Наталья Батракова

Миг бесконечности

Том 2

Часть третья

В ней все не так и все не то:

Дерзка, не в меру горделива,

Упряма, чересчур умна,

Не так уж, в общем-то, красива.

В ней все не так, не эталон,

Но что-то все-таки пленяет…

От взгляда светится душа,

И нежностью переполняет.

Не совладать с самим собой,

Сплошное самоистязанье.

Уста сковало немотой:

Так страшно вымолвить признанье,

Что столько лет ее искал!

Душой все это понимаешь…

…Так что ж ты смотришь ей вослед?

Зачем ее ты отпускаешь?..

1

Катя открыла глаза и близоруко прищурилась: белые стены, белая мебель, белая постель, белая тюлевая занавеска.

«И на душе точно так же белым-бело, празднично, торжественно, — прислушалась она к себе и улыбнулась. — Какая сказочная ночь! Именно о такой ночи я мечтала всю жизнь! Какой же он красивый, сильный, нежный, внимательный! Почти принц… Не зря говорят: все, что ни делается, к лучшему. Второй мужчина в моей жизни… И все совершенно иначе… Как же хорошо…» — почувствовав пробежавшую по телу волнительную дрожь, она закрыла глаза.

Сквозь неплотно прикрытую дверь из гостиной в спальню проник далекий механический звук, затем послышались приближающиеся шаги, и в комнату кто-то вошел. Чуть размежив ресницы, Катя рассмотрела туманное очертание мужской фигуры в белом халате: сбросив его на банкетку, фигура стала медленно поворачиваться. Заметив это, Катя снова сомкнула веки и притворилась спящей.

Вадим, принеся с собой тонкий аромат свежесваренного кофе, осторожно заполз под одеяло, глубоко вздохнул и замер. Так прошло несколько минут. Устав чего-то ждать, Катя приоткрыла глаза. Ладышев лежал на спине и, подложив руки под голову, смотрел в потолок.

Затаившись, она принялась внимательно рассматривать его профиль: большой лоб, лохматые горбики бровей, прямой нос, глубокая линия плотно сжатых пухлых губ, волевой подбородок, мощный торс, покрытый довольно густой темной растительностью.

«Аполлон да и только, — она расстроенно вздохнула: — А рядом с ним — бесформенный сдутый шарик. И всему виной очередной курс гормонов, который даже не пригодился. Надо срочно сесть на диету! Завтра же. Купить весы и записаться на массаж. Может, хоть за эти нервные недели немного похудела. Если возьмусь за себя, к Новому году вполне смогу вернуть более-менее приличную форму».

Воодушевленная этой идеей, она решила, что пора «просыпаться», и пошевелилась под одеялом.

— Проснулась? — тут же отреагировал Вадим и посмотрел на часы на руке: — Половина одиннадцатого. Как спалось?

— Хорошо… Даже очень… — потянулась она под одеялом. — Доброе утро! Такой аромат… Ты сварил кофе?

— Да, сварил, — кивнул он. — Вернее, кофе-машина сварила.

— Обожаю кофе по утрам!

Оживившись, она присела на кровати, подложила под спину подушку, прикрыла грудь одеялом и, заметив во взгляде Вадима недоумение, неуверенно спросила:

— Что-то не так?

— …Ты хочешь пить кофе в постели???

— А что? Чашечка утреннего кофе мне не повредит.

Прищурившись, она посмотрела на белую прикроватную тумбочку с другой стороны кровати, повернулась к своей, задержала близорукий взгляд на белоснежном постельном белье. Чашки с кофе нигде не наблюдалось. Скорее всего, приятный аромат приплыл в спальню вслед за хозяином. А она, глупая, решила… Привычка: по утрам Виталик частенько оставлял для нее на прикроватной тумбочке чашку с кофе. От этого дразнящего запаха она и просыпалась.

— Вообще-то, можно и на кухне выпить, — смутилась она, поняв, что допустила какую-то оплошность. — У тебя есть еще один халат?

— Нет.

— Свой можешь одолжить?

— Держи.

Повернувшись спиной, Катя набросила на плечи пушистый махровый халат, опустила ноги на пол.

«Холодный, — тут же отметила она. — И не только пол. Похоже, красивая ночная сказка растаяла вместе с остатками сна: ни тебе „доброго утра“, ни нежности, ни теплоты. Размечталась: кофе в постель! Судя по всему, „половина одиннадцатого“ — не что иное, как намек: пора и честь знать! Черт! Где же я оставила вчера линзы? Кажется, рядом с умывальником».

Прошлепав босыми ногами до двери ванной, совмещенной с хозяйской спальней, Катя закрыла за собой дверь, прислонилась спиной к кафельной стене и осмотрелась: просторная комната с джакузи, большой душ-кабиной, с безупречной по стилю и чистоте сантехникой и окном в полстены. С вечера все это разглядеть ей не удалось, не до того было.

«А за окном на самом-то деле серо и мрачно, — подойдя ближе, заглянула она в приоткрытые жалюзи. — Снег метет, погода — дрянь. Хорошо хоть здесь пол подогревается. Так, все ясно. Надо принять душ и собираться», — стянула она с плеч халат.

Однако с душем никак не получалось. Угловая стойка в кабине, изобиловавшая краниками и кнопочками, жила своей интересной жизнью и категорически отказывалась подчиняться Кате: то холодная вода, то горячая, то больно бьющие одиночные боковые струи, то ледяной поток как из ведра. Взвизгнув несколько раз от неожиданности, она покинула кабину.

«Навороченная, как и сам хозяин», — раздраженно подумала она и в сердцах хлопнула дверцей.

Волшебное состояние, в котором она проснулась, исчезло напрочь.

Линзы нашлись на туалетном столике, одежда — на банкетке, нижнее белье — на полу, рядом с белоснежной корзиной. В какой последовательности они попали ночью на эти места, помнилось плохо. Да и не очень-то хотелось вспоминать: с каждой минутой на душе становилось все более обидно и досадно… Она здесь лишняя. Точно так же, как могут быть лишними в этой квартире не подходящие к интерьеру сувениры, картины или подаренные ею накануне тапочки.

Когда Катя вышла из ванной, в спальне никого не было, огромная кровать была аккуратно застелена белым покрывалом. Никаких следов романтической ночи. В гостиной и на кухне они тоже отсутствовали. Обеденный стол убран так же тщательно, как и спальня: ни посуды, ни подсвечника, ни скатерти. Словом, ничего, что напоминало бы о вчерашнем вечере.

Маленькая чашечка кофе одиноко дожидалась ее на барной стойке. Сложив руки на груди, хозяин стоял у окна и сосредоточенно рассматривал заснеженный пейзаж. Словно только того и ждал, чтобы гостья за его спиной быстрее ретировалась.

«И когда он все успел? — ступая на цыпочках в сторону прихожей, в очередной раз удивилась Катя. — Вряд ли в выходной день приходила домработница. Значит, он почти не спал. Или очень рано проснулся, потому что не мог спать. Почему? Потому что в его кровати оказалась женщина, а теперь вот он не знает, как ее, дуру, отсюда выпроводить… Идиотка! — принялась она себя ругать и, подвернув джинсы, стала быстро обуваться. — Разомлела, размечталась! „Как спалось?“ — передразнила она про себя Ладышева. — В том-то и дело, что очень хорошо спалось!»

— Ты куда? — вдруг услышала она голос. — А кофе?

— Спасибо, я… Забыла предупредить: с некоторых пор по утрам я пью исключительно чай.

Обувшись, она одну за другой одернула штанины, отодвинула дверь встроенного шкафа, коснулась рукой куртки.

— Чай так чай. Куда ты? Не спеши… — как-то неуверенно предложил он.

— Ну что ты! Мне давно пора, — насмешливо отказалась Катя. — Извини, что посмела посягнуть на твои холостяцкие покои. Не исчезла, как положено, ни свет ни заря, позволила себе понежиться в твоей постели. Не обучена. Ты бы предупредил, как принято от тебя по утрам уходить: я бы тихонечко, по стеночке.

— Катя, ты… Что с тобой? Ты неправильно все понимаешь, — Вадим в растерянности замялся, затем, словно собравшись с духом, признал: — Если уж на то пошло, в этой квартире действительно никогда не ночевали женщины.

— Ай-яй-яй! Бедолага! — посочувствовала она, набросила на плечи куртку, просунула в нее руки, застегнула молнию и подхватила стоявшую рядом сумку. — Как же тебе было неуютно в собственной спальне. Мог бы мне и в кабинете постелить, чай, не принцесса. И исчезла бы ранехонько, не шурша… Так что все я правильно поняла, Вадим. Хорошего тебе дня! Дверь только помоги открыть, чтобы я ненароком твои замки не сломала.

— Подожди, не уходи. Успокойся. Наверное, я в чем-то не прав…

— Ты всегда и во всем прав, так что не оправдывайся. Открой, я спешу. У меня встреча с мужем.

— Понятно… Теперь решила пойти на мировую? — Вадим бросил на нее изучающий взгляд.

«Ага, именно для этого я с тобой и переспала! — по-своему истолковала она его вопрос. — А что, теперь квиты! Он хотя бы понимает, на что намекает? — разозлилась Катя. — Может, послать его?»

— Как знать! В свете последних событий, возможно, имеет смысл помириться. Как говорила моя бабушка, надо хорошо подумать, стоит ли менять быка на индыка, — язвительно добавила она, что, несомненно, бросало тень на некие мужские достоинства Вадима.

— Тебя подвезти? — тем не менее, следуя правилам хорошего тона, предложил Вадим, поворачивая замки.

— Спасибо, сама доберусь. Не царское это дело — развозить по домам заспавшихся подружек. Бывай! — бросила она, решительно шагнула на площадку, быстро пересекла общий с соседней квартирой тамбур и поспешила к лифту.

Торопливо шагнув в раскрытые двери, она нажала кнопку, прислонилась к зеркальной стенке и закрыла глаза.

«Дура, какая же я дура! — принялась она себя ругать. — Ну почему я уродилась на свет такой дурой?»

Только она успела так подумать, как сверху что-то заскрежетало, лифт, спустившись на пару этажей, неожиданно дернулся и остановился.

«Застрял, — поняла Катя. — Только этого мне сегодня не хватало для полного счастья!» — и в сердцах принялась нажимать все кнопки подряд.

Никаких признаков жизни. Наконец в кабине раздался щелчок и усиленный динамиками женский голос недовольно спросил:

— Что случилось?

— Лифт застрял.

— Адрес?

Катя замерла. Точного адреса, как и номера подъезда, она не знала.

— Сторожевская… Извините, но я не знаю номер дома. Это пристройка к «Панораме», — сбивчиво попыталась объяснить она.

— Подъезд?

— Тоже не знаю… Он ближе к основному дому! Я здесь в гостях, — словно оправдываясь, пояснила она.

— Понятно. Ждите, — насмешливо «успокоила» диспетчер.

Сколько ждать, как водится, она не сказала. Раздосадованная Катя ткнулась лбом в зеркальную стенку и глаза в глаза встретилась со своим отражением.

«Так тебе и надо! — мысленно пожелала она стоявшему напротив двойнику. — Вот и подарила тапочки!.. Позвонить кому, что ли? — в поисках телефона принялась она шарить в сумочке, висевшей на плече. — Излить горе? Вот только кому? Ленке с Людкой?.. Нет, только не им… Дожила, уже и поплакаться некому… А где же телефон?» — так и не обнаружив его в сумочке, Катя принялась изучать содержимое карманов.

Не было не только мобильника, но и перчаток. В придачу ко всему сумка соскользнула с плеча и глухо шмякнулась на пол. И, как специально, вниз незастегнутой молнией.

«Да что ж это за утро такое!» — Катя, присев на корточки, стала собирать выпавшие вещи.

Внимание тут же привлек косметический набор с просыпавшейся из щели то ли пудрой, то ли румянами. Какая жалость! Она распаковала его только вчера и специально взяла с собой: вдруг пришлось бы носик припудрить, губы подкрасить. Быстро раскрыв коробочку, Катя печально вздохнула: все, набору крышка! Даже блеском для губ не воспользуешься — весь в налипших крошках теней. И зеркало разбилось… А для полного счастья еще и палец поранила, пытаясь очистить его от косметической пыли…

Захлопнув набор, она забросила его и остальные вещи в сумочку, сунула в рот кровоточащий палец и внимательно осмотрелась, не осталось ли чего на полу. Так и есть, сложенный вдвое маленький листок бумаги с двумя цифрами.

«Дата ЭКО, — вспомнила Катя. На глаза опустилась пелена слез. — Давно прошла… И за что мне все это? За что??!» — смяла она записку и, даже не пытаясь себя сдержать, разрыдалась…

Двери лифта раскрылись внезапно. Выглянув на площадку и никого не обнаружив, Катя отыскала лестницу и побежала вниз. Пулей промчавшись мимо консьержа и людей, дожидавшихся работающего лифта, она выскочила во двор и, размазывая по щекам слезы с бившими по лицу снежными льдинками, торопливо зашагала в сторону улицы Богдановича…

…Упершись рукой в дверной косяк, Вадим слушал, как стихли шаги и в глубине тамбура закрылись двери лифта.

«Как с цепи сорвалась… Догнать? И что дальше? Ребята вот-вот нагрянут, — тяжело вздохнул он, закрыл замки, прошел к барной стойке, взял чашечку с остывшим кофе, вылил его в раковину и включил воду. — Хотя… с ее точки зрения, было на что обидеться. К примеру, кофе в постель не принес. Полный мерзавец, — усмехнулся он. — Но наверняка дело здесь не только в кофе…»

Поставив ополоснутую чашку в шкафчик, он подошел к окну, по привычке сложил руки на груди и, провожая рассеянным взглядом пробегавшие мимо машины, продолжил размышления.

То, что произошло сегодня ночью, с одной стороны, представлялось вполне закономерным финалом встречи мужчины и женщины. С другой… Наверное, он слишком долго мечтал именно о такой ночи: желание плоти как следствие желания души, а не наоборот. Это было как награда — сладкая, манящая, еще совсем недавно такая нереальная.

Тогда что же он делает? Почему так легко отпустил от себя эту женщину? Более того, всем своим видом дал понять, что не ценит этой награды, воспринимает ее как обыденность. Что это? Защитная реакция? Или он струсил, потому что, согласно дальнейшей логике тайных желаний, придется что-то кардинально менять в своей жизни?

Он многому не находил объяснений. Например, почему его тянет именно к Кате? Почему он все время ловит себя на мысли, что думает о ней, хочет ее видеть, слышать, разговаривать с ней, прикасаться?.. Почему ему постоянно хочется сделать для нее что-то приятное, удивить, помочь, защитить? Почему сейчас, когда вроде бы достигнута некая честолюбивая цель, ему так тяжело с ней расставаться?

Первый звоночек, будто с ним что-то не так, прозвучал после того, как он узнал о ДТП и тут же бросился ее разыскивать. Честно говоря, тогда Вадим не придал своему порыву особого значения, так как это легко объяснялось: он может кому-то посочувствовать. Надо было помочь пострадавшей женщине, поддержать, утешить.

В следующий раз это случилось на даче в Крыжовке, и чувства были уже несколько иными, словно поднялись на ступеньку выше. Он тогда едва с табуретки не свалился, поглядывая то в коробку с электрическими проводами, то на кровать! Нежность, которую вызывала в нем спящая Катя, отвлекала, мешала сосредоточиться, что было совсем неожиданно: ни фигурой, ни возрастом, ни статусом пока еще замужней дамы она не являлась идеальным воплощением объекта его грез.

Тогда в чем дело? В душевной тяге? В естественности, такой трогательной и губительной одновременно? Чем больше он с ней общался, тем сильнее было удивление: Катя не вписывалась ни в один из его годами выверенных стереотипов женского поведения. Смелая, дерзкая, независимая, чувственная, ранимая — она словно обладала некой магической силой, заставлявшей совершать не свойственные ему ранее необдуманные поступки. Почти безумства!

Признаться честно, Вадим давно не встречал женщин, ради которых с такой легкостью менял бы свои планы, носился по городу, караулил у дома, знакомил с друзьями. А уж тем более приглашал в свою квартиру! Это было из категории неприкасаемого — его жилище. И вот, пожалуйста, здесь впервые переночевала женщина! Что же такое с ним творится?

Научившись распознавать скрыто посягающих на него дам и приняв правила их игры, он, как выяснилось, оказался совершенно не способен охотиться сам. Не помня, а вернее, не зная отказа у женщин, он не то чтобы охладел к этому виду «спорта», он элементарно разучился ухаживать! Более того, как только решался на какой-то шаг, на него неожиданно накатывал ничем не мотивированный парализующий страх: а вдруг он ей неинтересен, не нужен и выглядит в ее глазах заурядным навязчивым ухажером? Ведь Катя же его не разыскивает, не ждет под подъездом? Да и вообще не звонит, хотя могла бы легко найти повод.

От таких мыслей Вадим мрачнел, уходил в себя, цепенел. А едва отпускало, начинал злиться — на себя же, на свое безвольное поведение. Пытался бороться с собой, пытался выбросить из головы всю эту дурь, давал слово, что так оно и будет. И если до позавчерашнего вечера ему каким-то образом удавалось контролировать свое поведение, то после изучения папки с материалами он даже не пытался себя остановить. И дело не столько в цифрах, которые ей удалось для него раздобыть. Главное — Катя его не забыла, она работала над его заданием, при ее колоссальной загруженности совершила почти невозможное, он же в последний раз наговорил ей черт знает чего! А тут еще выяснилось, что ей снова нужна его помощь, его поддержка, его защита.

Встреча окончательно расставила все по своим местам: рядом с Катей ему хорошо, а на душе, как это ни банально звучит, тепло и светло. И радостно. Даже петь хотелось!

И все же в субботу с утра его снова стали подтачивать сомнения, которые достигли пиковой точки, когда она не появилась в зале к назначенному времени. Он даже успел растеряться, обидеться в душе. Однако с появлением Кати все переменилось: глупые мысли улетучились, настроение моментально улучшилось, он всей душой стал откликаться на смех, шутки, веселье.

Пожалуй, это был самый счастливый день рождения со времен детства, когда само ожидание праздника доставляло неописуемый восторг. Ни свет ни заря просыпался он с улыбкой и с ребяческим нетерпением ждал часа, когда вечером за праздничным столом соберутся гости и дело дойдет до подарков.

Вчерашние вечер и ночь превзошли его ожидания: красиво, романтично, нежно. Переполнявшие положительные эмоции зашкаливали, не давали уснуть, мысли все смелее устремлялись в будущее. И вдруг ему стало страшно. Так бывает: внезапно тебя охватывает паника, страх в один момент потерять то, к чему стремился, за что боролся, чего наконец-то достиг. Вот оно есть, но в одно мгновение может исчезнуть! Как сон, как наваждение: было — и нет. Растаяло, испарилось. И вернуть невозможно, потому что нельзя вернуть то, чего уже нет. Однажды с ним такое уже случилось, едва выжил…

При этом воспоминании страх достиг кульминационной точки, мыслительный процесс застопорился, словно попал в ловушку, в тупик, из которого нет выхода. Тело обмякло, покрылось липкой испариной… Надо было срочно чем-то себя спасать.

Стараясь не потревожить сон Кати, Вадим покинул спальню и автоматически стал наводить порядок: сначала на кухне, затем в кабинете. С детства терпеть не мог ни грязной посуды, ни лежащих на неположенных местах вещей. Но не так-то просто было отмежеваться от нахлынувших воспоминаний…

В свете главенствующих материальны ценностей современного общества тридцативосьмилетний Вадим Сергеевич Ладышев считался весьма завидной партией для соискательниц безоблачного семейного счастья. Имеет устойчивый бизнес и жилплощадь в элитном доме в центре города, две крутые машины: «Лэнд Ровер» и «БМВ». К тому же внешне — само воплощение женской мечты! И — непорядок — до сих пор ходит в холостяках!

Естественно, недостатка в желающих занять вакантное место супруги Ладышев не испытывал.

А ведь так было не всегда. В подростковом возрасте пухлый, даже толстый в сравнении со сверстниками Вадим постоянно комплексовал по поводу полноты, по поводу одежды, которая никак не прятала недостатки — и налазила с трудом, и трещала по всем швам. В юности боялся насмешек, боялся знакомиться с девушками, да много чего боялся, потому и старался как мог компенсировать внешние недостатки знаниями.

Можно смело сказать, что к сегодняшнему дню он сумел создать себя заново, да и признаний в любви наслушался. Но при этом не причислял себя к сердцеедам и считал, что сам обделен этим чувством: влюблялся лишь дважды в жизни.

Первый раз это случилось в восьмом классе. Только-только начался учебный год, однако прямо с уроков его вызвали к директору и объявили: завтра он отправляется в «Зубренок», с родителями уже согласовано. Путевка была горящая. Ехать в лагерь должен был ученик параллельного класса — сын завуча. Но пару дней назад бедолага подвернул ногу, и накануне ему загипсовали сустав. Замену долго искать не пришлось: Ладышев — отличник, подходит по всем статьям. Да и родители — люди тоже не простые, достойные.

К полудню следующего дня Вадим уже был в лагере. Еще через полчаса его и такую же опоздавшую к началу смены девочку определили в отряд и повели к дальнему корпусу. Девочку звали Наташа Руцкая, и поначалу она не произвела на него никакого впечатления: одета в «дутую» куртку, скрывавшую талию и подчеркивавшую полноту бедер, в джинсы, которые также ее не стройнили. Пусть сам он и был толстяком, но девочки ему нравились худенькие, именно такие, которые не обращали на него внимания.

Зато что впечатлило Вадима, так это чемодан новой знакомой — огромный, на колесиках, с кучей всевозможных наружных отделений, замков, ручек. Как загипнотизированный, шел он следом за его хозяйкой и не мог оторвать взгляд от катившегося впереди чуда. Такой расцветки — небесно-голубой — он с роду не видывал! Подросток так засмотрелся, что когда чемодан застрял в зазоре между плитками, наткнулся на него и едва не грохнулся. Девочка обернулась, с помощью длинной ручки помогла чемодану преодолеть препятствие, отбросила с лица светло-русые волосы, подняла на мальчика глаза, виновато улыбнулась и…

Вадима точно током прошибло! Под густыми пушистыми ресницами новой знакомой прятались необыкновенной красоты глаза — точь-в-точь в цвет чемодана!

Но это было еще не все. Как опоздавших их в тот же день посадили за одну парту — последнюю, в крайнем от двери ряду. И вот этого уже оказалось достаточно, чтобы впервые в жизни Вадим забыл об учебе. Отвлекало все: и округлый почерк соседки, и ее необычные тетрадки, и ручки, и карандаши, и ластик с ароматом ванили, и длинные светлые пряди, которые время от времени прикрывали ее профиль с курносым носиком, а она плавным движением руки снова прятала их за ушко. Маленькое аккуратное ушко с крошечной сережкой в виде капли.

Это было как наваждение: глаза, ресницы, профиль, пряди волос, сережка. И гулкое эхо голосов преподавателей, доносившееся как сквозь ватную преграду…

Последним в первый день занятий был урок физкультуры. Привычно передав классному руководителю справку об освобождении, он присел вместе с такими, как сам, на скамейку и принялся наблюдать за распределением других по спортивным секциям. Наташа оказалась среди самой немногочисленной группы по стрельбе. И тут «инвалидам» предложили записаться именно в эту в секцию. Непонятно почему Вадим быстро вскинул руку, о чем пожалел через час.

Руцкая стреляла просто снайперски, чем вызвала в тире вздохи восхищения и привлекла всеобщее внимание. Он же, получив краткий инструктаж, все до одной пульки выпустил в «молоко». До этого Вадим и понятия не имел о стрельбе! Его с детства учили, что оружие — это зло.

Удрученный, он покинул тир, спрятался в глубине леса на одной из укромных скамеек и едва не заплакал. Что толку от его знаний, от того, что у него, как говорят, семь пядей во лбу. Ни Наташа, ни какая другая девочка никогда не обратит на него внимания. Разве что перекинется словом как соседка по парте или попросит списать. Так стрелять, как она, у него никогда не получится, потому что он — толстый, смешной, неуклюжий!

После ужина, когда весь отряд собрался в холле репетировать номер к открытию смены, Вадим, сославшись на головную боль, улегся в кровать, накрылся с головой одеялом и попытался уснуть. Ничего не получалось: мешали то шум из коридора, то грустные мысли о своей как никогда остро прочувствованной ущербности. Тут же созрело решение уехать домой. Оставалось только придумать вескую причину.

Но придумывать ничего не пришлось.

— Почему ты все время молчишь? — назавтра перед первым уроком обратилась к нему соседка.

— Я не молчу… — с трудом выдавил он и, переведя дыхание, добавил: — Ты ведь тоже молчишь.

— Выходит, боишься помешать мне молчать? — лукаво улыбнулась она. — А в каком месяце ты родился?

— В начале декабря. А ты?

— Я — майская. Телец. Странно: мы с тобой разных стихий, но мне почему-то показалось, что ты, как и я, земной знак, — удивленно пожала она плечами. — С тобой рядом я не чувствую напряжения.

— Каких стихий? — недоуменно уточнил он. — Какое напряжение?

В отличие от соседки, странное и непонятное напряжение он чувствовал второй день подряд. В данный момент оно было просто невыносимым. Поняв, что краснеет, Ладышев опустил глаза и сосредоточенно уставился в раскрытую тетрадку.

— Разных стихий, — повторила девочка и пояснила: — Ты — Стрелец, даже, скорее всего, Змееносец, я — Телец. Моя стихия — Земля, твоя — Огонь.

— Это как понять?

— Это астрология. Ты слышал что-нибудь об этом?

— Что-то слышал, — пробормотал тот.

Но никогда не интересовался. «Лженаука», — вынес когда-то свой вердикт отец. И Вадим с ним согласился.

— Понятно, — разочарованно вздохнула Наташа.

Скосив взгляд, Вадим украдкой принялся наблюдать, как она аккуратно разложила на столе свои необычные письменные принадлежности, смахнула с лица непослушную прядь волос, вытащила из тетрадки картонный круг, накрыла его сверху другим, с прорезью, совместила края, чуть сдвинула верхний против часовой стрелки.

«Карта звездного неба», — догадался он.

— А хочешь знать, где находится твое созвездие? — снова обратилась она к нему. — Вот смотри: это Стрелец, — и показала карандашом на скопление звезд. — Считается, что в созвездии Стрельца располагается самая красивая часть Млечного Пути. По мифологии Стрелец — это Перун, и именно в нем в зимнее солнцестояние рождается Солнце.

— Это как?

— Солнце находится в нем зимой, и само созвездие как бы символизирует конец старого и начало нового года, причем одно его лицо смотрит в прошлое, а другое — в будущее, — увлеченно принялась делиться своими познаниями Наташа. — В направлении созвездия Стрельца находится и центр нашей Галактики. Созвездие видно с конца февраля по начало ноября. Если хочешь, сегодня после отбоя мы можем посмотреть на звезды. Я вчера после репетиции пошла к озеру, — заговорщицки перешла она на шепот, — и обнаружила очень удачное место на берегу: там нет высоких деревьев и не ходит никто. Надо только дождаться, пока все улягутся.

— Разве корпус не запирают? — удивился Вадим.

— Запирают. Но я знаю способ, как выбраться. В конце коридора — подсобка с окном, дверь там всегда открыта, — прошептала Наташа, коснувшись прядью волос его щеки. — Немного страшновато одной в темноте. Пойдешь сегодня со мной?

— Пойду, — автоматически ответил Вадим.

Как он мог не пойти?! Конечно, пошел! И в этот вечер, и в следующий! Потому что ни с кем и никогда ему не было так интересно, как с Наташей. К тому же она сама выбрала его из всех сверстников. А ведь за ней после отличной стрельбы стали увиваться многие! И рассказать ей было о чем: отец — военный, полковник (это он научил ее так стрелять!), недавно вернулась с родителями из ГДР (вот откуда небесно-голубой чемодан и необычные школьные принадлежности!). Пока остановились в Бобруйске, но вот-вот получат новое назначение. До этого семья жила еще и в Чехии, и в Монголии.

Словом, во многом Руцкая была не такая, как все. Могла блеснуть знаниями по литературе, истории, географии, но при этом нисколько не зазнавалась, ни кичилась. Не боялась и поспорить с учителями, что также выделяло ее из всех.

Конечно же, Вадиму льстило, что самая яркая личность отряда, а может быть, и смены, выбрала в друзья именно его — неуклюжего, стеснительного. Но, похоже, ее совершенно не волновали внешние данные новоиспеченного друга. При этом на уроке английского она высоко оценила его беглую речь и произношение, а уж когда на перемене Вадим свободно заговорил с ней и на немецком, не удержавшись, чмокнула его в щеку! У него едва сердце из груди не выпрыгнуло!

В общем, к концу первой недели Ладышев понял, что влюблен по уши. Впервые в жизни. Той же ночью он осмелился поцеловать Наташу в щеку и той же ночью вожатые застукали их на берегу. Видно, из зависти заложил кто-то из отвергнутых воздыхателей.

За сим последовали объяснительные в кабинете начальника лагеря, показательное комсомольское собрание, угрозы сообщить в школу, родителям, отправить домой. Но в итоге их просто развели по разным отрядам и по разным классам: то ли пожалели, то ли не захотели выносить сор из избы и лишать смену таких в целом положительных ребят.

Однако ничего у взрослых не вышло. Наташа оказалась не только умной и начитанной девочкой, но и на удивление смелой. Недаром дочь военного. Заодно помогла справиться с робостью и неуверенностью Вадиму. И пусть теперь они не бегали по ночам смотреть звезды, но вопреки всем и вся продолжали встречаться на глазах у всего честного народа. Открыто, не таясь: на переменах, в столовой, каждые полчаса свободного времени. Держались за руки, смотрели друг другу в глаза, улыбались и никак не могли наговориться.

Именно тогда Вадим впервые прочувствовал и ответственность за другого человека: защитить, заслонить собой от неприятностей, от злых и завистливых людей, от болезней, от непогоды.

Смена подошла к концу. Последний поцелуй на прощание, слезы расставания в Наташиных глазах. Почти ежедневная безумная переписка, тайные звонки по телефону. Тогда же Вадим впервые решился дать отпор ребятам во дворе, обзывавшим его профессорским сынком. И все благодаря Наташе: он должен быть ей соответствовать!

А весной Руцкие переехали на Байконур, в Ленинск. Приблизительно в это же время профессору Ладышеву выделили новую четырехкомнатную квартиру на Пулихова, старый дом на Интернациональной снесли, почтовое отделение расформировали, связь внезапно оборвалась. И как ни пытался Вадим разыскать новый адрес семьи Руцких, сколько ни писал запросов — ответа не было. В груди поселилось беспокойство, тоска, а порой одолевала настоящая обида: как же так? Почему она его не разыскивает, не подает вестей?

Однако жизнь неумолимо двигалась вперед: предпоследний учебный год требовал все больше сил и времени на подготовку в мединститут, потом — поступление, напряженная учеба, научные исследования — все вместе день за днем сглаживало остроту переживаний. Новые цели, новые знакомства, новая любовь, закончившаяся для него так драматично, и последовавшая за этим, по сути, новая жизнь.

И все эти годы в памяти Вадима жил образ голубоглазой девочки, которая однажды ночью на берегу Нарочи показывала ему звезды. На то она и первая любовь, чтобы помнилась до последних дней…

«Лера тоже казалась умной, начитанной, и глаза у нее были голубые. А на деле оказалась холодной, расчетливой, — по-прежнему тупо глядя в окно, с горечью вспомнил Кадим. — Интересно, где теперь Наташа? Насколько ее изменило время? Нет… Не знаю и знать не хочу. Хватит с меня разочарований. Не зря говорят: не встречайтесь с первою любовью… А ведь у Кати тоже голубые глаза и фигура похожа на Наташину. И даже отец — бывший военный!.. Но кто я для нее? Отдушина в сложный жизненный период? Вряд ли что-то серьезное, — словно убеждал он себя. — Встреча с мужем… Что же, пусть встречается, пусть мирятся: теперь супруги квиты. Правильно сделал, что ее не остановил. Саша с Андреем вот-вот появятся, как бы я объяснял ее присутствие? Нет… Я не хочу, не готов менять свою жизнь. Как, по-видимому, и она. Спасибо ей за все и пусть спит спокойно. И я буду спать спокойно», — твердо решил он после длительного экскурса-погружения в события прошлой жизни.

Приглушенный мелодичный звук, доносившийся из прихожей, не сразу достиг сознания. Источник обнаружился быстро: прикрытый перчатками мобильный телефон. Номер на дисплее почему-то не определился.

Повертев в руках мигающий подсветкой аппарат, Вадим решил ответить: скорее всего, звонит сама хозяйка. Из автомата. Значит, придется еще раз встретиться и вернуть забытые вещи.

— Да. Я слушаю.

— …Простите, я, наверное, ошибся, — после небольшой паузы послышался в трубке мужской голос. — Хотя… Виталий?

— Нет. Вам кто нужен?

— Катя.

— Ее здесь нет.

— Как нет?.. Извините, я разыскиваю Екатерину Проскурину. Я правильно набрал номер?

— Правильно, только ее здесь нет.

— Не понял…

— Объясняю: ушла, забыла телефон.

— И куда ушла? — недоумение в голосе собеседника сменилось беспокойством.

— Домой. А с кем я разговариваю?

— Это ее друг, Генрих.

— А-а-а… Она о вас рассказывала.

— А вы кто?

— Знакомый.

— А как вас зовут?

