4.

266

Ср.: Л.Н. Гомолицкий, «Письмо в редакцию», За Свободу!, 1931, № 266, 6 октября, стр. 4.

267

Отзыв вскоре появился. См.: Георгий Адамович, «Стихи», Последние Новости, 1934, 8 февраля, стр. 2.

268

Ср. рассказ Гомолицкого «В отвоеванной области».

269

Православный святой, епископ Катанский (VIII в.), память которого отмечается 20 февраля (5 марта).

270

В третьем выпуске Временника Общества русской книги, вышедшем в Париже (1932) была напечатана, в частности, статья: Мих. Осоргин, «Рукописные книги московской лавки писателей 1919-1921» (стр. 49-60). Все четыре выпуска Временника были переизданы в Москве в 2007 г.

271

Д.В. Философов, «Воскресные беседы. Две автобиографии», Молва, 1933, № 294, 23-25 декабря, стр. 2.

272

«Эмигрантские писатели о себе. VI». Н.Н. Новаковская. Бейрут, Молва, 1934, № 25, 31 января, стр. 4.

273

Такая статья в польской прессе не появлялась.

274

Дан рисунок, печатавшийся и в журнальном и в газетном Мече.

275

Cтихотворение впервые было напечатано в газете Дни (Париж) 27 июня 1926 года. См.: Довид Кнут. Собрание сочинений в двух томах. Том 1. Составление и комментарии В. Хазана (Иерусалим, 1997), стр. 319 (комментарий).

276

Это был доклад самого Гомолицкого, вскоре напечатанный в газете. См.: Л.Н. Гомолицкий, «Довид Кнут (Доклад, прочитанный в Литературном Содружестве 1 ноября с.г.)», За Свободу!, 1931, № 306, 19 ноября, стр. 4-5.

277

Правильно: «Я Довид Ари бен-Меир».

278

Ср. замечания о Цветаевой в отклике Гомолицкого на статью Бема «О прошлом и настоящем» – Л.Н. Гомолицкий, «О настоящем и будущем», Меч. Еженедельник, 1934, № 1-2, 10 мая, стр. 16.

279

Юрий Иваск, «Цветаева», Новь (Таллинн), 6 (1934), стр. 61-66.

280

Георгий Адамович, «Стихи», Последние Новости, 1934, 8 февраля, стр. 2.

281

Ю. Чехович впоследствии перевел одно стихотворение Л. Гомолицкого и писал о нем в своей статье «Muza wygnańców», Pion. Tygodnik literacko-spoŀeczny (Warszawa), Rok VII, nr. 3 (276), 22 stycznia 1939 roku, str. 4; рус. перевод – Юзеф Чехович, «Речь изгнанников», Новая Польша, 2006, № 9, стр. 45-47. В 1937 г. польский поэт планировал издание своих избранных стихов, а в приложении хотел поместить по два собственных стихотворения в переводах на французский, чешский и русский языки. В наброске плана он записал «Гомолицкий», а затем перечеркнул. См.: Tadeusz Kłak, «Czechowicz czyta Czechowicza. O niedoszłej edycji wierszy zebranych poety», в кн.: Józef Czechowicz. Od awangardy do nowoczesności. Pod redakcją Jerzego Święcha. (Lublin: Wydawnictwo Uniwersytetu Marii Curie-Skłodowskiej, 2004), str. 15.

282

Тадеуш (Фаддей Францевич) Зелинский (1859-1944) – выдающийся филолог-классик, исследователь античной религии, до революции – профессор С.-Петербургского университета, в 1921 г. уехал в Польшу и был профессором Варшавского университета. См.: Сергей Кулаковский, «Ф.Ф. Зелинский. К исполнившемуся 70-летию. 1859-1929», Россия и Славянство (Париж), 1930, № 68, 15 марта, стр. 3.

283

Л. Гомолицкий, «Варшава», Меч, 1934, № 9-10, 8 июля, стр. 10-13. Автор придавал такое значение стихотворному размеру поэмы, что в этой публикации поместил даже «метрический эпиграф» к ней (убранный из книжной публикации, наверное потому, что ему указали на наивность этой декларации). Вызывает недоумение, почему Гомолицкий назвал «Варшаву» первым опытом 4-хстопного ямба. Абсолютное большинство его напечатанных и ненапечатанных после 1921 года стихотворных строк выдержаны были в этом размере. По всей видимости, он подразумевал использование «пушкинского» ямба в эпическом жанре.

284

См. о ней справку в кн.: «Скит». Прага. 1922-1940. Антология. Биографии. Документы (Москва: Русский Путь, 2006), стр. 438-442. Два стихотворения А.С. Головиной были помещены в Мече, 2 сентября 1934 (№ 17-18), – «Гроза» и «Со всею нежностью припоминать тебя…».

285

См. рецензию Гомолицкого на ее книгу: Л.Г., «Лебединая карусель», Меч, 1934, № 31, 16 декабря, стр. 4.

286

О втором сборнике «О Достоевском» под редакцией А.Л. Бема см. рецензию: А.Л. Луганов = Е.С. Вебер, «Грибоедов, Пушкин и Гоголь в творчестве Достоевского», Молва, 1934, № 5, 6 января, стр. 2

287

А.Л. Бем приезжал в начале октября на проходивший в Варшаве второй Международный съезд славистов.

288

Книжное издание «Варшавы».

289

Крах коалиции с «парижанами» и спустя две недели прекращение журнала. Он был возобновлен 7 октября как еженедельная газета.

290

Висковатая Янина Михайловна, урожд. Урбанович (24.6.1895, СПб. – 28.8.1970, Прага) – славист, историк литературы, исследовательница творчества Юлиуса Зейера, жена слависта К.К. Висковатого. В эмиграции с 1920 г. Жила в Королевстве СХС, c 1924 училась на философском факультете Карлова университета в Праге, получив в 1929 степень доктора. За год до этого была с мужем в Варшаве, принимая участие в международном историческом конгрессе.

291

Ответ на просьбу М.Л. Кантора, готовившего вместе с Г.В. Адамовичем антологию русской зарубежной поэзии, о предоставлении информации о живущих в Польше поэтах.

292

Продолжение фразы зачеркнуто.

293

В.Г. Федоров. Суд Вареника. Рассказы (Прага: Скит, 1930); В.Г. Федоров. Прекрасная Эсмеральда. Эмигрантские рассказы (Ужгород: Школьная помощь, 1933); возможно, также брошюра: В.Г. Федоров. Мысли о Гоголе. Речь, произнесенная в День Русской Культуры в Ужгороде (Ужгород, 1934). Интерес Ремизoва к нему был спровоцирован боевыми выступлениями молодого писателя в журнале Меч.

294

Л. Гомолицкий, «Смерть бога», Меч. Еженедельник, 1934, № 15-16, 19 августа, стр. 14-18; № 17-18, 2 сентября, стр. 9-14.

295

По-видимому, в частных письмах к Гомолицкому. Краткая заметка (за подп. Ю.И.) – Новь. Седьмой сборник (Таллинн: Издание «Нови», 1934), стр. 106.

296

Гомолицкий прочел этот доклад 26 января 1935 г. См. хроникальную заметку:

«Домик в Коломне».

26-го января состоялось после рождественских вакаций собрание Домика. Л.Н. Гомолицкий прочел доклад о молодой русской зарубежной литературе. В прениях принимали участие: старшина «Домика» Д.В. Философов, Р. Блют, Е.С. Вебер, К.В. Заводинский, Вл. Стемпневский, Г. Стемповский и Ю. Чапский.

– Меч. 1935, № 5, 3 февраля, стр. 6. Этот доклад можно считать первой заявкой той концепции молодой эмигрантской поэзии, которая в завершенном виде выражена была книгой Гомолицкого Арион (1939).

297

Второе заседание общества – 17 ноября, на котором Е.С. Вебер-Хирьякова зачитала доклад Проблема бессмертия в творчестве Лермонтова – см. заметку в газ. Меч, 1934, № 28, 25 ноября, стр. 3.

298

Л.Г., «Лебединая карусель», Меч, 1934, № 31, 16 декабря, стр. 4.

299

Бем посвятил А.С. Головиной специальную статью в Мече задолго до выхода ее книжки. См.: А.Л. Бем, «Письма о литературе. Поэзия Аллы Головиной», Меч, 1933, № 289, 19 декабря; Альфред Людвигович Бем. Письма о литературе (Praha: Euroslavica, 1996), стр. 150-155. В другой статье он полемизировал с В. Смоленским, выступившим с высокомерным отзывом о сборнике А. Головиной. См.: А. Бем, «Программа и тактика (К нашим литературным нравам)», Меч, 1935, № 25, 28 июня, стр. 4.