— Не столь важно, как меня зовут. Ведь вам нужна Екатерина Проскурина? — не очень вежливо уточнил Вадим. Непонятно, почему, но тактичный и обходительный собеседник стал его раздражать. — Если не найдете ее на Гвардейской, поищите на Чкалова.

— То есть? Что она там делает?

— С некоторых пор она там живет.

— Извините, я недавно вернулся из командировки. Мы почти не переписывались в последнее время, так что я не в курсе. Катя давно там живет?

— Больше месяца.

— Почему? Что-то случилось?

«Хорош друг, если ничего не знает, — усмехнулся Вадим. — Хотя новый номер телефона знает».

— Лучше позвоните ей, она сама расскажет вам все, что сочтет нужным.

— Да, конечно… Я сейчас позвоню… Только… Простите, но если ее телефон у вас — как мне с ней связаться? С ней действительно все в порядке?

— Полчаса назад было все в порядке. Я продиктую вам номер телефона на Чкалова, — желая быстрее закончить разговор, Вадим взял в другую руку свой мобильник и нажал «меню». — Записывайте.

— Да-да… Конечно… Секунду… Готов.

— Пишите: +375 17 222… Записали?.. Да, верно. Если дозвонитесь, передайте, что она забыла телефон.

— Хорошо, передам… Только у кого забыла? — снова растерялся Генрих.

— Не важно. Она поймет.

— Ну, если поймет… Спасибо. До свидания.

«Поехать отдать, что ли? — посмотрел Вадим на зажатый в руке мобильник. — Нет, я все решил, и нечего искать повод для встречи. Зиновьев отвезет в понедельник».

В этот момент раздался звонок домофона:

— Гостей принимаешь? — пробубнила трубка голосом Зайца. — Мы тут с Саньком и пузырьком. Открывай ворота!

Нажав кнопку, Ладышев внимательно осмотрелся: кроме мобильника и перчаток, вроде, никаких женских следов не осталось. Прикрыв их сверху своими перчатками и шарфом, он крутанул замки и в ожидании друзей застыл на пороге. Надолго.

— …Вы что, пешком шли? — недоумевающее спросил он, когда Андрей с Сашей показались в тамбуре.

— Так у тебя ж только один лифт работает! Во втором кто-то застрял. Пришлось ждать, — пояснил Клюев.

— Как вчера — разродился? — поздоровавшись, поинтересовался хозяин.

— А то! Два бутуза, каждый под три килограмма! И мамке тридцать пять годков!

— Кесарево?

— Нет, сама. Вторые роды, — разуваясь, пояснил тот красивым баритоном. Своим друзьям он проигрывал не только в росте, но и в телосложении: невысокий, щупловатый. Зато природа наградила его необыкновенной красоты голосом, от которого женщины просто млели. — Правда, потом немного повозились, но в целом удачно. Вообще-то я уже к девяти вечера был свободен и мог к тебе приехать. Набрал Андрюху, а он сообщил, что у тебя в гостях да-а-ма… Вот мы и отложили визит до утра. Давай рассказывай, что за дама? Я, признаться, как услышал, ушам не поверил: неужели наш Ладышев в честь дня рождения решил изменить правилам и привел ночную фею не в квартиру на соседней улице? Что-то серьезное?

— А ты по его глазам не видишь? Красные, как у рака. Всю ночь, небось, в постели куролесил? — подмигнул Андрей другу, хозяйничая в холодильнике.

— Как видите, кроме меня, здесь никого нет, — уклонился Вадим от объяснений. — Так что могли и вчера приехать… Есть еще кастрюли на лоджии, — подсказал он Зайцу, достав столовые приборы и тарелки, но не парадные, как вчера, а обычные, на каждый день.

Хотя и те, и другие, по большому счету, почти не отличались по стоимости.

— Слышь? И впрямь зря мы вчера не приехали, — стал сокрушаться Андрей, одну за другой вытаскивая из холодильника прикрытые пленкой салатницы с практически нетронутым содержимым.

— Лучше признай, что зря ты вчера уехал, — усмехнулся хозяин.

— Так разобъяснил бы, что девушка прибыла просто так — типа выпить за именинника. А то я уж решил: зачем быть третьим лишним?

— Ты же сказал, что поехал к Ирине в общежитие? — сервируя стол, удивился Вадим.

— Поехал, — тяжело вздохнул двухметровый детина. — Толку-то, если никто дверь не открыл. В результате не только с вахтершей поцапался, так еще и голодным остался. Может, и вправду уехала, а может, и спала… Только какой сон в восемь вечера?

— Э-э-э, не скажи, — не согласился Саня. — Беременные — они все как не от мира сего. И ко времени постольку-поскольку привязаны. За двоих живут, за двоих едят, за двоих спят.

— Ну, пошла любимая песня! — беззлобно перебил его Заяц, поставив на плиту две объемные кастрюли. — «Беременная женщина — венец природы!» — передразнил он друга. — Ты бы лучше начитал своим пациенткам аудиовариант проповеди типа «Берегите мужчин как производителей чад своих!» С твоими-то голосовыми данными! Мужики бы памятник при жизни поставили! Или устроился в службу «Секс по телефону». Озолотился бы! — посмеиваясь, добавил он.

— Тогда бы женщины ему памятник поставили, — поддержал шутку Ладышев.

— Ага, посмертно, — поддакнул Андрей. — Так как разобрали бы на запчасти после недели работы. Особо ценными экспонатами были бы язык и руки известного акушера-гинеколога! — захохотал он.

Следом остальные. Надо сказать, при встречах Заяц редко упускал возможность пошутить над специализацией друга, на что Клюев никогда не обижался. Наоборот, посмеивался вместе со всеми и добавлял, что ему просто завидуют.

— А давайте водочки по старой памяти? — вдоволь насмеявшись, предложил Андрей. — Ох, сейчас как сообразим на троих! Как вмажем, бли-и-ин! Устал я чего-то. Там, по-моему, телефон звонит, — кивнул он в сторону прихожей.

— Пусть звонит, — спокойно отреагировал хозяин и подсказал: — Водка на дверце холодильника.

— А у Ирины какой срок? — вернулся к любимой теме Саня.

— Да откуда я знаю! — занервничал Заяц. — В понедельник зайду в отдел кадров, выясню. Черт, ну и глупая ситуация! Все ждал, когда же начнет донимать вопросами о женитьбе. Даже дежурствами специально менялся, чтобы с ней в одну смену не попасть! А она, как оказалось, в последние недели тоже только этим и занималась. Или я чего-то не понимаю, или…

— Мудрая женщина, — заметил Клюев. — Раскусила она тебя. И то, что ребенка решила сохранить, ничего тебе не сообщив, тоже правильно. Значит, любит. Для них это важно — ребенок от любимого мужчины.

— Хорош друг! — хмыкнул Андрей. — Но почему мне об этом не сообщить? Что же в этом правильного?

— А зачем? Чтобы ты ей аборт посоветовал? Разве нет?

Шмыгнув носом, тот задумался.

— Нет. Ирке нет… Ну, может, повыпендривался бы малость…

— Что я слышу? — всплеснул руками Саня. — Наш Зайчик снова решил обзавестись потомством? Лед тронулся?

— Давай закроем тему! — поднял кверху огромную пятерню Андрей. — Как друга прошу, и без того на душе погано. Ты лучше Вадима расспроси о его новой пассии. Что-то его не пойму: то все с модельками якшался, а то вдруг завел себе обычную земную бабу, — подмигнул он Сане и перевел взгляд на хозяина. — Я как увидел, кого он все-таки в Крыжовку привез, едва дара речи не лишился: это ж надо, на охоте по кабану почти в упор промазал, зато другую дичь подстрелил! Мастер! — снимая пробку с бутылки, хохотнул он. — А вчера, когда узнал, кого он меня под дверьми клуба оставил дожидаться, чуть не рухнул. Надо же! Та самая Катя!

— А при чем здесь кабан? — не понял Саня.

— Да мы с ней на охоте в Островце познакомились, — разливая водку, пояснил Заяц. — Там три дамочки были. Одна, кстати, в его вкусе: ноги от ушей, сама — как кукла. Так нет, выбрал самую что ни на есть обычную. Пухленькая такая. Мордашка, правда, миловидная.

— Там гормоны, — вставил Вадим.

— Откуда знаешь?

— Догадываюсь. Десять лет с мужем прожила, детей нет. Сам понимаешь.

— Так давай ее к Ольге определим, — тут же воодушевился Саня. — У нее рука легкая! Обследуем, решим, чем помочь.

— Это не мое дело. Сама разберется, — остудил его пыл Вадим.

— Слушай, ты бы отключил этот чертов аппарат! — взмолился Заяц, прислушавшись к неумолкающему треньканью в прихожей. — Как заведенный!

Вадим молча встал, подошел к телефону, но почему-то не отключил, а выбрал режим «без звука».

— Так, хватит разговоров! Будем пить или нет? — вернулся он к столу.

— Обижаешь! — расплылся в улыбке Андрей. — Как это не пить? В унитаз, что ли, родимую спустим?

— Весело вы тут пожили! И пока для меня многое все еще туманно, — задумавшись, подытожил услышанное Саня. — Ладно, пить так пить. После сами языки развяжете, — глубокомысленно заявил он. — Ну что, друг? Ты из нас самый младший: Андрюхе тридцать девять почти месяц назад исполнилось, мне тридцать восемь — в июле. А тебе только вчера. Пусть твой следующий год станет для тебя… Пусть он станет для тебя переломным!

— Не понял…

— Подрастешь до моих тридцати восьми — поймешь! — многозначительно заключил Саня. — Правда, Андрей?

— Не знаю, как-то не почувствовал, — пожал тот плечами. — Ладно, будь!

Три рюмки взметнулись над столом, звякнуло стекло.

— Ребят, а ведь я в феврале женюсь, — неожиданно сообщил Саня. — На Оле. Ксюшу собираюсь официально удочерить. Так что приглашаю на свадьбу.

— О-ба-на! Приехали! — чуть не подавился салатом Заяц. — А я думал, первый объявлю, что подумываю жениться.

— Да мы это уже без объявления поняли!.. — расхохотались друзья.

Поднимаясь по лестнице, Катя услышала, как за дверью ее квартиры надрывается телефон.

«Кто бы это мог быть?» — озадачилась она и ускорила шаг.

Этот номер знали немногие: отец, Потюня, Виталик, Лена с Людмилой да еще пару человек. Тот же Ладышев, к примеру. Стоило о нем вспомнить, как в душе что-то всколыхнулось и засаднило. Но пока поднялась на этаж, пока открыла замки и вошла в прихожую, звонок прекратился.

«И зачем только поехала к нему домой? — зарывшись головой в подушку, Катя продолжила самоедство. — Ведь ясно было как дважды два, что ничем хорошим это не закончится. Когда же все началось? Неужели стартовым механизмом послужила ревность? Наслушалась от Стрельниковой восторженных эпитетов в адрес Ладышева — и нате вам, мир перевернулся! Воспринимала его в своей жизни как случайный эпизод — и все было нормально, а как только кто-то другой посмел покуситься на него, тут же сработал собственнический инстинкт. Откуда этот Ладышев взялся на мою голову? Абсолютно чужой человек, не друг, даже не приятель, просто случайный знакомый! Одно хорошо: поняла, что меня примитивно использовали. А в благодарность — немного секса с барского плеча… Радовалась не по-детски, когда победила в боулинге, а на самом деле это маневр был такой, отвлекающий. Чтобы посочувствовала герою дня и стала доступней… Боже, какой бред лезет в голову! — вдруг осознала она. — Так запросто можно свести к нулю собственную самооценку! Обманутые ожидания? А чего я ждала? Если уж на то пошло — и он не обманщик. Он всего лишь мужчина — и этим все сказано! Подумаешь, провела с ним ночь! Ну случилось, ну поздравила человека с днем рождения. Так ведь и сама получила инъекцию счастья! Ведь на самом деле все было замечательно! И кофе зря не выпила. Надо было идти до конца… К черту самокопание! Все даже лучше, чем могло быть: не успела развестись с мужем, как поняла, что на нем свет клином не сошелся. Есть другие замечательные мужчины, и они обращают на меня внимание. Через час встреча с Виталиком, — Катя посмотрела на часы. — А может, правы девчонки и стоит с ним помириться? По большому счету, все мужики одинаковые, — тяжело вздохнула она. — Да и чем я теперь лучше? Наставила рога мужу, — усмехнулась она. — Ладно, посмотрим. В любом случае надо выглядеть на все сто!» — решительно вскочила она с дивана.

На встречу в ресторане Катя опоздала ровно на двадцать минут. И вовсе не для того, чтобы заставить супруга понервничать и уж тем более ему досадить. Как специально, прямо на мосту между Чкалова и Московской сломался автобус! Так что пришлось топать по скользоте до ближайшей остановки. Позвонить и предупредить, что задержится, телефона не было.

«Ну и утро! — чертыхаясь, цеплялась она за поручни спуска в подземный переход. Появившееся за время сборов подобие настроения быстро исчезло. — Ненавижу зиму! Ненавижу снег! И мужиков ненавижу!»

Виталик сидел за столом в дальнем углу практически пустого зала.

«Похудел, — где-то глубоко в душе шевельнулась жалость и тут же успокоилась. — Но ему это даже к лицу».

— Привет, прости, что опоздала, — с ходу извинилась Катя, пытаясь отдышаться. Проскурин встал, задвинул за ней стул. «Надо же, какие у нас манеры появились, какая галантность!» — успела удивиться она. — А где остальные? Где твой адвокат?

— А больше никого не будет, — присел напротив бывший, вернее, пока еще действующий супруг. — Хорошо выглядишь. Я сделал для тебя заказ. Как ты любишь: морепродукты, рыба, сок…

— То есть как это — больше никого не будет? — недоуменно перебила она его.

— Утром я позвонил адвокату и попросил не приезжать.

— Почему? По-моему, мы собирались обсудить серьезные вопросы.

— Катя, я попросил его не присутствовать по одной простой причине… В общем, не дам я тебе развода. Не хочу с тобой разводиться.

— Как это не дашь развода? По-моему, я ясно…

— Выслушай меня, пожалуйста, — мягко остановил он ее. — Я знаю, что виноват. Виноват дважды, трижды. Виноват, что обидел тебя. Прости.

— Если бы только обидел! — усмехнулась Катя. — Едва не растоптал. Как личность. Знаешь, одного до сих пор не могу понять: как же я упустила момент, как не заметила, не поняла, что у тебя есть кто-то еще? Объясни, что тебя подвигло?

— Хорошо, — потупил взгляд Виталий. — Возможно, в какой-то момент мне показалось, что я тебе не нужен. Ты стала малоразговорчивой, холодной… Не только в постели. Постоянно была занята, постоянно за компьютером — и днями, и вечерами.

— То есть во всем виновата я сама? — перебила она его. — А как же ты? Ты ведь тоже постоянно был занят. Разве не так?

— Я зарабатывал деньги!.. Но я понимаю, что сейчас это не аргумент. Мы жили каждый сам по себе. Я не подстраивался под тебя, ты не торопилась менять планы под меня. А она… Я имею в виду ту, другую, — покраснев, уточнил он, — готова была бросить все: родителей, друзей, пропустить учебу. Это и сбило меня с толку.

— Приятно, когда кто-то готов пожертвовать ради тебя всем. Льстит самолюбию, греет душу, повышает самооценку, — рассудительно отреагировала на его слова Катя. — Странно, что мне в голову не приходила подобная мысль. Мне ведь тоже было порой грустно и одиноко. Вот ты, к примеру, улетел в Египет и даже не поинтересовался, как я буду жить эту неделю? Каково мне будет одной вечерами, чем буду заниматься?

— Катя, но ведь у меня бывали деловые командировки и на более длительный срок? И ты всегда спокойно воспринимала отъезды, — недоуменно посмотрел на нее муж.

— Спокойно, ты прав. Потому что верила, как себе. Потому и не заподозрила ничего, когда ты отправился с Анастасией Сергеевной в Вильнюс — машину покупать. Или подарил, уж не знаю, как там у вас было. Ну, заодно погулять, расслабиться.

— Откуда ты знаешь про Вильнюс? — покраснев, пробормотал Виталик. — Все было не так… Ну, не совсем так. На машину ей родители деньги дали, но «Опель», который мы выбрали по Интернету, оказался… — поняв, что опрометчиво произнес «мы», он на секунду умолк. — Меня попросили, я помог выбрать автомобиль, но в оригинале он сильно отличался от того, что было на снимке. Я не мог бросить человека один на один с проблемой. Я должен был помочь ее решить.

— А кто спорит? Конечно, должен. Взялся за гуж, как говорится… Да Бог с ним, с этим «Опелем»! — махнула рукой Катя. — Я никогда не расспрашивала, никогда не вдавалась в подробности, куда ты собрался, зачем, с кем. Потому что свято верила: все для дела, все для блага семьи. Ведь тогда я планировала поехать с тобой, даже договорилась с отгулами. Но ты увернулся: мол, предстоят серьезные деловые переговоры. Полугодовую визу мне открыл, спасибо. Только срок ее месяц назад истек, а я так никуда и не выехала, — с горечью добавила она.

— Завтра же попрошу партнеров выслать новое приглашение, — виновато опустил голову Виталий. — Мне казалось, тебе самой никуда не хочется. Ты никогда не высказывала особого желания. И не возражала никогда. Против поездки в Египет ты тоже не возражала.

— А что я должна была делать? Топать ногами, рвать на себе волосы? Ты ведь просто поставил меня перед фактом: улетаю такого-то числа.

— Из-за своей работы ты все равно не смогла бы полететь.

— Откуда ты знаешь? Ты ведь мне не предлагал? Хотя все эти разговоры — если бы да кабы — теперь бессмысленны, только настроение портят. Главное, что у тебя есть другая женщина.

— Кроме тебя, у меня нет никакой другой женщины. И не будет, — густо покраснел Виталик. — Я с ней расстался.

— И давно?

— На следующий день.

Катя удивленно хмыкнула.

— Я ее уже и с работы уволил, — словно оправдываясь, добавил он. — Вернее, пока отправил в отпуск. Но за это время она должна подыскать себе новое место.

— Жестоко, — впечатлилась Катя. — Не жалко? Столько времени зря потрачено на поиски хлебного места с похотливым директором в придачу.

— Ты не права. Она — не такая…. Она — хорошая и с работой справлялась, — опустил голову Виталик.

«Хорошая… Конечно, наша лучше всех! — горько усмехнулась Катя. — А ведь он даже не понимает, что, защищая ее, делает мне больно. О чем тут дальше разговаривать?»

— Но из-за нее я едва не потерял тебя, семью, — продолжил Проскурин. — Так что жалко не жалко — мы с ней расстались. За это время я понял, что ты — единственная женщина, которая мне нужна.

— За какое время? За год встреч с любовницей? Или за пять недель, как все открылось и я ушла? Бедненький, как же ты мучился, кого выбрать: уволить любимую игрушку или расстаться с женой? — сочувствующе покачала головой Катя. — Как канатоходец: то к Катеньке потянет, то Настеньку пожалеть. И та хороша, и эта. Даже льстит, что выбрал меня.

— Зачем ты все утрируешь? — бросил на нее укоризненный взгляд Виталий. — У меня ни разу и мысли возникало с тобой расстаться… А тут еще родители прознали, что мы в ссоре. Расстраиваются. Они тебя любят. И я тебя люблю.

— Надолго ли тебя хватит? — усмехнулась Катя. — Ведь ничего не изменится: твоя и моя работа, друзья, приятели. Скоро тебе снова захочется, чтобы кто-то все бросил и примчался по первому зову.

— Не захочется. Потому что мы с тобой начнем все сначала: ты и я — так, как прежде. Ведь у нас с тобой были и совсем другие времена.

— Были, — согласилась она и задумалась. — Были счастливые времена, счастливые дни, часы, мгновения. Только все они в прошлом. Чувств былых нет, Виталик, вот в чем беда. Умерли. И возродить их невозможно. Так что не стоит обманываться.

— Ты ошибаешься, чувства есть! В тебе говорит обида! Мы обязательно будем счастливы! — с жаром принялся уверять он. — Построим дом не хуже, чем у Валерки! Родим ребенка. Мы снова пойдем на ЭКО. И у нас обязательно получится!

Катя тяжело вздохнула, опустила глаза и задумалась.

— Нет, Виталик. Ничего у нас уже не получится, — наконец произнесла она.

— Почему? Ведь доктора уверяли, что не все потеряно. Ну, пропустили время — повторим заново.

— Не повторим, — подняла она взгляд и неожиданно даже для себя призналась: — Я больше не хочу от тебя ребенка.

Над ними нависла гнетущая тишина, нарушаемая лишь позвякиванием столовых приборов из подсобки.

— И обиды на тебя у меня нет, — продолжила Катя. — Была поначалу, ты прав. Даже очень сильная. Но прошла. Сама удивляюсь, почему так быстро. Видимо, потому, что за эти недели у меня на многое открылись глаза. Нет между нами любви, давно нет. Есть привычка, общая квартира, общая постель, общий быт. Этакие удобства, позволявшие не замечать, что мы с тобой давно стали чужими. Нам действительно надо начинать жизнь сначала, но, увы, каждому свою. Если мы хотим быть счастливы…

— Тебе кажется…

— Это тебе кажется! — перебила его Катя. — Ты пытаешься обмануть себя, меня. Люди всегда цепляются за старое до последнего только потому, что новую жизнь начинать страшно!

— А тебе не страшно? — после небольшой паузы глухо спросил Проскурин.

— Страшно. Когда улеглись первые эмоции, ты даже представить себе не можешь, как стало страшно! Я ведь прекрасно осознаю, что жила за тобой почти как за каменной стеной, ты был хорошим мужем, надеждой и опорой…

— Тогда в чем дело, черт возьми?! — раздраженно повысил он голос. — Если я был таким хорошим мужем, то я им и остался! Ничего ведь не изменилось!

— Изменилось, Виталик. Одна история с шубой чего стоит! Признайся, я ведь никогда не была женой-транжирой, всегда довольствовалась малым. И, по сути, шуба — единственная роскошная вещь, которую ты мне подарил. Да я никогда и не просила подарков.

— Разве, кроме шубы, я тебе ничего не дарил? — растерялся Виталий. — А машина, а ноутбук, а отдых за границей? А сколько денег вбухал в автомойку тестя?

— Машине десять лет. А отец когда-то тоже вложил немало денег в нашу первую квартиру, — напомнила Катя. — Да, конечно, ты ему помог. Но, насколько я знаю, не безвозмездно: отец выплачивает тебе проценты, возвращает долг. И потом, это ваши дела, ваш бизнес. Меня он не касается.

— Ну хорошо… Давай прямо отсюда поедем в автоцентр и закажем тебе новый автомобиль!

— Да не в подарках дело, как ты не понимаешь?! — в сердцах воскликнула Катя. — В истории с шубой ты унизил не только меня, но и себя! Разве любящие мужчины так себя ведут?!

— Ну, извини, — потупил глаза Виталий. — Виноват, выпил тогда лишнего. И шубу давно твоему отцу отвез. Если бы не этот Ладышев, ничего бы не было.

— А что тогда было? Случайный человек предложил перевезти вещи.

— Я же не знал.

— Тем не менее едва с ним не подрался. Что, впрочем, с успехом умудрился сделать при следующей встрече.

— Ну, приревновал… Почему какой-то тип все время вокруг моей жены вертится? Я же не знал, что он тебе работу предложил.

— Это не ревность, Виталя, это собственнический инстинкт, — констатировала Катя.

— И что в этом плохого? Ты ведь моя жена. Как съехала с квартиры, туда даже заходить не хочется, — поделился он и, скривившись, потрогал рукой бок. — Ребро сломано, болит.

— Сочувствую. И понимаю. Больно видеть чужого мужика рядом со своей женой, это верно. А мне легко было наблюдать за вашей встречей в аэропорту. Но есть одна разница: в тот момент ты был моим мужем, сейчас я — жена бывшая, пусть нас пока и не развели.

— Ты не бывшая, ты — настоящая. Катя, пожалуйста, возвращайся домой, — с мольбой произнес Виталик. — Ты не можешь вот так вот, одним махом, разрушить свою жизнь, мою! Я десять лет ее строил! Очень прошу, одумайся, пока не поздно! Ну наказала ты меня, ну подала на развод. Я исправился, попросил прощения… Ну позлила ты меня с этим Ладышевым. Катя, я последний раз прошу: возвращайся! Ты меня знаешь, на коленях за тобой не поползу, — вдруг добавил он с угрозой.

Услышав последнюю фразу, Катя улыбнулась.

— Ну вот, наконец-то. Теперь я вижу, что передо мной настоящий Виталий Проскурин.

— Не понял…

— Все ты понял, Виталик, — вздохнула она. — Плохой из тебя актер. Извини, но я не верю твоим словам о любви. И не меня ты боишься потерять, а жизнь, которую строил десять лет. Только зря стараешься. Тебе нужна другая женщина.

— Какая?

— Которая будет тебя любить таким, как ты есть. Прости, я больше не могу ею быть.

— То есть… Ты всерьез не собираешься возвращаться?

— Не собираюсь, — твердо ответила она. — И даже благодарна тебе, что подтолкнул меня к такому шагу. Сама бы я никогда не решилась, так и продолжала бы жить в плену иллюзий. Поэтому, — окинула она взглядом уставленный закусками стол, — предлагаю выкурить трубку мира и выпить за счастливое будущее, которое мы построили уже порознь.

Виталик протянул руку к ведерку, из которого торчало горлышко бутылки, но вдруг остановился.

— Нет, подожди. Я не буду за это пить. Ты должна хорошенько подумать.

— А мне уже нечего думать, — спокойно отреагировала она. — Сегодняшнюю ночь я провела с другим мужчиной. До этого моим единственным мужчиной был ты. Вот такая честность, — развела она руками.

Проскурин помрачнел, на скулах шевельнулись желваки.

— Я понимаю, тебе это неприятно слышать. Жестоко для мужского самолюбия, но это правда. И я призналась тебе для того… — она замялась, — привела как доказательство, что обратного пути нет. Я серьезно намерена расстаться, и теперь у тебя тоже есть повод со мной развестись.

— Отомстила, значит… Это Ладышев? — после долгой паузы глухо уточнил Виталий.

— Нет, что ты! Это другой человек, — соврала Катя. — Ты с ним не знаком. В боулинг вчера играла, познакомились и вот… Я не собиралась тебе мстить, так получилось.

Показалось ей или нет, но Проскурин облегченно вздохнул.

«Странная у мужчин логика, — усмехнулась она про себя. — С кем — второстепенно. Главное — не с тем, кто оказался сильнее и едва не набил морду. Не с обидчиком, короче».

— Ну, будем пить? — напомнила она.

Виталик снова машинально достал из ведра бутылку, но тут же опустил ее и мрачно уставился на пустой бокал.

— Не хочешь… Ладно, извини. Если честно, то мне тоже не до выпивки. Пора, — Катя с затаенной тоской посмотрела на аппетитные блюда на столе: с утра во рту не было и маковой росинки. — Спешу, — виновато повела она плечами. — Надеюсь, все остальные вопросы мы также разрешим миром, без адвокатов. На твой бизнес и имущество я не претендую. Так что всего доброго, Виталик. Удачи тебе.

Чуть не сбитая с ног ледяным порывом ветра, Катя (пустилась по ступенькам, юркнула в подземный переход, перебежала на другую сторону проспекта и, почувствовав нестерпимый приступ голода, повернула к «Макдоналдсу». Сделав заказ, она поднялась на второй этаж и присела за свободный столик у окна.

«Чем бы заняться? — медленно пережевывая кусочки курицы, размышляла она, чувствуя, что вместе с насыщением возвращаются воспоминания о безрадостном утре. — Все-таки отпуск. Позвонить кому-нибудь, напроситься в гости? Ни машины, ни телефона. Как без рук… Заехать к Ладышеву? — раздумывала она, тупо рассматривая проносящиеся за стеклом машины. — Нет, ни за что! Придется тащиться домой».

Неожиданно ее внимание привлекло остановившееся через дорогу такси. Виталик торопливо сбежал со ступенек и нырнул в салон.

«Уехал… Интересно, куда? Вряд ли домой, скорее всего, к Толику. Или к Анастасии Сергеевне? Все может быть… А ведь странно, что мне все равно, — продолжая смотреть в окно, подумала она как-то отстраненно. — Можно было „простить“ и с гордым видом вернуться обратно. Пылинки бы первое время сдувал. И о том, что у меня был другой, никогда не узнал бы. Но ведь я не только для него призналась, для себя тоже, — неожиданно поняла она. — Обратной дороги нет… Ни мужа, ни любовника… Глупая я баба, наверное…»

Аппетит тут же исчез. Отставив недоеденную курицу и недопитую колу, она вытерла салфеткой руки, убрала со стола поднос и поплелась к выходу.

За дверью квартиры снова надрывался телефон. Сердце моментально сменило ритм и застучало в груди маленьким молоточком: «Вдруг Ладышев? Он знает номер…» Лихорадочно отыскав в сумке ключи, она вломилась в прихожую. Звонок прекратился. Но тут же повторился снова.

— Катя?! Наконец-то!!! — обрадованно заорали в трубке. — Я тебя полдня разыскиваю: тарабаню, тарабаню. По мобильному какой-то мужик отвечает, отец не говорит, где ты.

— Генка??? Кто тебе дал этот номер?

— Да мужик тот и дал. Что случилось? Почему ты не у себя в квартире?

— Гена, я развожусь с мужем.

— Это правда?

— Правда, Гена… К счастью или к несчастью, но это правда.

Неожиданно ее глаза увлажнились: как всегда, в самый трудный момент Генка тут как тут!

— К счастью, конечно, к счастью, Катюнь! — тут же уверил ее друг. — Между нами, мне твой Виталик никогда не нравился! Впрочем, как и я ему!

— Ты где был? Ты сейчас где? — всхлипнула Катя. — В Германии?

— Не угадала, чуть ближе. Правда, Минск проехал, вернее, пролетел. Мы здесь с пятницы, почти на две недели.

Задержались в командировке одной… Долго рассказывать. Ты плачешь? — насторожился он.

— Это от радости, — пытаясь сдержать слезы, выдавила она. — Ты так вовремя позвонил…

— Постой… Ты плачешь, все-таки ты плачешь… Что это за квартира?

— Арины Ивановны, папиной жены… Я ведь ушла от Виталика.

— Это я уже понял… — Гена задумался. — Значит, так: сегодня я прилечу в Минск. В крайнем случае завтра. Только не плачь, слышишь? Жаль, что сама не можешь ко мне выбраться.

— Я могу… Могу, Гена, я в отпуске! — не в силах больше себя сдерживать, заревела Катя и сползла по стенке на пол. — Прямо сейчас поеду на вокзал и куплю билет на ближайший поезд. Только куда? Ты где остановился?

— Вообще-то, у московского друга на квартире… — замялся он. — Но я решу этот вопрос. Ты только сообщи, какой поезд встречать.

— Я тебе сразу позвоню, как только куплю билет. И насчет моего ночлега не волнуйся: остановлюсь у подруги. Или, в крайнем случае, в гостинице, — вытирая ладошкой бегущие по щекам слезы, забормотала Катя. — Как хорошо, что ты приехал, Генка! Ты себе даже представить не можешь, как хорошо и как вовремя!

— Постой, а как же ты мне позвонишь? Ты забрала свой телефон? — опомнился он. — И что это за мужик мне отвечал?

— Случайный знакомый. Так получилось, что телефон у него остался. Я позвоню из автомата.

— Обязательно! На всякий случай запиши адрес в Москве и номер телефона. Есть чем записать?

— Сейчас, — Катя подтянула к себе сумку, вытащила первую попавшуюся ручку и записную книжку. — Диктуй… Записала, жди звонка. Я тебя целую, — улыбнулась она сквозь продолжавшие катиться по щекам слезы. — Ты настоящий друг…

2

В понедельник Вадим проснулся задолго до прихода домработницы. С одной стороны, редкий случай, так как Галина Петровна появлялась ровно в семь, с другой — в этом не было ничего удивительного. Предыдущую ночь практически не спал, затем хорошо выпил с друзьями, соответственно, рано улегся — примерно в девять вечера, как только проводил Андрюху с Саней до такси. Даже посуду не убрал, что ему совсем несвойственно. А ведь родители с детства прививали любовь к идеальному порядку. Всегда и во всем, особенно в голове.

«Рука должна быть твердой, голова — ясной, движения отточенными, — учил его отец. — Цель должна быть четко сформулирована, путь к ней продуман до мелочей, чувства и желания под контролем, речь — лаконична, без лишних отступлений. И Боже упаси позволить эмоциям взять над тобой верх!»

Тактичность, вежливость, располагающая улыбка, умение терпеливо выслушать собеседника — у отца он научился многому. Тому же доведенному до автоматизма анализу текущей ситуации. Не холодный расчет, а именно анализ, этакое параллельное мышление, позволяющее или сохранить твердость, или проявить гибкость. Сергей Николаевич готовил сына к великим свершениям, верил, что со временем тот станет светилом медицины…

Щелкнув выключателем настольной лампы, Вадим глянул на часы и позволил себе еще немного поваляться в постели: не мешало на свежую голову проанализировать последний период жизни. Тщательно планируемая, она все чаще давала сбои. Мог ли он подумать, что затеянное скуки ради знакомство получит такое продолжение? События, словно звенья, нанизывались одно за другое, спаивались, обрастали новыми деталями и превращались в итоге в прочную цепь.

До вчерашнего утра он считал, что всецело контролирует свою жизнь: он создает свои звенья событий, нанизывает одно на другое, скрепляет, спаивает. И тут вдруг выяснилось, что кто-то другой завладел этой цепью, опутал его ею и в какой-то момент даже предпринял попытку его подчинить.

И дело даже не в его квартире и не в этой кровати, на которой впервые спала женщина. По большому счету, здесь нет ничего страшного: во всяком случае, в его предыдущем жилище такое случалось. Однако то ли он стал другим, то ли его отношение к женщинам стало иным, но он давно не чувствовал такой душевной тоски, которая вопреки принятому решению поглотила его со вчерашнего утра. Даже за столом с друзьями снова никак не мог отрешиться от мыслей о Кате.

«И чем это объяснить? — как заевшая пластинка, вернулся он ко вчерашнему безрадостному разговору с самим собой. — Опять не отпускает меня мое прошлое. Неужели никогда не смогу от него отрешиться, выдавить из себя страх? Как же ноет душа…»

…Не бывает в чистом виде врачебных ошибок, бывает стечение обстоятельств, из которых вытекают медицинские неудачи. Стечение обстоятельств, вдребезги разбившее все, чем до сих пор жил, дышал, к чему стремился, — именно так и случилось когда-то с Ладышевым, в ту пору Кореневым. И даже спустя много лет, когда события тех дней подзабылись и душа успокоилась, осталось то, с чем он не мог смириться: смерть молодой девушки, предательство любимого человека и кончина отца. Три незаживающие раны…

Он хорошо помнил тот солнечный весенний день, когда познакомился с Лерой: в приемный покой вызвали свободного хирурга, и свободным оказался именно он. Однако встретившая его гинеколог, голубоглазая блондинка с пухлыми губами и мягким грудным голосом, отказалась от консультация хирурга, так как больная была по ее профилю.

Говоря образно, с этого момента Ладышев, вернее, Коренев, и пропал: перестал есть, пить и спать, по любому поводу и без повода старался заглянуть на гинекологический этаж, по первому зову мчался туда ассистировать, по утрам нарочно задерживался у входа в больницу, курил — лишь бы увидеть, поздороваться, перекинуться словечком. Вскоре на его поведение обратили внимание коллеги. Шутили, посмеивались: неужели решил сменить специализацию? Ну а когда догадались, кто является объектом его внимания, то и вовсе не стали давать проходу.

Особенно донимал друг Заяц, работавший в той же больнице анестезиологом: неужели синий чулок Вадим решил изменить науке? Уже сколько раз друзья пытались знакомить его с девушками, но тщетно. А здесь темная лошадка Валерия Гаркалина — старше на пять лет, с ребенком! Биография ее изобилует белыми пятнами, и практически не у кого спросить, что она за человек, чем жила раньше, чем живет сейчас. Сама же дамочка весьма закрытая: разговоры с коллегами — только о работе, моде и погоде.

А ведь поинтересоваться было чем. К примеру, как, окончив Витебский мединститут и проработав пару лет в захудалой районной больнице, она умудрилась перебраться в Минск, устроиться на приличное место и даже получить комнату в общежитии? За какие такие заслуги? Почему ее дочь живет с родителями в Полоцке, а не с мамой? И куда она периодически исчезает по вечерам, а то и по ночам, когда ее пытаются разыскать в экстренном случае? Кругом завеса тайны.

Короче, Андрюхе Валерия не нравилась, как, впрочем, и Вадиму девушка Зайца, с которой тот тогда встречался. Даже будучи свидетелем на свадьбе, Ладышев до последнего момента отговаривал его жениться: мол, замуж за тебя Надя идет лишь по той причине, что ты — внук академика. На что тот парировал аналогично: а ты — профессорский сын, поэтому Лера и уступила твоим ухаживаниям.

В итоге оба оказались правы. Вот только выяснилось это для одного чуть раньше, для другого чуть позже, но на тот момент неприязнь к возлюбленным оказалась сильнее мужской дружбы. То ли в пику друг другу, то ли обидевшись за своих пассий, на какое-то время они почти прекратили совместное времяпрепровождение. Даже созваниваться перестали, оправдываясь тем, что и без того каждый день видятся в больнице. Но лишь до того момента, когда Вадим попал в беду. Андрей тут же, позабыв обиды и недомолвки, вместе с дедом встал на защиту друга, несмотря на то что такой поступок мог ему самому выйти боком. И это было неоценимо, так как профессор Ладышев скоропостижно скончался и уже ничем не мог помочь сыну, а рядом с Вадимом больше никого не оказалось.

Однако все эти события случились гораздо позже, а поначалу не только ближайший друг не одобрил выбор Вадима. Чета Ладышевых без объяснения причин категорически отказалась даже знакомиться с Лерой. Как потом понял сын, до отца дошли дурные слухи о ней, но он промолчал. Не к лицу профессору пересказывать чужие сплетни.

Вадима же поведение родителей обидело до глубины души. Никто и никогда в их семье так открыто не выражал к кому-то своей неприязни!

«Неужели не понимают, что у нас любовь!» — недоумевал он.

Как же он желал, чтобы его избранницу приняли и все вместе они зажили одной дружной семьей: у Вадима есть (воя комната, кабинет отца вполне можно переоборудовать под детскую. Лерину дочь он уже полюбил всей душой, хотя еще не видел. Да и родители никуда не делись бы, привыкли… А там, смотришь, и родные внуки пойдут.

Умом он, конечно, мог объяснить такую негативную реакцию отца и матери. Наверняка они мечтали о другой невестке, а здесь — и старше, и ребенок. Но ведь сами же когда-то пренебрегли гораздо большей возрастной разницей! И проблем с родственниками вкусили сполна!

Собственно, тогда и превратилась в пропасть давняя трещина в отношениях между отцом и сыном. Ладышевы были непреклонны. В ответ на их категоричность Вадим решил отделиться и жить самостоятельно. По счастливой случайности Клюев, обладатель маленькой однокомнатной квартиры, доставшейся ему после развода родителей, собрался на стажировку за границу и попросил друга как минимум год присматривать за жилплощадью. В день отъезда Саши тот и перебрался на новое место жительства.

Между тем отношения с Лерой развивались, и Вадим вскоре сделал ей предложение. Красиво все получилось: колечко с маленьким бриллиантиком, цветы, шампанское. Колечко Лера приняла, как, впрочем, и предложение, но попросила подождать со свадьбой. И переезжать к нему отказалась. Объяснила тем, что соседи сразу настучат куда надо, и она как мать-одиночка не получит заветных метров в малосемейке. А ведь ей совсем немного осталось потерпеть. Мол, по этой же причине она Вадима к себе и не приглашает.

Таких мотивов отказа он не понял: почему нет, если есть возможность как минимум год жить в отдельной квартире? Ведь до этого им так редко удавалось проводить время наедине! Но Лера была не менее непреклонна, чем родители, и ему пришлось смириться.

Разве он мог тогда предположить, что причина кроется в другом? У него и мыслей таких не возникало! Он верил каждому ее слову!

За это позже и поплатился…

…В гостиной послышались шаги и приглушенное шуршание: значит, пришла Галина Петровна и пора вставать.

Ступив босыми ногами на белый пушистый ковер, Вадим направился в ванную, спустя некоторое время вышел оттуда в белом махровом халате, аккуратно застелил белоснежным покрывалом постель и посмотрел на часы: надо поторапливаться.

Тихо и незаметно для занятой на кухне домработницы он прошел через гостиную, отодвинул зеркальную дверцу гардероба и задумался: что надеть? С одной стороны, серьезных деловых встреч сегодня не намечалось, а с другой — планерка, где начальники отделов и их заместители будут одеты соответственно dress-коду: костюм, рубашка, галстук.

«Ничего не поделаешь, — вздохнул он. — Придется выполнять самолично установленные правила».

Из длинного ряда плечиков с идеально отутюженными рубашками он выбрал темную в мелкую полоску, потянулся за подходящим по расцветке галстуком, затем заглянул в другое отделение шкафа, где висели костюмы. Задвинув зеркальную дверцу, затянул на шее узел, набросил пиджак и посмотрел на свое отражение: вроде, все безупречно.

«Как манекен, — пришла в голову неожиданная аналогия. — Манекен в дорогом костюме от Версаче, в рубашке от Кардена, в галстуке от Бриони… Искусственная улыбка и глаза, в которых нет даже намека на жизнь. И зачем только растравил душу воспоминаниями? Надо завтракать и ехать на работу».

— Вадим, что вы так рано сегодня? — встретила его удивленная Галина Петровна. — Я только собралась вас будить, постучала в дверь, а у вас уже и постель заправлена. Наверное, трудный день предстоит? — ловко сервируя стол, поинтересовалась женщина. — Вы бы предупредили. Если надо, могла бы пораньше приехать — встаю ни свет ни заря.

— Все время забываю спросить: а почему вы приезжаете в такую рань? — поинтересовался Вадим, присаживаясь за стол. — Ключ у вас есть, в любое время можно прибраться в квартире.

Насколько он знал, Галина Петровна — женщина одинокая: муж давно умер, две дочери с внуками жили в России.

— Могла бы, конечно, да только чем дома заняться? Спать не спится. Возраст. А ведь в молодости такой лежебокой была! — широко улыбнулась она, поставив на стол ароматный омлет с овощами. — Да и убирать у вас особо нечего. Только пыль смахнуть… Вот одна моя приятельница работает в семье, где трое детей. Так там и уборки, и глажки, и готовки в пять раз больше! Мне даже неловко иногда: за что вы мне такие деньги платите?

— За доверие, Галина Петровна. В наше время сложно найти человека, которому доверяешь. К тому же вы и матери помогаете, и на Коммунистической убираете.

— Да там тоже только пыль смахнуть, — улыбнулась женщина. — А с Ниной Георгиевной мы подруги. Вам ужин готовить?

— Нет, не надо, — хозяин сделал глоток кофе и взял в руки столовые приборы. — После всего, что вы наготовили в субботу, неделю придется в спортзале потеть и на диету садиться. Все было очень вкусно, спасибо.

Галина Петровна зарделась от похвалы.

— А гостям понравилось?

— Очень. Еще и вчера с друзьями пировали.

— А девушке понравилось? — вкрадчиво уточнила женщина.

— Какой девушке?

— Той, которая перчатки на тумбочке в прихожей оставила. Там еще телефон чей-то лежит: в нем батарейка садится, так я его на подзарядку поставила. Мое зарядное подошло. Я его на всякий случай всегда в сумочке ношу. Так девушке ужин понравился? — переспросила она.

«Надо было спрятать, — нахмурился Вадим. — И телефон, и перчатки».

— Понравился. Это была девушка моего друга, — быстро нашел он правдоподобное объяснение.

— Вы меня предупреждайте, когда у вас в гостях будут девушки. Я приготовлю что-нибудь низкокалорийное — фруктовый десерт, например. Девушки, они всегда на диете сидят… А что за красота у вас в кабинете стоит? Я заглянула, а там… Просто нет слов…

«Ветка сакуры! — догадался Вадим. — И почему не убрал сразу?»

— Вот я и подумала: наверняка у вас было романтическое настроение. А значит, в гостях была девушка. Особенная девушка… Вы так долго не распаковывали ту коробку.

— Галина Петровна, с каких это пор вы изучаете содержимое моих коробок? — раздраженно буркнул хозяин.

— Я не изучала, — растерялась женщина. — Коробка пустая на полу стоит, вот я и подумала… Обрадовалась, что девушка в гостях была…

— В следующий раз думайте, что говорите, — резко оборвал ее невнятное оправдание Ладышев. — В моем доме нет и никогда не будет места женщине!

Отложив звякнувшие столовые приборы, он резко поднялся со стула, прошел в прихожую, обулся, стянул с плечиков дубленку, прихватил с тумбочки ключи от машины, документы, забытый Проскуриной телефон, сгреб ее перчатки и открыл дверь.

— Завтра утром я уезжаю в Ригу, вернусь к пятнице, — бросил он напоследок обескураженной женщине.

— Ну вот… И кто меня за язык тянул? — расстроенная Галина Петровна посмотрела на почти нетронутый завтрак на столе. — Не было в его квартире женщины… Ну как же! Если бы не было, отшутился бы. А здесь вон как завелся, даже кофе не допил, — и тут же в испуге всплеснула руками: — Бог мой! Только бы не Кира!

Год назад в однокомнатной квартире, также принадлежащей Ладышеву, она застала брюнетку, представившуюся Кирой. Для чего Вадиму Сергеевичу понадобилась еще и эта жилплощадь, Галина Петровна не спрашивала, и без того понятно. Молодому здоровому мужчине непременно нужно встречаться с девушками, и даже хорошо, что он не водит их на Сторожевку. Однако дамочка, с которой ей тогда пришлось столкнуться, оставила о себе самые неприятные воспоминания. Ну да, разбудили ее, но извинились же. Откуда столько презрения, даже брезгливости по отношению к женщине, годящейся ей в бабушки? Разве можно так себя вести с пожилым человеком, которого в первый раз видишь? В общем, Галина Петровна ответила взаимностью — невзлюбила Киру с первой минуты. Тоже мне краля на ночь! И не таких видывала, когда работала администратором в ресторане!

После этой встречи они столкнулись еще раз, но не обмолвились и словом. А затем Галина Петровна попросила Вадима Сергеевича предупреждать, когда в квартире кто-то оставался на ночь. С тех пор, к счастью, они не встречались.

«Не дай Бог Нине такую невестку!» — перекрестилась она и принялась убирать со стола…

…Виталик открыл глаза и не сразу понял, где находится. Затуманенная голова гудела, тело, точно побитое накануне, ныло, болело, не желало слушаться не то что воли хозяина, но даже вполне понятных позывов жизнедеятельности организма. И все же надо было как-то себя пересинить, подняться, заставить принять вертикальное положение и найти туалет.

На помощь пришло чуть просветлевшее сознание: он — у Замятина в Боровлянах, на третьем этаже, в гостевой комнате. Санузел — на втором. И угораздило же архитектора не запроектировать его там, где он в данный момент нужен больше всего!

Чертыхнувшись, Виталик медленно присел на край дивана, но тут же закрыл глаза и обхватил ладонями закружившуюся голову, словно попытался крепче прикрепить ее к месту, где ей, собственно, и надлежало быть. Вроде получилось, и в мозгу моментально включилась спасительная ассоциация с приборной доской в кабине пилотов: вот он — горизонт, вот он — штурвал, теперь надо изо всех сил напрячься, совместить непослушные линии, постараться удержать, намертво скрепить, зафиксировать мыслительным процессом…

На самом деле Проскурин никогда не бывал в кабине пилотов, никогда не держал в руках штурвал. Он вообще боялся летать, хотя в детстве, как все мальчишки, мечтал стать летчиком. Возможно, с тех времен и засела в мозгу эта ассоциация-видение, которая позже стала единственным спасительным средством после обильных застолий. Когда он впервые ею воспользовался, и сам не помнил: то ли на выпускном, когда впервые напился с одноклассниками, то ли когда с такими же, как сам, дембелями в ожидании поезда встречал Новый год на станции Ачинск. Но это точно случилось до студенчества, иначе вылетел бы из вуза еще в колхозе, не дожив до первой сессии.

А все потому, что Виталик плохо переносил крепкий алкоголь. Видимо, это наследственное — в организме недоставало каких-то ферментов. Потому-то отец и отказался когда-то наотрез от алкоголя. А вот у него не получалось: без конца какие-то клиенты, партнеры, проверяющие, и порой никак не обойтись без выпивки.

Эх, везет Толику! На три года младше, тот и в общежитии, пока учились на строительном, мог за троих дерябнуть непонятно какой бодяги и назавтра выглядеть как огурчик. Что уж сейчас говорить, когда он может позволить себе куда более качественное спиртное!

Опустив руки, Виталик открыл глаза. Терпимо. Можно приступать ко второму этапу. Зафиксировав взглядом висевшую на противоположной стене картинку в рамке, он медленно встал, принял вертикальное положение. Есть! Теперь не спеша, шаг за шагом к лестнице, стараясь не раскачиваться, не делать резких движений… Так, вот они, поручни, ступеньки… Только бы туалет не оказался занят!

И с чего бы он вчера так набрался? Ведь прекрасно знал, что ждет утром и что ближайшие сутки будут вычеркнуты из жизни, словно их и не существовало в календаре! А какой сегодня день? Воскресенье, понедельник? Кажется, понедельник… День тяжелый, не зря говорят… Хорошо хоть на стройрынке выходной.

Покинув к великому счастью оказавшийся пустым туалет, из последних сил совмещая в мозгу горизонты, он снова поднялся в гостевую и упал на диван.

«И куда только Катя запропастилась?» — мелькнула в мозгу безнадежно опоздавшая мысль.

Машинально подтянув к себе соседнюю подушку, Виталик крепко прижал ее к груди и тут же провалился в пустоту…

Он считал себя хорошим мужем. Во всяком случае, старался таким быть. К счастью, с генами от отца ему передалась не только непереносимость алкоголя, но и хозяйская хватка. Все — в дом, по копеечке, по рублику. При этом финансы следует держать в своих руках, избегая непродуманных трат. Если бы было иначе, не переехала бы семья Проскуриных к рождению долгожданного сына в новый дом в Смолевичах, не ездили бы раз в год на собственной машине к морю.

Собственно, такой подход к жизни и помог Виталику создать бизнес: рубль к рублику, доллар к доллару. И с женой ему повезло: все понимала, не капризничала, не ныла, по магазинам не бегала, довольствовалась малым. К тому же для женщины и сама зарабатывала неплохо, денег у мужа не клянчила, порой даже своими делилась: зачем менять валюту, когда у нее рублей вполне достаточно. Так что дорогие подарки, на которые иногда расщедривался муж, были ею вполне заслужены, и принимала она их с искренней радостью. С годами Виталик даже научился получать удовольствие от того, что пусть нечасто, но к знаковым семейным датам баловал жену то поездкой с ним на хороший курорт, то новым ноутбуком, а то и норковой шубой.

Однако, как в любой семье, имелись и у них свои проблемы. Первая — не было детей. Честно говоря, в начале совместной жизни Виталик совершенно не страдал из-за отсутствия отпрысков: меньше трат, успеют еще! Он и сам появился у родителей довольно поздно. К тому же ему не так повезло, как Замятину, у которого тесть трудился заместителем директора гремевшего на весь бывший Союз завода и до того, как завод задышал на ладан, помог зятю не только бизнес открыть, но и сколотить капитал. Так что Голик легко рванул вперед с высокого старта, и ему сразу можно было заводить детей.

А вот Проскурину приходилось беспокоиться не только о собственном благополучии: родители один за другим вышли на пенсию, тесть — отставник. Надо было всем помогать и желательно так, чтобы родственнички не сидели на его шее, а занимались делом.

В этом плане с Александром Ильичом ему повезло: крепкий мужик, работящий. Сам подсказал тему с автомойкой, сам пробил, сам отстроил, сам пашет и другим лениться не дает. Проценты ему исправно платит и дочери периодически что-то подкидывает в виде подарков. Словом, настоящий полковник. Так, смотришь, через пару-тройку лет отобьет одолженную у зятя сумму и станет полноправным совладельцем, коим пока являлся лишь на бумаге.

Вторым неприятным фактом супружеской жизни была профессия жены: целыми днями пропадала она или в редакции, или на каких-то встречах-презентациях, а если и появлялась дома раньше, до ночи сидела за компьютером. Конечно же, как любого мужа, которому вместе с хозяйственностью передались и домостроевские устои, Виталика время от времени это сильно раздражало. И конечно, он мечтал, чтобы жена сидела дома, встречала его по вечерам, кормила щами и котлетами. Но всего лишь мечтал, понимая, что супруга не должна маяться дурью, а тоже обязана заниматься делом. И пока они живут без детей, так и быть, пусть работает, пусть тешит его и свое самолюбие. Тем более что это у нее неплохо получалось. Виталику даже льстило, когда свою фамилию он обнаруживал на страницах самой популярной ежедневной газеты.

Собственно, ради этого он и просматривал «ВСЗ». Именно просматривал, а не читал. Некогда ему было. Да и не любил он читать, не нравилось ему это занятие с детства. У родителей полки ломились от модных тогда книг, которые они и не раскрывали, и сыну подобную страсть привить не старались. Уж лучше пусть отцу по хозяйству подсобит.

Конечно, жена-интеллектуалка напрягала порой не только его, но и родителей. Впрочем, своей образованностью она особо не кичилась, не давила и не усердствовала в стараниях духовно возвысить родственников. То ли понимала, то ли чувствовала, что это не для Проскуриных, то ли… То ли с годами охладела к супругу.

Подобная несуразная мысль стала все чаще посещать Виталика в последние годы. Теперь, когда его бизнес устоялся, стал приносить стабильный доход и уже не требовал от хозяина полной самоотдачи, ему хотелось больше внимания, тепла, уюта. Но жена по-прежнему думала лишь о работе. И тогда он решился на ЭКО, о чем часто поговаривала супруга.

Подготовка к этому процессу неожиданно их сблизила: вместе проходили обследования, вместе мечтали, вместе гуляли по вечерам, да и вообще стали больше общаться друг с другом. Ведь как было раньше: «доброе утро», «добрый день», «как дела», «добрый вечер», «я пошел спать», «мне еще надо поработать», «спокойной ночи» — вот, собственно, и весь набор фраз, повторяемых изо дня в день. А здесь вдруг словно прорвало обоих: признания в любви, верности, бесконечные разговоры о будущем.

Виталик и сам не предполагал, насколько он может быть романтичным, нежным, щедрым на слова и подарки! И на фоне всего этого — страстный секс, о котором оба уже стали забывать.

Но… Вместе с неудачной попыткой ЭКО все и закончилось. И если вначале они еще как-то поддерживали друг друга в своем самом настоящем горе, то спустя время все вернулось на круги своя. Правда, Виталик попробовал сделать еще один шаг к спасению короткой семейной идиллии — предложил Кате оставить редакцию и перейти работать к нему. Мол, ему нужна ее помощь, она будет не так загружена, больше времени станет уделять своему здоровью, которое потребуется для следующего ЭКО.

Но супруга категорически отказалась, объяснив это тем, что журналистика для нее — такая же жизненная необходимость, как для него его бизнес. Сказать, что его это задело, — не сказать ничего. А как же он? А как же то, что он думает, чувствует, желает, в конце концов? Все это не учитывается? Затаив в глубине души обиду, он снова замкнулся в себе. Вот тут-то все и случилось…

Молоденькая девушка, заглянувшая вместе со своим отцом в один из его магазинов, запала ему в душу не с первой минуты знакомства. Покупатель приехал вернуть упаковку строительной смеси, которая, по его словам, не соответствовала указанному цвету. К счастью или несчастью, но директор оказался в нужном месте в нужную минуту. Сверив чек, упаковку и штрих-код по компьютеру, он вынужден был согласиться: да, что-то напутали на складе. Виталий принес свои извинения и предложил покупателю вернуть деньги или же немного подождать, пока принесут нужный товар. Даже на кофе или чай пригласил к себе в кабинет.

Мужчина согласился подождать, но от угощения отказался. Некогда ему, ремонт в квартире давно пора заканчивать, так что он лучше походит по рынку и прикупит то, чего не хватает строителям. А вот дочь, поначалу воротившая нос и заносчиво представившаяся как Анастасия Сергеевна, не только не отказалась от кофе, но и поинтересовалась, где можно украдкой от родителя покурить.

Сам Виталик курил крайне редко, завязал с этой привычкой сразу после армии, но девушке отказать не мог и вывел через черный ход во дворик. Хотя в то, что дочь побаивается папашу, судя и по ее поведению, и по одежде, верилось с трудом. Несмотря на плотноватую фигуру, на девушке был весьма откровенный наряд, в котором главенствовали короткая юбка, просвечивающаяся блузка и туфли на высоченных каблуках. Плюс броский макияж, длиннющие ногти с бьющим в глаза ярким покрытием, блондинистые волосы до талии.

Слово за слово — разговорились. К удивлению Виталика выяснилось, что девушка совсем не глупа, как показалось сразу. Студентка, и подработку найти не прочь — надоело выпрашивать деньги у родителей. На вопрос о будущей профессии ответила просто: экономист, но это выбор родителей. Была бы ее воля, лучше занялась бы рекламой. Еще раз внимательно посмотрев на девушку, Виталий снова пригласил ее в кабинет и, долго не раздумывая, протянул анкету соискателя вакантной должности.

В тот момент он ни о чем таком не думал и не загадывал. Более того, в воскресенье среди прочих даже показал заполненную анкету Кате. И лишь тогда, взглянув на фотографию, обратил внимание на внешнее сходство Анастасии Сергеевны с собственной супругой. Что, кстати, не укрылось и от ее профессионального взгляда. Еще и смешную фамилию отметила — Кошкина. Вот только жаль, что студентка, опыта никакого. В мозгу Виталика сразу что-то щелкнуло и непонятно почему он с жаром стал доказывать, что лучшей кандидатуры не найти. Девушка умная, не только согласна на небольшую зарплату, но при необходимости может подменять продавцов. Неделю назад окончила водительские курсы, отец обещал ко дню рождения подарить ей машину. А работник на колесах делу не помешает!

Вот так все и завертелось. Но, опять же, не сразу, а спустя несколько месяцев. Проскурины тогда вернулись из Греции. Наутро хорошо отдохнувший директор вышел на работу, всем привез подарки, сувениры. К концу дня, закрыв магазин, сотрудники распили бутылку вина, презентованную шефом, закусили заморскими сладостями и разошлись по домам. Все, кроме сильно захмелевшей Кошкиной и директора, который не пил, но посочувствовал девушке и предложил подвезти до дома. Вот только от ворот стройрынка пришлось ехать на Вячу. Совершенно раскисшая Анастасия Сергеевна заявила, что в таком виде она родителям не покажется и будет до утра сидеть на скамейке, иначе ее запилят. Оставался единственный выход — освежиться.

Даже сейчас, спустя более года, Виталик не мог объяснить, что на него тогда больше подействовало. Безграничное уважение и обожание в каждом взгляде, жесте, слове Анастасии Сергеевны? Ее молодость, очередная чересчур короткая юбка, сексапильность, кокетливые глазки, игривые нотки? Необычайно жаркий день? Или подзабытое элементарное желание обаять, вскружить кому-то голову, а там… Собственно, почему бы и нет?

Виталик хорошо помнил, как сидел на берегу и в свете луны любовался обнаженной женской фигурой, красиво и изящно погружавшейся в отсвечивавшую серебром темную воду. Помнил, как заволновался, что давно не слышно ни голоса девушки, ни всплеска. Не выдержав, он быстро (бросил одежду и с криком «Настя!!!» ринулся в воду. Мозг при этом живописал страшную картину: вот она медленно погружается на дно водохранилища, длинные льняные полосы при этом колышутся, обволакивают ее, создают сияющий ореол вокруг тела…

Он даже испугался, когда совсем рядом раздался звонкий смех, необычайно теплые в сравнении с прохладной водой губы прильнули к его губам, закружилась голова, он рефлекторно прижал к себе податливое тело девушки, подплыв к берегу, подхватил ее на руки…

Все случилось стремительно, точно молния, пронзило необыкновенное сладострастие каждую клеточку! Потому, когда где-то в сброшенной впопыхах одежде зазвонил телефон, Виталик даже не понял сразу, что это за звук и зачем он здесь, когда так хорошо… Телефон умолк, спустя какое-то время вновь затрезвонил. Пошатываясь, точно пьяный, он встал, не без труда отыскал мобильник, автоматически глянул на дисплей…

Отрезвление наступило мгновенно: Катя! Боже! Неужели она как-то узнала??? Застыв на несколько мгновений над аппаратом, дрожащим пальцем он нажал прием… Нет, ничего не знает, ничего не подозревает. Раньше времени вернулась домой, приготовила ужин, волнуется, почему он задержался и не звонит.

Успокоив жену, что все в порядке и скоро будет, Виталик обхватил руками голову, посмотрел на яркую луну, на которую медленно наползало темное облако, и понял: случившееся заставило его раскаяться, но он уже не сможет забыть то, что произошло на берегу. Как и не сможет противостоять желанию повторить это снова.

А ведь до последнего момента он и не помышлял о любовнице. Более того, даже осуждал Замятина, который постоянно заводил себе все новых пассий. Хотя, чего греха таить, и с Проскуриным порой случалось то, от чего не могут отказаться девять из десяти женатых мужиков. Уж слишком настойчивы бывают путаны в придорожных мотелях, где ему иногда приходилось заночевать.

И хоть периодически на него нападали приступы чувства вины перед Катей, спустя неделю Виталик снял у переехавшего в Боровляны друга опустевшую двушку на Партизанском, оговорил с Анастасией Сергеевной правила конспирации, купил новое постельное белье и зажил параллельной жизнью. Благо, жена по-прежнему с головой была погружена в работу и свято доверяла мужу. Ну а Замятин только усмехался: я же говорил, все мы там будем!

Никогда не говори никогда…

— М-м-м… — простонал Виталик и открыл глаза.

За окном было темно. Голова просто раскалывалась.

— Эй! — раздался откуда-то зычный голос друга, затем послышалось громкое топанье по лестнице. — Ты там живой?

Скрипнула дверь, в комнате зажегся свет.

— Погаси, слышь? — взмолился Проскурин. — Башка трещит, сил нет.

— А то я не знаю, что трещит. Сам виноват: как влетел вчера нежданно-негаданно, так почти сразу полбутылки выдул. Первый раз тебя таким нервным видел. Вот, пришел друга спасать, — Анатолий присел на край дивана, протянул стакан воды и две таблетки на ладони. — Валька прислала, переживает за тебя, волнуется.

Проскурин приподнялся, молча сгреб таблетки, закинул в рот, жадно осушил стакан и снова откинулся на подушку.

— Хорошая у тебя жена, — пробормотал он.

— А то! — цокнул языком Толик. — Воспитывать надо! Я ее ни на кого не променяю! Стол давно накрыт, ужин дважды разогревала. Я пораньше с работы приехал, с детьми успел по улице прогуляться. Там внизу твой телефон трезвонит как заведенный. Родителям я ответил, что спишь. СМСки после прочитаешь. Принести или сам спустишься?

— Сам, — выдохнул Виталик, прислушиваясь к себе: головная боль пока не собиралась сдавать позиции. — А Катя не звонила?

— Не знаю. И вообще хватит! Пора успокоиться и выбросить ее из головы. Как другу советую. Гордыня, видишь ли, взыграла, отомстить она решила, переспала с первым встречным. Уж от кого-кого, но от Катьки я не ожидал!.. Ну и фиг с ней! Найдешь другую! Будет с тебя пылинки сдувать, а не трепать нервы по пустякам. Ты и так, как затворник, жил, никуда тебя было не вытянуть. Теперь вот страдаешь. А она, поверь, особо не переживает, если вообще переживает. В боулинге она, видите ли, была! Распустил ты своих баб! Настя твоя, «мега-звезда», тоже хороша: все по клубам шастает да в «Мире фитнеса» пасется, новую жертву высматривает, — усмехнулся он.

— Я никогда не запрещал ей ходить по ночным клубам. А уж сейчас и подавно, — скривился Виталик. — Я ее назавтра же и уволил.

— Ну и поделом! Шкурка редкая. Специалистка по тугим кошелькам, блин! И как ей удалось тебя надолго зацепить?! Далеко пойдет, если какая-нибудь обманутая женушка ноги не переломает! — хохотнул Замятин.

— Заткнись! — разозлился Виталик. — Друг называется! Лучше расскажи, как ты мог Катю в аэропорту не заметить?

— Да не было ее там! — виновато развел руками Анатолий. — Чувствую свою вину, поэтому и помочь тебе хочу… Меня одно мучает: почему она все-таки тогда в аэропорту оказалась? Ну хоть убей, не поверю, что случайно! Не бывает таких совпадений! И почему пряталась? Если я ее не заметил, наверняка пряталась! Точно, кто-то ей тебя заложил… Или твои с работы, или… Может, Настины подружки? А что, от зависти запросто могли напакостить!

— Мои не могли, побоялись бы. Катю толком никто и не знал, прежняя секретарша уволилась еще год назад. Да и не позволял я себе ничего такого на работе. А вот ее подружки… Возможно, ты прав: частенько наведывались в магазин, даже пытались глазки строить.

— Эх!.. Зря ты ей позволил приехать за тобой в людное место, я ведь предупреждал.

— А никто и не позволял. Я же с тобой из аэропорта ехать собирался, — простонал Виталик. — Только приземлились, включил телефон — сразу СМСка: «Соскучилась, встречаю!» А ведь я еще тогда, в Египте, после последнего разговора с Катей, решил с ней порвать. И с работы уволить, чтобы не мельтешила перед носом, не заводила… Подумал: если с чистой совестью, может и удастся новая попытка ЭКО.

— Но ведь поехал с ней, а не домой. Н-да… Подставила она тебя, — сочувствующе вздохнул Анатолий. — А может, ну его? Может, и хорошо, что так все вышло? Катька твоя — как коза строптивая. Еще и с мужиком переспала тебе назло! Неужели простишь?

— Не знаю, — после долгой паузы ответил Проскурин. — Ничего теперь не знаю.

— А что? — уцепился за мысль друг. — Найдешь себе нормальную бабу, воспитаешь ее на свой манер, как я Вальку! Слова супротив не скажет! Ну как голова? Отпускает?

— Отпускает.

— Эх, сколько раз тебе твердил: нет лучше лекарства, чем опохмелка!

— Да иди ты! — скривился Виталик. — Знаешь ведь, я теперь неделю не смогу смотреть на спиртное!