300

Речь идет о попытке Гомолицкого в своей рецензии дать стихотворение Головиной «В ярмарочном тире» в исправленном виде.

301

Статья эта не обнаружена.

302

Редактор последовал совету Гомолицкого, расширив круг участников в восьмом сборнике Нови (оказавшемся и последним).

303

Эта поэма до нас не дошла. Ср. «Святочные октавы» (№ 315 нашего издания).

304

Это указание, объясняющее причину непоявления в газете Меч статьи о сборнике С. Барта Камни... Тени..., позволяет полагать, что Барт, ожидавший печатного отклика А.Л. Бема, просто счел другой отзыв из Праги недостаточно для его книги авторитетным. Ср.: Лазарь Флейшман, «Об этом издании и его составителе», в кн.: Соломон Барт. Стихотворения. 1915-1940. Проза. Письма. Изд. 2-е, доп. Подготовили Д.С. Гессен и Л.С. Флейшман (Москва: Водолей, 2008), стр. 294-295.

305

Об участнице «Скита» Т.В. Тукалевской (1905-1965, в замужестве – Голуб) см. справку в книге: «Скит». Прага. 1922-1940. Антология. Биографии. Документы (Москва: Русский Путь, 2006), стр. 580-582. Здесь помещено (стр. 584-584) и стихотворение ее «Скачет рыцарь конный на окне…», посланное А.Л. Бемом в газету Меч и опубликованное там 12 мая 1935 (№ 19, стр. 6).

306

Доклад А. Бема, по-видимому, послан в Варшаву не был.

307

Статья Гомолицкого об эмигрантской литературе была напечатана по-польски в майском номере возобновленного журнала Скамандер. См.: Lew Gomolickij, “Od pozarozumowości poprzez milczenia...”, Skamander. Miesięcznik poetycki. Rok 9, zeszyt 58 (1935, maj), str. 140-147. В русской печати основные положения Гомолицкий высказывал, начиная со «Свободы и лиры» (Меч, 1935, № 25, 28 июня, стр. 4-5), в ряде статей, а затем в вышедшей в 1939 году книге Арион.

308

См.: «Довид Кнут помят автомобилем», Меч, 1935, № 3, 20 января, стр. 2.

309

Русская читальня в Праге, выписывавшая газету Меч.

310

Вебер-Хирьякова.

311

А.Л. Бем, «О Н.П. Гронском и его поэме “Белладонна”», Меч, 1935, № 6, 10 февраля; Альфред Людвигович Бем. Письма о литературе (Praha: Euroslavica, 1996), стр. 201-205.

312

Предложение перепечатать «альпийскую поэму» «Белладонна» Гронского, впервые опубликованную – вскоре после смерти автора – в ежедневной парижской газете Последние Новости 9 декабря 1934 в сопровождении статьи Г.В. Адамовича.

313

Речь идет о книгах: Ю. Терапиано. Бессонница (Берлин: Парабола, 1935) и Ю. Мандельштам. Третий час. Третья книга стихов (Берлин: Парабола, 1935). О книге Терапиано в Мече писали С. Барт в отдельной рецензии (за подписью С.Б., 14 апреля) и А.Л. Бем в статье «Жизнь и поэзия» (21 апреля).

314

Бранд.

315

Вебер-Хирьяковой.

316

Доклад Философова на собрании 16 марта был посвящен «“русской душе”, как ее видят и понимают иностранцы» и состоял из разбора книг «Русская Душа» Жюля Легра, «Миф ХХ века» Альфреда Розенберга и «Восточное христианство и Россия, в связи с основами культуры западной и восточной» Богумила Ясиновского. См.: «Домик в Коломне. Собрание 16 марта», Меч, 1935, № 12, 24 марта, стр. 3.

317

Наталья Николаевна Сергиевская – писательница и поэтесса, жившая в Финляндии и печатавшаяся в Журнале Содружества и в Мече.

318

В.В. Морковин – поэт, участник «Скита».

319

Речь идет об ответах парижских поэтов на анкету в журнале Вестник (Брюссель), 1935, № 1. См. о ней в статье: ИА-ФЕТ Л. Гомолицкий, «Священная лира». Новь. Сб. 8 (Таллинн, 1935), стр. 153.

320

А. Бем, «Письма о литературе. Жизнь и поэзия», Меч, 1935, № 16, 21 апреля, стр. 6; Альфред Людвигович Бем. Письма о литературе (Praha: Euroslavica, 1996), стр. 210-213.

321

Речь идет о статье: Влад. Ходасевич, «Жалость и “жалость”», Возрождение, 1935, 10 апреля, стр. 5-6.

322

Иа-Фет, «Священная Лира», Новь. Восьмой сборник. Под редакцией П. Иртеля (Эстония: Издание «Нови», 1935), стр. 149-153.

323

Юрий Иваск, «Памяти Николая Гронского», Журнал Содружества, 1935, № 9, сентябрь, стр. 29-32.

324

Эта публикация не разыскана.

325

Lew Gomolickij, «Od pozarozumowości poprzez milczenia...», Skamander. Miesięcznik poetycki. Rok 9, zeszyt 58 (1935, maj), s. 140-147. Юлиан Тувим, который предполагал первоначально напечатать эту статью в Вядомостях Литерацких, сообщал об этом плане в письме к А.Л. Бему.

326

Алексей Ремизов. Оля. Повесть (Париж: Вол, 1927); Алексей Ремизов, «Оля», Последние Новости, 1933, 20 августа.

327

Ср.: Л. Гомолицкий, «Новь. Седьмой сборник под редакцией П. Иртеля. Таллин (Ревель). 1934», Меч, 1935, № 3, 20 января, стр. 6.

328

План издания «Писем о литературе» А.Л. Бема отдельной книжкой.

329

Подчеркнуто чернилами Гомолицким. Речь идет о статье: Георгий Адамович, «Золушка», Последние Новости, 1935, 16 мая, стр. 4.

330

Первая стихотворная книга Смоленского (1931).

331

Речь идет о стихотворении В. Смоленского «Они живут – нет, умирают – там…», впервые опублкованном в журн. Современные Записки, LVI (1934), стр. 207-208. Под названием «Стихи о Соловках» стихотворение включено в кн.: Владимир Смоленский. Наедине. Вторая книга стихов (Париж: «Современные Записки», 1938), стр. 57.

332

Лист с машинописным текстом двух фрагментов – «Все богоделанно в природе» и «Пятнадцать лет тому могли мы...» – и с указанием «(из новой поэмы)» находится в архиве Бема среди рукописей стихотворений Гомолицкого (№ 19). Оба отрывка вошли в «Эмигрантскую поэму», вышедшую в апреле 1936 г. в Таллинне. Первый, помимо того, был напечатан в пасхальном номере Меча за 1936 г. (№ 15, 12 апреля, стр. 8).

333

Это был другой кусок, напечатанный под названием «Из эмигрантской поэмы» в Мече, 1935, № 17 (пасхальный номер), 28 апреля, стр. 2. Он открывался строками:

Весь долгий год – чужой урок,

в трудах – и пот, и униженья.

Но есть в году счастливый срок –

надежды, Пасхи, Воскресенья!

334

«Тамбовская казначейша» Лермонтова.

335

Пушкинский цикл (1834).

336

Первая строка пушкинского «Домика в Коломне».

337

Е.С. Вебер.

338

Жизнь и смерть. Сборник памяти д-ра Николая Евграфовича Осипова. Под ред. А.Л. Бема, Ф.Н. Досужкова, Н.О. Лосского. Ч. 1 (Прага, 1935). Часть вторая вышла позже, в 1936 г. Об Н.Е. Осипове см.: Е. Соколинский, «Материалы пражского архива Н.Е. Осипова и психоанализ произведений русской классической литературы», Международная конференция «Русская, украинская и белорусская эмиграция в Чехословакии между двумя мировыми войнами. Результаты и перспективы исследованиий. Фонды Славянской библиотеки и пражских архивов». Прага, 14-15 августа 1995 г. Сборник докладов. Том 1 (Прага, 1995), стр. 265-273; M. Магидова, «Николай Евграфович Осипов в Праге (К вопросу о саморефлексии и самоидентификации первого популяризатора Фрейда в России)», Культура русской диаспоры. Саморефлексия и самоидентификация. Материалы международного симпозиума (Тарту, 1997), стр. 151-168; M. Магидова, «Русские эмигрантские “Афины” и место Н.Е. Осипова в них», Duchovní proudy ruské a ukrajinské emigrace v Československé republice (1919-19390 (Ménĕ známé aspekty). Pod redakcí L. Bĕloševské (Praha: Slovanský ústav AV ČR), pp. 204-258; она же: «Психоанализ в литературоведении эмиграции: Н Е. Осипов о трудах А.Л. Бема. Н.Е. Осипов. Новый подход к Достоевскому: Работы А.Л. Бема», А.Л. Бем и гуманитарные проекты русского зарубежья. Международная научная конференция, посвященная 120-летию со дня рождения. Сост., науч. pед. М.А. Васильевой (Москва: Русский Путь, 2008), стр. 400-454.