— А ты и не смотри, можно с закрытыми глазами! — встав с дивана, хохотнул хозяин. — Все, жду внизу! Уж поесть-то тебе точно не помешает. И помозговать стоит, как нам вернуть твою жизнь в старое русло. Есть тут одна мысля: надо попробовать на нее через папаньку надавить.

— Хорошо, поговорим. Минут через десять спущусь, — согласился гость и устало прикрыл глаза.

…Когда-то на основании личного опыта Анатолий вывел собственную теорию амурных отношений. Согласно ей при наличии любовницы женатого мужчину подстерегают три опасности. Первая: можно незаметно потерять голову, прикипеть к объекту страсти и натворить глупостей. Вторая: прикипит сам объект, начнет строить далеко идущие планы и натворит еще больших глупостей. И третья: жена наконец узнает о любовнице.

Чтобы избежать всех передряг, по глубочайшему убеждению Замятина, следовало изначально соблюдать основные правила. Первое: любая связь должна быть недолгой. Второе: никогда не говорить любовнице плохо о жене, более того, не лишне периодически напоминать, что не намерен разрушать семью. Третье: тщательно соблюдать правила конспирации и гигиены, то есть страховаться от возможных болезней и от случайной беременности тоже. Четвертое: никогда не появляться вместе в людных местах, своевременно удалять звонки и СМСки. Пятое: в день предполагаемого свидания проявить особое внимание к жене, ненавязчиво поинтересоваться ее планами, в частности, где, как и с кем она собирается провести день грядущий. Шестое: со свидания постараться вернуться домой не поздно, желательно раньше супруги. При этом можно еще и «обидеться»: соскучился, мол, отложил дела, сорвался с работы, а дома ни жены, ни ужина. Короче, требовалось предусмотреть и исключить все случайности, которых в этом скользком деле было более чем достаточно. Здесь — как в здравоохранении: легче предупредить, чем потом лечить.

Слушая в первый раз циничные советы многоопытного друга, Виталик усмехался и пожимал плечами: эка невидаль! В себе-то он уверен и девушке уже объяснил, что не намерен ничего менять в своей жизни. А с Катей при ее вечной занятости и полном к нему доверии вообще никаких проблем не должно было возникнуть.

Тем не менее он старался придерживаться этих советов. И даже попытался расстаться с Анастасией Сергеевной. Серьезно готовился, можно сказать, речь отрепетировал, столик для ужина заказал в загородном ресторанчике, где вряд ли кто из знакомых мог их застукать. К слову, они частенько обедали вместе. В разных местах, конечно. Впрочем, Виталик особо не опасался, что кто-то их заметит: обедал с сотрудницей, обсуждал новый проект — на работе не хватает времени.

Девушка приняла его решение расстаться довольно стойко, без слез и истерик. И с аргументами не спорила: он желает сохранить семью, а ей надо искать мужа. Лишь попросила пока ее не увольнять, так как студентке сложно найти работу с гибким графиком. И в последний раз уделить внимание тоже попросила. Последний так последний — почему бы нет? Ключи в кармане, а Катя допоздна на какой-то презентации.

Назавтра Проскурин появился на работе лишь к обеду. Декабрь на носу, пора переобувать машины. Поэтому с утра он поехал к родителям в Смолевичи, забрал зимнюю резину, как порядочный муж отогнал на шиномонтаж сначала машину жены, затем свою.

Первое, что прямо с порога магазина бросилось ему в глаза, — Анастасия Сергеевна, мило ворковавшая с клиентом, в то время как должна была находиться на занятиях. Необычайно откровенный вырез на блузке, очередная то ли мини-юбка, то ли макси-пояс… И ноль внимания на шефа!!! Только «здрасте!» Никакой печали на лице, никакой скорби в глазах! Зато сколько желания подостлаться под этого типа, небрежно вертящего на пальце ключи от «Мерседеса»!

Впервые в жизни Виталик мгновенно возненавидел потенциального покупателя! Однако, ничем не выдав своих эмоций, он сухо поздоровался и через торговый зал проследовал в офис. Но не выдержал и через пятнадцать минут снова заглянул в торговый зал, где Кошкина уже вовсю кокетничала с другим потенциальным покупателем. Вальяжный, с иголочки одетый тип не мог отвести глаз от соблазнительного выреза на груди и от того, что вот-вот могло выглянуть из-под юбки. Настя же, словно специально, то грациозно изгибалась, то наклонялась, демонстрируя мужчине замысловатый узор напольной плитки на стенде, а заодно и все свои прелести.

И так до конца рабочего дня! Взбешенный Проскурин не мог не то что связно мыслить, а и слова произнести, не сорвавшись на крик. Так и не поняв, что за муха его укусила, работники быстренько разбежались по домам. Все, кроме Анастасии Сергеевны, любезно предложившей закрыть магазин и сдать на сигнализацию. Мол, сегодня она никуда не спешит. Вот тут уж Виталик не выдержал, выскочил из кабинета и выдал ей все, что накипело за день!

Но как же все-таки трогают мужиков льющиеся рекой женские слезы! Будто по живому режут!

Это сейчас он понимает, что, скорее всего, и потенциальные покупатели, и поведение девушки — все было заранее спланировано, продумано до мелочей. А тогда… Крик сменился растерянным «прости», извинения плавно перешли в поцелуи, поцелуи — в страстные объятия. Короче, прямо в кабинете, казалось бы, завершившийся роман возобновил свою жизнедеятельность и благополучно просуществовал еще ровно одиннадцать месяцев…

3

Десять дней, проведенных Катей в Москве, были наполнены невероятным количеством знакомств, передвижений и действий — этакое бесконечное движение. Несмотря на то что практически не оставалось времени для сна, она совершенно не ощущала усталости. Скорее, наоборот: впервые за последние два месяца чувствовала себя отдохнувшей.

Генка… Верный, терпеливый, всегда готовый прийти на помощь — поддержать, утешить, рассмешить, обогреть, уложить спать, даже спеть колыбельную! Эх, если бы можно было повернуть время вспять, пройти мимо той проклятой лаборантской, возможно, все сложилось бы иначе. Любила бы она Гену, а не Виталика, вышла бы за него замуж, и он сделал бы ее самой счастливой женщиной на свете.

Вот только снова это вездесущее «бы»…

Вессенберг был ее первой любовью…

Все развивалось по известному студенческому сценарию: первый курс, первый колхоз, первая совместная вечеринка вдали от глаз сопровождавшего группу сотрудника университета. Староста группы Катя Евсеева делала все, пусть и не вписывающееся в рамки советских правил, лишь бы сплотить вверенный ей коллектив. Да и группа подобралась еще та: сплошь остряки да балагуры. Ночные посиделки, песни под гитару, бесконечные праздники — как настоящие, так и придуманные. И самое любопытное: весь первый семестр она и не подозревала, что один из весельчаков и прогульщиков — долговязый, белобрысый студент Генрих Вессенберг — и спокойный пухленький мальчик Гена из далеких детских воспоминаний — один и тот же человек.

Выяснилось все случайно: после консультации перед первым экзаменом небольшой компанией они заглянули в кафетерий, и вдруг ее внимание привлекли завораживающие движения рук Вессенберга, затем в разговоре он упомянул Темиртау. Она в очередной раз задержала взгляд на его руках, в голове что-то переключилось…

Спустя полчаса, совершенно забыв о завтрашнем экзамене и вредной старухе — хозяйке съемной квартиры, где жила Катя, они восторженно обменивались обрывками детских воспоминаний, долго гуляли по вечернему городу. Романтические ежевечерние свидания и прогулки продолжались всю сессию: оба летали как на крыльях, готовились вместе к экзаменам, переживали, волновались друг за друга. К концу января Катя поняла, что влюбилась. Впервые в жизни, по-настоящему.

Гену, казалось, захватили те же чувства: все свободное время он проводил с Катей, сидел рядом на лекциях, приглашал в кино, провожал до дома, и потом они еще долго шептались на лестничной площадке, так как хозяйка категорически запрещала приводить гостей.

Неожиданно открылось, что под маской авантюрного, а порой и циничного остряка и балагура прячется романтичный, тонкий, ранимый человек. Любит поэзию, верит в настоящее чувство, мечтает о странствиях и дальних странах. Потому и пошел в журналистику: поездки, командировки, новые места. Наверное, ему передались гены прадеда-путешественника, благодаря которому в свое время семья и оказалась в царской России.

А Катя мечтала стать писательницей. Но для этого, как она считала, следовало поднабраться жизненного опыта, собрать материал. Притом лучше всего начинать творческий путь с журналистики: столько интересных знакомств, столько историй, столько судеб! Вот за такими разговорами в основном и проводили они время, хотя общественность по праву считала, что у них роман. В душе верила в это и Катя: трепетала от каждого случайного прикосновения, ждала поцелуев, признаний в любви, которых почему-то все не было.

Лето после первого курса Вессенберг провел в Германии у родственников, которым удалось попасть на историческую родину одними из первых. Оттуда он вернулся каким-то другим — вроде чем-то озабоченным, загадочным, периодически куда-то исчезал. Хотя по отношению к Евсеевой оставался прежним — чутким, внимательным, встречал, провожал, приглашал в кино, засиживался у нее в гостях, теперь уже в общежитии. Соскучившись за два долгих летних месяца, однажды Катя едва не открылась ему в своих чувствах, но в самый последний момент насторожил взгляд, который он украдкой бросил на часы.

А дальше… Все вышло случайно. В один прекрасный день преподаватель отправил ее как старосту группы за пособием по предмету, забытым им на рабочем столе. Пулей пролетев по коридорам, Катя на обратном пути неожиданно зацепилась взглядом за лежавшую на полу яркую шариковую ручку и остановилась как вкопанная: точь-в-точь такую ей привез из Германии Гена. Подняв ручку, она с недоумением повертела ее в руках, осмотрелась по сторонам, на всякий случай тихонько приоткрыла ближайшую неприметную дверь и…

То, что она увидела, ввело в ступор: в сумраке лаборантской, прямо за стеллажом с наглядными пособиями по грамматике немецкого языка целовались мужчина и женщина. Вернее, не просто целовались, что было понятно по ритмично качавшимся плакатам и длинным темным волосам женщины с запрокинутой головой. Пара занималась сексом… Страстным… То, что это происходило прямо в стенах учебного заведения, в помещении, куда в любую минуту мог кто-то заглянуть, по-видимому, только добавляло им страсти.

Конечно, будучи девушкой воспитанной, в любом другом случае Катя тут же закрыла бы дверь и, осудив про себя данное действо, спокойно отправилась в аудиторию. Но здесь она не могла сдвинуться с места: мужчина показался похожим на… Это был Генка! Ее любимый Генка, Генрих Вессенберг по паспорту!

Стукнулась об пол выроненная ручка. Стойка замерла, плакаты слегка раздвинулись, показались знакомые глаза — расширенные то ли от испуга, то ли от раздражения из-за того, что кто-то помешал любовной утехе.

В чем была, Катя выскочила на улицу. Плача в три ручья, не замечая моросящего дождя и холода, она добежала до сквера у стадиона «Динамо», присела на мокрый краешек укрытой от любопытных глаз скамейки и взвыла от горя. Хотелось умереть… Тут же… Заболеть и умереть, потому что жить дальше незачем, потому что ее предали, и любовь ее предали.

Сколько она так просидела на дожде и пронизывающем ветре, сказать сложно. Сидела, пока можно было как-то терпеть холод, пока зубы и подбородок не стали выбивать безудержную чечетку, болью отдававшуюся в мозгу и во всем теле.

В тот же вечер в комнату постучался Гена и попросил Катю выйти в коридор. Взъерошенный, возбужденный, виноватый. И хоть так и распирало выставить его за дверь, желание узнать, что же он скажет в свое оправдание, победило. То, что услышала, добило окончательно. Гена признался, что это была преподавательница немецкого языка, которая старше его на девять лет и встречается он с ней еще с Германии. Случайно столкнулись летом в немецком городишке, где он гостил у родственников, а молодая женщина привезла группу детей на оздоровление. Кроме секса, их ничего не связывает, потому что он давно любит Катю. Вот только никак не решался ей в этом признаться: не хотел связывать себя и ее обещаниями, поскольку в скором времени семья Вессенбергов собиралась покинуть Беларусь.

И хорошо, что все открылось, так как его давно тяготили и эта связь, и чувство вины перед Катей. Больше всего на свете он боится потерять ее и буквально час назад расстался с бывшей пассией. Более того, ради Кати он готов остаться здесь и никуда не уезжать.

«Надеюсь, ты меня простишь?» — с мольбой заглянул он ей в глаза после длинного монолога.

«Уезжай… — твердо ответила Катя и добавила: — Ты уже убил любовь».

Той же ночью у нее резко поднялась температура, на теле появилась непонятная сыпь, началась одышка. К утру перепуганные соседки по комнате вызвали «скорую», которая отвезла Катю в больницу с малообнадеживающим предварительным диагнозом: «острая вирусная инфекция; менингит». Лишь через несколько дней выяснилось, что это двусторонняя пневмония, которая на фоне сильнейшего нервного стресса дала нетипичную картину.

А ведь поначалу ее поместили в инфекционную больницу, в закрытый бокс, куда никого не пропускали, кроме медперсонала. Она долго находилась в полубессознательном состоянии, в котором, точно заевшая пластинка, крутился один тридцатисекундный ролик: ритмично двигавшаяся стойка с плакатами, Генкины очумелые глаза, женщина с длинными темными волосами… Она и не догадывалась, что, пока лежала в инфекционке, Вессенберг дни и ночи проводил под ее окнами на территории больницы.

После того как установили диагноз, отец перевел дочь в окружной госпиталь, где первую неделю она практически ни с кем не общалась. От одного воспоминания о Генке становилось нестерпимо больно: как он мог ее предать? Переживала Катя и по другой причине: она совсем забыла о родителях! Год назад одна за другой умерли ее бабушки… Если бы она последовала за родными, что стало бы с папой и мамой? Надо выкарабкиваться, найти силы и побороть болезнь, которую заработала по собственной глупости.

И тут соседке по палате передали книгу «Основы аутотренинга». Катя попросила почитать и сделала вывод: надо учиться владеть собой в стрессовых ситуациях. Для начала она решила ограничить к себе доступ посетителей и попросила лечащего врача никого, кроме родителей, к ней не пропускать. Особенно молодого человека по фамилии Вессенберг.

Доктор, подозревавшая, что здесь не в одной простуде дело, а истинным виновником кризиса является данный молодой человек, пожелание больной выполнила. Однокурсницам же Катя послала записку и попросила не беспокоиться, а только привезти учебники и книги по самосовершенствованию.

«Хорошо, хоть никто не усмотрел в моих действиях попытку суицида, — изучив от корки до корки всю переданную литературу, пришла она однажды к выводу. — И больше это не повторится. Я должна быть сильной, — не уставала она твердить по тридцать раз за день. — Отсекать и блокировать в памяти все неприятные моменты. И жить дальше».

К выписке Катя была уверена, что окончательно распрощалась с прошлым и готова начать жизнь сначала. А пока необходимо наверстать пропущенные занятия и срочно найти работу. Любую.

Но в эти планы едва не вмешались родители. Забирал дочь из больницы отец — отпросился со службы, взял машину и без лишних разговоров повез домой. Они с матерью уже решили, что после такой тяжелой болезни их чаду надо как следует восстановиться, и для этого придется брать академический отпуск. Однако чадо было категорически против, и через день отцу снова пришлось договариваться насчет машины: дочь возвращалась в университет.

Катя с головой погрузилась в учебу, вышла без «хвостов» на зимнюю сессию и успешно ее сдала. Той же зимой устроилась курьером в одну из газет, затем в отдел по работе с письмами. Думать о пережитой душевной драме было некогда — хватило бы сил до кровати доползти. Да и с Генкой, кроме как на занятиях, которые он все чаще пропускал, они почти не виделись. Лишь ловила иногда на себе его печальный взгляд.

А к концу летней сессии на курсе прошел слух, что Вессенберг с семьей уезжает на историческую родину в Германию…

На прощальную вечеринку по случаю его отъезда Катя не пошла. Сдав последний экзамен, она рассчиталась с библиотекой, общежитием и, совершив над собой неимоверное усилие, в тот же день уехала домой. Отец, пользуясь знакомствами, устроил ее на практику в районную газету.

Спустя неделю на их домашний адрес пришло письмо. Справившись с первым желанием разорвать его на клочки, Катя распечатала конверт. В свойственной ему шутливой манере Гена сетовал на то, что она проигнорировала прощальное мероприятие, а далее следовало… Повторное признание в любви. Искреннее, отрывистое, по-журналистки четкое, в самое нутро… Сожалеет, что не признался в своих чувствах на первом курсе, что вовремя себя не остановил. Время показало, что Катя его не простила. Поделом. Но он будет помнить о ней всю жизнь… Далее письмо резко обрывалось, без всяких «до свидания» и PS. Словно человек испугался хода собственных мыслей или же из суеверия решил не писать никаких прощальных слов.

Девять лет от Генки не было ни слуху ни духу. И если поначалу Катя, несмотря на свое решение, никак не могла его забыть, даже слезы порой наворачивались, постепенно время сделало свое дело, и она стала вспоминать о нем все реже. Притом без прежней душевной боли, так как рана затянулась, а после знакомства с Виталиком и вовсе зажила.

С осени четвертого курса она стала подрабатывать в еще одной газете, куда в конце лета Проскурин пришел дать объявление о продаже стройматериалов. Пока заполнял бланк, она завороженно следила за его руками… Разговорились. Студент, как и она, полный сил, идей, амбиций. При этом человек взрослый (старше на три года), серьезный, самостоятельный, поступал в институт после стройбата, совмещал учебу и работу, организовал свое дело. Стали встречаться. Получив диплом, Катя устроилась в недавно появившуюся газету «Вчера. Сегодня. Завтра». В том же году молодые люди поженились, а вскоре купили квартиру, и Виталик открыл свой магазин по продаже стройматериалов.

Словом, все шло своим чередом. Но однажды в квартире Проскуриных раздался поздний звонок и подзабытый голос из прошлого как ни в чем не бывало произнес: «Привет, как живешь? Я в Минске. Соскучился, хотелось бы увидеться».

Катя тут же согласилась: благо, Виталик был в командировке, и объяснять встречу со старым другом нужды не было. Минут через двадцать она подкатила на такси к шумному пивному ресторану и, заметив на крыльце дожидавшегося ее Генку, оторопела: возмужал, заматерел, подкачал мышцы, а появившийся над левой бровью внушительный шрам придавал ему мужественности, таинственного шарма. Этакий герой, мечта всех женщин. В душе шевельнулись давно забытое чувство, но…

Ничего уже не могло случиться: Катя замужем, любит своего мужа, у них крепкая семья. Да и Вессенберг, казалось, не испытывал ничего, кроме радости, естественной при встрече старых приятелей. После дружеских объятий ему весь вечер пришлось удовлетворять Катино любопытство: где, как, почему?

Как оказалось, учебу в Германии ему надо было начинать с нуля, а потому он сразу решил сменить специальность и поступил на географический факультет Берлинского университета. Конечно же, не для того, чтобы потом преподавать детям географию. Он и с журналистикой не собирался расставаться, ходил на факультативы, брал дополнительные занятия, посещал семинары, ездил в экспедиции, автостопом колесил по Европе и активно предлагал свои материалы в различные издания. Словом, как мог приближал заветную мечту.

Заметили его далеко не сразу — сначала брали в печать лишь мелкие очерки, не более. И только на четвертый год плотной «осады» стало что-то складываться, да и то после того, как познакомился с французом Жастином Кложе. Жастин был старше почти на десять лет, уже имел имя и репутацию «повернутого» фотографа-экстремала. Он-то и предложил начинающему журналисту сотрудничество. И протекцию составил, и опытом поделился. Это было невероятно: первая же их авантюрная экспедиция в Зимбабве, на которую Генрих одолжил денег у отца, принесла желанный результат! Цикл статей Вессенберга и сопровождавшие материал фотографии Кложе купил всемирно известный географический журнал. Более того, с ними подписали контракт и тут же отправили в Перу! Надо сказать, немалую роль в этом сыграли Генкин авантюризм, коммуникабельность и неожиданно открывшаяся способность к иностранным языкам. К моменту встречи с Катей он практически свободно изъяснялся на всех основных европейских языках и с удовольствием изучал новые. Впитывал их как губка!

Слушая воодушевленный, изобилующий жестикуляцией рассказ друга, Катя искренне за него радовалась. Молодец, не побоялся начать все сначала и в результате достиг цели! А ведь сколько таких, как он, перебрались на историческую родину, но так себя и не нашли… Друг оказался с характером, состоялся как личность, и ему есть чем гордиться. А что она? Кроме того, что вышла замуж, чем может похвастаться? Тем, что стала журналисткой, начальником отдела в популярной газете? Да с изданиями, которые печатали Вессенберга, ее газета и рядом не стояла! Мысли о книге давно пришлось задвинуть в дальний угол, потому что засосала рутина, писанина, от которой по вечерам хотелось спрятаться подальше и даже не включать компьютер! Куча незавершенных проектов, недописанных статей, неосуществленных планов, главный из которых на сегодняшний день — даже не книга, а мечта о ребенке.

В тот приезд Генка задержался в Минске на неделю: хотел не только побывать в родных местах, но и сделать очерк о земле, где прошли юношеские годы. Практически все время Катя провела вместе с ним. Даже отгулы на работе выпросила, чтобы повозить его и прилетевшего на пару дней Жастина по белорусским замкам! Удивительно, но то ли Генкино имя сработало, то ли название печатающих его журналов, но стоило Кате заикнуться о нем Жоржсанд и добавить, что когда-то вместе учились, как начальница решила: Проскурина берет отгул, а взамен даст в один из номеров статью о земляке, журналисте и путешественнике.

И все было бы хорошо, если бы не вернувшийся из командировки Виталик, у которого неожиданно случился приступ самой настоящей ревности. Что еще за друг? Какое ему дело до его жены? Какая может быть дружба между мужчиной и женщиной? Катя тогда с ним едва не поссорилась, искренне недоумевая: как можно так негативно воспринимать человека, с которым ты даже не знаком? Хорошо хоть раньше не проболталась, что была когда-то безумно влюблена в Генку и чуть не рассталась из-за него с жизнью.

Наутро, слегка успокоившись и вняв доводам жены, что ей как журналистке есть чему поучиться у Вессенберга, он дал согласие на совместные поездки супруги с этим выскочкой из числа переселенных немцев, но в одном остался непреклонен: знакомиться и приглашать в свою квартиру этого человека он не желает! Чтобы не нагнетать обстановку, Кате пришлось согласиться. А ведь как ей хотелось, чтобы Виталий с Генрихом подружились!

Именно после первого приезда на родину между Генрихом и Катей зародились новые отношения. Теперь он был не только собратом по перу, а стал, можно сказать, задушевной подружкой. Так что, если Вессенберг не уезжал в долгие и дальние командировки, они общались практически ежедневно: Интернет — великое дело! И не было у нее более близкого человечка, чем старый друг, с которым можно поделиться всеми печалями, переживаниями, радостями, посоветоваться и быть уверенной, что ни одна живая душа больше не посвящена в ее секреты.

Даже о неудачной попытке ЭКО она сообщила Генриху раньше Виталика. Так уж получилось, что муж срочно уехал по делам, телефон его был недоступен, а Кате так хотелось выплакаться, поделиться с кем-то своим горем. Благо, ноутбук всегда под рукой, даже в больнице…

И вот история повторилась: после долгого отсутствия — почти двухмесячной научной экспедиции в Гималаях — Генрих и Жастин сдали материал в редакцию, взяли отпуск и отправились к друзьям, которых по всему свету у них развелось немало. На сей раз в Москву. Оттуда Вессенберг и позвонил Кате. Словно почувствовал, что ей нужна помощь.

«Подружка-подушка» Генка старался не только утешить, но и с помощью друзей напрочь отключить от всех переживаний. Друзья оказались еще те: объездившие весь мир интеллектуалы, к тому же большие шутники и балагуры. Было все — и долгие гуляния по городу с историческими экскурсами, и музеи, и увеселительные заведения, и научные споры, и песни под гитару, и ночные посиделки на кухне довольно скромной двухкомнатной квартиры, которую организовали для приезжих москвичи. Как в старые добрые времена…

Кстати, Генрих уступил Кате свою комнату, перебрался к Жастину и спал на полу, на надувном матрасе. При этом, чтобы избавить ее от чувства неловкости, в шутку уверял: да в сравнении с тонким ковриком в горах этот матрас сродни пуховой перине!

Правда, было еще одно существенное неудобство. Из-за Жастина и его друга голландца, прилетевшего чуть позже, и компании много общались на английском. Все, кроме Кати. Понимать-то с горем пополам она понимала, а вот говорить побаивалась: вдруг что-нибудь не так ляпнет? В английском она никогда не была сильна: то ли с учителями не везло, то ли способностей не хватало, то ли усердия. Раза три записывалась на курсы, да все никак не выходило с посещением. Так и бросала, не проучившись и семестра, а теперь вот об этом сожалела.

Однако вскоре приспособилась: Генка стал ей нашептывать на ухо синхронный перевод или же она тихонько уточняла у него то или иное слово. А затем и вовсе перестала переспрашивать: с каждым часом незнакомая речь становилась все понятней. Вот тогда и решила твердо: по возвращении домой сразу пойдет на курсы английского и поставит это дело во главу угла. Хватит выслушивать насмешки, что «читает со словарем». От того же Ладышева, к примеру.

Стоило только Кате вспомнить о Вадиме, как настроение моментально менялось. Ну почему он с ней так поступил и как же глубоко успел проникнуть ей в душу… Грусть от связанных с ним воспоминаний могла нахлынуть когда угодно, в любую минуту: и утром, когда просыпалась одна, и вечером в компании, когда вместе со всеми веселилась. Особенно донимала перед сном. Незаметно протискивалась, тихонько касалась одной ей известных струн, издававших настолько печальные звуки, что на глаза тут же наворачивались слезы, а настроение минувшего дня моментально меркло и сдавало без боя все завоеванные позиции. Оставалась одна ностальгическая мелодия, под которую, всхлипнув в последний раз, Катя и засыпала…

В остальном же все было более чем хорошо, и десять дней в белокаменной пролетели как одно мгновение — интересно, насыщенно, беззаботно. Но все рано или поздно заканчивается — в четверг утром Жастин улетал к родителям во Францию, а вечером Катя с Генрихом уезжали поездом в Минск: Вессенберг решил навестить школьного друга в Жлобине, у которого недавно родилась двойня. Проводив Кложе в Шереметьево, они решили сразу не возвращаться в гостеприимно приютившую их квартиру в Марьино, а прогуляться напоследок по Москве. Да и погода благоприятствовала: с утра было солнечно, что в такое время года большая редкость. Ну как тут не побродить вдвоем? Тем более что за эти дни им так и не удалось поговорить по душам — вокруг постоянно были люди.

Лишь теперь Катя смогла поведать Вессенбергу все подробности последнего периода семейной жизни. И о том, как случайно встретила в аэропорту мужа с молодой любовницей, и как развивались дальнейшие события. Рассказала также об аварии и о предложении перейти на другую работу. Правда, о Ладышеве она не произнесла ни слова. Разве что изредка в ее рассказе фигурировал некто «знакомый».

Порядком продрогшие под холодными лучами зимнего солнца, озябшие на ветру, они решили заглянуть в первый попавшийся по пути ресторан в центре столицы.

— Гена, мы не туда зашли, — еще в холле шепотом оценила Катя уровень заведения. — Не впишемся в интерьер.

Что правда, то правда: оба они были в удобной для ходьбы, но совершенно немодной обуви, в потертых джинсах, скромных утепленных куртках. Гости же, судя по плечикам в гардеробе, одевались исключительно в дорогих бутиках.

— Глупости, — помогая ей раздеться, отмел сомнения Генрих. — Все это условности. Москва просто погрязла в условностях!

Окинув с ног до головы неформатных посетителей, стоявшая на входе администратор недвусмысленно ухмыльнулась и провела их в самой дальний угол полупустого зала.

— Извините, но мы хотели бы пересесть за тот столик, — показал рукой Вессенберг в направлении окна.

— Это невозможно, — высокомерно, но вежливо ответил подошедший официант и протянул меню. — Это частное элитное заведение, где столики бронируются на годы вперед.

— Ни фига себе! — прокомментировала Катя, просмотрев цены. — Ген, пошли отсюда, а? — негромко предложила она. — Да мне эта рыбка за сто долларов в рот не полезет.

— Нет уж! Раз зашли — останемся здесь! Назло! — категорично заявил Генрих.

— Назло бюджету, что ли?

— Неважно. Но кое-каким правилам хорошего тона это «элитное» заведение следует поучить, — заговорщицки улыбнулся он и жестом подозвал официанта. — Молодой человек, будьте так добры, принесите моей даме другое меню, — показал он взглядом на большую кожаную папку в руках у Кати. — Это моветон. Уважающее себя солидное заведение никогда не подаст женщине, пришедшей с мужчиной, меню с ценами. Странно, что вам до сих пор этого не объяснили.

Слегка покраснев, официант забрал у Кати меню, буркнул какие-то извинения, подошел к администратору и что-то зашептал на ухо, взглядом указывая на парочку в углу. Недовольно пожав плечами, та надменно повернулась спиной к залу.

— Н-да, — усмехнулся Генрих. — Как был совок, так им и остался. И чем «элитней» заведение, тем махровей совок. Ладно, ну их! Давай вернемся к разговору о твоей семейной жизни, — прикрыл Генрих ладонью руку Кати. — Не расстраивайся. Грешно, наверное, в том сознаваться, но я рад, что все так вышло.

— И чему же ты рад? Тому, что я стою перед выбором: начинать жизнь сначала или вернуться в старую, в которой никогда уже не будет так, как прежде?

— А что для тебя значит «так, как прежде»? Вот откровенно, как на духу, попробуй перечислить все, с чем тебе жаль расставаться. Кроме материальных благ, конечно.

— Наверное, тоскую по стабильности, по уюту, по своей квартире, — после долгой паузы медленно начала она. — Хотя ты прав, это из разряда материального. Того, чем была наполнена та квартира, больше нет. Все в прошлом. Так что даже не знаю, как тебе ответить.

— А я сам отвечу. Я ведь тоже немало в жизни повидал, и знаешь, к какому выводу пришел? Всего в жизни можно достичь, многое можно купить. Кроме трех важных вещей: здоровья, любви и удачи. Это и есть формула счастья, вот только ее составляющие не продаются и не покупаются. Не спорю, когда-то вас с Виталиком связывала любовь, вы были молоды, здоровы, и удача вроде сопутствовала. Нашли друг друга, у тебя складывалась карьера, у мужа бизнес. Правда, немного однобокое счастье выходило — с детьми не получалось. То есть первым подвело здоровье.

— Ну, здоровье-то здесь ни при чем, — попробовала вмешаться в его рассуждения Катя.

— А ты не спорь, — мягко остановил ее Генрих. — Выслушай до конца. Так вот, следуя формуле, первым подвело здоровье, и на каком-то этапе развитие семейных отношений зависло, остановилось. Одновременно с этим профессиональная удача мутировала, переродилась из доброкачественной в злокачественную и стала разводить вас по разные стороны. Защитный слой любви, поначалу закрывавший ваше счастье от всех невзгод, точно озоновый слой Земли, растягивался, пытаясь покрыть разделявшее вас пространство, и постепенно истончался. Пока совсем не сошел на нет, стал невидимым. Вы даже не заметили, когда он совсем исчез. Разве не так?

— Погоди, дай сосредоточиться, — приложила руку к виску Катя. — Ты настолько образно и быстро мыслишь, что я за тобой не поспеваю.

— А ты попытайся представить: вот ваша семья, Земля то есть, цветущая, благоухающая, — Генрих подтянул к себе вазочку со скромным живым букетиком. — Вот ваш озоновый слой, — обвел он ее руками. — Вот он исчезает, — он убрал руки. — Внешне вроде ничего не изменилось, но вредоносное ультрафиолетовое излучение постепенно, день за днем, делает свое черное дело. Скажем, вот так, — принялся он увлеченно заламывать головки мелких цветков в букете. — Еще чуть-чуть — они завянут, скукожатся, высохнут. Потом нагрянут ураганы, песчаные бури, смерчи, — с этими словами Генка выдернул букетик из вазы, вылил из нее в пустой фужер воду и поставил на стол кверху дном. — Все, ничего не осталось! Достаточно легкого порыва ветра и — бац! — рассыплется в прах! — щелкнул он ногтем по керамике.

Ваза тут же завалилась на бок, при этом толкнула соседний пустой бокал, который с грохотом шмякнулся на пол и разлетелся вдребезги.

— Молодые люди, вы что тут хулиганите? — грозно разнеслось по залу.

Генрих с Катей удивленно обернулись: на всех парах к ним летел официант в сопровождении администратора. Люди за соседним столиком замерли, перестали есть и с нескрываемым любопытством уставились сначала на странную парочку, затем на работников заведения, а также на двух дюжих охранников, довольно шумно торопившихся к ним на помощь.

— Извините, извините нас, пожалуйста, — густо покраснела Катя.

— Простите, увлекся, — виновато развел руками Генрих, быстро перевернул вазу, перелил из фужера воду и всунул порядком потрепанный букетик цветов. — Я все оплачу, не волнуйтесь, — глянув на мелкие кусочки на полу, потянулся он за портмоне.