339

Стихотворение В. Смоленского «Они живут – нет, умирают – там…». Ср. о нем в статье Гомолицкого «Свобода и лира», Меч, 1935, № 25, 28 июня, стр. 4 и в рецензии В. Мансветова на «Полярную Звезду» (там же).

340

Перепечатано в том же номере Меча (1935, № 25, 28 июня, стр. 4).

341

См. объявление о предстоящем выходе книги:

«Готовится к печати и выйдет в сентябре первый выпуск “Писем о литературе” А.Л. Бема.

Содержание: О критике и критиках. – В защиту читателя. – О направлении “Чисел”. – О безответственности в поэзии. – “Индустриaльная подкова” Ал. Ремизова. – Культ Пушкина и колеблющие треножник. – Памяти Александра Блока. – Памяти Н.С. Гумилева. – Еще о Гумилеве. – Спор о Маяковском. – Об “упадочном” периоде русской литературы. – “Охранная грамота” Бор. Пастернака.

Первый выпуск, объемом в 4-5 печ. лл. выйдет осенью 1935 г. Цена 1-го вып. по предварительной подписке 1 зл. 20 гр. Подписка принимается через ред. газеты “Меч”, Варшава, Хотимская 35».

– Меч, 1935, № 26, 7 июля, стр. 3. Объявление репродуцировано в кн.: Альфред Людвигович Бем. Письма о литературе (Praha: Euroslavica, 1996), стр. <362> (илл.). Книжка не вышла.

342

«Эмигрантская поэма».

343

Датируется по содержанию. Написано на машинописи «Эмигрантской поэмы»: Literární archiv Památníku Národního písemnictví (Прага). Архив А.Л. Бема, cтихотворения Л. Гомолицкого, № 6. Здесь же – заметка Гомолицкого, задуманная, видимо, как предисловие к поэме:

«Поэзия – сила живая и жизненная, исток ее и место возвращения – жизнь; поэтому поэзия (настоящая поэзия, о ней речь) не может не быть связана с действительностью.

Наша действительность – исторична. Катастрофичность и героичность эпохи не может не отразиться в поэзии. Но здесь недостаточно простой реакции на явления внешнего мира – это еще не делает поэта. Действительность должна, преломляясь в индивидуальности поэта, преображаться творчеством. От созерцательности (подведения итогов нашего прошлого и настоящего) необходим переход к осознанию “законодательной” силы поэзии и к чаянию будущего. И надо взять на себя смелость законодательствовать, идти в жизнь – осознавать, преображать и направлять действительность.

Здесь не желание сделать поэзию средством, но желание вернуть ей ее настоящую силу. В силу своего существования поэзия (для поэзии) <зачеркнуто: преобразует мир входит> идет в жизнь и, если пожелает этого, преобразует ее.

Поэт должен неизбежно (к<а>к индивидуальность) осознать свое время в поэзии, а так как время это огромно во всех отношениях, тут неизбежен вопрос о переходе к большим поэтическим формам (обуславливающим время и место действия в поэтическом произведении). Стремление выразить эпоху не может не привести к большим полотнам.

В отличие от эпопеи, к которой стремятся в сов<етской> России, наша задача попытаться воскресить лирическую поэму. В связи с вопросом о лирической поэме должна возникнуть и тема лирического героя».

344

Л. Гомолицкий, «Свобода и лира», Меч, 1935, № 25, 28 июня, стр. 4-5.

345

Речь идет о статьях А. Бема «Программа и тактика (К нашим литературным нравам)» и Влад. Мансветова «Полярная Звезда. Литературный ежемесячник. № 1. Париж, Брюссель, 1935», напечатанных в том же номере на той же странице.

346

Рецензия эта о «Ските» появилась неделей позже. См.: Л. Г-ий, «Скит III. Прага 1935», Меч, 1935, № 26, 7 июля, стр. 6.

347

Отказ выпускать «Письма о литературе» отдельной книжкой.

348

«Парабола» – берлинско-парижское издательство, возникшее в 1931 г. См. о нем: Издательство и издательские организации русской эмиграции. 1917-2003 гг. Энциклопедический справочник (С.-Петербург: ФормаТ, 2005), стр. 203.

349

Отзыв о полученной в машинописи «Эмигрантской поэме».

350

Юрий Мандельштам. Третий час. Третья книга стихов (Берлин: Парабола, 1935).

351

О книге статей Бема О Пушкине, готовившейся к изданию в Ужгороде.

352

Скит. Сборник III, вышедший в июне 1935.

353

Приписки к письму, направленному Бемом Гомолицкому, касались вопросов подписки и оплаты.

354

В своих позднейших мемуарах З.А. Шаховская сообщала: «Меня, как и многих русских людей, связывают с Польшей семейные узы. Брат моей матери был женат на племяннице маршала Пилсудского задолго до того, как тот стал президентом молодой Польской республики. Мой дед, сенатор Свечинский, был поляк. Я уже не говорю о более дальном родстве с князьями Чвертинскими. Свекровь моей сестры Набоковой продолжала жить в своем имении на Немане, всего в нескольких километрах от советской границы, по ту сторону которой подобные имения были уже давно ликвидированы. Когда-то мой дядюшка Петр Нарышкин был назначен сверху предводителем дворянства одной из польских губерний, тогда как в России эта должность была выборной». – Зинаида Шаховская. Таков мой век. Перевод с французского (Москва: Русский Путь, 2008), стр. 340.

355

Парижско-брюссельский журнал молодых, прекратившийся на первом номере. Д.В. Философов писал 11 июня 1935 г. З.Н. Гиппиус: «Что касается Пол. Звезды, я ее мельком видел, но не читал. Г-жа Шаховская мне доверия не внушает. Сия дама была почему-то с Церковью в прошлом году и симпатии не завоевала. Ее же муж, Малевич-Малевский, отнюдь не герой моего романа. Тот факт, что он евразиец, да еще группы Сувчинского, тот факт, что он был еще очень недавно членом ред. коллегии вместе с Сувчинским и Святополк-Мирским, для меня отнюдь не безразличен». – Т.А. Пахмусс, «Страницы из прошлого. Переписка З.Н. Гиппиус, Д.В. Философова и близких к ним “в главном”», Памятники Культуры. Новые открытия. Письменность. Искусство. Археология (Москва: Наука, 1998), стр. 97. См. рец.: Влад Мансветов, «“Полярная звезда” Литературный ежемесячник. № 1. Париж. Брюссель. 1935», Меч, 1935, № 25, 28 июня, стр. 4.

356

Обсуждавшееся издание сборника статей А. Бема.

357

Сергей Юлианович Кулаковский (Sergiusz Kulakowski, 1892-1949) – польский литературовед, литературный критик, специалист по русской и польской литературам, сотрудник газ. За Свободу!

358

Ф.Ф. – Зелинский.

359

. В. Яновский. Любовь вторая. Парижская повесть (Париж: Объединение писателей в Париже, 1935). См. А. Бем, «О “Любви второй” В.С. Яновского», Меч, 1935, № 38, 29 сентября, стр. 6; Альфред Людвигович Бем. Письма о литературе (Praha: Euroslavica, 1996), стр. 231-235. В том же номере газеты напечата автобиографическая справка «В.С. Яновский», присланная им в Молву в ответ на анкету конца 1933 года, но до тех пор не опубликованная.

360

Поэты, группирующиеся вокруг издательства «Парабола».

361

См. вышедший под этим названием в 1938 г. сборник А. Ладинского.

362

«Эмигрантская поэма».

363

Ср.: Л.Г., «Смерть Бориса Поплавского», Меч, 1935, № 41, 20 октября, стр. 6.

364

Ремизов откликнулся на смерть Поплавского в своем письме Гомолицкому.

365

Владислав Ходасевич, «О смерти Поплавского», Возрождение, 1935, 17 октября, стр. 3; Владислав Ходасевич. Собрание сочинений в четырех томах. Том 2. Записная книжка. Статьи о русской поэзии. Литературная критика. 1922-1939 (Москва: Согласие, 1996), стр. 366.

366

В.В. Бранд.

367

А. Бем, «После Толстого (Из моих воспоминаний)», Меч, 1935, № 47, 30 ноября, стр. 5.