— Конечно, оплатите! И за букет заплатите, и за фужер. Не простой, между прочим, а изготовленный по спецзаказу! Еще и милицию вызовем! — мстительно заявила пышногрудая дама в униформе.

— Заодно прессу и сотрудников немецкого консульства пригласите, — подсказал Генрих. — Впрочем, прессу не стоит, она уже присутствует. Вот, пожалуйста, — вытащил он из другого кармана немецкий паспорт и удостоверение сотрудника престижного европейского журнала.

— Да видели мы эти книжечки в переходе, там и не такое продают, — угрюмо пробурчал один из охранников, положив на плечо Генриха огромный кулачище. — Куда их теперь? За дверь? — спросил он у администраторши.

Та нерешительно перевела взгляд с паспорта на его обладателя.

— Что здесь происходит? — негромко раздалось за спинами.

Одного голоса было достаточно, чтобы и охранники, и дама в униформе вытянулись по стойке смирно.

— Вот, Евгений Борисович, шумят, посуду бьют, — пожаловалась администратор и показала глазами на паспорт на столе. — Не знаем, что делать.

— Бокал разбился случайно, но я готов возместить ущерб, — поняв, кто здесь главный, обратился к неожиданно появившемуся мужчине Генрих. — Заодно и написать об уровне обслуживания в вашем «элитном» ресторане. Двадцать минут сидим, а никто даже не подумал принять заказ. Я заберу, вы не будете возражать? — потянулся он к рекламному буклету на краю стола. — Чтобы название не забыть. Европейской аудитории будет весьма полезно почитать, — недвусмысленно добавил он.

Одетый с иголочки мужчина изучающе посмотрел на посетителя, затем на лежащий на столе паспорт, задержал взгляд на пластиковом удостоверении с фотографией, с минуту помолчал и вдруг расплылся в учтивой улыбке.

— Простите. Это досадное недоразумение. Мы всегда рады гостям столицы и уж тем более дружим с прессой. Никакого ущерба не было и нет, — произнес он и тут же красноречиво зыркнул в сторону притихшего персонала. — Чего застыли как истуканы? Марш на вход! — зашипел он сквозь зубы.

Дюжих охранников и администраторшу с официантом точно ветром сдуло.

— Извините, но в Москве такая проблема с кадрами. Сплошь лимита и приезжие: пока их обучишь, — посетовал он. — Я готов загладить вину и компенсировать возникшие неудобства за счет заведения. Евгений Борисович Лавров, директор. Вот моя визитка. Если вы не против, я приглашаю вас отобедать в кабинет для VIP-персон…

Хмыкнув, Генрих посмотрел на Катю, как бы спрашивая ее. Та едва заметно отрицательно качнула головой.

— Нет, вы знаете, у нас уже не получится, — демонстративно посмотрел на часы Вессенберг. — Не вписываемся в график. Увы, пока дожидались вашего официанта, лимит времени вышел, — вздохнул он и убедительно соврал: — Торопимся на пресс-конференцию в мэрию. Но в любом случае спасибо за приглашение. Пойдемте, Екатерина Александровна. Нас наверняка уже ждет машина, — добавил он для пущей важности.

— Может быть, вечером заглянете? — еще раз попробовал исправить ситуацию директор. — Я зарезервирую вам столик.

— Вечером мы приглашены на прием в посольство, увы, — развел руками Генрих. — Но, возможно, воспользуемся вашим приглашением в следующий приезд. Если, конечно, нас снова не встретят по одежке, — усмехнулся он. — Объясните своему персоналу, что форма одежды у людей нашей профессии может быть разной: губернатор тоже не в деловом костюме утром с нами область объезжал.

— Да-да… Конечно, мы это учтем, — впечатлившись, забормотал директор.

Пройдя с посетителями до гардероба, он лично помог даме одеться, проводил до дверей, которые одну за другой тут же услужливо распахнул охранник, десять минут назад предлагавший вышвырнуть их за дверь.

Посмеиваясь в душе над такими переменами, Катя отступила в сторону, чтобы дать дорогу входившим в этот момент в ресторан людям, подняла голову и застыла. Пропустив перед собой красивую, ухоженную даму в мехах, в дверях появился… Вадим Ладышев. Растерявшись не меньше Кати, он машинально шагнул назад за порог, дав ей возможность выйти. Но она не могла сдвинуться с места. Немая сцена продолжалась несколько секунд.

— Проходи, Катюнь, — легонько подтолкнул ее в спину Генрих.

Спустившись со ступенек, она оглянулась. Поймав ее взгляд, недоуменно смотревший вслед Ладышев быстро скрылся за дверью.

— Ты чего? Жалко было уходить? Теперь в этом заведении как минимум трех человек лишат премии, — взял ее под руку развеселившийся Генрих. — Ладно, пойдем, поищем что-нибудь подемократичней.

Буквально в квартале от ресторана они завернули в пиццерию, где их сразу посадили за приглянувшийся столик у окна, быстро приняли и довольно быстро приготовили заказ.

— Ты чего снова такая смурная? — спросил Генка, расправляясь с блюдом. — Расстроилась, что рыбку не попробовала? А пицца здесь очень даже ничего! Не хуже, чем в Италии. Ты чего не ешь?

— Аппетита нет, — оторвавшись от созерцания снующих за стеклом прохожих, ответила Катя и нехотя придвинула к себе заказанный вегетарианский салат.

— Еще бы! Одной травой питаться! А давай выпьем? Сухое белое, как ты любишь. Эй, официант! — поднял он руку.

— Здесь, наверное, только итальянское, — негромко заметила Катя, но этого оказалось достаточно, чтобы мигом подскочивший к посетителям молодой человек оценил ситуацию.

— Чили, Аргентина, Австралия, Новая Зеландия, Калифорния, — скороговоркой принялся перечислять он. — Франция, естественно. Все, что дама пожелает! — и добродушно улыбнулся.

— Ну хорошо, уговорили, — сдалась Катя.

— Чаевые причитаются, — заговорщицки подмигнул парнишке Генрих. — Студент? Как зовут?

— Студент. Михаил, — молодой человек указал взглядом на бэйджик и снова расплылся в улыбке. — Только заступил. Я на второй смене работаю, на первой учусь.

— Молодец! Уважаю! — похвалил Вессенберг, внимательно изучая винную карту. — Нашел! Вот это, пожалуйста. Шардоне, Франция.

— Будет сделано! — кивнул улыбчивый официант и спустя несколько минут появился с бутылкой. — Вот, пожалуйста!

— Шустрый малый, — оценил Генрих и, рассмотрев бутылку, кивнул. — То, что надо!

Мастерски откупорив бутылку, Михаил налил немного вина в бокал и растерянно замер, решая, кому подать на пробу.

— Нет-нет, — поняла его нерешительность Катя и кивнула в сторону своего спутника. — Это у него французы в друзьях, пусть и пробует.

— Достойно, — сделав глоток, оценил Генрих. — Не прошло и получаса, как нас уже накормили и вот-вот напоят. У вас здесь что, за скорость доплачивают? — шутливо поинтересовался он у парнишки, ловко разливавшему вино по бокалам. — И глазомер при приеме на работу проверяют?

В обоих бокалах было налито настолько поровну, что хоть линейку прикладывай!

— Нет, — снова широко улыбнулся официант. — Я здесь почти год работаю, натренировался. А скорость — это да, гоняют. Хотя и сами понимаем: чем быстрее обслуживаешь, чем выше посещаемость, тем больше чаевых, — поделился он. — Приятного аппетита!

— Вот он, совершенно другой, демократический подход и уровень! — поднял вверх указательный палец Генрих. — Ну что, подружка, выпьем?

— Выпьем — где же кружка, — вздохнула Катя.

— За тебя и за твою новую жизнь!

Сделав несколько маленьких глотков, она отодвинула бокал и снова рассеянно уставилась в окно.

— Катя, что с тобой? Едва мне удалось тебя чуть-чуть развеселить, как опять уныние. Так нельзя, — мягко дотронулся Генрих до ее руки. — Так и до депрессии недалеко. Объясни, что могло случиться полчаса назад? Отчего такая резкая смена настроения? Скажи, иначе не отстану.

— Да так. Показалось, что знакомого встретила. Когда выходили из ресторана.

— Показалось или встретила? Что за тип? Я его знаю? Сейчас же вернемся, я хочу взглянуть на того, кто посмел испортить тебе настроение! — воинствующе заявил он.

— Успокойся, показалось, — поспешила заверить Катя.

Перспектива снова увидеть Ладышева на пару с очаровательной дамой в мехах совсем не радовала. Как и возвращение в заведение, где их так негостеприимно приняли.

— Я уже начинаю волноватья, что с тобой будет, когда я уеду. А давай я заберу тебя с собой в Германию?

— Каким образом? — хмыкнула Катя. — И что я там буду делать?

— Ничего. Будешь жить, учить немецкий, писать свою книгу, наконец.

— И в каком статусе? Политического убежища просить? Так ведь не дадут, веских оснований нет.

— Убежища, но не политического… — Генрих умолк на мгновение. — К примеру, выйдешь за меня замуж и без проблем получишь вид на жительство.

— Как это замуж? — не сразу поняла Катя. — Ген, ты что? Я еще развестись не успела.

— Ну, развод и оформление новых бумаг, конечно, займет некоторое время, — согласился он. — А в остальном… Почему бы тебе не подумать над моим предложением всерьез?

— Я бы лучше на твоем месте подумала, — улыбнулась она. — А вдруг чуть позже ты на самом деле захочешь жениться? Ну встретишь кого-то, полюбишь. Или вдруг я кого-то встречу? Как тогда быть? Нет, Ген, не надо меня жалеть до такой степени. Фиктивные браки не для меня.

— А если это будет не фиктивный брак? — опустив глаза, негромко произнес он. — А если все будет по-настоящему?

— То есть как по-настоящему? — захлопала ресницами Катя. — То есть…

Растерявшись, она замолчала.

— То есть именно то, о чем ты сейчас подумала, — подтвердил Генрих. — Все по-настоящему.

— Ген, ты шутишь? — растерянно заглянула ему в глаза Катя. — Ведь мы просто друзья. Хорошие, добрые друзья. А семья — это прежде всего любовь. Ушла любовь — семья теряет смысл, сам недавно убеждал. Как же ее начинать без любви? Нет, Генка, — покачала она головой. — Спасибо, конечно, но на такую авантюру я не пойду.

— А я не буду тебя торопить, — спокойно отреагировал он. — Тем более что в первых числах января мы с Жастином отправляемся на три недели в Новую Зеландию. Минимум месяц на раздумья у тебя есть.

Катя не заметила, как допила вино, молча поставила пустой бокал на стол и задумалась. И если в душе еще была легкая растерянность от неожиданного предложения Генриха, в уме тут же созрел четкий ответ: нет, она больше не желает выходить замуж. А уж тем более за друга Генку, которого, увы, категорически отказывается принимать в любом другом статусе. Вот только надо бы все это объяснить, не обидев.

Как спасение, у стола тут же возник Михаил:

— Повторить? — мигом разлив оставшееся вино, с улыбкой спросил он.

— Спасибо. Пока достаточно. И бутылку пустую пока оставьте… Знаешь, устал я по свету колесить, — так и не дождавшись от Кати ничего вразумительного в ответ, продолжил Генрих. — Хочется пожить в тишине, покое, среди природы. Я уже и домик присмотрел в одном городке, неподалеку от Гамбурга. Кое-какие сбережения у меня есть, возьму кредит в банке. И до Жастина рукой подать: пару часов по автобану — и ты во Франции. Между прочим, он из самой что ни есть аристократической семьи! Его предки еще при Людовике четырнадцатом служили! Во время революции бежали подальше от Парижа, к границам Германии, да так и застряли. У них и замок есть, правда, они сдали его в аренду государству, и там сейчас музей.

— Надо же, какой у тебя родовитый друг! — искренне подивилась Катя, радуясь тому, что сменилась тема: — А почему там сейчас музей?

— Все легко объяснимо. Деньги. Чтобы содержать такую махину, нужны немалые средства, а все свои капиталы родители Жастина вкладывают в виноградные плантации, которые заложили еще предки. Кстати, мы только что пили не просто французское вино, а вино, произведенное на недавно модернизированном винодельческом заводе семейства Кложе! Вот, смотри, это их товарный знак! — показал он на этикетку. — Вино поставлялось еще в царскую Россию. Так что мой друг, кроме всего прочего, еще и потомственный винодел!

— Надо же, никогда бы не подумала, — недоверчиво сказала Катя. — А откуда взялась страсть к путешествиям?

— Обычная история. По молодости все норовят вырваться из дома. Вот и Жастин сначала по настоянию отца поступил в технологический университет, затем бросил, перевелся на исторический в Сорбонну. И категорически отказался возвращаться домой.

— И что, так и планирует до старости быть как перекати-поле? Ему ведь, поди, за сорок?

— Почти сорок четыре… Я не так давно заметил в нем перемены: как-то уж слишком настойчиво он стал предлагать посетить те или иные винодельческие дома. Расспрашивал подробно о производственных циклах, интересовался всякими мелочами, много фотографировал. Ну, а когда я посмеялся, что все это напоминает промышленный шпионаж, признался: отчасти так оно и есть, и он всерьез подумывает о продолжении династии. Родителям за семьдесят, сестра с мужем выбрали дипломатическую карьеру, так что кому, как не ему, продолжить дело предков. Вот приедешь, обязательно свожу тебя в гости.

— Ну что? Будем выдвигаться? — взглянула на часы Катя, опасаясь, как бы разговор снова не вернулся к теме замужества. — Пока съездим в Марьино, пока доберемся до вокзала… Да и с хозяевами надо бы попрощаться, поблагодарить, вернуть ключи.

— Да, пора, — вздохнув, согласился Генрих. — Сейчас я им позвоню. Михаил, счет, пожалуйста, — достав из портмоне кредитную карточку, попросил он официанта.

— Я подожду тебя у выхода. Надо заглянуть в одно местечко, — вполне доходчиво намекнула она.

«Снег пошел. И ветер усилился, — в ожидании Вессенберга Катя стояла возле дверей и отстраненно наблюдала за разгулявшейся за стеклом непогодой. — Вот так и в моей жизни: пусть нежарко было, зато солнечно. А теперь ни солнца, ни тепла. Сплошная зима… Да еще с аномалиями: Генка то ли шутя, то ли серьезно предложение сделал, Вадима с дамой встретила. Красивая, ухоженная… Видно, не зря он постоянно в Москву мотается, не только по делам… Вертит вами жизнь, госпожа Проскурина, — горько усмехнулась она. — Знать бы, за какие грехи…»

Несмотря на усилившийся снегопад, провожать на вокзал Катю и Генриха отправилась довольно большая компания: хозяева квартиры, друзья и малознакомые приятели, которыми, судя по всему, гиперкоммуникабельный Генка обзаводился каждый день. Выпив немного на прощание, гурьбой отправились до ближайшей станции метро, дружно вваливались в одну электричку, пересели в другую, толпой пересекали здание Белорусского вокзала, где к ним, к неудовольствию милиции, присоединилось еще несколько человек.

По сути, придраться стражам порядка было не к чему: вполне интеллигентного вида компания, веселая, но не буйная. И все же после того, как провожающие устроили на перроне небольшой импровизированный концерт с песнями под гитару, у них решили проверить документы.

Дав знать, что разберутся сами, ребята подтолкнули гостей к купейному вагону, помахали им руками и все с теми же песнями под гитару направились в сторону метро.

— Хорошие у тебя друзья, жалко расставаться, — посмотрев им вслед, загрустила Катя.

Едва поезд отошел от перрона, Катя предоставила своему спутнику возможность переодеться, вышла в коридор и нос к носу столкнулась… с вышедшим из соседнего купе Ладышевым. Удивленно застыв на несколько секунд, они машинально кивнули друг другу и повернулись каждый к своему окну.

Сфокусироваться на проносившихся мимо пейзажах не получалось. Во-первых, из-за скорости, во-вторых, из-за темноты, в-третьих, из-за обуревавших каждого весьма схожих чувств и мыслей: почему он (она) здесь, что он (она) делал (а) в Москве, заговорить или не стоит? И самый главный вопрос: с кем?

Минут через пять все прояснилось: из купе Ладышева вышла пожилая пара.

— Заходите, молодой человек, — вежливо предложили они.

За спиной Проскуриной в это же время появился Генрих.

— Катюнь, заходи, переодевайся, — заботливо произнес он.

Бросив на него оценивающий взгляд, Вадим молча вошел в свое купе и задвинул дверь.

Уснуть в ту ночь у Кати долго не получалось. На верхней полке давно посапывал Генка, а она все крутилась, крутилась. Уснешь тут! Тонкая перегородка может визуально скрыть людей друг от друга, но что делать с угнетающим, почти осязаемым присутствием рядом Вадима?

И надо же такому случиться, чтобы они встретились в многомиллионном городе! Да еще дважды за день! И что за дама сердца осталась у него в Москве? Хотя какое ей дело, с кем он там встречается…

Измученная мыслями, к утру Катя все же забылась коротким тревожным сном, и вдруг кто-то коснулся ее плеча. Гена. Пора вставать, через полчаса поезд прибудет в Минск. Дальше — как в тумане: гудящая голова, суета, звук отодвигаемой двери, тамбур, в котором мелькнул затылок Ладышева. Морозное утро, кассы вокзала, Генка покупает билет до Жлобина, провожает ее до такси, беспокоится о самочувствии, поскольку у нее нездоровый вид…

Как она попала в квартиру, помнила плохо: глаза слипались на ходу, голова по-прежнему гудела. Переступив порог, она сбросила одежду, ногой задвинула в угол дорожную сумку, упала на кровать и словно нырнула в спасительную бездну…

4

Угрюмый и злой Ладышев появился в офисе около десяти утра и первым делом спросил у Зины, передала ли она Проскуриной вещи, якобы забытые в боулинге. Увы, секретарша так и не смогла с ней связаться за эти две недели. Она даже сбегала несколько раз во время обеда к ее дому, но, судя по всему, в квартире никого нет.

— Андрей Леонидович, что слышно о машине Проскуриной? — став еще более мрачным, уточнил он у Поляченко.

— Еще во вторник можно было забрать, — доложил тот. — Но я не смог найти Екатерину Александровну. Наверное, куда-то уехала.

— Уже вернулась. Скорее всего, она сейчас на Чкалова. Значит, так: возьмите у Зины ее вещи, сдайте ей с рук на руки «БМВ», и можете о ней забыть. Она у нас больше не работает.

— Понял, — кивнул Андрей Леонидович, хотя на лице мелькнуло: не понял ничегошеньки! — А как быть с доплатой за ремонт? Получилось почти на сотню больше. Вы сами просили ускорить.

— Доплатите, — потянулся к портмоне Ладышев, — и закройте вопрос.

— Екатерине Александровне назвать сумму ремонта? — на всякий случай уточнил Поляченко.

— Как сочтете нужным. Это — оплата ее услуг нашей компании. Так что тема закрыта. Пока все.

Проводив взглядом начальника отдела безопасности, Вадим откинулся к спинке кресла и, заложив руки за голову, закрыл глаза. Работать, как и думать о чем-то важном, не получалось. Сил не было. Ночью глаз не сомкнул по нескольким причинам. Во-первых, в силу обстоятельств пришлось возвращаться в Минск не самолетом, как обычно, а поездом, да еще в купейном вагоне, так как билетов в СВ не было. Во-вторых, всю ночь промучился вопросами: что Проскурина делала в Москве и кто ее спутник? Судя по обращению «Катюня», их связывают теплые отношения.

Он даже выходил несколько раз в тамбур, курил, чего никогда не делал по ночам. И ради чего? В тайной надежде, что откроется дверь соседнего купе и появится она? Глупо. Ведь решил окончательно, приказал себе, что с этим знакомством пора завязывать, и до вчерашнего дня все получалось: почти не вспоминал, будто ничего и не было. Тому и обстоятельства способствовали: к концу года дел навалилось невпроворот, тендеры, даже на охоту не получалось выбраться. И пусть в памяти периодически всплывала ветка сакуры, женщина напротив, близость, пронзившая острым сладострастием, усталость легко справлялась с коварным подсознанием.

И вот стоило ему ее увидеть, да не одну, а в компании с мужчиной, как все нахлынуло с новой силой. Он снова никак не мог отрешиться от мыслей о Кате. Почему именно она? Почему он хочет видеть, слышать, ощущать рядом ее присутствие? Почему не может победить себя, свои желания?

Издав недовольный рычащий звук, Вадим с силой стукнул кулаком по столу. Спустя пару секунд в дверях показалась встревоженная Зиночка. Сделав ей знак, что все в порядке, он схватил со стола вовремя зазвонивший мобильник и зло выдохнул:

— Ладышев! Слушаю!

— Привет, милый! Что за тон? Кто нас обидел? — томно поинтересовалась Кира. — Что-то случилось?

— Привет! Ничего не случилось. Утром из Москвы вернулся. Плохо спал в поезде.

— Сочувствую… А ведь мы так давно не виделись, больше месяца! Даже с днем рождения тебя не поздравила… Неужели ты решил меня забыть? — с плохо скрываемой обидой спросила она. — Как насчет сегодняшнего вечера? Я так соскучилась!

— Нет, не получится. Много работы, — буркнул Вадим первое, что пришло в голову.

Вот уж чего ему точно не хотелось, так это встречаться с Кирой. К счастью, хоть в этом давно определился.

— Ты не рад моему звонку? — теперь уже по-настоящему обиделась Кира.

— Ну почему? Рад, что не забываешь. Но действительно много дел… Я перезвоню, хорошо? Как только освобожусь.

— Хорошо. Поняла. Жду звонка! Целую… — томно вздохнула трубка, послышался характерный чмок.

«Да пошла ты! — Вадим швырнул телефон на стол и принялся растирать ушибленную руку. — Давно не виделись… Значит, не хотелось!.. А ведь раньше сама никогда не звонила. Испугалась, что замену нашел? Оно и верно, не встречались, считай, с той самой охоты, — прикинул он, взглянув на настенный календарь. — Знала бы, что хотел расстаться еще пару недель назад, — хмыкнул он. — То-то расстроится, когда поймет, что охота не удалась. А ведь далеко пойдет девочка, все для этого есть — и красота, и эрудиция. И цели выбирать умеет. Вот только огня в душе нет. С ней, конечно, было очень удобно: звонок — и безотказный приезд в квартиру на Коммунистической. Но время Киры вышло… Сплошные расставания какие-то».

Накануне Ладышеву пришлось распрощаться и с красивой иллюзией — центром японской медицины. С хозяйкой подобного бизнеса в Москве он познакомился в сентябре в самолете, когда возвращался из Токио. Она сидела в соседнем кресле салона бизнес-класса и листала красочные буклеты. Он попросил посмотреть. Слово за слово — разговорились, в том числе о целях визита в Японию. Он прилетал по приглашению головного офиса корпорации, она привозила на очередную обязательную стажировку медперсонал своей клиники, представлявшей в России передовые разработки японской медицины.

Вадима это заинтересовало. После того как тяжело заболел Флемакс, он постоянно думал о будущем своего бизнеса. Такой поддержки, как прежде, ему не видать, непонятно, что теперь будет с компанией, которую создавали вместе с Мартином. А ведь через нее проходили все финансы. Следовало найти нечто иное, перспективное, желательно завязанное на медицинской тематике.

И вдруг совершенно неожиданно новая знакомая прямо в самолете предложила ему открыть один из филиалов ее клиники в Минске. Мол, у нее уже есть клиентки из Беларуси, так что при хорошей раскрутке, она уверена, дело пойдет. Вадим поблагодарил за столь лестное предложение сотрудничества и пообещал подумать. Даже специально прилетел через неделю в Москву.

Дело показалось необычайно заманчивым и привлекательным. Он давно подумывал о собственном медицинском центре, а здесь новейшие технологии, передовые разработки! Он так загорелся этой идеей, что даже не спал несколько дней! Но, как учил отец, серьезные решения должны приниматься на ясную голову.

Попросив время на обдумывание, для начала он решил максимально изучить существующий рынок медицинских услуг. Рисковать своим, а уж тем более чужим капиталом ему не хотелось. Он давно усвоил истину: в долг берешь чужие деньги и ненадолго, а отдаешь свои и навсегда. Вот только с чего начать? И времени нет, да и правды никто не скажет. Вот тогда ему и пришла идея нанять человека, который помог бы собрать информацию. Кривая поисков неожиданно вывела на Катю. И она более чем справилась.

Максимально абстрагировавшись, неделю Ладышев размышлял, прикидывал, пока не пришел к окончательному выводу: нет, еще не время открывать в Минске подобную клинику. Кому позволят финансы, те и в Москву слетают. Но в общей массе они, увы, погоды не сделают. Так что на встречу с потенциальным деловым партнером он ехал, определившись: предложение лестно и заманчиво, но он от него отказывается.

Красивая и обаятельная бизнес-вумен, по странному совпадению также Екатерина Александровна, нисколько не удивилась и не огорчилась. Скорее, наоборот, облегченно вздохнула. В последнее время она внимательно следила за экономической ситуацией в соседней стране и также пришла к выводу: не время. Но если оно наступит, она будет рада снова встретиться с господином Ладышевым. И предложила обсудить это за обедом.

Собственно, из-за затянувшегося разговора Вадим и не вылетел из Москвы самолетом. Попрощавшись с несостоявшимся партнером, он посмотрел на часы и понял: центр города, час пик, до Шереметьево быстро добраться не получится, так что придется возвращаться поездом.

«Кто же вместе с ней был? — Ладышев снова попытался напрячь память. — Голос вроде знакомый, где-то я его уже слышал… Ну, конечно! Конечно же, это ее друг-немец! — осенило его. — Значит, она ездила в Москву к своему Генриху! — тут же выстроил он логическую цепочку. — А не зря Проскурин его недолюбливал!»

Вот она, истина: он снова влип. Проскурина оказалась ничем не лучше Гаркалиной и прочих дамочек, имеющих на всякий пожарный запасной аэродром.

Настроение сразу опустилось ниже всяких пограничных отметок, хотя и до этого было не на высоте. Закрыв глаза, Вадим несколько раз глубоко вдохнул, выдохнул, затем резко придвинулся к столу и нажал кнопку громкой связи:

— Зина, для начала кофе, и покрепче. В одиннадцать совещание: собери начальников отделов, главного инженера, главного бухгалтера. Короче, как обычно. Дальше… Что у нас с новогодним вечером?

— Все оплачено. Как и договаривались. Двадцать девятого числа. Список приглашенных — как мы с вами и обсуждали. Почти всех обзвонила, все будут… Вы хотите кого-то добавить? — спохватилась бойкая секретарша.

— Наоборот. Вычеркни из списка Проскурину.

— То есть как? Как вычеркни? — растерялась секретарша.

— Очень просто. Екатерина Александровна у нас больше не работает.

— То есть… как не работает? — убитым голосом решилась уточнить Зина.

— Потому что мы в ее услугах больше не нуждаемся.

— А как же договор?

— В договоре есть пункт, где черным по белому написано, что по обоюдному согласию сторон всякое сотрудничество прекращается. И вообще, Зина, что-то много вопросов ты задаешь, — опередил он ее следующее «то есть».

— Хорошо, вычеркну… Вадим Сергеевич. А Екатерина Александровна знает, что у нас уже не работает? Она согласна? — никак не могла смириться секретарша.

— Думаю, догадывается.

«А ведь она права, — подумал он. — На всякий случай надо, чтобы Поляченко взял с нее расписку».

— Зина, подготовь для Проскуриной что-то вроде акта выполненных работ, но без всяких сумм. И соглашение о расторжении договора. Принесешь мне, я подпишу, затем передашь Андрею Леонидовичу. Он как раз к ней собирается. Попроси задержаться, подождать. Еще вопросы есть?

— Есть… Теперь у нас лишний заказ на одну персону, — расстроенно пролепетала Зина. — А ведь я обещала Екатерине Александровне, что мы ее пригласим…

— Ну, это уже чересчур! Ты мне предлагаешь решить проблему с лишним местом? Чтобы я больше ничего не слышал о Проскуриной! — разозлился Ладышев и шлепнул ладонью по кнопке громкой связи.

Телефонный аппарат скользнул по столу, толкнул лежавшую на краю пухлую папку «На подпись», из которой выпали документы и веером рассыпались по ковровому покрытию. Пытаясь призвать на помощь секретаршу, Вадим снова потянулся к кнопке громкой связи, но, чертыхнувшись, передумал.

«Без новых вопросов не обойтись, еще и Зину уволить придется. Это же надо, даже ей Катя пришлась по душе! — мелькнула неожиданно болезненная мысль. — Как мне все надоели со своими советами!!!» — еще пуще разозлился он и принялся собирать с пола разбросанные бумаги.

Катю разбудил надсадный звук, очень напоминавший дверной звонок. Спросонья она повернулась на другой бок, прикрыла ухо подушкой, но звук не умолк. Пришлось вставать. Заглянув в глазок, она с немалым удивлением идентифицировала на лестничной площадке Андрея Леонидовича, набросила халат и впустила нежданного гостя. Новость, которую он принес, заставила окончательно проснуться и подпрыгнуть чуть не до потолка: прямо сейчас можно забирать ее «ласточку» из ремонта! Ну наконец-то!

Быстро собравшись, она сбежала по лестнице, открыла дверцу машины Поляченко и тут же обнаружила на сиденье свой телефон и перчатки. Только села — Андрей Леонидович молча протянул ей папку. Пробежав глазами находящиеся в ней документы, Катя так же молча их подписала. Ненадолго задумавшись (по-видимому, решая, стоит это делать или нет), все-таки протянул ей файл со скрепленными бумагами: счет на ремонт автомобиля. Глянув на итоговую цифру, Катя едва не ахнула: ничего себе! Где же ей взять такие деньги? Раньше середины января страховая компания даже не планировала выплату возмещения!

— Не волнуйтесь, — оценив ее реакцию, успокоил Поляченко, — все уже оплачено. Вадим Сергеевич пояснил: это плата за услуги, которые вы оказали нашей компании. Но, вы же понимаете, сумма эта нигде не фигурирует и, кроме вас, меня и шефа, о ней никто не знает.

— В таком случае передайте своему шефу, что я верну ему деньги, потраченные на ремонт, — спустя некоторое время заявила Катя.

— Вам виднее, — глубокомысленно и немногословно отреагировал Андрей Леонидович и до самой мастерской больше не произнес ни слова.

Осмотрев машину, Катя села за руль, подзабытым движением сдвинула рычаг коробки передач и тронулась с места. Поначалу было нервозно: тряслись руки, ноги, потела спина. Однако стоило выехать на кольцевую — и стало спокойнее: включилась механическая память, зимняя резина, которую милостиво привез отцу Виталик, хорошо держала дорогу. А навыки езды никуда не исчезают, требуется лишь некоторое время на их восстановление.

Первым делом Катя решила заехать в страховую компанию — увы, ничего радостного. Выплату ускорить не получится, только после новогодних праздников. Как же быть? Ведь она твердо решила вернуть долг Ладышеву! И чем быстрее, тем лучше. Принципиально. Спасибо, конечно, за помощь, но ей не нужны его подачки. Тем более что поиск ответов на его непростые вопросы оказался более чем полезен: отвлеклась от личных переживаний и нашла для себя новую тему, которая в дальнейшем могла принести то вознаграждение, которое ей причиталось. Если же он считает, что таким образом заплатил ей за проведенную с ним ночь, то она не даст ему такого шанса.

Занятая мыслями, Катя не заметила, как наступили ранние зимние сумерки. А ведь хорошо было бы сделать еще одно важное дело — заглянуть на прием к Ольге, которая за годы борьбы с бесплодием стала для нее подругой. Работала она в гинекологическом отделении одной из больниц, а по вечерам — в платном медицинском центре. Посетить гинеколога Проскуриной следовало больше месяца назад, но… В очередной попытке ЭКО нужды нет и не будет. Не от кого ей теперь беременеть, а вот нормализовать гормональный фон не мешало бы. Уж очень тяжело худеется.

У Ольги как раз оказалась «форточка» в записи. Подруга пребывала в прекрасном настроении и выглядела чудесно, словно и не отпахала до этого день в отделении. Объяснялось все просто: после случившегося три года назад развода ее личная жизнь наконец-то стала налаживаться. Во всяком случае, Проскурина знала, что Оля влюблена и уже год живет гражданским браком с мужчиной. Тоже доктором.

Обрадовавшись Кате, Оля первым делом ее пожурила, что не появилась раньше, и деликатно спросила: что с ЭКО? Узнав, что никакого ЭКО не было, тут предложила пройти в кресло, от чего Катя попыталась отказаться: ни к чему это теперь — семейная жизнь дала трещину, и мужчины у нее нет. И заехала она поболтать да посоветоваться, как быстрее избавиться от последствий гормонотерапии. Ошеломленная такой новостью Ольга, тем не менее, убедила Катю сначала пройти осмотр, а уж потом поговорить.

Выслушав краткий рассказ Проскуриной о последних месяцах жизни, подруга посочувствовала, а затем неожиданно приободрила: может, оно и к лучшему, так как похоже, что у Кати с Виталиком была несовместимость. Теперь найдет она себе нового мужа, забеременеет без всяких чудо-средств и родит здорового ребенка. Подобных случаев в ее практике хватает.

У самой же Ольги наметились серьезные перемены: Саша, ее любимый мужчина, наконец-то решился сделать предложение. Кроме того, пожелал официально удочерить Ксению, семилетнюю дочь Ольги от первого брака, в которой души не чаял. Заявление в ЗАГС уже подали, в феврале свадьба — скромная, придут только близкие друзья и родственники. Но Катю она заранее приглашает, потому что у будущего супруга очередь из неженатых друзей!