368

См. его мемуарную книгу: То, что вспоминается. Из семейных воспоминаний Николая Ефремовича Андреева (1908-1982). Том I-II. Под редакцией Е.Н. и Д.Г. Андреевых (Таллинн: Авенариус, 1996). См. также: Андрей Рогачевский, «Николай Андреев в Праге (1927-1945): материалы к библиографии», New Zealand Slavonic Journal, vol. 40 (2006), рр. 115-161.

369

Речь идет о восьмом сборнике Нови, оказавшемся последним.

370

«Эмигрантская поэма».

371

Это были статья о Цветаевой, позже напечатанная: «Попытка наметить тему. “Новые спартанцы”», Меч, 1936, № 10, 8 марта, стр. 6 и статья о Н.П. Гронском.

372

При переводе была напечатана статья Ю. Иваска: Juryj Iwask, «Piewca Pic-Madonny i trzech alpinistów», Kamena. Miesięcznik literacki. Rok III, nr. 5 (1936, styczeń), str. 88-90. Вскоре перевод вместе со статьей был выпущен отдельной книжкой.

373

Ремизов в Мече не печатался.

374

Бранд.

375

Антология русской зарубежной поэзии, составленная Г. Адамовичем и М. Кантором.

376

Mikołaj Gronskij, «Belladonna (Poemat Pic-Madonny i trzech alpinistów)», Kamena. Miesięcznik literacki. Rok III, nr. 5 (1936, styczeń), str. 91-93.

377

Анонимные инфoрмационные заметки и статья Гомолицкого «Надежды символ», Меч, 1936, № 4, 26 января, стр. 10. См. также: Г. Николаев, «О “Нови” № 8», Меч, 1936, № 7, 15 февраля, стр. 6.

378

См. разбор антологии Якорь – А. Бем, «Письма о литературе. В тупике», Меч, 1936, № 14, 5 апреля, стр. 3; Альфред Людвигович Бем. Письма о литературе, стр. 252-256; Якорь. Антология русской зарубежной поэзии. Под ред. Олега Коростелева, Луиджи Магаротто, Андрея Устинова (С.-Петербург: Алетейя, 2005), стр. 248-252.

379

Части ее печатались в Журнале Содружества.

380

Имеется в виду эвакуация библиотечных собраний в Ростов-на Дону в ходе Первой мировой войны.

381

«Ода смерти».

382

Две поэтические книжки Гомолицкого, вышедшие в Таллинне, – Дом. Цветник и Эмигрантская поэма.

383

Возможно, речь идет об отклике Гомолицкого на статью Ю. Мандельштама в Журнале Содружества. См: Г. Николаев, «Гамбургский счет», Меч, 1936, № 11, 15 марта, стр. 6; Якорь. Антология русской зарубежной поэзии. Под ред. Олега Коростелева, Луиджи Магаротто, Андрея Устинова (С.-Петербург: Алетейя, 2005), стр. 236-238.

384

Рафал Блют (1891– расстрелян в ноябре 1939) – польский литературный критик-русист, участник собраний «Домик в Коломне». См. о нем: «Słownik biograficzny autorów “Verbum”», Verbum (1934-1939). Pismo i środowisko. Materiały do monografii (Lublin: Towarzystwo naukowe Katolickiego Uniwersytetu Lubelskiego, 1976), str. 292-297.

385

А.Л. Бем, «Письма о литературе. О стихах Эмилии Чегринцевой», датир. 4 марта 1936, Меч, 1936, № 12, 22 марта; стр. 5. В статье попутно упомянута «Варшава» Гомолицкого.

386

«Милые девушки, верьте иль не верьте...» – Вл.Ходасевич. Путем зерна.

387

Гулливер, «Литературная летопись. “Формализм”», Возрождение, 1936, 26 марта, стр. 4.

388

А. Бем, «Письма о литературе. В тупике», Меч, 1936, 5 апреля, стр. 3; Альфред Людвигович Бем. Письма о литературе (Praha: Euroslavica, 1996), стр. 252-256.

389

Иван Кологривов, «Княгиня Екатерина Ивановна Трубецкая», Современные Записки, кн. 60 (1936), стр. 204-249 (очередной фрагмент из книги, посвященной жене декабриста С.П. Трубецкого).

390

«Книга о счастье» Н. Берберовой.

391

См.: А. Бем, «Письма о литературе. Человек и писатель (К статье Гайто Газданова “О молодой эмигрантской литературе”)», Меч, 1936, № 18, 3 мая, стр. 5; Альфред Людвигович Бем. Письма о литературе, стр. 257-261.

392

Mikołaj Gronskij. Belladonna. Z rosyjskiego spolszczył Kazimierz Andrzej Jaworski (Chełm: Biblioteka Kameny, 1936).

393

При Российском Обществе Молодежи (РОМ). См.: «В РОМе. Литературный кружок», Меч, 1936, № 11, 15 марта, стр. 7.

394

Номер от 22 марта 1936.

395

О Достоевском. III сборник статей под редакцией А.Л. Бема. А.Л. Бем. «У истоков творчества Достоевского. Грибоедов. Пушкин. Гоголь. Толстой и Достоевский» (Берлин: Петрополис, 1936).

396

Л. Гомолицкий, «Героический пафос», Меч, 1936, № 22, 31 мая, стр. 5.

397

Николай Гронский. Стихи и поэмы (Париж: Парабола, 1936); Борис Поплавский. Снежный час. Стихи 1931-1935 (Париж, 1936).

398

А. Бем, «Вскипевшая жизнь эмигранта. О стихах Льва Гомолицкого», Меч, 1936, 14 июня, стр. 5; Альфред Людвигович Бем. Письма о литературе, стр. 262-269.

399

Л. Гомолицкий, «В Гамбурге (В порядке “Гамбургского счета”)», Журнал Содружества, 1936, № 4 (40), стр. 27-30; Якорь. Антология русской зарубежной поэзии. Под ред. Олега Коростелева, Луиджи Магаротто, Андрея Устинова (С.-Петербург: Алетейя, 2005), стр. 243-247.

400

См. заметку Гомолицкого об этих – сан-францисском и белградском – изданиях: Н., «Новые книги», Меч, 1936, № 24, 14 июня, стр. 5.

401

Статья Бема по поводу посмертного сборника Н.П. Гронского напечатана в Мече 22 ноября 1936.

402

Lew Gomolickij, «Poezja w diasporze», Kamena. Miesięcznik literacki. Rok IV, nr. 2 (1936, październik), s. 42-44.

403

Lew Gomolicki, *** (Z nadludzkim, tępym tłuc wyrachowaniem) – «С нечеловеческим тупым расчетом…» – последнее стихотворение в книге Цветник. Дом (Таллинн, 1936), стр. 52.

404

Журнал Содружества. 1936, № 6 (42), июнь, стр. 2-5. В 1937 Л. Гомолицкий издал эту трехчастную «Балладу» вкупе с «Одой смерти» отдельной книжкой.

405

Е. Мустангова, «О стихах В. Саянова», Литературный Современник (Ленинград), 1934, № 9, стр. 106-120.

406

Первый сборник альманаха Круг (1936).

407

О книге Бема см. в статье: Л. Гомолицкий, «Пушкин и Достоевский», Меч, 1936, № 50, 13 декабря, стр. 6.

408

См. заметку, сообщавшую об отъезде Философова на лечение в Отвоцк и о том, что члены редакции его часто навещают. – «Болезнь Д.В. Философова», Меч, 1936, 31 мая, стр. 3.

409

А.Бем, «Судьба двух поэтов. Блок и Гумилев», Меч, 1936, №№ 28-31, 12, 19, 26 июля и 2 августа.

410

Статья вышла отдельной брошюрой в издании газеты «Меч».

411

21 июня 1936 прекратился ежедневный выход парижского Возрождения. После некоторых колебаний А.О. Гукасов 18 июля возобновил выход Возрождения как еженедельной субботней газеты.

412

Первое стихотворение из цикла Блока «На поле Куликовом».

413

А. Бем, «Вне жизни (Об альманахе Круг. Петрополис, 1936)», Меч, 1936, № 38, 20 сентября; Альфред Людвигович Бем. Письма о литературе, стр. 266-269.

414

В Калифорнийском Альманахе (Сан Франциско: Издание Литературно-Художественного Кружка города Сан Франциско, 1934) в разделе «Писатели о себе» были помещены автобиографические заметки Екатерины Бакуниной, Сергея Горного, Георгия Гребенщикова, В.Я. Ирецкого, В.В. Корсака, В.П. Крымова, Галины Кузнецовой, Александры Мазуровой, И.А. Матусевича, М.А. Осоргина, Н.А. Оцупа, Георгия Пескова, П.П.Тутковского и Юрия Фельзена.

415

Так как Новь после 8-й книжки (1935) больше не выходила, материал остался неопубликованным.

416

Очевидно, Ю. Иваску.

417

Влад. Мансветов, «Стихи Анатолия Штейгера (“Неблагодарность”. Париж, издание “Числа”, 1936)», Меч, 1936, № 38, 20 сентября, стр. 3.

418

Л. Гомолицкий, «Провинциальные мысли», Меч, 1936, № 37, 13 сентября, стр. 3 (очерк о поездке в августе на Волынь).

419

С курорта в Карловых Варах.

420

Вышедшая летом книга А.А. Кондратьева Славянские боги.

421

Эмилия Чегринцева. Посещения (Прага: Скит, 1936).

422

Речь идет о сонетах, составивших его книжку Славянские боги.

423

«Kronika słowiańska», Kamena, 1936, nr 1 (wrzesień), str. 26.

424

A. Puszkin. I. Domek w Kołomne. II. Mozart i Salieri. Przełożył Wł. Słobodnik (Warszawa, 1935). Иллюстрации, обложка и суперобложка к этому изданию были выполнены Л. Гомолицким. Книжка вышла в июне 1935.

425

Речь идет о книге стихотворных переводов Юлиана Тувима из Пушкина – Lutnia Puszkina.

426

О Достоевском. III сборник статей под редакцией А.Л. Бема. А.Л. Бем. «У истоков творчества Достоевского. Грибоедов. Пушкин. Гоголь. Толстой и Достоевский». Изд. «Петрополис», 1936.

427

Л. Гомолицкий, «Пушкин и Достоевский», Меч, 1936, № 50, 13 декабря, стр. 6.

428

Алексей Владимирович Камнев, учитель французского языка в русской гимназии в Моравской Тшебове. В 1935 г. она была объединена с русской гимназией в Праге и переехала туда.

429

По-видимому, князь Петр Дмитриевич Долгоруков (род. 1866, брат Павла Долгорукова, отправившегося в подпольную поездку в СССР и расстрелянного ГПУ в 1927 г.), видный общественный деятель, член партии кадетов, а в Праге – ряда эмигрантских общественных организаций. Арестован советскими карательными органами в 1945 г. и погиб в заключении в СССР.

430

Алла Головина сo своим мужем Александром Головиным в июле 1935 г. переселились во Францию.

431

Номер 74 поставлен дважды.

432

Даты проставлены над названиями, очевидно, самим Л. Гомолицким.

433

А. Бем, «Письма о литературе. Поэзия Ник. Гронского (Ко второй годовщине его смерти, 21-го ноября 1934 года)» (Альфред Людвигович Бем. Письма о литературе, стр. 274-277); Юрий Иваск, «Гронскому» («И восстал в изгнании поэт…»), Меч, 1936, № 47, 22 ноября, стр. 6.

434

В намечавшийся ретроспективный сборник «Скита» первоначально предполагалось поместить либо кусок из «Оды Смерти», либо из «Сотом вечности». См.: Л. Белошевская, «Пражское литературное содружество “Скит”», в кн.: «Скит». Прага. 1922-1940. Антология. Биографии. Документы (Москва: Русский Путь, 2006), стр. 38.

435

Л. Г-ий, «Эмилия Чегринцева. “Посещения”, изд. “Скит”. Таллин, 1936», Меч, 1936, № 45 (129), 8 ноября, стр. 6.

436

А. Бем, «Письма о литературе. О стихах Эмилии Чегринцевой», Меч, 1936, № 12, 22 марта, стр. 5; Альфред Людвигович Бем. Письма о литературе, стр. 247-251.

437

Ср. поэму Гомолицкого «Сотом вечности».

438

Ср. «Оду Смерти».

439

Таллиннское издание, вышедшее в апреле 1936 г.

440

Петр Прозоров (псевдоним П.Г. Калинина, род. 1889) – писатель, поэт и публицист, один из основателей варшавского Литературного Содружства. Выехал во Францию осенью 1931 г. и занялся ведением фермерского хозяйства, продолжая посылать свои сочинения в Варшаву.

441

Бем откликнулся на статью: Л. Гомолицкий, «Пушкин и Достоевский», Меч, 1936, № 50, 13 декабря, стр. 6.

442

В рождественском номере Меча целая страница (1937, № 1, 5-7 января, стр. 5) была отведена подборке «Молодая русская поэзия за рубежом». Туда вошли: Т. Ратгауз, «Исцеление», Арс. Несмелов, «Ловкий ты и хитрый ты…», Ант. Ладинский, «Ночью», Борис Поплавский, «В ярком дыме июньского дня…», Анатолий Штейгер, «Первый чуть пожелтевший лист…», Виктор Мамченко, «Из поэмы “С голубых высот”» (при полной публикации поэмы название ее было «С голубой высоты») и фрагмент «Из оды смерти» («На стол, символ гадальной карты…») Гомолицкого.

443

Речь идет о поэме «Сотом вечности» (№ 214).

444

А. Бем, «Письма о литературе. О бессмыслице в поэзии (Стихи Виктора Мамченко “Тяжелые птицы”. Париж, изд. Объединения поэтов и писателей, 1936)», Меч, 1936, № 52, 25-27 декабря, стр. 6; Альфред Людвигович Бем. Письма о литературе, стр. 278-281.

445

См.: А. Бем, «Письма о литературе. Чудо Пушкина», Меч, 1937, № 6, 14 февраля, стр. 3 (Альфред Людвигович Бем. Письма о литературе, стр. 282-285).

446

Бранд.

447

«Возмутила» Гомолицкого статья Г. Адамовича о книге А.Л. Бема О Пушкине (Ужгород, 1937) в номере Последних Новостей от 4 марта. Ответ Бема «Отзыв о несуществующей книге» был помещен в Мече 21 марта. См. также: Альфред Людвигович Бем. Письма о литературе (Praha: Euroslavica, 1996), стр. 286-287.

448

Георгий Клингер. Небесный плуг. См. рецензию: Л. Гомолицкий, «Георгий Клингер», Меч, 1937, № 9, 7 марта, стр. 6.

449

Среди сохранившихся книг личного собрания А.Л. Бема в Славянской библиотеке в Праге этих изданий нет. Ср.: «Вокруг “Скита”. Публикация О.М. Малевича», Ежегодник Рукописного отдела Пушкинского Дома на 1994 год (С.-Петербург: Академический проект, 1998), стр. 195.

450

«По плескам городских каналов...»

451

Л. Гомолицкий. Ода смерти. Баллада. Напечатано в количестве ста экземпляров в Зарубежье в тысяча девятьсот тридцать седьмом году (Zakł. Graf. P. Szwede, Warszawa).

452

«Роман» оборвался после публикации «Из Баллады» (Разговор человека с камнем), Газета РОМ'а, 1937, № 2, 15 января, стр. 3.

453

В Мече появились краткие заметки о двух выпусках издававшегося в Сан-Франциско журнала: Н. Л. Гомолицкий, «Новые книги», Меч, 1936, № 24, 14 июня, стр. 5 (в заметке рассказывалось о сборнике Литературная среда, вышедшем в Белграде, и о первом выпуске Земли Колумба) и Л. Гомолицкий, «Земля Колумба», Меч, 1937, № 10, 13 марта, стр. 6 (о втором выпуске калифорнийского журнала). Во втором выпуске появились автобиографические материалы об эмигрантских писателях; для сбора сведений о живших в Польше авторах редакция обратилась к Гомолицкому. На второй книжке (в которой, в частности, была помещена краткая статья, содержавшая отзыв об обеих книжках Гомолицкого, вышедших в Таллинне) издание Земли Колумба прекратилось.

454

. Бем уведомил Гомолицкого о том, что редакция ретроспективного сборника «Скита» от стихов Гомолицкого (фрагмента «Оды Смерти») отказалась, решив включить в издание лишь живущих в Праге участников кружка.

455

Ср.: Л. Гомолицкий, «Скит поэтов», Меч, 1937, № 27, 18 июля, стр. 6.

456

На этой дорогой бумаге печатались Числа, что вызывало язвительные замечания рецензентов За Свободу!.

457

А.Л. Бем, «Фауст» в творчестве Достоевского (Прага: Изд. Русского свободного университета, 1933).

458

См.: Г., «“Фауст” в творчестве Достоевского», Меч, 1937, № 21, 6 июня, стр. 6.