На этом короткая встреча подруг, к сожалению, закончилась: под дверью кабинета гинеколога уже нервничала пациентка. Радуясь за Ольгу, Катя вышла из медицинского центра в приподнятом настроении и задумалась: куда ехать? В квартиру на Чкалова возвращаться не хотелось, ее там никто не ждет. Никаких срочных дел тоже нет. Она вспомнила Ладышева с его актом выполненных работ и снова загрустила.

Надо перевести в доллары не только отпускные, но и все, что скопилось на карточке, и как можно скорее вернуть ему деньги за ремонт. Эх, жаль, что праздники впереди, банки закрыты, большинство обменников тоже… Вот только не хватит ей этих денег… Что же делать? И тут ее осенило: а что, если перехватить у отца? И как она сразу не додумалась? В Ждановичи!

Александр Ильич с супругой неожиданному приезду Кати обрадовались, осмотрели в свете фонарей отремонтированную машину, накормили ужином, после чего уселись за круглый стол чаевничать, а заодно и побеседовать. Тем для разговоров хватало: каковы дальнейшие планы, здоровье, как провела время в Москве?

Вдоволь наговорившись, глава семейства категорически отказался отпускать дочь в город. Да ей, честно говоря, и не хотелось уезжать. Соскучилась по отцу.

— Завтра утречком вместе на рынок поедем: сначала за продуктами, а затем на вещевой, — оставшись наедине с дочерью, сообщил он тоном, не допускающим возражений. Арина Ивановна в это время разбирала постели. — Обновки себе купишь. И не сопротивляйся. Ты у меня одна, и тебе сейчас непросто.

— В таком случае… Пап, у меня к тебе просьба: лучше одолжи денег. До Нового года я хочу рассчитаться с одним человеком за ремонт машины, а страховку выплатят только в январе.

— Его фамилия часом не Ладышев? — неожиданно нахмурился отец.

— Ладышев… А ты его откуда знаешь? — удивилась Катя.

— Неважно… И кто такой?

— Я делала для него кое-какие… рекламные материалы, вот он и предложил, не дожидаясь денег по страховке, ускорить ремонт. Мне бы очень хотелось вернуть эту сумму побыстрее.

— Ну что ж, — вздохнул Александр Ильич. — Долги и впрямь надо до Нового года отдать. А уж тем более Ладышеву, — задумчиво добавил он. — Калькуляция есть?

Заглянув в сумку, Катя достала файл с цифрами. Нацепив очки, Александр Ильич какое-то время изучал стоимость работ, запчастей, сверял суммы.

— Все по-честному, — наконец вынес он вердикт. — Конечно, можно было и подешевле отремонтировать, но раз страховая оплатит — тогда нормально. Ладно, завтра после рынка мы об этом еще поговорим. А сейчас пошли спать.

«Выглядит усталым, надо ему сказать, чтобы поберег себя… Милый, милый мой папочка», — коснувшись головой подушки, подумала она с нежностью и тут же заснула спокойным крепким сном.

Наутро вместе с отцом Катя отправилась на рынок за продуктами, а после обеда он протянул пухлый конверт.

— Вот… То, что просила. Из дела взял, так что как только страховку выплатят — придется их вернуть, ты уж извини. И еще одно условие: чтобы больше я ничего не слышал о Ладышеве.

— Спасибо, папа. Вот только… Почему ты так категорично против него настроен? — пряча конверт в сумку, озадачилась дочь.

— Есть причины. Там даже чуть больше, чем ты просила, — кивнул он на сумочку. — Но это тебе в подарок к Новому году. Считай, что моя компенсация.

— За что?

— За то, что не вникал в твою семейную жизнь. Глаза закрывал на многие вещи.

— Выходит, ты тоже знал? — пристально посмотрела на него Катя. — Или подозревал, что у Виталика есть другая женщина?

— Знал не знал, подозревал не подозревал — какая теперь разница? Все образуется.

— Что образуется?

— Помиритесь. Лучше прежнего заживете, уж поверь мне!

— Папа, я к нему не вернусь, неужели ты не понял?! — недоуменно уставилась она на отца.

— Простишь, никуда не денешься. Оно, конечно, правильно: пусть попереживает, понервничает. Только меру знай, со всякими там Ладышевыми не заигрывайся. Да, забыл спросить: это правда, что ты решила уйти из газеты?

— А кто тебе сказал?

— Виталик тут по делам заезжал на прошлой неделе, от него и узнал. Ты бы ключи и шубу забрала. Все бегаешь в курточке.

— Ключи возьму — придется еще раз заехать на Гвардейскую за архивом… — согласилась Катя и задумалась. — Теперь понятно, почему тебе так не мил Ладышев… Не волнуйся, из газеты я не уйду. Но и к Виталику не вернусь, не надейся. И шуба его мне не нужна. Подарки дарят раз и навсегда, а не так, что сегодня это твое, а перестанешь меня слушаться — отберу. Как-нибудь обойдусь. И вообще, семья у нас давно кончилась. Просто жили под одной крышей два человека, создавали иллюзию счастья. А в том, что наскучили друг другу и стали чужими, боялись признаться даже себе. Если бы это было не так, не появилась бы у Виталика другая женщина.

— Не суди так строго, дочка, — не согласился отец. — Ну ошибся. С кем не бывает?

— А с тобой было? Вот признайся честно, ты изменял маме?

— Ну… — растерялся отец.

— Понятно, — грустно усмехнулась Катя. — Теперь понятно, почему ты его защищаешь.

— Да не защищаю я никого! — опустил взгляд Александр Ильич. — Беда, конечно, что сама все узнала и увидела, здесь уж Виталику не отвертеться. Только и ты признай: не знала бы ничего — жила бы и дальше как у Христа за пазухой. Это я к тому, что горячишься ты, все до правды хочешь докопаться. Только какая она, правда? У каждого своя. И еще неизвестно, чья правдивее.

— На сегодняшний день для меня бесспорно одно: я его не люблю. И он меня не любит, просто признать не хочет: крах семейной жизни никак не вписывается в образ мужчины-победителя. Пожалуйста, пообещай, что впредь не будешь заводить подобных разговоров и не станешь вмешиваться в мою личную жизнь, — пристально посмотрела на него Катя. — Иначе мы серьезно поссоримся, а это будет больно и несправедливо, так как ближе и роднее у меня никого нет.

— А я и не вмешиваюсь, — поняв, что увещевать дочь бесполезно, отступил отец. — Добра желаю.

— Спасибо.

— Ты бы осталась у нас еще на денек, — пытаясь сгладить ситуацию, предложил Александр Ильич.

— Не могу, папа. Дела у меня завтра, правда, — как можно мягче отказалась Катя, умолчав, что обещала Генке встретить его с поезда и отвезти в аэропорт. — Ты себя побереги, выглядишь неважно.

— Все нормально, — не вдаваясь в подробности, успокоил отец.

— Значит, встретимся на Новый год, как договорились, — улыбнулась дочь. — Еще раз спасибо. Поехала я, — и чмокнула его в щеку.

Добравшись до квартиры, Катя пересчитала сумму, спрятала деньги в укромное местечко и посмотрела на часы. Шесть вечера. Чем бы заняться?

«Может, позвонить Ладышеву? — подумала она. — И что я ему скажу? Что хочу вернуть деньги? Суббота, вечер… Подумает, навязываюсь… Ладно, подождем с этим пару дней, — приняла она решение и потянулась к пульту. — Посмотрим, что творится в мире. Надо же, целую вечность телевизор не включала!..»

…Ладышев лежал на диване в гостиной и тоже щелкал пультом телевизора: западный мир готовился встречать католическое Рождество. На душе у Вадима было совсем не празднично. Ночью у впавшего в кому Мартина неожиданно остановилось сердце. Вовремя заметили, удалось быстро запустить. Час назад он перезвонил Хильде: никаких изменений к лучшему нет и, по-видимому, уже не будет. Вместе с тем никто не знал, сколько еще выдержит подключенный к аппаратам организм.

И хотя Хильда просила Вадима не нарушать свои планы и ничего не предпринимать, Вадим сразу же решил лететь во Франкфурт. С большим трудом, но все же достал билет на завтра. Он должен, он обязан в такое тяжелое время быть рядом с теми, кто сделал для него столько, сколько другие не делают для родных детей за всю жизнь…

…Катя встретила Генриха на железнодорожном вокзале и привезла в аэропорт минут за десять до начала регистрации. Времени для обеда в местном ресторане было маловато, так что пришлось довольствоваться кофе и бутербродами в баре.

Купив по пути к терминалу кое-какие сувениры, Гена остановился у стойки с прессой и набрал увесистую кипу журналов и газет. Объяснил, что хотел бы просмотреть на досуге, понять, насколько далеко шагнула местная периодика и полиграфия.

— Зря стараешься, почти все, что ты купил, российское, — после того как они пристроились в хвост очереди на регистрацию, насмешливо отреагировала Катя.

— Неважно. Я ведь и московские газеты только в Интернете читаю. А чтобы сделать правильные выводы, их надо еще и в руках подержать, понюхать. Хотя кому я это объясняю?.. Ну что? Пора прощаться, — спрятав прессу в чемодан, распахнул он объятия.

— Когда теперь увидимся? — прижавшись к его груди, спросила Катя, но тут же отстранилась и шутливо потребовала: — Обещай, что будешь чаще писать!

— Обещаю, что буду высылать тебе целые репортажи и фотоотчеты Жастина. Он классный фотокор, лучший из тех, кого знаю!

— Ничего против твоего Жастина не имею: веселый, дружелюбный француз. Только все равно как профессионалу ему далеко до нашего Потюни! — провокационно заявила она. — Венечка и здесь таких пейзажей умудряется нащелкать, что мы не устаем восторгаться! Жаль, вам снова не удалось познакомиться… Ему бы как-то пробиться, персональную выставку, к примеру, организовать, — задумалась она. — Ладно, тебе пора.

— До встречи, Катюнь. Ты себе не представляешь, как я счастлив, что у меня есть ты и что нам вместе удалось провести столько времени…

— И мне так тепло, так спокойно и надежно, что у меня есть такой друг, как ты, — перебив, поделилась Катя.

— Я еще не все сказал… — Генрих постарался поймать ее взгляд. — Я хочу напомнить тебе о…

— Не надо, Гена. Мы же договорились, пожалуйста, — умоляюще замотала головой Катя. — Дай мне время во всем разобраться, пережить, успокоиться.

— …Хорошо, — после паузы обреченно склонил голову Генрих. — Хорошо, я понимаю, что тебе нужно время… Тогда иди к машине, очередь подходит. Не люблю долгих проводов. В накопителе еще не меньше часа просидим, — взглянул он на часы. — Так что доедешь домой — сразу меня набери. Лететь спокойнее, когда знаешь, что с тобой все в порядке.

— Обязательно позвоню. Ты не обиделся? — теперь уже Катя попыталась заглянуть ему в глаза.

— На тебя? Что ты!

Нежно, едва касаясь Катиного лица, он провел по нему ладонью, зажал руку в кулак, будто пытаясь сохранить самое для него дорогое, и сунул ее за пазуху, ближе к сердцу.

— Я могу обижаться лишь на себя. Ну, да чего уж теперь, — забросил он за плечо дорожную сумку, махнул на прощание рукой и, не оглядываясь, шагнул в дверь терминала.

Вздохнув, Катя понуро побрела к выходу. С отлетом Вессенберга кратковременный праздник души закончился.

В это время одиноко стоявший в неосвещенном углу вестибюля мужчина приблизился к панорамному окну, проследил, как женщина в отороченной мехом бордовой курточке открыла дверцу автомобиля, завела двигатель, отъехала от бордюра и покатила вниз по эстакаде.

Подхватив походный чемодан, он тут же проследовал к очереди в терминал.

— Простите, нельзя ли меня посадить рядом со знакомым? Он уже зарегистрировался на рейс. Генрих… Запамятовал фамилию, — мило улыбнулся Ладышев сидевшей за стойкой девушке.

— С господином Вессенбергом? — заглянув в монитор, уточнила очаровательная блондинка.

— Да-да, конечно, с господином Вессенбергом.

— Сейчас посмотрим, попробую вам помочь… Вам повезло, у господина Вессенберга место 15а. Ваше — 15б, — наконец протянула ему посадочный талон девушка. — Счастливого полета!

— Огромное вам спасибо! — от души поблагодарил Вадим.

«Посмотрим, что за фрукт», — скептически хмыкнул он, направляясь к паспортному контролю.

5

На аудиенцию к Ладышеву Катя собиралась основательно. Выглядеть нужно было на все сто, чтобы у него и мысли не возникло, будто она переживает. С вечера подобрала подобающий такому случаю комплект одежды: черные брюки, голубая водолазка под цвет глаз, черный пиджак. Все отутюжила, почистила. Обувь тоже выбрала соответствующую: черные кожаные полуботинки на довольно высоком каблуке. Просто, строго, но стильно. Вот только сумочка подкачала: как Катя ни изощрялась, та не желала выглядеть поновее. Ручки обтрепанные, заломы… Ничего не оставалось, как прямо с утра отправиться в магазин за новой. Но перед этим надо было попасть на маникюр. Хорошо хоть корни волос еще не успели отрасти, а так бы пришлось и к парикмахеру записаться.

А еще следовало купить красивый подарочный конверт. То-то удивится Вадим Сергеевич, когда откроет, — а внутри не сувенирчик, не надушенный девичий носовой платочек, а еще один скромный конвертик, в котором деньги. Вот так-то, господин Ладышев: не нужны мне подачки с вашего барского стола! Уж что-что, а цену себе мы знаем! Главное — человеческое достоинство!

Что, собственно, и собиралась продемонстрировать Катя.

Поначалу все складывалось удачно: утреннее время у маникюрши оказалось незанятым. Заколов волосы и добавив строгости выражению лица, Катя покрутилась перед зеркалом, потянулась за любимой утепленной курточкой и тут же расстроилась: не подходит… Ни по цвету, ни по фасону никак не вписывается в задуманный образ.

«А вот шубка была бы очень кстати… Черная норочка — в самый раз… — впервые пожалела она об отвергнутом подарке Виталика. — Заскочить к отцу? Надеть разочек и вернуть? Нет, никакого „разочка“! Сама себе потом не прощу! Лучше… выскочу из машины без куртки. Припаркуюсь поближе, туда — и сразу обратно, не замерзну! Оно даже к лучшему: засиживаться я не собираюсь, снимать верхнюю одежду не с руки, а так — сразу товар лицом! Вот она, я: красивая, гордая, независимая! Полюбуйтесь, покусайте локти и — счастливо оставаться!»

Представив эту греющую самолюбие сценку, она улыбнулась отражению, застегнула куртку и покинула квартиру.

Увы, дальше все пошло не по плану. За сумочкой по совету маникюрши (повелась на то, что там дешевле) она поехала в ЦУМ. Надеялась, что еще и время сэкономит. Однако вышло с точностью до наоборот.

Сначала долго не могла припарковаться, затем так же долго и нерешительно перебирала сумки: то фасон не тот, то цена зашкаливает. Еле выбрала! А ведь еще конверт купить! Когда же, наконец, вышла из магазина, то обнаружила, что машина заблокирована с двух сторон. Сама виновата, растяпа: оставила ее перед воротами, на которых висел знак «Остановка запрещена». Не думала, что застрянет в ЦУМе надолго. Вот ей и отомстили: в открытых воротах, нервно сигналя, стояла машина, позади — еще одна. Водителя в ней не было.

Пока его искали, пока выслушивала упреки, оправдывалась, прошло еще с полчаса. Затем застряла в пробке на проспекте Независимости: то ли кортеж со слугами народа пропускали, то какая другая беда впереди приключилась. Не выдержав, она повторила маневр других нетерпеливых водителей: развернулась через двойную сплошную и поехала на Воронянского в обход, что, впрочем, оказалось ненамного быстрее: в районе Червенского рынка снова уткнулась в пробку.

В итоге вместо двенадцати, как планировала, к офису Ладышева Проскурина подъехала без четверти два. И снова пришлось искать место для парковки. Когда, запыхавшись, она наконец попала в помещение «Интермедсервис» и «Моденмедикал», в обычно людном коридоре было непривычно пусто. Даже охранника не наблюдалось.

— Зиночка, добрый день! — влетела она в приемную. — А где все?

— На совещании… — застигнутая с лейкой в руках, недоуменно заморгала та. — Я как раз цветы поливала, когда ты позвонила. Смотрю в монитор и глазам не верю: ты — не ты? Добрый день!

— Жаль, — расстроилась Катя. — Как ты думаешь, совещание надолго?

— Не знаю. Как получится. Но, поскольку шеф в командировке, думаю, что недолго. А ты к нам каким ветром?

— Как шеф в командировке? — совсем расстроилась гостья и присела на стул. — Вообще-то я к нему…

— Так он неожиданно улетел. Даже для меня. Еще в пятницу никуда не собирался. А вы договаривались о встрече? Ой, я, наверное, забыла тебе позвонить и отменить… — отставила лейку огорченная секретарша. — Сейчас, секундочку, посмотрю в записях… — засуетилась она и принялась перелистывать блокнот на столе.

— Нет, мы не договаривались, — успокоила Катя. — Я мимо проезжала, решила заглянуть на минутку. Хотела передать кое-что Вадиму Сергеевичу, заодно и с наступающим праздником поздравить. Как же теперь быть? — задумалась она.

— Ой, как жалко! Ты сегодня такая красивая! Тебе так идет голубой цвет! Жаль, что шеф не увидит… А ты оставь у меня то, что хотела передать. Он завтра вернется, и я сразу отдам!

— Наверное, это выход, — вздохнув, согласилась Катя. — Зина, дай мне, пожалуйста, лист бумаги. Черкану пару слов.

— Конечно! Пиши, я не буду мешать! Я пока цветы полью и Нине Георгиевне позвоню, узнаю, как она там.

Пододвинув чистый лист бумаги и ручку, секретарша демонстративно отвернулась к окну, полила оставшиеся вазоны, спрятала в шкафчик лейку, вытерла салфеткой капли воды с подоконника.

Все это время Катя пыталась собраться с мыслями: раз уж не получилось все сказать при личной встрече, надо было как-то четко и лаконично изложить свою позицию на бумаге, а это гораздо сложнее.

— Здравствуйте, Нина Георгиевна! — покончив с хозяйственными делами, звонко поздоровалась по телефону Зиночка. — Как ваше здоровье? Как давление? Как Кельвин поживает? Может быть, нужна помощь?

Стараясь не прислушиваться и не отвлекаться, Катя набросала короткую записку, перечитала. Вроде неплохо получилось: и поблагодарила, и гордо объяснила, что не нуждается в помощи. Заодно легонько прошлась по его не лучшим человеческим качествам. Сложив лист, спрятала его в большой красочный конверт, сунула туда же конверт с деньгами, заклеила и передала Зине.

— …Да вы что?!! Я немедленно вызываю «скорую»!!! — воскликнула та, машинально взяв конверт. — И Андрею Степановичу сейчас позвоню! Вы только ложитесь в постель и не вставайте! У меня есть ключи! Я мигом!

— Что-то случилось? — насторожилась Катя.

— Нине Георгиевне плохо, давление за двести! — взволнованно пояснила секретарша, набирая новый номер. — Скорая?! Примите, пожалуйста, срочный вызов! Ладышева Нина Георгиевна, шестьдесят три года, улица Пулихова… Давление, очень высокое, она сердечница, гипертоник! Жена профессора Ладышева, он был известным хирургом. Кардиобригаду, пожалуйста, вышлите!.. Я сама дверь открою, я там буду через… — она глянула на часы, — …минут десять! Хорошо… Спасибо!

Вскочив с места и на ходу набирая очередной номер, Зина ринулась к шкафу с одеждой.

— Саша, ты где? — набрасывая на плечи дубленку, уточнила она. — Мне срочно надо на Пулихова!.. Как на шиномонтаже? А скоро освободишься?.. Нет, не могу ждать. Нине Георгиевне плохо. Я лучше такси вызову.

— Я могу подвезти, — предложила Катя.

Зина посмотрела на нее вопросительно.

— Могу, я никуда не тороплюсь, — подтвердила она.

— Саша, все, отбой! Меня подвезут… Да-да, прямо сейчас подвезут, не волнуйся! А ты, как только с колесом разберешься, сразу меня набери. Мало ли что!.. Хорошо!

Секретарша быстро сгребла со стола в ящик бумаги, схватила конверт, спрятала в сейф, закрыла дверцу, бросила в сумочку ключи, телефон.

— Я готова, поехали!

— А туфли? — выразительно посмотрела на ее ноги Катя.

— Ох, черт!

Вернувшись к столу, та мгновенно переобулась и, увлекая за собой Проскурину, выскочила за дверь.

К счастью, лифт ждать не пришлось: нос к носу столкнулись с выходившим из него охранником, отлучавшимся в банк на втором этаже.

— Передай Красильникову, что я помчалась к Нине Георгиевне, — на ходу бросила ему Зина.

Спустя несколько минут они уже вырулили с парковки.

— Не снимает трубку, — в который раз пытаясь набрать номер, пожаловалась она Проскуриной.

— Кто?

— Андрей Степанович. Друг Вадима Сергеевича, он доктор. Попробую набрать другой… Тоже не снимает… Как специально! — до слез расстроилась она. — Как же так? Что же будет?

— Без паники! Все, что могла, ты уже сделала. Главное — вовремя вызвала «скорую». Успокойся и не реви! — глянув на нее, повысила голос Катя. — Будешь истерить под рукой, попадем в аварию, не успеем к приезду врачей. Так что сиди и спокойно набирай номер. Возможно, Андрей Степанович на операции, — поняла она, кому могла звонить Зина. — Освободится — увидит пропущенные звонки и перезвонит.

Катино ледяное спокойствие и уверенный тон возымели действие: вытерев слезы, Зиночка умолкла и продолжила набирать номера.

— Вот этот дом, — показала она рукой, когда они свернули на Пулихова, что, впрочем, было необязательно: Катя прекрасно помнила, где жила мама Ладышева. — Вот в ту арку, теперь направо, второй подъезд.

— А вот и «скорая», — глянула в зеркало заднего вида Катя. — Беги встречай, пока я припаркуюсь.

Зиночка выскочила из машины и призывно замахала подъехавшему с мигалками автомобилю. Спустя пару минут к ней и к докторам присоединилась Проскурина. Что-то ей подсказывало: нельзя оставлять Зину одну.

— Успокойтесь, давайте я открою, — предложил доктор, когда, путаясь в ключах, дрожащими руками та попыталась открыть квартиру. За дверью, срываясь на жалобный лай, поскуливал пес. — Закройте собаку, чтобы не мешала, — попросил он, переступив порог. — Где больная?

— Там, — не разуваясь, метнулась вперед Зиночка. — Катя, подержи Кельвина!

С детства побаивавшаяся собак, Катя нерешительно прошла вслед за всеми, уловила момент, когда серебристый пудель, проскочив у кого-то между ног, опрометчиво приблизился, и бесстрашно подхватила его на руки. Как ни странно, пес и не думал вырываться — сразу лизнул ее в нос и затих. Лишь дрожал всем телом.

— Маленький, не бойся, — крепче прижала его Катя. Тот снова благодарно ее лизнул. — Я и сама боюсь. Пойдем с тобой в какую-нибудь комнату. А еще лучше поищем твою миску.

С собакой на руках она сняла обувь и прошла вперед, где, по ее разумению, должна была находиться кухня. Интуиция не подвела.

— Вот видишь, я оказалась права! Наша миска здесь, пустая… А где же наш корм? — аккуратно опустила она Кельвина на пол и плотно закрыла за собой дверь.

Словно поняв вопрос, пес подскочил к крайнему шкафчику, тявкнул и присел рядом.

— Говоришь, здесь? — поняла его Катя и открыла дверцу.

Так и есть: вся нижняя полка уставлена коробками сухого собачьего корма и витаминами.

— Ах ты умница! — не удержалась она от похвалы. — Какой же ты умный пес!

Кельвин снова радостно тявкнул и подскочил к миске.

«Ну, и чего же ты медлишь?» — нетерпеливо вопрошал он взглядом.

В этот момент на кухню заглянула Зина.

— Ну что там? — спросила Катя.

— Кардиограмму будут делать. Меня выпроводили из комнаты, — вздохнула она, подошла к мойке, открыла дверцу над головой, достала чистую чашку и налила себе воды из краника с фильтром. — Слава Богу, успели! Нина Георгиевна вроде пока ничего, неплохо держится. И разговаривает нормально. Подождем, что доктор скажет.

— Ты не знаешь, сколько ему корма сыпать? — кивнула на пса Катя. — Мне кажется, он голодный.

— А он всегда голодный. Еще тот попрошайка! — со знанием дела усмехнулась Зина. — Немножко совсем насыпь, буквально пригоршню. Собаки ведь меры не знают. Сколько дашь, столько и умолотят.

— Надо же! У моей подруги кошка, так у той всегда корм в миске лежит. Подойдет, погрызет немножечко и отойдет.

— Так то кошка! — заметила Зина и прислушалась. — Кажется, меня зовут? Я пошла.

На сей раз ее возвращения пришлось ждать долго. Покормив Кельвина и не зная, чем еще заняться, Катя присела на табуретку. Быстро проглотив корм, пес сам предложил ей новое занятие.

«Какая же эта жизнь затейница! — подбрасывая мячик, за которым весело прыгала собака, раздумывала она. — Зашла в офис с одним делом, а вышла совсем с другим. Вот сижу в квартире его мамы и играю с собакой… Кто бы вчера сказал, не поверила бы!»

— Катя, иди сюда! — наконец позвали и ее.

Стоило открыть дверь, как Кельвин, опередив своего сторожа, прошмыгнул между ног и с лаем помчался в комнаты.

В прихожей Катю перехватила Зина.

— Прямо не знаю, как быть, — посетовала она. — Доктор сказал, что кардиограмма вроде неплохая, но советует лечь в больницу. А Нина Георгиевна ни в какую! Мол, недавно выписалась, сделайте укол и точка. Говорит, просто забыла с утра таблетки выпить. Чувствую, что обманывает, но не силком же ее туда везти? Посоветуй чего…

— А Александр Степанович не перезвонил?

— Нет пока. Может, ты с ней поговоришь? — умоляюще посмотрела Зина.

— Ну хорошо, — согласилась Катя и неуверенно добавила: — Если это что-то решит.

— Здравствуйте! — зайдя в комнату, поздоровалась она с лежавшей на кровати женщиной.

Рядом в кресле сидел доктор и что-то записывал.

— Значит, ситуация такая, — оторвался он от писанины. — Больная категорически отказывается от госпитализации. Кардиограмма ничего страшного не выявила, давление уже начало снижаться. Так что можно, конечно, понаблюдать ее дома. Но одну ее я оставить не могу. Если картина ухудшится, без госпитализации не обойтись. За ней есть кому присмотреть? — обратился он к стоявшим в дверях женщинам.

— Ой, я не могу. Мне сегодня сына из школы забирать, и свекровь в ночную смену, — словно извиняясь, затараторила Зина.

Катя только вздохнула. Ну вот, история повторяется. Пора привыкать, что никто, кроме нее, не может присматривать за больными: у всех дела, планы, дети.

— Я могу, — кивнула она. — Если, конечно, Нина Георгиевна не против.

Лежавшая на кровати женщина приветливо улыбнулась:

— А почему я должна быть против? Вас как зовут?

— Это Екатерина Александровна! — тут же представила ее Зина. — Она известная ж…

Договорить она не успела, так как ей наступили на ногу.

— Она… — недоуменно посмотрела она на Катю и тут же выпалила: — Она — наша новая сотрудница!

— Ну, не совсем так, — замялась Катя. — По договору подрабатываю.

Учитывая неприязнь Вадима к журналистике, это, пожалуй, был лучший вариант. Бог его знает, как относится к журналистам его мать!

— Значит, сотрудница, — кивнула женщина. — Очень приятно, Нина Георгиевна. Можете не беспокоиться, мой сын очень тщательно подбирает штат.

— Ну, в таком случае… — доктор встал с кресла и стал собирать в чемоданчик вещи. — У вас есть опыт ухода за больными? — посмотрел он на Катю. — Давление измерять умеете?

— Умею. И уколы делать умею. У меня мама была гипертоником, — успокоила она его. — Я, конечно, не медик, но…

— А это от вас и не требуется. Если что, сразу вызывайте «скорую». А еще лучше звоните прямо мне. Я до утра на смене. Вот вам мой мобильный, — протянул он номер телефона на листке бумаги. — Звоните, не стесняйтесь. И еще хотел сказать… — задержался он в дверях. — Из всех преподавателей мединститута, больше всех наш курс уважал профессора Ладышева. Замечательный был человек. Выздоравливайте, — пожелал он больной.

— Спасибо вам, — на глазах женщины показались слезы. — До свидания.

Зина отправилась в прихожую провожать бригаду «скорой».

— Присядьте, Катенька, — предложила хозяйка, кивнув на освободившееся кресло, и, понизив голос, заговорщицки добавила: — Если нужно, вы езжайте, не слушайте доктора.

— Нет, — улыбнулась та в ответ. — Теперь я с вами до утра. И не сопротивляйтесь.

— Вам действительно некуда торопиться? У вас наверняка есть семья, дети?

— Нет, Нина Георгиевна. Детей у меня нет. Да и семьи, можно сказать, уже нет. Мы с мужем разводимся, — она опустила голову. — Так что мне в самом деле некуда торопиться. К тому же на основной работе я в отпуске.

— А кем вы работаете?

Гостья замялась. Обманывать женщину не хотелось, но и правду говорить, видимо, все-таки не стоило.

— Информационные услуги, — туманно ответила она. — Но это не столь важно. Лучше скажите, как вы себя чувствуете, — Катя коснулась ее ладони. — Вам чем-то помочь? Что-то приготовить? Может быть, чаю? Не стесняйтесь, только скажите, я все сделаю.

— Спасибо, Катенька, но пока ничего не хочется, — улыбнулась больная.

В этот момент в дверях с Кельвином на руках появилась Зина.

— Ах ты, вредная морда! — потрепав пса за ушами, опустила она его на пол. — Еле успела поймать, чуть в дверь не выскочил.

— Гулять ему пора, — заметила Нина Георгиевна.

При слове «гулять», собака радостно взвизгнула, подбежала к кровати, ткнулась мордой в руку хозяйки, лизнула ее, метнулась к двери и в ожидании дальнейших действий принялась нетерпеливо перебирать лапами.

— Я с ним выйду, — предложила Катя. — Только скажите, долго ли гулять.

— Я тебе все объясню и свои ключи оставлю, чтобы ты Нину Георгиевну не тревожила. Мне, увы, пора сына из школы забирать.

— Конечно, Зиночка, езжайте. Не беспокойтесь, все у нас будет хорошо. Спасибо вам, дорогая, — поблагодарила хозяйка.

— Ой! Забыла Вадиму Сергеевичу позвонить! — вдруг вспомнила секретарша.

— Вот и хорошо! Я вас очень прошу, не говорите Вадиму, что у меня давление поднялось. Не тревожьте его лишний раз, пожалуйста.

— Но, Нина Георгиевна… — неуверенно произнесла та. — Я вроде как обязана обо всем шефу докладывать. А тем более о вашем здоровье.

— Я объясню, почему. Ему и без того сейчас тяжело. Он ведь к Флемаксу полетел, у того накануне остановка сердца случилась. Переживает очень, осунулся весь. Вы же знаете, что Мартин для него как второй отец. Все ведь уже нормализовалось. Подумаешь, давление повысилось! Да и присмотреть за мной есть кому. Правда, Катенька? — в поисках поддержки перевела она на нее взгляд.

— Может, вы и правы, — заколебалась Зина.

— А давайте на всякий случай измерим давление, — взяв в руки манжетку, предложила Катя. — Тогда и решим: звонить или нет.

Давление у больной хоть и медленно, но снижалось.

— Ладно, уговорили, — вздохнув, решилась Зина. — Только тогда давайте поступим так: пока Катя будет выгуливать Кельвина, вы немного поспите. Хорошо?

У подъезда ее уже ждал Зиновьев. Получив от секретарши массу ценных указаний, Проскурина выгуляла собаку и вернулась в квартиру на Пулихова. Вымыв псу лапы, она подошла к комнате хозяйки, осторожно нажала дверную ручку, заглянула внутрь и прислушалась: тихо, только легкое равномерное посапывание.

«Хорошо, если действительно уснула», — подумала она, закрыла дверь и отправилась на кухню.

Приготовив легкий ужин из того, что посоветовала Зина, она задумалась, чем бы таким заняться. Энерджайзер Кельвин, нагулявшись, спал на своей подстилке в прихожей, ноутбука под рукой не было, следовательно, не было и Интернета. Делать совершенно нечего. Но чем-то себя занять все же следовало. Хоть бы телевизором. Неудобно, конечно, без разрешения, но не будить же хозяйку? И где искать телевизор?

Включив свет в первой по ходу комнате, Катя сделала шаг и замерла: такое количество книг она видела лишь в библиотеке! От пола до потолка, иногда в несколько рядов! Из мебели в довольно просторной комнате были лишь массивный письменный стол, на котором лежали фотоальбомы, стул, большое кожаное кресло и торшер в углу.

Внимательно изучив корешки книг, большинство из которых были медицинской тематики, Катя не удержалась, открыла стеклянные дверцы другого шкафа, осторожно вытащила привлекшее ее внимание издание, провела мизинцем по переплету, раскрыла его и ахнула!