459

А. Бем, «Письма о литературе. О Евг. Замятине», Меч, 1937, № 19, 23 мая, стр. 6; Альфред Людвигович Бем. Письма о литературе (Praha: Euroslavica, 1996), стр. 291-294.

460

А.Л. Бем, «Письма о литературе. О парижских поэтах», Меч, 1937, № 25, 4 июля, стр. 5 (о новых сборниках Г. Иванова, А. Присмановой и А. Ладинского); Альфред Людвигович Бем. Письма о литературе (Praha: Euroslavica, 1996), стр. 295-298.

461

Г. Н-в, «Роман с Клио», Меч, 1937, № 25, 4 июля, стр. 6.

462

Л. Гомолицкий, «Вакансия поэта», Меч, 1937, № 43, 7 ноября, стр. 6.

463

Н.Е. Андреев должен был остановиться в Варшаве по дороге из Праги в Таллинн.

464

Вопрос поставлен в связи с работой Гомолицкого над «Антологией русской поэзии в Польше». Ср. справку о С. Жарине, предоставленную Гомолицким В.Ф. Булгакову – Валентин Булгаков. Словарь русских зарубежных писателей. Ред. Галина Ванечкова (NewYork: Norman Ross, 1993), стр. 53.

465

См.: Л. Гомолицкий, «На берегах Ярыни. Посвящается А.А. Кондратьеву», Меч, 1937, № 30, 8 августа, стр. 9.

466

А. Бем, «Письма о литературе. Книга “О Пушкине” Вл. Ходасевича (Берлин, “Петрополис”)», Меч, 1937, № 30, 8 августа, стр. 6-7; Альфред Людвигович Бем. Письма о литературе (Praha: Euroslavica, 1996), стр. 299-302.

467

А. Бем, «Вел. кн. Екатерина Павловна в роли дипломата (о книге: Н.А. Еленев. Великая княгиня Екатерина Павловна в Богемии в 1813 году. Прага. 1936)», Меч, 1937, № 29, 1 августа, стр. 6.

468

№ 25 Меча от 4 июля со статьями Бема и Гомолицкого.

469

Л. Гомолицкий, «Скит поэтов», Меч, 1937, № 27, 18 июля, стр. 6.

470

По-видимому, речь идет об И. Одоевцевой, направлявшейся через Варшаву в Ригу или из Риги в Париж.

471

Возможно, Татьяна Руднева; она сделала приписку на открытке Ник. Андреева, отправленной А.Л. Бему из Варшавы.

472

Антология русской поэзии в Польше.

473

Бем подчеркнул цифры карандашом.

474

Подчеркнуто А. Бемом.

475

Aбзац был обведен овалом и Булгаков внес помету: просмотреть.

476

Крестиком отмечены имена, перечеркнутые получателем письма, который таким образом указывал наличествующие у него справки.

477

Вопросительный знак поставлен получателем.

478

В письме Булгаков подчеркнул имена Клементьева, Луганова, Байкина, Бранда, Евреинова, Жарина, Колодия, Константиновича, Топольского, Чихачева, Барта, Прозорова, Клингера, Рудич, Оленина, Михайлова и перечеркнул крестиком имена лиц, справками о которых он, по-видимому, уже располагал: Хирьяков, Клементьев, Луганов, Байкин, Бранд, Жарин, Колодий, М. Константинович, Барт, Прозоров, Клингер, Оленин, Михайлов. Имя Веры Рудич (жившей в Дубно) тоже было сперва перечеркнуто, но потом перечеркивание было отменено. Внизу листа получатель записал: «Б. Евреинов (†1933), О. Колодий (†1937), М.К. Константинович. Ал. Топельского (?), Вера Рудич (подробно), В.С. Чихачев». Примечательно, что в письме нет никакого упоминания о Лидии Сеницкой, Петре Алексееве, Ваврике, Витязевском, Белоблоцком, Каценельсоне, Войцеховском.

479

Юрий Иваск. Северный берег (Зарубежье: Священная Лира, 1938) – первый его сборник.

480

В подборке «Русская поэзия за рубежом», наряду со стохотворениями З. Гиппиус, Ант. Ладинского, Виктора Мамченко, А. Штейгера, Юрия Иваска, Георгия Клингера, Татьяны Ратгауз, Эмилии Чегринцевой, было помещено и стихотворение К. Гершельмана «Было просто, очень просто…», Меч, 1938, № 1, 7 января, стр. 5.

481

Дмитрий Сергеевич Гессен (1916-2001). См. о нем: Лазарь Флейшман, «Об этом издании и его составителе», в кн.: Соломон Барт. Стихотворения. 1915-1940. Проза. Письма. Изд. 2, доп. (Москва: Водолей, 2008), стр. 301-304. В.Ф. Мансветов писал Д.С. Гессену 18 января 1938: «Напишите мне очень подробно о Вашем друге Гомолицком. Хотя я ровно ни в чем с ним не согласен и готов с ним ругаться 40 дней и 40 ночей подряд (оставив потоп без внимания), но что-то есть в нем, что меня трогает (в глубине души); он все-таки один из тех, кто самозабвенно, самоотверженно (и, может быть, самостоятельно) думает о судьбе человека и искусства (по-моему, не так думает, но хорошо, что думает)». – Literární archiv Památníku Národního písemnictví (Прага). Архив Д.С. Гессена.

482

См.: «Ода Парнасский склон» (№ 248).

483

А. Бем. Достоевский. Психоаналитические этюды (Прага: Петрополис, 1938). См. отзыв Гомолицкого: Г. Николаев, «Литературная биография Достоевского» Меч, 1938, № 29, 24 июля, стр. 6.

484

По-видимому, К.Ф. Тарановский (1911-1993), в будущем – известный филолог-стиховед, преподававший в Белградском, Калифорнийском (Лос-Анджелес) и Гарвардском университетах. Был членом группы «Литературная Среда» в Белграде. С февраля 1938 по июнь 1939 находился в Праге и занимался в Карловом университете.

См.: Дж. Бейли, Х. Баран, «Об авторе», в кн.: Кирилл Тарановский. О поэзии и поэтике (Москва: Языки русской культуры, 2000), стр. 9-12.

485

Эмилия Чегринцева. Строфы. Стихи (Зарубежье: Священная Лира, 1938). См.: Ник. Андреев, «“Строфы”. О стихах Э. Чегринцевой» Меч, 1938, № 25, 26 июня, стр. 6.

486

«Ода Парнасский склон» – № 248.

487

Подчеркнуто А.Л. Бемом.

488

Галина Степановна Гуляницкая – руководительница русской драматической студии в Варшаве, основанной ею и артистом МХТ В.И. Васильевым-Сикевичем в 1933 г. и преобразованной в 1935 в постоянный русский театр. См.: Е.Н. Л. Гомолицкий, «У Г.С. Гуляницкой (Беседа о Русском театре)», Меч, 1936, № 16, 19 апреля, стр. 6; Н., «Русский театр в Варшаве. Беседа с Г.С. Гуляницкой», Меч, 1937, № 24, 26 июня, стр. 5; Л.Г., «“Гроза” в Русской Драматической Студии», Меч, 1938, № 11, 19 марта, стр. 7. См. также: Т. Исмагулова, «Актеры Пражской группы МХТ – создатели Русского театра в Варшаве (В.И. Васильев-Сикевич и Г.С. Гуляницкая)», Международная конференция «Русская, украинская и белорусская эмиграция в Чехословакии между двумя мировыми войнами. Результаты и перспективы исследованиий. Фонды Славянской библиотеки и пражских архивов». Прага, 14-15 августа 1995 г. Сборник докладов. Том 2 (Прага, 1995), стр. 777-785. Группа просуществовала до 1939 г. и возобновила свою работу в Варшаве осенью 1940 года. См. отчет об открытии сезона: С. Москвин С.М. Кельнич, «Письмо из Варшавы (От варшавского корреспондента “Нового Слова”)», Новое Слово (Берлин), 1940, № 40, 29 сентября, стр. 6.

489

А. Бем, «Письма о литературе. “Священная Лира”», Меч, 1938, № 23, 12 июня, стр. 6; Альфред Людвигович Бем. Письма о литературе, стр. 321-324.

490

Отзыв Ходасевича появился в Возрождении 10 июня, Г. Адамовича – в Последних Новостях 12 мая. Последнему отвечал А. Бем в статье «Священная Лира».

491

Jan Krzesławski Jan Cynarski, «Czy St. Brzozowski był szpiegiem... Teczka St. Brzozowskiego znajduje się w Instytucie im. J. Piłsudskiego. Rewelacyjny dokument stwierdzający winę polskiego pisarza», Ilustrowany Kurier Codzienny, 1938, nr 219 (10.08), str. 3. О деле С. Бжозовского, польского мыслителя, писателя и литературного критика (1878-1911), ложно обвиненного В.Л. Бурцевым (одновременно с разоблачением Азефа) в провокаторстве, см.: Лазарь Флейшман. Материалы по истории русской и советской литературы. Из Архива Гуверовского Института (Stanford, 1992) (Stanford Slavic Studies. Vol. 5), стр. 95-100.

492

Witold Klinger. Stanisław Brzozowski jako człowiek (Kraków: Nakładem autora, 1912); Witold Klinger, «O rehabilitację męczennika. Sprawa Stanisława Brzozowskiego. „Prawda” Bakaja w świetle oświadczeń Stołypina», Wiadomości Literackie, 1926, nr. 42, str. 2; W. Klinger. Sprawa St. Brzozowskiego (Kraków: Nakładem autora, 1932); W. Klinger, «Sprawa Stanisława Brzozowskiego w jej dotychczasowym przebiegu», Wiedza i Życie, 1935, nr. 7 (lipiec), str. 526–542.

493

Witold Klinger, «Nieoczekiwana ofensywa», Wiedza i Życie, 1938, nr. 11 (listopad), str. 756.

494

Г. Николаев, «Литературная биография Достоевского», Меч, 1938, № 29, 24 июля, стр. 6.

495

«Зарубежное издательство “Священная Лира” готовит к печати новый цикл стихотворений Георгия Клингера». – «Литературная хроника», Меч, 1938, № 35, 4 сентября, стр. 6.

496

См. № 249 нашего собрания.

497

Л. Гомолицкий, «“В венке из воска”. Борис Поплавский. “Флаги”, “Снежный час”, “В венке из воска”, “Из дневников 1928-1935”», Меч, 1938, № 47, 26 ноября, стр. 6.

498

Неразобранные адресатом выражения в письме Гомолицкого.

499

Неразобранные адресатом выражения в письме Гомолицкого.

500

Здесь машинописный текст сменяется автографом.

501

При публикации справки в словаре Булгаков сократил ее и внес исправления. См.: Валентин Булгаков. Словарь русских зарубежных писателей. Редактор Галина Ванечкова (New York: Norman Ross, 1993), стр. 43. Далее следует приложение к письму Гомолицкого «Литературные кружки в Варшаве», напечатанное на машинке.

502

См. Булгаков, Словарь, стр. 221.

503

См: «В литературном “Содружестве”», За Свободу!, 1930, № 282, 16 октября, стр. 3-5; № 283, 18 октября, стр. 4.

504

Вычеркнуто чернилами.

505

Эта справка практически дублирует как раз эту «некрологическую» заметку самого Гомолицкого. См.: Е.Н., «Варшавское Литературное Содружество закрылось», Новь. 8 (Таллин, 1935), стр. 170-171. Ср. Булгаков. Словарь, стр. 212.

506

Ср. Е.Н., «Домик в Коломне», Новь 8 (1935), стр. 169-170; Булгаков. Словарь, стр. 209.

507

«Цветник»; «Ермий».

508

«Совидец».

509

Даты выхода книг вписаны Гомолицким над строкой.

510

Ср. мотив ненайденности могилы деда – в поэме «Варшава» (1934).

511

См. об этой иконе: А.Н. Грабар. Нерукотворный Образ Ланского собора (Прага, 1930) (Ζωγραφικα. Вып. 3).

512

Имя Клюева вписано Булгаковым от руки.

513

Пушкин, «Дар напрасный, дар случайный…», 1828.

514

Валентин Булгаков. Эдгар Поэ. Драма в 5 действиях и 7 сценах (Тяньцзин: Издательство А.И. Серебренников и Ко., 1940).

515

Ср. газетное сообщение: «В.Ф. Булгаков, автор двух пьес из жизни Льва Толстого (“На Кресте”) и Эдгара По, из которых одна ставилась русским театром в Риге, написал новую драму, посвященную князю Павлу Дмитриевичу Долгорукову, отправившемуся в свое время в Россию, чтобы “самому все увидеть” и там трагически погибшему». – Г. Рубанов, «Пражская хроника (От собственного корреспондента “Нового Слова”)», Новое Слово (Берлин). 1940, № 39, 22 сентября, стр. 4.

516

То есть две даты: 15 мая и 24 мая 1941.

517

Михаил Рекало.

518

П. Буланже. Жизнь и учение Конфуция. Составил П.А. Буланже. Со статьей гр. Л.Н. Толстого «Изложение китайского учения» (Москва: Посредник, 1903).

519

Ошибка Гомолицкого – не Лаврентьева, а Леонтьева. См.: Сы-Шу-Гси (то есть четыре книги с толкованиями). Книга первая философа Конфуциуса. Перевел с китайского и маньчжурского на российский язык надворный советник Алексей Леонтьев (С.-Петербург, при Императорской Академии Наук, 1780); Джун-Юн, т.е. закон непреложный. Из преданий Китайского философа Кун-Дзы. Перевел с китайского и маньчжурского на российский язык коллегии иностранных дел канцелярии советник Алексей Леонтьев (С.-Петербург: при Императорской Академии Наук, 1784).

520

Witold Andrzej Jabłoński (1901–1957) – выдающийся польский китаевед, ученик Марселя Гранэ, после войны – профессор Варшавского университета.

521

«Совидец».

522

Бранд.

523

Берлинская газета, созданная в 1933 году как орган нацистской пропаганды в русской среде. С 1934 редактировалась В.М. Деспотули (зимой 1933-34 года, перед своим назначением в Новое Слово, бывшим берлинским корреспондентом варшавской Молвы). Выходила раз в неделю. С началом войны Новое Слово широко распространялось и в оккупированных странах Центральной и Западной Европы.

524

А.Л. Бем, очевидно, сообщил Гомолицкому о Новостях. Русский периодический литературно-информационный орган в Чехословакии (Прага), в номере которого от 1 декабря 1940 г. была помещена большая информационная статья о докладе В.Ф. Булгакова о работе над Словарем русских зарубежных писателей. Там упоминалась роль Л. Гомолицкого в этом проекте. См.: Рашит Янгиров, «К истории издания Словаря русских зарубежных писателей В.Ф. Булгакова», From the Other Shore: Russian Writers Abroad. Past and Present. Vol. 1 (2001), pp. 71-80.

525

А. Мицкевич. Крымские сонеты. Перевод Л. Гомолицкого. – ГАРФ, фонд 6784, оп. 1, ед. хр. 50. См. в разделе стихотворных переводов в настоящем издании.

526

Квадратные скобки в оригинале.

527

Георгий Голохвастов. Гибель Атлантиды. Поэма (Нью-Йорк: Издание Общества ревнителей русской изящной словесности, 1938). См. также: Георгий Голохвастов. Гибель Атлантиды. Стихотворения. Поэма. Составление, подготовка текста В. Резвого (Москва: Водолей, 2008); Георгий Голохвастов. Лебединая песня. Несобранное и неизданное. Составление и подготовка текста В.А. Резвого (Москва: Водолей, 2010).

528

Квадратные скобки в оригинале. Валерий Брюсов написал предисловие к книге Клюева «Сосен перезвон» (Москва: В.И. Знаменский и Ко, 1912). Эпиграфом к книге взята строка из Тютчева «Не то, что мните вы, – природа...».

529

Так у Булгакова.

530

Булгаков соединяет стрелкой слова «ямбы» и «автобиографическое». Ср. «Варшава».

531

Феску привез гость.

Content

Сочинения русского периода
в трех томах

СТИХОТВОРНЫЕ ПРОИЗВЕДЕНИЯ

Стихотворения, не вошедшие в печатные и рукописные  сборники или циклы и извлеченные из периодических изданий и рукописей

397 Блаженство

398 Взятие города (Отрывок)

399 Жатва

400 И. Бугульминскому

401 Памяти Исидора Шараневича

402 Голос из газетного подвала

403 Голос из газетного подвала. II. Дорожное распятие

404 Бог

405 Любовь

406 Земной рай

407 Голем

408 Наше сегодня

409 Бог

410 Памяти Бориса Буткевича

411

412

413

414 Белые стихи

415

416 Солнце

417 Солнце

418

419 Дополнение к ОДЕ II

Рукописные тексты

420

421

422

423

424

425

426 3 Из «Петруши»  Часть вторая

427 Сын века (сонет)

428

429 Жатва

430

431 2 Самосознанье

432

433

434

435

436

437 2 Песня

438 4 Полевой отшельник

439

440 8 Сын филимона (силлабические стихи)

441 2 Polonia

442 3 Облачный город

443 4 поэту (13.8)

444

Варианты

76

209

211 А ЭМИГРАНТСКАЯ ПОЭМА

211 В ЭМИГРАНТСКАЯ ПОЭМА

212 СМЕРТИ

214 Сотом вечности

237

Примечания

К разделу «Стихотворения, не вошедшие в печатные и рукописные сборники или циклы и извлеченные из периодических изданий и рукописей»

СОВИДЕЦ

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Примечания составителей

Набросок начала 10-й главы «Совидца» (1940 г.)