«Генрих Сенкевич. Собрание сочинений. Том XIV „В пустыне и дебрях“. 1914 г. Издательство И. Д. Сытина и К°, — не веря собственным глазам, прочитала она. — Переплет цельнотканевый… С ума сойти!!! И еще тома… XV, XIII в двух книгах. „Меченосцы“! А на этой полке что? Бенуа. „История живописи“. В 4 томах. 1913 г. Сказка какая-то… — едва не задохнулась она от восторга. — Сервантес Мигуэль. „Дон Кихот Ламанческий“. С иллюстрациями Густава Доре!.. Александр Блок. „Нечаянная радость“. 1907 год!.. Больше ста лет… Не может быть! Как была бы счастлива мама, если бы ей довелось подержать в руках этот сборник! Да здесь весь Серебряный век! — снова перевела она взгляд на полку с книгами. — Ахматова, Анненский, Гумилев, Северянин, Белый!»

Одну за другой она осторожно вытаскивала на свет Божий потрепанные временем тома, с придыханием листала, вчитывалась в знакомые с детства строки, рассматривала иллюстрации. Руки при этом мелко дрожали, разум по-прежнему отказывался верить в реальность увиденного.

— Это рабочий кабинет Сергея Николаевича. По совместительству — библиотека. Вы любите поэзию? — услышала она за спиной и, вздрогнув от неожиданности, обернулась.

Нина Георгиевна стояла в раскрытых дверях и улыбалась.

— Так мило было за вами наблюдать, — добавила она.

— Простите, что без разрешения, — густо покраснела Катя, быстренько поставила на место сборник Ахматовой и закрыла дверцу. — Не удержалась. Очень люблю поэзию. Я и сама немного пишу… А здесь любимые авторы, мои и мамины. Она преподавала в школе русский язык и литературу. Если бы все это увидела, — показала она рукой на книги, — считала бы себя самым счастливым человеком в мире!

— Так в чем дело? Давайте ее пригласим! — радушно предложила хозяйка.

— Увы, мама умерла восемь лет назад, — опустила взгляд Катя и тут же спохватилась: — Ой, а зачем вы встали? Вам нужно снова лечь в постель и измерить давление!

— Уже измерила, Катенька. Все в норме.

Гостья недоверчиво посмотрела на хозяйку.

— Правда, милая. Поверьте. А вот перекусить чего-нибудь не отказалась бы.

— Да, конечно. Только вы ложитесь, я вам в постель принесу! Мне Зина подсказала, что лучше приготовить.

— Ну что вы! Я не настолько нездорова, чтобы есть в постели. Лучше мы пойдем на кухню, поужинаем, чайку попьем. Поговорим. О поэзии, к примеру.

— Ну хорошо, — согласилась Катя. — Вам действительно стало лучше? Голова не кружится?

— Не кружится, — улыбнулась женщина. — Разве что от Кельвина, — показала она взглядом на вертевшегося у ее ног пуделя. — Ну что, дружок? Пойдем ужинать?

Пес радостно тявкнул и первым понесся к кухне…

— …А теперь почитайте что-нибудь из своего, Катенька, — допивая чай, попросила хозяйка. — Очень хочется послушать. Вы ведь сказали, что пишете.

— Ой, ну что вы! — засмущалась гостья. — После Вероники Тушновой мои стихи покажутся вам такими… детскими, что ли.

Почти час они сидели за столом, говорили о поэзии и читали друг другу стихи любимых авторов.

— А вы давно начали писать?

— Еще в школе. Но долго никому не признавалась и не показывала, даже маме, — поделилась Катя.

— Почему?

— Стеснялась. Как вам сказать… Для меня с детства все поэты и писатели… как бы с заглавной буквы «П», и стоят на верхней полке. Как можно сравнивать свои рифмованные строки с их великими творениями?

— Но ведь они тоже когда-то были начинающими, — не согласилась Нина Георгиевна. — И наверняка у них тоже были свои кумиры, которых они почитали. Ведь, чтобы понять, получается или нет, рано или поздно придется вынести свое творчество на суд читателей. И не стоит этого бояться, — ободряюще улыбнулась она. — Поэт ты или нет, может решить только время. Давайте, не смущайтесь. Я с удовольствием вас послушаю.

— Ой, даже не знаю… — Катя слегка покраснела и опустила глаза. — Тогда из нового. Правда, я могу запинаться, припоминая. Удивительное дело, но свои стихи приходится учить точно так же, как чужие.

— Я все понимаю, начинайте.

— Ну хорошо, — собралась та с духом:

Как это мучительно и больно…

Близок уж финал знакомый пьесы:

Спрятавшись от всех, заледенеет

Сердце заколдованной Принцессы.

Только лишь душа ее согрелась,

Только лишь растаяли сомненья —

Зимние укутали метели

В плащ из белоснежного забвенья.

…Осень наигралась и украла,

Все, что так нежданно подарила.

И сказать «спасибо» не успела…

И застыла… И опять застыла…

— Ой, как здорово! — восторженно отреагировала Нина Георгиевна. — А еще? Читайте, читайте!

Зеркальный блеск… Разбитое стекло…

Пронзающая режущая рана:

Коснулась — и мгновенно запекло.

Но нет всей правды — нету и обмана.

Застрявший лифт, две цифры на листке —

Тускнеющее призрачное счастье.

И падает еще одно стекло —

Все краски прошлого смешались в одночасье!…

…Судьбы зазубрины. Осколки жития

Никак соединяться не желают.

Секунды истины, жестокость бытия…

И так болит, что слезы выступают…

— Бедная девочка! У вас, наверное, очень сложный период в жизни, если вот такие пронзительные строки — и из нового, — впечатлившись услышанным, посочувствовала Нина Георгиевна. — Это из-за развода с мужем?

— Возможно… Я вас, наверное, уже утомила…

— Ну что вы, милая! Я невероятно рада, что познакомилась с таким одаренным человеком, как вы, Катенька! Вы себя недооценивает!

— Вам правда нравится? — Катя зарделась от похвалы.

— Еще как! И хочу послушать вас еще! Продолжайте!

— Ну, тогда… Предлагаю перебраться в вашу комнату: вы приляжете, а я вам еще что-нибудь почитаю… Нина Георгиевна, а можно узнать, как вам удалось собрать такие редкие книги? — решилась спросить Катя. — Честно говоря, первый раз в жизни держала такое в руках.

— Увы, это то немногое, что удалось сохранить моим родителям от своей библиотеки. Я расскажу, если вам интересно.

— Очень интересно! — воодушевилась гостья. — Вы себе не представляете, как интересно!!! Вот только, Нина Георгиевна, я вас очень прошу: пойдемте в постель!

— Уговорили, — улыбнувшись, сдалась женщина. — Но сначала захватим с собой несколько семейных альбомов из кабинета Сергея Николаевича…

Около двенадцати ночи неожиданно зазвонил мобильный. Постелив себе по настоянию хозяйки в комнате сына, Катя аккуратно отложила раритетную книгу, которую ей позволили полистать, и недовольно покосилась на дисплей. Номер незнакомый, время для звонка довольно позднее. Скорее всего, кто-то ошибся. Однако звонивший абонент был настойчив. Как бы он не разбудил Нину Георгиевну!

— Да, я вас слушаю, — тихо ответила она.

— Катя? Привет! Это Андрей Заяц, — послышалось в трубке. — Ты не спишь? Только что освободился, перезвонил Зине, она рассказала, что случилось, и дала твой номер. Что там у вас?

— Здравствуй, Андрей. Нина Георгиевна уже спит. Давление нормализовалось, чувствует себя хорошо. Поужинали… Что еще рассказать? Поговорили, пообщались. В общем, все хорошо.

— Ну слава Богу! Дежурство тяжелое выдалось, даже покурить не мог выйти. И Саша, как специально, только завтра утром появится. В Польшу уехал, в гости к будущим родственникам. Но если что не так, я могу ребят попросить, кто-нибудь подскочит.

— Среди ночи? Нет, не стоит. Правда, все в порядке. Не волнуйся.

— Ладно. Номер мой забей, если что — звони. Или «скорую» вызывай. А ты… Ты как там оказалась? Ну, в смысле у Нины Георгиевны? Вадим попросил присмотреть? Он когда возвращается?

— Зина сказала, что завтра. Но он меня ни о чем не просил, случайно все получилось. Так что… — Катя замялась, — просьба к тебе: не говори ему, что я была здесь.

— Почему?

— Ну, понимаешь… Не думаю, что ему это понравится. Мы давно не общались, и он может решить, что я ищу повод для продолжения…

— Даже так? Ну, хорошо, как скажешь, — чувствовалось, что собеседник в некоторой растерянности. — Меня снова зовут в операционную. Я утром загляну, не возражаешь?

— Как я могу возражать? Ты — друг Вадима, я здесь не хозяйка. Конечно, заезжай. И мне спокойнее будет оставить Нину Георгиевну.

— Тогда до утра?

— До утра. Спокойной ночи!

— Ну вот… Теперь точно ночью глаз не удастся сомкнуть, — расстроился Андрей.

— Это почему?

— Примета у меня такая: если пожелали спокойной ночи — стопроцентно будет наоборот.

— Извини, я не знала таких тонкостей. Тогда беспокойной ночи!

— Тоже неправильно, — вздохнул собеседник.

— А как тогда?

— Просто: увидимся!

— Хорошо: увидимся утром!

— Ну вот, исправилась. Ладно, я побежал!

Катя отключила телефон и, представив, как грузный Заяц бежит по больничному коридору, улыбнулась.

«Хороший у Ладышева друг. Веселый, по жизни баламут, но верный, надежный… Пора укладываться. Кто бы мог подумать, что мне придется спать в комнате Вадима да еще на его кровати? Как это говорят: „Я сплю на новом месте, приснись жених невесте!“ — грустно усмехнулась она, сняла очки и погасила бра над головой. — Можно только представить его реакцию, если узнает…»

…Прилетев в Минск, Вадим заскочил на пять минут к матери, набрал на минутку Андрея и, не заезжая домой, сразу помчался в офис. До Нового года оставалось всего ничего, а дел, которые нужно завершить до его окончания, — воз и маленькая тележка. Но о том, что слетал во Франкфурт, он не сожалел. Морально поддержал Хильду, встретил с ней католическое Рождество. После того памятного разговора с Мартином он чувствовал особую ответственность за эту женщину.

— …Вот еще почта. Хотите чашечку кофе? — который час подряд ворковала вокруг шефа Зиночка.

— Нет, спасибо, — просматривая распечатанные конверты с аккуратно подколотыми бумагами, досадливо отмахнулся он. — Ты же знаешь, после четырех я кофе не пью. Не могла все это без меня разобрать?

То же, что и год назад: поздравления, приглашения посетить те или иные бутики с обещанием немыслимых предновогодних скидок. И как только им становится известно, где работает материально обеспеченный потенциальный покупатель?

— Зина, убери это, пожалуйста, — не выдержав, раздраженно отодвинул он кипу цветных флаеров. — И чтобы больше я их не видел! В который раз тебя прошу: фильтруй почту! Делать мне больше нечего, как тратить время на рекламные буклеты! На мой стол должны попадать только деловые бумаги!

— Слушаюсь, Вадим Сергеевич, — надув губки, Зиночка сгребла почту, прижала к груди. — Ой! Для вас еще одно письмо есть, личное. Оно в сейфе, я сейчас, — вдруг спохватилась она и исчезла за дверью.

Сквозь щель в кабинет донеслось бряцанье ключами, металлический скрип.

— Вот! — влетела она обратно и положила перед шефом конверт с яркой новогодней картинкой.

— А почему без обратного адреса? — недоуменно повертел он его в руках.

— Так это не по почте прислали. Екатерина Александровна вчера заезжала. Хотела с вами увидеться, но узнав, что вас нет, настрочила записку, вложила в конверт и попросила передать. Я его машинально в сейф спрятала и едва не позабыла: в сейфе-то в основном трудовые книжки хранятся!

Вадим открыл яркий новогодний конверт, вытащил из него сложенный лист бумаги и еще один конверт поменьше и тут же понял, что в нем находится.

— Зина, спасибо, на сегодня ты свободна, — вежливо пресек он неминуемый вопрос любопытной секретарши, не сводившей взгляд с конверта. — Встретимся завтра утром. До свидания.

— До свидания, — разочарованно протянула Зина.

«…Я благодарна Вам, Вадим Сергеевич, что в сложный жизненный период Вы не прошли мимо и уделили мне столько драгоценного времени. Уж не знаю, что заставило Вас сменить профессию, но вы остались хирургом по сути: пусть больно, пусть без анестезии, но спасти больного. Возможно, в моем случае это был и не самый верный вариант, но все равно спасибо. Вы мне во многом помогли.

Возвращаю Вам долг за ремонт машины. Не будь Вас, не знаю, как скоро мне удалось бы сесть за руль. Но мне будет еще комфортнее, если я буду знать, что ничего Вам не должна. Как и Вы мне.

С Новым годом!

Екатерина Проскурина».

Глянув на сотенные купюры, Вадим, не считая, снова сунул их в конверт, сложил лист по старому сгибу и задумался.

«Вот, значит, как… Неожиданно, даже сказать нечего. „…Что заставило Вас сменить профессию“, — припомнил он строчку из письма. — Жизнь и заставила, без анестезии…»

Спрятав конверт в сумку с документами, он повернулся в кресле и тупо уставился на стеллаж напротив.

— Вадим Сергеевич, я тут еще хотела рассказать… — в наброшенной на плечи дубленке заглянула в кабинет Зиночка.

— Ну, что еще? — устало повернулся он к приоткрытой двери. — Тебе не кажется, что твоя забывчивость начинает переходить все границы. Или тебя пора увольнять из личных секретарей, или…

— Понимаете… — виновато опустила глаза Зина. — Я обещала не рассказывать, но вот места себе не нахожу… Подумала, что вам все-таки лучше знать…

— Что знать? Что ты подумала? Ты вообще в состоянии сегодня думать быстрее? Что и кому ты обещала?

— Нине Георгиевне обещала… А еще Катерине Александровне, — пролепетала секретарша.

— Черт, Зина! Ты можешь рассказать толком? Или из тебя каждое слово надо клещами вытаскивать! — разозлился Ладышев. — Наорать, что ли, помочь выйти из ступора?!

— Не надо орать. Я сейчас… Я… Короче, у Нины Георгиевны вчера гипертонический криз случился. Вот.

— Почему мне не сообщила? Зина, я ведь просил дважды в день звонить маме, и если что не так — сразу передавать мне! — занервничав, вскочил он с кресла, сделал несколько шагов в одну сторону, затем в другую. — Почему я ничего не знал?

— Потому что Нина Георгиевна попросила вам ничего не рассказывать, — хлопая ресницами, Зина испуганно наблюдала за мечущимся по кабинету шефом. — Пока Екатерина Александровна писала вам записку, я позвонила вашей маме, она сказала, что давление высокое. Я тут же вызвала «скорую», и мы помчались к ней домой. Доктор сделал кардиограмму, успокоил, что ничего страшного, но предложил ехать в больницу. А Нина Георгиевна наотрез отказалась! — скороговоркой затараторила Зина. — Вы же ее знаете! Сказала, что только недавно оттуда вернулась. Доктор сделал укол и уехал, но перед этим рекомендовал за ней понаблюдать и не оставлять одну. Я поехала домой, а Катя осталась на Пулихова на ночь. Я ее как нашу новую сотрудницу представила. Ее мама тоже была гипертоником, она умеет ухаживать за больными. Я бы и сама заночевала, да сына не с кем было оставить. Я сегодня утром к ним прилетела, а они уже завтракают, чай пьют, семейные альбомы рассматривают. Катя даже Кельвина успела выгулять. Давление — в норме, в настроении обе. Тут как раз вы маме позвонили, сказали, что вылетаете. Нина Георгиевна еще вчера уговорила меня ничего вам не рассказывать, — едва не плакала Зина. — А Катерина Александровна сегодня попросила не напоминать вам о ней, так как вы и без того на нее злитесь. Вот…

— Хорошо, я могу понять, почему ты не позвонила мне, но Андрея Степановича почему не поставила в известность? Ему ты просто обязана была сообщить!!! — стукнул он ладонью по столу. — Я с ним разговаривал, он бы мне сказал! Почему он ничего не знает?!

— Он знает… — смахнув со щеки слезу, растерянно заморгала Зина. — Пока мы ехали на Пулихова, я несколько раз его набирала, но он не отвечал! И Александра Ивановича набирала, но он был недоступен! А Андрей Степанович мне поздно вечером позвонил, сказал, что на операции был. Позвонил Екатерине Александровне, та его успокоила, что все уже хорошо, что Нина Георгиевна спит. Он сегодня утром раньше меня к ним заезжал: измерил давление и уехал в больницу… Значит, он вам тоже ничего не сказал? Вот видите, — подняла она голову. — Выходит, и в самом деле ничего страшного.

Скрестив руки на груди, Ладышев остановился у окна и уставился в темноту за стеклом.

— Зря я, наверное, вам все рассказала, — неожиданно посетовала Зина. — Теперь не только мне попадет… — дошло до нее.

Вадим молча повернулся, подошел к столу и тяжело опустился в кресло.

— Да вы все меня раньше срока в гроб загоните, — едва слышно произнес он. — Ты свободна, Зина.

Едва за ней закрылась дверь, он оперся локтями о стол, опустил на руки голову, закрыл глаза и принялся медленно потирать большими пальцами виски. Так прошло несколько минут.

«А ведь в детстве я часто видел отца над письменным столом именно в такой позе, — вдруг вспомнилось ему. — Да уж… Гены… — Вадим вздохнул, откинулся к спинке кресла, запрокинул голову и снова закрыл глаза. — О чем же он тогда думал? Неужели и у него были такие ситуации, когда обстоятельства подталкивали к действиям, противоположным принятому решению? Как быть? Не реагировать ни на демарш с деньгами, ни на ее очередной приступ сердобольности? И почему получилось так, что в момент, когда Зина звонила матери, она оказалась в офисе?.. Набрать ее прямо сейчас, поблагодарить? А смысл? — грустно усмехнулся он. — Странная все-таки штука жизнь, все против меня. Надеялся, что переключился, освободился от мыслей о Проскуриной. Так нет же. Сначала случайная встреча в многомиллионном городе, затем поезд, этот ее друг Генрих. Теперь вот конверт с деньгами и в придачу ко всему — мама. Такое чувство, будто мы связаны невидимыми нитями: то тут мелькнет, то там след оставит!»

Зазвонил мобильный.

«Кира, — глянул на дисплей Вадим. — Вот уж кого ни видеть, ни слышать не хочется!» — раздраженно подумал он, но все же ответил, правда, сухо:

— Да… Здравствуй… Нет, снова не получится. Сегодня прилетел, много дел накопилось… Завтра тоже никак, послезавтра корпоратив, так что извини… Где? «Там, где ты меня сняла», — захотелось ему сказать, но, щадя самолюбие девушки, он произнес: — Где мы познакомились… Хорошо, там и увидимся, до встречи.

«Новый год на носу, видимо, подарков хочется, — хмыкнул он. — Вот и будет ей „подарочек“, когда поймет: пора искать другую кандидатуру на роль жениха. Неужели не ясно, что у меня нет желания с ней встречаться?.. Если бы не Проскурина, запросто поверил бы, что женская часть человечества погрязла в меркантильности… Надо что-то с собой делать, хватит заниматься самоедством… Мама-мама… Выглядела хорошо, когда заезжал: бодра, весела. Но зачем же скрывать от меня правду? Ведь в следующий раз могу и не поверить, что все хорошо… Позвонить, спросить, как она, и дать понять, что я все знаю? И что это изменит? И Андрей хорош — ни словом не обмолвился… Видно, и его уговорили молчать… Эх, перезагрузиться бы… Форма в машине, поеду на тренировку», — решил он и стал быстро собираться.

В спортивном центре было на удивление немноголюдно. Обычно к семи вечера яблоку негде упасть, а здесь полупустые залы: то ли начавшиеся корпоративы тому виной, то ли подготовка к предстоящим праздникам, но народ явно отодвинул заботу о собственном здоровом теле на второй план.

Отпахав на тренажерах, Вадим набросил на плечи полотенце и, прислушиваясь к себе, присел на скамейку передохнуть.

«Итак… Сердце стучит, как и положено после нагрузки, дыхание восстанавливается, в голове никаких навязчивых мыслей, — подытожил он. — Кажется, помогло, господин Ладышев. Проверенный способ: мышечная усталость, как пылесос, вычищает засоренные излишней информацией и переживаниями мозговые извилины. Теперь — в душ, домой и спать. Правда, придется подумать, где поужинать. Жаль, что Галина Петровна уехала в Россию».

В двух ближайших заведениях, в которых он считался постоянным клиентом и имел дисконтную карту, мест не оказалось.

«Извините, закрыто на спецмероприятие», — значилось на висевших при входе табличках.

Тогда, свернув во дворы проспекта Победителей, Ладышев решил заглянуть еще в один ресторан. Но и здесь зал был битком набит. Администратор только развела руками: накануне Нового года все расписано до последнего столика.

Как ни странно, он это воспринял спокойно. То ли сил на эмоции не осталось после тренировки, то ли внутренне был готов к тому, что ничего хорошего в этот вечер ждать не стоит. Придется ехать в ближайший супермаркет.

— Вадим Сергеевич?! — неожиданно окликнул его звонкий девичий возглас. — Здравствуйте! Вы меня узнали?

Хорошенькая девушка на высоченных каблуках, точно мотылек, подлетела к Ладышеву и преградила выход своим хрупким телом.

«Где-то я уже видел эту куколку!» — напряг память Вадим.

— Я — Ольга! Стрельникова! Коллега Екатерины Александровны. Несколько недель назад я привозила в ваш офис пакет. Неужели не помните? — немного обиделась она.

— Что-то припоминаю.

— Правда? Вот здорово! — девушка улыбнулась, в глазах мелькнул игривый огонек. — Куда же вы уходите? Все только начинается!

— Что начинается?

— Вечеринка! Здесь вся «ВСЗ»! Вы, как я понимаю, в числе гостей? Вас Проскурина пригласила?

— Нет, я не гость, и меня никто не приглашал. Собирался поужинать, но не предполагал, что все занято.

— Так мы это быстро исправим! Проходите за наш столик, у нас найдется свободное местечко! — уцепилась она за рукав его дубленки. — Пойдемте, не пожалеете!

От такого напора Ладышев даже растерялся. Будь он в другом расположении духа, с учетом зверского голода, возможно, и поддался бы на подобные уговоры. Но веселиться в компании журналистов — это уж слишком! Да еще если в зале находится Проскурина… Только этой встречи ему сегодня и не хватало!

— В другой раз, — хмуро буркнул он, но заметив, как мгновенно опечалилась девушка, решил смягчить отказ: — Только что приятель звонил, дожидается в другом месте.

— Жа-а-а-ль… А если завтра? Ну, если встретимся с вами где-нибудь завтра? — вдруг предложила она и, покраснев, опустила глаза.

— Извини, завтра не могу. Дел много. Послезавтра — корпоративная вечеринка, — почти слово в слово повторил он сказанное ранее Кире.

— И где, если не секрет?

— В одном заведении неподалеку, — и, пожалев смущенную девушку, добавил, где.

— Ой! Вот там и увидимся! Мы с подружками как раз собирались где-нибудь потанцевать! — обрадовалась та.

— Найдемся, — желая побыстрее от нее избавиться, коротко бросил Вадим. — Спасибо за приглашение. До свидания.

— До встречи, — томно улыбнулась Олечка и многозначительно стрельнула глазками.

«Послезавтра будет там как пить дать, — усмехнулся он, спускаясь по ступенькам к „Range Rover“. — И Кире зачем-то сказал… — с досадой припомнил он. — Катя тоже знает, где у нас корпоратив, но ведь из гордости не придет… И почему мне никак не удается о ней забыть? — подумал Вадим уже как-то обреченно и, почувствовав очередной приступ голода, вспомнил, где можно поужинать. — Поеду к маме. Заодно справлюсь о здоровье и расспрошу о новой знакомой…»

Нина Георгиевна неожиданному приезду сына обрадовалась и сразу принялась хлопотать на кухне.

— Вадик, я тебе пельменей отварю! Галина Петровна перед отъездом полдня лепила, все боялась, как бы я не изголодалась тут без нее. Тебе с телятиной или с курятиной?

— Мне все равно. Ты лучше давай присядь, я сам отварю, — положил он руку матери на плечо и отстранил от плиты. — Как себя чувствуешь?

— Хорошо. Правда, хорошо. И давление в норме, — весело отрапортовала та и смахнула со стола несуществующие крошки. — Как там Хильда?

— Чуть позже расскажу. Сначала ты ответь на мой вопрос. Только честно, — наполняя водой кастрюлю, строго произнес сын.

— Ну, если честно… Вчера немного повысилось, — Нина Георгиевна присела на табурет и отвела глаза. — Но не настолько, чтобы тебя пугать.

— Однако настолько, что пришлось вызывать «скорую».

— Ну вот, просила же Зину, — покачала головой мать. — Ничего от тебя не утаить.

— Мама, я тебе уже говорил, и не раз: Зина — моя подчиненная, и в первую очередь она обязана выполнять мои указания! Неужели ты не понимаешь, что своей просьбой вредишь не только себе, но и другим? Ты же не ребенок! — принялся он ее отчитывать. — Премии мне теперь ее лишить? Или уволить?

— Вадик, ну зачем же лишать премии, зачем увольнять хорошего человека? Зиночка для меня как член семьи. Нельзя же быть таким жестоким.

— Зина в первую очередь мой личный секретарь! — повысив голос, отрезал он. — И в мое отсутствие на ней лежит ответственность в том числе и за мою мать! Я ей за это, между прочим, тоже деньги плачу! Как я теперь могу быть спокоен, как я могу быть уверен, что с тобой все в порядке?

— Так ведь все в порядке: жива, здорова. Зачем так нервничать? — искренне удивилась Нина Георгиевна. — Работаешь много, себя не бережешь, вот и расшатались нервы. А Зиночка молодец: и «скорую» вызвала, и Андрею сообщила. Сотрудницу твою с собой привезла, чтобы было кому за мной присмотреть. Ах, какая славная девушка эта Катя! Ты бы, сынок, к ней присмотрелся, поговорил, познакомился поближе…

— Мама! Сколько раз я тебя просил не вмешиваться в мою личную жизнь! Если уж на то пошло, она у меня больше не работает, и я не понимаю, зачем Зина потащила ее с собой!

Вадим в сердцах кинул на плиту кастрюлю. Выплеснувшаяся жидкость зашипела и загасила половину конфорки.

— Поэтому ты и кипятишься? — предположила мать.

— С чего ты взяла?

— Неуравновешенность — первый признак внутреннего дискомфорта, дисгармонии. И основная причина вовсе не в том, что я попросила Зину не сообщать тебе о моем самочувствии. Давление было и прошло, а вот с тобой, наоборот, в последние месяцы происходит нечто прямо противоположное. Стоило мне упомянуть эту девушку, как ты сразу перестал себя контролировать. Тебе надо подумать, как возобновить с ней сотрудничество.

— Я перестал себя контролировать, как только узнал, что ты снова пыталась вмешаться в мои отношения с моими же сотрудниками! — переставил он кастрюлю на другую конфорку.

— И настолько, что даже забыл, чему тебя учил отец, — парировала Нина Георгиевна. — А учил он тебя в первую очередь выдержке и терпению. Так что остынь и лучше спроси, отчего я в таком хорошем настроении. Кому, как не тебе, должно быть известно, что хорошее настроение — первый признак здоровья.

Вадим только вздохнул. Увы, вести борьбу с матерью ему не под силу. Хорошо хоть уговорил с работы уволиться. К тому же она права: нервы стали ни к черту.

— Ну, хорошо, — спустя некоторое время согласился он. — Рассказывай, отчего у тебя такое настроение.

— Потому что я познакомилась с удивительной молодой женщиной, от которой исходит свет! — восторженно поделилась мать с сыном и сделала паузу.

— И откуда же он исходит? — правильно понял он паузу, как и правильно предположил, о ком идет речь. — И как ты успела его заметить?

— А как его можно не заметить? Интеллигентна, начитанна, коммуникабельна, добросердечна. Хозяйка замечательная! Она не позволила мне даже стакан после себя ополоснуть!

— И все? — насмешливо уточнил он. — Добрая половина населения земного шара обладает этими качествами. Если бы все было так просто, мир давно ослеп бы от собственного света.

— Есть еще качества, которыми обладают единицы. Например, способность искренне восторгаться, восхищаться, радоваться. А какие замечательные стихи она пишет, ты хотя бы знаешь?

— Мама, ты снова не о том: половина пациентов психиатрических клиник совершенно искренне радуются жизни. И «писателей» с «поэтами» среди них — не пересчитать. По-твоему, от них тоже исходит свет?

— Конечно! Если от человека не исходит зло и агрессия, от него всегда исходит свет! — с жаром вступила в спор мать. — Но если человек к тому же обладает здравым умом, если все его действия и поступки осознанны, если он готов к самопожертвованию во имя ближнего, если живет по правилам души и сердца — от него исходит особый свет!

— Ну и какой же такой свет? Ты поясни!

— Свет души — как ты не понимаешь? — в голосе Нины Георгиевны прозвучала укоризна. — И этим светом он делится со всеми, кто в нем нуждается! Разгоняет тьму и мрак, ничего не требуя взамен! Да ей стоило в комнату войти, как мне сразу полегчало!

— Смею предположить, что ее приход элементарно совпал с действием лекарств, — сыронизировал сын. — Мама, я просто поражаюсь твоей способности смотреть на людей сквозь розовые очки! Неужели жизнь тебя ничему не научила?

— Жизнь научила меня доверять себе, своей интуиции! А вот ты чем дальше, тем больше становишься похож на отца. Но даже он со своим непробиваемым прагматизмом давал волю чувствам! Вадим, я начинаю за тебя волноваться.

— Почему?

— Потому что ты так яростно сопротивляешься очевидным фактам.

— Для меня они не очевидны. И хватит об этом. Иначе аппетит пропадет. Куда у тебя дуршлаг запропастился? — загремел он дверцами шкафчиков. — Ты со мной поужинаешь?

— Спасибо, уже поужинала, — отказалась мать, достав столовый прибор для сына. — И вообще, кто, как не ты, доктор по образованию, должен знать, что на ночь есть вредно?

— Ничего себе! — сливая пельмени, хмыкнул Вадим. — Это уже что-то новенькое. И кто тебя так просветил?

— Катя и просветила. Она приводит себя в форму после некоторых проблем со здоровьем — худеет, не ест после семи вечера. Вот и я подумала: почему бы и мне не сбросить несколько килограммов? Не так уж это и сложно — отказаться от лишних углеводов, уменьшить порции, не смешивать продукты, не есть на ночь. Калории подсчитывать.

— Вот теперь я начинаю верить, что от нее исходит свет! Свет просвещения и убеждения! Сколько лет вам с Галиной Петровной твержу эти прописные истины, а вы даже слушать не желаете. Пироги, пирожки, тортики… Если бы я не жил отдельно, имел бы не меньше двух центнеров! У тебя соевый соус есть? — заглянул он в холодильник. — Нет… Зато обилие различных майонезов. Та же Катя не просветила, что это один из самых вредных продуктов?

— А ты не иронизируй, — спокойно отреагировала мать. — Вот Галя вернется, мы вместе придумаем, как их использовать без вреда для здоровья. И покупать больше не будем. А ты возьми сметану. Еще лучше заправить пельмени натуральным йогуртом, — посоветовала она.

— Чем-чем??? Йогуртом???

— Ну да, чему ты удивляешься? Мне Катя сегодня утром специально купила. И для желудка он гораздо полезнее сметаны. Особенно в моем возрасте.

— Мам, может, тебе вчера доктор не то лекарство уколол? — не сдержал удивления сын. — Да я голоден, как твой вечно голодный Кельвин! Кельвин, пельмени будешь? Со сметаной? — спросил он у вертевшегося под ногами пса. — Вот и замечательно! — подмигнул он ему, услышав радостное «тяв!».

— Кельвин уже ужинал, не перекармливай. Впрочем, разве ты когда-нибудь слушался моих советов? — вздохнула мать.

— Так же, как и ты моих, — парировал сын, присев за стол. — Яблоко от яблони…

— Это верно, — согласилась Нина Георгиевна. — Хорошо. Ешь. Приятного аппетита! Я пока фильм досмотрю. Авось на сытый желудок подобреешь, тогда и договорим… Ну весь в отца, — донеслось из прихожей до Вадима, уплетавшего за обе щеки пельмени…

6

Двадцать девятого рано утром неожиданно позвонила Селезнева.

— Привет, мать! Куда пропала? Я уж с ног сбилась, пока тебя разыскивала! — с ходу стала наезжать она. — Искала, звонила, даже дома была — тишина. В редакции ответили: в отпуске. У тебя совесть есть?

— Привет, Алиска, — стряхнула с себя остатки сна Катя. — Не пропадала я, номер телефона у меня новый. Ты извини, забыла сообщить. Как-то не до того было в последнее время.

— Хороша подруга, — обиженно заметила та. — Повезло, что Потюню вашего вчера встретила, допытала, выдал твой новый номер… Веня сказал, что у тебя проблемы на семейном фронте?

— Одна проблема. Развожусь я, Алиска.

— Серьезно? Вот бы никогда не подумала… И что случилось?

— Да ничего экстраординарного, — набросив халат, Катя прошла на кухню, налила воды в чайник, достала турку и кофе. — Помнишь нашу последнюю встречу в аэропорту?