глава десятая (начало)

Примечания составителей

СОВИДЕЦ  II

Примечания

Примечания составителей

Материалы к переделке «Совидца»

Примечания составителей

РОМАН В СТИХАХ

Глава первая редакция первая

Глава первая редакция вторая

Глава вторая

Матерьялы к третьей главе

1. В планах

2. Язык

3. Домик в Коломне

4. Из писем, дневников...

Глава четвертая  Дом

Глава пятая

Примечания составителей

ПРИЛОЖЕНИЕ

СТИХОТВОРЕНИЯ  Льва Николаевича Гомолицкого 1916–1918

1

2 Тучка

3

4

5

6

7 Парус

8 Парус

9

10

11 Сон

12

13 Цветочек

14

15

16 Вперед

17 Смертный и полубогиня

18 Радостная весть

19 Он и она

20 Вакханка

21 Классические розы

22 Трилогия жизни

I Классическая роза

II Лилия

III Нарцисс

23 Лотос (из Гейне)

24

25

26

27

28

29

30 Подражание Горацию

31 Девичьи ночи (из Шевченки)

32

33

34 Размышление (из Гете)

35

36 Глаза

37

38 Посвящается труженикам типографии Ц. Шейнерберг

БАЛЛАДЫ

39 Отцеубийца

40 Незваный гость (Фабула Лермонтовского «гостя»)

41 Месть (из Уланда)

42 Кларисса

43 Вальтасар

44 Чудесный рог (Легенда)

45 Мстислав Смелый

46 Аинули (Сартская легенда)

47 ЛИЛИ  Роман

Примечания составителей

СТИХОТВОРНЫЕ ПЕРЕВОДЫ

1 Единорог*

2 Елизавета Шемплинская  Сантиментальное

3 Владимир Слободник  Гетто

Адам Мицкевич  КРЫМСКИЕ СОНЕТЫ

ПРЕДИСЛОВИЕ КРЫМСКОЕ ПУТЕШЕСТВИЕ И СОНЕТЫ

1 Дорога в Россию

2 Таврида

3 Сонеты

4 Форма Сонетов

5 Форма перевода

Приложение  Несколько дат из жизни Мицкевича в России

Библиография

КРЫМСКИЕ СОНЕТЫ

1. АККЕРМАНСКИЕ СТЕПИ

2. МОРСКАЯ ТИШЬ

3. НА ПАРУСАХ

4. БУРЯ

5. ВИД ГОР СО СТЕПЕЙ КОЗЛОВА

6. БАХЧИСАРАЙ

7. БАХЧИСАРАЙ НОЧЬЮ

8. ГРОБНИЦА ПОТОЦКОЙ

9. МОГИЛЫ ГАРЕМА

10. БАЙДАРЫ

11. АЛУШТА ДНЕМ

12. АЛУШТА НОЧЬЮ

13. ЧАТЫРДАГ

14. ПИЛИГРИМ

15. ДОРОГА НАД ПРОПАСТЬЮ В ЧУФУТ-КАЛЕ Мирза и Пилигрим

17. РУИНЫ ЗАМКА В БАЛАКЛАВЕ

18. АЮДАГ

ЯСТРЕБ

Примечания Мицкевича

Примечания к переводам

Примечания составителей

ИЗ ПЕРЕПИСКИ

1. Гомолицкий – А.Л. Бему

1 Вечерняя Богу

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

2. Гомолицкий – Бему

3. Гомолицкий – Бему

4. Гомолицкий – Бему

5. Гомолицкий – Бему

6. Гомолицкий – Бему

7. Гомолицкий – Бему

8. Гомолицкий – Бему

9. Гомолицкий – Бему

10. Гомолицкий – Бему

11. Гомолицкий – Бему

12. Гомолицкий – Бему

13. Гомолицкий – Бему

14. Гомолицкий – Бему

15. Гомолицкий – В.Ф. Булгакову

16. Гомолицкий – Булгакову

17. Гомолицкий – Булгакову

18. Гомолицкий – Булгакову

19. Гомолицкий – Бему

20. Гомолицкий – Бему

21. К.А. Чхеидзе – Гомолицкому

22. Гомолицкий – Чхеидзе

23. Чхеидзе – Гомолицкому

24. Гомолицкий – Чхеидзе

25. Гомолицкий – Бему

26. Гомолицкий – Д. Кнуту

27. Гомолицкий – Чхеидзе

28. Гомолицкий – Чхеидзе

29. Гомолицкий – Чхеидзе

30. Гомолицкий – А.М. Ремизову

31. Гомолицкий – Чхеидзе

32. Гомолицкий – Ремизову

33. Гомолицкий – Кнуту

34. Гомолицкий – Бему

35. Гомолицкий – Ремизову

36. Гомолицкий – Чхеидзе

37. Гомолицкий – Ремизову

38. Гомолицкий – Бему

39. Гомолицкий – Ремизову

40. Гомолицкий – Бему

41. Гомолицкий – Бему

42. Гомолицкий – Бему

43. Гомолицкий – Бему

44. Гомолицкий – М.Л. Кантору

45. Гомолицкий – Ремизову

46. Гомолицкий – Бему

47. Гомолицкий – Бему

48. Гомолицкий – Бему

49. Гомолицкий – Бему

50. Гомолицкий – Бему

51. Гомолицкий – Бему

52. Гомолицкий – Бему

53. Гомолицкий – Бему

54. Гомолицкий – Бему

55. Гомолицкий – Ремизову

56. Гомолицкий – Бему

57. Гомолицкий – Ремизову

58. Гомолицкий – Ремизову

59. Гомолицкий – Бему

60. Гомолицкий – Бему

61. Гомолицкий – Бему

62. Гомолицкий – Д.В. Философову

63.  Гомолицкий – Ремизову

64. Гомолицкий – З.А. Шаховской

65. Гомолицкий – Бему

66. Гомолицкий – Ремизову

67. Гомолицкий – Ремизову

68. Гомолицкий – Бему

69. Гомолицкий – Ремизову

70. Гомолицкий – Ремизову

71. Гомолицкий – Бему

72. Гомолицкий – Бему

73. Гомолицкий – Ремизову

74. Гомолицкий – Ремизову

75. Письмо в редакцию

76. Гомолицкий – Бему

77. Гомолицкий – Бему

78. Гомолицкий – Бему

79. Гомолицкий – Бему

80. Гомолицкий – Бему

81. Гомолицкий – Бему

82. Гомолицкий – Ремизову

83. Гомолицкий – Бему

84. Гомолицкий – Ремизову

85. Гомолицкий – Бему

86. Гомолицкий – Бему

87. Гомолицкий – Ремизову

88. Гомолицкий – Бему

89. Гомолицкий – Булгакову

90. Гомолицкий – Бему

91. Гомолицкий – Ремизову

92. Гомолицкий – Бему

93. Гомолицкий – Бему

94. Гомолицкий – Бему

95. Гомолицкий – Э.K. Чегринцевой

96. Гомолицкий – Бему

97. Гомолицкий – Бему

98. Гомолицкий – П.П. Балакшину

99. Гомолицкий – Бему

100. Гомолицкий – Бему

101. Гомолицкий – Бему

102. Гомолицкий – Бему

103. Письмо в редакцию

104. Гомолицкий – Булгакову

105. Гомолицкий – Бему

106. Гомолицкий – Чегринцевой

107. Гомолицкий – Бему

108. Гомолицкий – Бему

109. Гомолицкий – Чегринцевой

110. Гомолицкий – Чегринцевой

111. Гомолицкий – Бему

112. Гомолицкий – Бему

113. Гомолицкий – Бему

114. Гомолицкий – Бему

115. Гомолицкий – А.П. Дехтяреву

116. Гомолицкий – Бему

117. Гомолицкий – Булгакову

118. Гомолицкий – Бему

119. Гомолицкий – Булгакову

120. Гомолицкий – Булгакову

121. Гомолицкий – Булгакову

122. Гомолицкий – Булгакову

123. Булгаков – Гомолицкому

124. Гомолицкий – Булгакову

125. Гомолицкий – Бему

126. Гомолицкий – Булгакову

Приложение  Материалы к докладу В.Ф. Булгакова «Поэзия Льва Гомолицкого»

Примечания