— Это когда Сосновская прилетала? Ну помню. И что?

— Так вот, ты оказалась права.

— В чем права? Постой… Он что, действительно с любовницей на Красное море летал???

— Нет, но она его встречала.

— Ни фига себе! — присвистнула Алиса. — И что дальше?

— Дальше? Я собрала вещи и ушла.

Селезнева отреагировала не сразу. Видать, обдумывала услышанное.

— Ну ты даешь, мать… И что за дамочка?

— Студентка, подрабатывала у него. Как выяснилось, больше года встречались.

— А у тебя других вариантов не нашлось, кроме как собраться и уйти? Он даже не просил его простить?

— Просил. Только я подала на развод.

В разговоре снова возникла пауза.

— Ну и дура ты, Катька, — наконец вынесла свой вердикт Алиса. — Такого мужика какой-то соплячке за просто так отдаешь.

— То, что дура, я уже слышала, — вяло согласилась Катя. — Только одного понять не могу: отчего все вокруг твердят «такого мужика», «такого мужика»? Объяснили бы в конце концов: какого — «такого»?

Накануне она встречалась в кафе с Милой и Ленкой. Это была традиция: посидеть где-нибудь перед Новым годом, вручить друг дружке подарки, немного выпить за себя самих, красивых и довольных жизнью.

На этот раз решили вместе пообедать, так как сегодня рано утром Полевые с Колесниковыми улетели в Вену. Удалось-таки Ленке вытащить мужа хоть в какое-то путешествие! Как она призналась по секрету, Игорь согласился открыть галерею и даже дал задание своим помощникам подыскать помещение! У Людмилы новости были еще интересней: последнее примирение всколыхнуло чувства семейной пары до такой степени, что они с Павлом решились на третьего ребенка!

В общем, и та, и другая были возбуждены, веселы, счастливы, наперебой делились планами предстоящих мероприятий да хвастались купленными нарядами. И без устали повторяли, что зря Катька разводится, в первую очередь надо любить себя и того, кто тебе в этом помогает.

«Эх, такого мужика, дура, теряешь!» — по очереди вздыхали они.

А теперь и Алиса пыталась ее вразумить.

— …Нормального мужика! Жизни ты не знаешь, вот что! Предали ее, видите ли! Но ведь не бросили? Да такие, как твой Виталик, — мечта доброй половины одиноких баб!

— Вот пусть и забирают, — буркнула Катя. — Плакать не буду. Отплакала уже. И давай закончим этот разговор.

— Нет, не закончим, — настаивала на своем Селезнева. — И если уж ты такая принципиальная, то я прямо сейчас поеду к нему в магазин.

— Зачем?

— Набью морду этой соплячке.

— Не получится: он ее уже уволил.

— Уволил?! И ты все равно хочешь разводиться? Ну, дорогая, теперь уж я тебя точно не понимаю! Ведь не исключен был второй вариант: он мог уйти!

— Скатертью дорога.

— Катя, опомнись! Пойми, рано или поздно твоя гордыня столкнется с массой жизненных проблем! Ты захочешь все переиграть, но будет поздно.

— Алиса, обещаю тебе, что ничего не захочу переигрывать, — насыпав кофе в турку, Катя залила его кипятком и устало добавила: — И вообще, мне в душ пора. Позвони в другой раз, если будет о чем поговорить. Кроме Виталика.

— Подожди, не спеши… Ладно, не будем больше касаться твоей семейной жизни. Лучше скажи, зачем Генка приезжал? — сменила тему Алиса.

— А ты откуда знаешь?

— Слухами земля полнится. Вас в Москве видели. Говорят, тебе хорошую работу предложили, и Вессенберг приложил к этому руку.

— И откуда такие новости? — удивилась Катя.

— Говорю же тебе, слухи. Ты бы появилась сегодня вечером в клубе, развеяла сомнения. Там сегодня большая компания собирается, наши будут: Танька, Артем, Макс. Вера Лобкова из Москвы приехала.

— Теперь понятно, от кого слухи, — усмехнулась Катя.

Приглашение в один из ночных клубов и сообщение о встрече там однокурсников она получила по электронной почте еще вчера. От той же Веры, которая в студенческие годы была первой сплетницей на курсе. Сейчас бери выше: успешно трудилась в скандально известной желтой газете! По странному совпадению в банкетном зале именно этого клуба намечался корпоратив сотрудников «Интермедсервиса». И Проскурина решила сразу, что туда не пойдет.

— Ну да… Лобкова на хвосте привезла. Короче, мы тебя ждем!

— Нет, Алиса. Спасибо за приглашение, но я никуда не поеду. Настроения нет.

— Так поднимем! Брось дурное, не замыкайся в себе, ни к чему хорошему это не приведет. Мы тебя в любом случае будем ждать. Все, пока! У нас тут собрание по итогам года! Вечером увидимся!

Положив телефонную трубку на кухонный столик, Катя перелила кофе в чашку, вдохнула его аромат и в ожидании, пока немного остынет, присела на стул.

«Серо, холодно, никуда не хочется выходить, — подумала она, отрешенно глядя в окно. — Может, и в самом деле я не права?.. Вот и Алиска туда же: надо любить себя. А что значит „любить себя“?» — задалась она вопросом.

Вот, к примеру, как поступила бы Ленка, если бы узнала, что у мужа есть любовница? Ушла от него? Никогда! Потому что понимает: без материальной поддержки Игоря любить себя ей будет ох как сложно! Она бы «выжала» из этой ситуации все полезное, до капельки, но никогда не отказалась бы от Игоря. Потому что «любить себя» для нее значит материальный комфорт.

Если же взять Людмилу, так та не только никуда не ушла бы, но и сделала бы все возможное, чтобы пресечь подобную связь! Потому что для нее «любить себя» значит безраздельно обладать тем или кем, кого она считает своей собственностью.

Так что, по идее, и Игорь, и Павел могли бы время от времени спокойно похаживать налево: от них все равно никто бы не отказался. Впрочем, и то, и другое в принципе невозможно: Колесников больше всего на свете боится потерять жену, ну, а у Полевого давно выработался иммунитет на женщин. Иначе в его окружении не выживешь: чуть больше внимания одной — остальные тут же начнут плести интриги. Зачем экспериментировать и тратить силы на кого-то еще? Достаточно одной ревнивой жены!

Не зря говорят, что изменяют те, у кого, казалось бы, нет к тому никаких предпосылок. Внешне все красиво, пушисто… А заглянешь внутрь такой семьи — мама дорогая!

Взять историю Жоржсанд. Вышла замуж по великой любви, жили с мужем душа в душу, желали детей, мучились, страдали. И вот, когда мечта практически свершилась, походами к подруге он разрушил все, и Жоржсанд выставила его за дверь. Поговоривают, он до сих пор ее любит, а она его игнорирует. Для нее «любить себя» значит прежде всего себя уважать.

«Что значит „любить себя“ для меня? Простила бы Виталика — смотришь, суетилась бы в преддверии праздника, собиралась бы на лыжи, жила в надежде на очередное ЭКО… А так… одна. Совсем одна. Ни семьи, ни мужа, ни любовника… — усмехнулась она. — Поплакать, что ли? А ведь для меня „любить себя“ означает любить себя в любви, — пронзило ее. — Короче, все ясно, надо влюбиться. В того же Ладышева, к примеру. Если еще не влюбилась…. И зачем только передала конверт с деньгами через Зиночку? Некрасиво получилось: человек о машине позаботился, а я понапридумывала невесть чего… И зачем полезла в чужой монастырь со своим уставом? Ну, не принято у него пить кофе в постели — и все тут! А мне в другом месте, видите ли, гордость не позволяет! Принцесса выискалась! Мало того, что хлопнула дверью, так еще и дурацкую записку написала. Припомнила, что когда-то был хирургом. И ведь уколола в самое больное место!»

После общения с Ниной Георгиевной Катя поняла, как она не права. В последние дни только и думала, как тяжело было Вадиму отказаться от профессии, расстаться с мечтой, начать жизнь сначала. А она так безжалостно, без анестезии… Идиотка!

Но, увы, исправить уже ничего нельзя. Разве только извиниться. Но как? Позвонить? И что можно объяснить по телефону? Встретиться якобы случайно? Но где? Она понятия не имела о его планах, разве что Зиночка разболтала о корпоративе в ночном клубе, на который обещала позвать и ее. Увы, не позвала. Видно, шеф не позволил. И правильно сделал.

«Воспользоваться приглашением Верки? Вдруг получится увидеться и поговорить?.. А вдруг он посчитает, что я появилась там только ради того, чтобы встать в очередь из жаждущих его нимфеток?.. Нет, никуда я не пойду… Ох уж эта гордость! Толку от нее никакого, одни беды!»

Промучившись весь день — идти или не идти — к вечеру Катя поняла: надо идти, иначе сама себя изведет. Будь что будет!

…Пробившись сквозь плотную толпу желающих зайти в заветные двери, Катя показала презентованную Алиской клубную карту и гордо прошествовала мимо особо жесткого в предновогодние праздники фейс-контроля. Влившись в людской водоворот, где его потоки смешивались, сталкивались, расходились, а то и разбегались в разные стороны, она сдала одежду в гардероб, нашла укромный уголок и решила для начала осмотреться. В общем и в целом здесь в этот вечер было все как всегда, если не считать непременных новогодних атрибутов — обилия мишуры, елочек, гирлянд и длинноногих Снегурочек.

Неожиданно взгляд ее наткнулся на… Анастасию Сергеевну Кошкину. Любезничая с мужчиной восточной внешности, который был как минимум на двадцать лет ее старше, она томно улыбалась, жеманничала, активно жестикулировала и как бы ненароком выставляла напоказ длиннющие ногти с кричаще-ярким покрытием. Картину дополняло обтягивающее полноватые бедра ультракороткое платье с глубоким декольте, из которого буквально вываливалась грудь.

«А недолго плакала старушка! — усмехнулась Катя, задержав на ней оценивающий взгляд. — Губы накачала, ногти и волосы нарастила, а вот корни забыла прокрасить. Да и ноги кривоваты… И что в ней Виталик нашел? Ладно, пусть себе живет, жизнь сама решит, когда отольются кошке мышкины слезки!» — мстительно прищурилась она и тут же заметила Стрельникову.

Одетая по последней моде — сапоги-ботфорты на высоченных каблуках, украшенные стразами, юбка-бедровка, маечка от Дольче Габбана, подчеркивающая талию и девичью грудь, — Олечка нетерпеливо поглядывала в сторону банкетного зала. Внезапно она встрепенулась, расталкивая народ, ломанулась вперед и… Увы, опоздала: к ее великому сожалению, вышедшего из двери Ладышева перехватила высокая брюнетка. Катя ее сразу узнала: та девушка, которую видела в машине у «Юбилейного». Скорее всего, это и есть Кира.

Настроение моментально упало: конечно же, в сравнении с этими двумя молодыми красотками она проигрывает. И не только в возрасте… Вообще, зря она мучается угрызениями совести, не нужны Вадиму Сергеевичу ее извинения. Он живет сам по себе, по своим правилам, и ни ей, ни кому-то другому не дано их понять.

«А Олечка молодец! И как стремительно движется к поставленной цели! Узнала же как-то, что он будет именно в банкетном зале!» — невесело усмехнулась Катя и, спрятавшись за чужие спины, продолжила наблюдение.

Стрельникова, явно не рассчитывавшая нарваться на соперницу, поначалу растерялась, опешила. Но лишь на пару секунд. Еще через мгновение она нахально протиснулась между ней и Ладышевым и бойко что-то защебетала. Тут уж пришел черед растеряться брюнетке. Окинув Стрельникову сверху вниз презрительным, испепеляющим взглядом, она недовольно повела плечами, сказала что-то Вадиму и направилась в сторону туалета.

Судя по выражению его лица, он был не больно рад «случайной» встрече как с одной, так и с другой.

Катя заметалась: хотелось и за Ольгой с Вадимом понаблюдать, и за Кирой. Решив, что первое всегда успеется и словоохотливая Стрельникова сама все выложит, она направилась в сторону туалета. Тем более что данное заведение не мешало навестить и самой. Покинув кабинку почти одновременно с интересовавшей ее персоной, стараясь не привлекать внимания, она встала вполоборота, чтобы не было видно отражения в зеркалах, и открыла кран с водой.

Ополоснув руки, девушка склонилась к зеркалу, подкрасила губы, слегка коснулась пальчиками уголков глаз и, довольная своим отражением, уступила место другим желающим.

«Длинные прямые волосы. Похоже, свои, не наращивала. Фигура модельная. Хороша, ничего не скажешь, вот только нос подкачал, — нашла к чему придраться Катя. — В профиль еще тот шнобель… Олька явно выигрышней смотрится, хотя и ниже на целую голову».

Брюнетка отступила в угол, достала из сумочки телефон-раскладушку, нажала клавишу и приложила трубку к уху. Катя постаралась незаметно подойти ближе.

— Да, мама, это я… Да, он здесь… — быстро произнесла она. — Конечно, постараюсь пригласить… Появилась тут одна пигалица, не знаю, кто такая… Хорошо: если до утра не вернусь — не волнуйся, значит, все в порядке… Пока.

Изящно сложив длинными ухоженными пальчиками телефон, она спрятала его в сумочку и продефилировала к выходу.

Покинув следом за ней дамскую комнату, Катя юркнула за спины толпившегося люда и снова разыскала глазами Ладышева со Стрельниковой.

Олька старалась изо всех сил. Пытаясь усилить впечатление, она выставила одну ножку вперед и, запрокинув голову, что-то самозабвенно щебетала, внимательно заглядывая собеседнику в глаза. Делая вид, что ее слушает, тот время от времени кивал кому-то головой и бросал по сторонам ищущие взгляды. Явно кого-то ждал. Наконец он поздоровался с кем-то в очередной раз, видимо, извиняясь, сказал что-то Стрельниковой на ухо и направился к рамке секьюрити.

Выразив свое неудовольствие случайно толкнувшему ее молодому человеку, Стрельникова решительно расправила плечи и поспешила вслед за объектом своей мечты. По всему было видно, что так легко сдаваться она не собиралась.

Стараясь остаться незамеченной, Катя сделала пару шагов вперед, но была настигнута Потюней. Как оказалось, Венечка также был приглашен Лобковой, с которой много лет назад крутил роман. Однокурсником ее он не был, хотя и являлся соорганизатором данного сборища.

Примерно через час, вдоволь наобщавшись с разогретыми коктейлями великовозрастными экс-студентами, которые все чаще стали отлучаться на танцпол, Катя решила, что и ей не мешало бы размяться, а заодно продолжить наблюдение за Ладышевым и соискательницами его внимания. Но найти кого-то в полумраке среди плотной танцующей толпы оказалось делом крайне сложным.

Первым, кто обратил на себя ее внимание, был все тот же Венечка: в окружении хихикающих стройных барышень выше его как минимум на голову он ритмично скакал, дергался и отпускал по кругу воздушные поцелуи.

— Пошли, покажу, где наши! — прокричала ей на ухо оказавшаяся рядом Алиса. — Похоже, ваш Венечка снова надумал жениться?

— Вряд ли, — проорала в ответ Катя и предположила: — Скорее, красавицы отрабатывают скидку для будущего портфолио!

Пробравшись к журналисткой братии, она крутнулась в танце вокруг своей оси, взгляд ее скользнул по лицам за спиной и моментально выхватил сотрудников «Интермедсервиса». Ладышева среди них она не заметила, хотя не исключено, что он стоял где-то неподалеку.

Непроизвольно втянув живот и выпрямив спину, Катя собралась сделать очередной красивый поворот, как ее неожиданно дернули за локоть.

— Катя, и ты здесь? — прокричала на ухо Зиночка.

— Привет! Встреча однокурсников, — дабы та ничего не заподозрила, быстро пояснила Проскурина.

— Привет! Ой, как я рада тебя видеть! А у нас корпоратив был в банкетном зале!

— Я помню, ты говорила!

— Давай в наш круг! — призывно махнула та рукой.

Оглянувшись, Катя приветливо кивнула головой и тут же поймала взгляд Ладышева, который стоял с бокалом в руке чуть позади. По одну сторону от него с недовольным видом лениво топталась брюнетка, по другую живо пританцовывала сияющая Стрельникова. Настойчивости обеих следовало отдать должное.

— Спасибо! — поблагодарила Катя. — Но я не одна, неудобно покидать коллектив. А кто это рядом с твоим шефом? — поинтересовалась она, решив, что непринужденный вопрос в такой обстановке вполне уместен.

— Так это Кира! Я тебе о ней рассказывала! — проорала Зиночка. — Мало того, что Вадим Сергеевич снова который день без настроения, так еще эта мымра тут как тут! Окончательно праздник испортила!

— То есть как испортила?

— Да так… Дура спесивая, даром что красивая, — не стесняясь в эпитетах, высказалась секретарша Ладышева. — Столько идиотского апломба еще поискать надо! Как бы это объяснить… — Зина даже приостановилась, раздумывая над сравнением. — Ты понаблюдай за ней пару минут, сама поймешь. Все, кроме Вадима Сергеевича, для нее пустое место!

— А что шеф? Как он к ней относится?

— Да никак! Как к красивой престижной мебели. А она — ясен пень! — замуж хочет! Не дай Бог, он вздумает на ней жениться! Сразу уволюсь!

— Странно… Со стороны и не скажешь. Симпатичная, милая блондинка, — оглянувшись, специально совершила ошибку Катя.

— Это ты о той сцыкухе в короткой юбке? — снисходительно свела бровки Зиночка. — Это не Кира. Лицо знакомое, но не помню, где я ее видела. Кира — брюнетка.

— А-а-а-а… Тоже ничего, — кивнула головой Катя.

— Ничего, это ты верно заметила. Полный ноль!

— А почему ваших ребят так мало? — еще раз оглянулась Катя.

— Да большинство уже разъехалось, остались те, кто помоложе. Если честно, не то место Вадим Сергеевич выбрал для корпоратива. Мы ведь привыкли сами себя веселить, кулуарно, коллективом. Ну да ладно… А хорошо, что эта блондинка к шефу клеится! Глянь, глянь, как Киру перекосило! — обернувшись, захохотала Зиночка. — Похоже, шеф и сам не рад, что его с двух сторон в осаду взяли. Впрочем, блондинке уж точно ничего не светит, не его типаж, он таких терпеть не может.

«Ну вот, — погрустнела Катя. — Еще одно подтверждение, что я тоже не его типаж. Так, случайное отступление от правил».

— Не пора ли тебе, как верному оруженосцу, перебраться к ним поближе? — посоветовала она секретарше и добавила: — Того и смотри, сначала дамы между собой подерутся, а затем и шефу фейс испортят.

— Еще чего! Сейчас я им покажу, кто в доме хозяин! — воинственно насупилась Зиночка и отступила назад.

Изо всех сил сдерживаясь, чтобы не обернуться, какое-то время Катя провела в кругу танцующих. Однако любопытство взяло верх, и она оглянулась. К великому сожалению, на сей раз там не было ни одного знакомого лица: ни Зиночки, ни Ладышева с его сотрудниками, ни Киры с Ольгой. За спиной веселилась совершенно незнакомая компания.

Озадаченно повертев головой и не найдя тех, кого искала, она выглянула в вестибюль и тут же наткнулась на Ладышева со Стрельниковой. Вадим стоял лицом к залу и сразу заметил Катю. Улыбнувшись ей, он что-то шепнул девушке на ухо.

Сделать вид, что Проскурина их не заметила, не представлялось возможным.

— Здравствуйте, Екатерина Александровна! — как ни в чем не бывало первым поздоровался он: словно и не было почти трехнедельного молчания, сухого кивка в поезде. — Сколько лет, сколько зим — и такая неожиданно приятная встреча!

— Настолько приятная, что кое-кто даже не в силах скрыть своей радости, — не удержавшись, хмыкнула Катя, переведя взгляд на мигом покрасневшую стажерку. — Здравствуй, Олечка! Ты же вчера жаловалась, что устала, что еще как минимум сутки будешь отсыпаться после корпоратива и зачетов? А ведь Жоржсанд намекала: не мешало бы поработать, так как у тебя месячный план не выполнен и сессия на носу.

— Я… У меня голова с утра болела. А здесь… так получилось, — смущенно залепетала девушка. — Вот, Вадима Сергеевича случайно встретила… А вы… Вы ведь тоже не собирались выходить в свет до Нового года? Сами говорили… И Евгения Александровна здесь??? — вдруг испуганно расширила она глаза.

— Не волнуйся, ее здесь нет. Я здесь с однокурсниками. А на работу на твоем месте я бы завтра заехала.

— Я заеду, честное слово! — виновато захлопала ресницами Стрельникова. — Вам, наверное, надо поговорить? Я отойду… Я вас после отыщу… — произнесла она непонятно кому и быстро ретировалась.

— Надо же, как тебя боятся! — шутливо заметил Вадим. — Прям Екатерина Великая… Я рад, что ты здесь. Если честно, то хотел поговорить и надеялся увидеть, — чуть смущенно добавил он.

— Странно, что ты надеялся меня здесь увидеть, — язвительно отреагировала Катя. — Насколько я успела заметить, жаждущих твоего внимания хоть отбавляй. Меня коллеги пригласили, — гордо расправила она плечи. — И как коллективу? Понравилось? — насмешливо поинтересовалась она после паузы.

— Главное — чтобы мне понравилось, — нахмурился Вадим, явно не ожидавший такого тона.

Если начистоту, то он и сам уже трижды пожалел, что, обсуждая два месяца назад организацию новогоднего вечера, назвал Зиночке именно этот клуб. Он давненько не был в этом заведении, почти полгода, и уже всерьез подумывал найти замену Кире, с которой когда-то здесь и познакомился. Кто же знал, что в его жизни все так быстро изменится и, собираясь на вечеринку, он будет думать только об одном: увидит там Катю или нет? Увы, ее там не было. Две другие вертевшееся вокруг дамочки ничего, кроме раздражения не вызывали. С расстройства он даже выпил лишнего и уже собирался ехать домой, когда наконец-то заметил Катю.

— Мероприятие окончено, желающие могут отправляться по домам или продолжить вечер в клубе, — продолжил Вадим. — А с чего это ты так печешься о моих сотрудниках? Насколько я помню, членом вверенного мне коллектива ты быть отказалась.

— Отказалась. Но не из-за того, что мне не понравился коллектив.

— Шеф не угодил? — с сарказмом уточнил Ладышев.

— Шеф как раз угодил, — не согласилась она. — А вот человек, который прячется за его маской, не очень.

— Ну, значит, им не повезло, — развел он руками. — Что поделать, бывший хирург, привык работать без анестезии.

Небольшой заминки в разговоре Кате хватило, чтобы осознать: такая долгожданная встреча с Ладышевым по ее вине превращается в заурядную словесную пикировку.

— Ладно… — сбавила она пыл. — Я тоже хотела с тобой поговорить… Извини за ту глупую записку в конверте.

— Да уж! Что-что, а писать ты мастер! — напротив, завелся Вадим.

— Ты прав, это, наверное, единственное, чему я научилась в жизни.

— И еще как! Ничем не лучше бывшего доктора: писать — как резать, по живому, не задумываясь о последствиях. Только есть одна разница между доктором и вашим братом журналистом. Доктор со своим больным идет до конца, а вот вам — лишь бы замарать, облить грязью… И неважно, что статья в газете может кого-то убить!

— Ты о чем? — недоуменно подняла глаза Катя.

— Все о том же! Если у доктора умирает больной, он всю жизнь потом мучается: все ли правильно сделал, можно ли было его спасти? Вот скажи, разве журналистов посещает раскаяние? Как-то не верится!

— Если тебя обидел кто-то из журналистов — я не имею к этому отношения. Я хочу извиниться лишь за себя. Увы, только после того, как пообщалась с твоей мамой, я поняла, что причинила тебе боль.

— Боль? И ты уверена, что я могу чувствовать боль? И что же такого рассказала тебе мама?

— Нина Георгиевна — замечательная женщина, — миролюбиво улыбнулась Катя. — Не волнуйся, она больше рассказывала о своих родителях, о твоем отце. Столько лет человек хранит не только память, но любовь, нежность. Меня это так тронуло! Я даже подумала статью написать о…

— А вот этого не смей! Даже думать не смей! Одна такая трогательная статья уже погубила отца! Об этом тебе мать не рассказывала? А зря! Еще одна может запросто убить и ее! — неожиданно разъярился Вадим и даже непроизвольно сжал кулаки.

Потрясенная его реакцией, Катя замерла, интуитивно съежилась. Предательски задрожали ресницы, к горлу подкатил ком обиды: за что он с ней снова так?

— Я не знаю, кто и когда это сделал, — тихо произнесла она, — но я готова извиниться и за того человека. Прости… — добавила она и, изо всех сил сдерживая готовые вот-вот брызнуть слезы, бросилась к дамской комнате.

«Зачем я здесь? — досадовала она. — Словно на казнь по собственной воле явилась».

— Почти победа! — невесть откуда возникшая Зиночка ухватила Катю под локоть и с жаром зашептала: — Одна мымра только что съехала!

— Какая мымра? Куда? — старательно пряча лицо, спросила та.

— А мне откуда знать? Я подслушала, что она уговаривала шефа вместе с ней куда-то уехать. Да только Вадим Сергеевич что-то такое ей ответил, что она надулась и слиняла из клуба. Так этой Кире и надо! А блондинку мы с твоей помощью нейтрализуем!

— Это как?

— А так! Тебе всего-то требуется подойти к нему и поздороваться! Уж я-то знаю, к кому он здесь неровно дышит! Поверь, сработает!

— Ты что, Зин? Решила меня сосватать? — через силу улыбнулась Катя. — Я уже здоровалась: и с ним, и с блондинкой. Оля Стрельникова, стажерка из нашей газеты.

— Так вы знакомы? Надо же… — разочарованию Зиночки не было границ. — А откуда она его знает?

— Благодаря мне. Привозила в ваш офис документы.

— Так вот почему мне ее лицо показалось знакомым! Неужели я ошиблась?.. Как ты считаешь, он и в самом деле положил на нее глаз?

«Н-да… Убийственная прямота у Зиночки», — усмехнулась про себя Катя.

— Почему бы и нет? Молодая, симпатичная. Тебе она тоже понравится.

— Еще одна мымра! — фыркнула секретарша. — А ты куда смотрела? — спросила она с укором. — Давай честно: неужели тебе не нравится Вадим Сергеевич?

Катя вздохнула.

— Нравится. Разве он может кому-то не понравиться? Только что это меняет? Я не из породы охотниц. К тому же журналистка, да еще блондинка, а значит, не в его вкусе, — решила отшутиться она.

— Н-да… Журналистов он недолюбливает, это верно. Сколько раз просили дать интервью — даже на порог не пускает… А с чего ты взяла, что не в его вкусе?

— Так ведь ты сама сказала, что ему нравятся стройные брюнетки.

— Мало ли что я сказала! Может, это маневр у него такой отвлекающий, — о чем-то задумалась Зина. — И все-таки ты не права. За столько лет я как никто научилась улавливать его настроение. Знаю все его пристрастия: кроме работы и охоты, ничего ему не нужно! И никем он надолго не увлекался, уж поверь, я в курсе! А тут появляешься ты-и человека словно подменили! Он будто ожил: чувства, эмоции, шутки! Иногда, правда, сильно расстраивался, раздражался. Ну, это когда ты надолго пропадала. Если честно, то эти его перепады настроения уже весь коллектив заметил. И сегодняшнюю вечеринку многие сравнивали с той, что была в боулинг-клубе. И тебя вспоминали добрым словом… Жаль, что он вычеркнул тебя из списка приглашенных, — простодушно сообщила Зина. — Вы поссорились?

— Нет. С чего нам ссориться? Моя работа выполнена, Ладышеву я благодарна за поддержку в тяжелой жизненной ситуации: машину помог быстро отремонтировать. А в остальном… Тебе все показалось. Даже если и проскочила между нами какая-то искорка, то, увы, ничего не зажгла и погасла. Так бывает. А так как мужчинам, Зинуля, я теперь патологически не верю, насчет твоего шефа и не обольщалась.

— Почему это ты им не веришь, да еще патологически?

— С мужем развожусь, — чтобы прекратить бессмысленный разговор, призналась Катя.

— Ой! Так это же здорово! — вопреки ожиданиям обрадовалась та. — Зато теперь…

— Зина, я тебя прошу: хватит об этом.

Подошедшая очередь оказалась весьма кстати. Покинув дамскую комнату раньше секретарши, Проскурина юркнула в зал и поспешила к диванам, где прежде сидели однокурсники. Но там никого не оказалось — разбрелись кто куда по интересам. Алиски тоже нигде не было видно.

«Что делать и куда податься?» — тоскливо подумала Катя.

После разговора с Ладышевым, а затем и с Зиной ни о каком хорошем настроении не могло идти и речи. Заказав коктейль, она примостилась в дальнем углу барной стойки, достала сигарету и принялась рассеянно разглядывать танцующих.

На танцполе, казалось, яблоку негде было упасть. Диджей, непонятно когда появившийся Дед Мороз и длинноногие Снегурочки-танцовщицы изо всех сил пытались поддерживать энергетическую связь с залом, но большей части народа это было фиолетово. Как, впрочем, и приглашенным артистам.

Внезапно ей показалось… Нет, не показалось, точно — Толя Замятин в откровенно эротичном танце вместе с незнакомой девушкой в джинсах, которые чудом зацепились за бедра.

«Вальке после вторых родов такие уже ни за что не надеть, — мелькнуло в голове. К воцарившейся в душе грусти моментально добавилась туманящая сознание обида за подругу. — Пойти врезать ему? — глотнув коктейля, сузила она глаза. — Кобели проклятые!»

Между тем, обменявшись многозначительными взглядами, парочка растворилась среди мельтешащих тел. На душе стало совсем мерзко, глаза в очередной раз наполнились слезами. Вдавив недокуренную сигарету в пепельницу, она отставила недопитый коктейль и спрыгнула с высокого стула.

— Вот ты где! А я ищу, ищу… — обрадовалась выросшая словно из-под земли Зиночка. — Я придумала! Сейчас мы разыщем Вадима Сергеевича и…

— Да пошел твой Вадим Сергеевич! — в сердцах процедила Катя и, не оглядываясь, стала проталкиваться к выходу.

«Хватит с меня, — размазывая по щекам слезы, бормотала она по пути к припаркованным за воротами такси. — Сколько можно!!!»

Стоило ей сесть в машину, как в кармане пискнул телефон: СМС. Достав его чисто автоматически, Катя посмотрела на дисплей. Как оказалось, непрочитанных сообщений было уже несколько, как и пропущенных звонков.

«Не буду ничего читать! Видеть и слышать тоже никого не хочу! И Новый год буду встречать одна!» — больно прикусив губу, она установила на телефоне режим «без звука» и сунула его в карман.

Добравшись до квартиры, Катя сбросила куртку, сапоги, прошла в гостиную, опустилась на диван и расплакалась.

В недоумении похлопав ресницами вслед Проскуриной, Зиночка подошла к барной стойке, заказала пятьдесят граммов водки, залпом выпила, окинула порядком захмелевшим взором шевелящуюся толпу и, преисполненная решимости, нырнула в самую середину. Спустя какое-то время она вернулась туда, откуда начала поиски Ладышева, и, к своему удивлению, нашла его у бара. Практически на том же месте, где совсем недавно сидела Катя: прислонившись к стойке, тот курил и сосредоточенно нажимал кнопки на мобильном телефоне.

Забравшись на соседний стул, Зиночка подперла кулаком щеку и, не моргая, уставилась на шефа.

— Ты чего? — наконец обратил он на нее внимание.

— Вадим Сергеевич, вам не надоело? Ведь я вижу, что она вам нравится!

— Кто нравится? — не отрывая взгляда от дисплея, уточнил он..

— Екатерина Александровна! Зачем вы на ее глазах обнимаетесь с разными пигалицами? Чтобы ей еще больнее было, да?

— Ты перепила, что ли? — поднял недоуменный взгляд Ладышев. — Ехала бы ты домой, Зина.

— Только после того, как вы отправитесь искать Катю!

— Н-да… Развезло тебя… — спрятав телефон, посмотрел он на нее сочувствующе. — Разговаривать в подобном тоне с шефом… Твоя женская солидарность может сыграть с тобой злую шутку. Так и до увольнения недалеко.

— Ну и увольняйте! — вдруг заявила секретарша. — Можете прямо сейчас какую-нибудь мымру пригласить на мое место. Вон их сколько! — кивнула она на зал. — Вы… — подбородок Зиночки мелко задрожал, в глазах показались слезы. — Вы так никогда и не поймете, что главное в жизни — это любовь! — выпалила она, спрыгнула со стула и через мгновение исчезла за ритмично дергающимися людскими силуэтами.

— Вадим Сергеевич! Давайте потанцуем! — тут же услышал Ладышев.

Олечка ухватила его за ладонь и пытливо заглянула в глаза.

— С кем-нибудь другим. Я ухожу… С наступающим! — выдернул он руку и двинулся к выходу.

Покинув клуб, Ладышев вдохнул свежего воздуха, пробрался мимо вереницы плотно припаркованных такси и вышел к улице. До дома было недалеко, минут десять быстрым шагом. После всех событий ему вдруг захотелось прогуляться пешком, проветриться, подумать, подвести кое-какие итоги. Но, увы, погода прогулкам никак не способствовала: ветер, мелкий снег. Запросто можно простыть и встретить Новый год с термометром под мышкой. Придется брать такси.

Тормознув свернувшую к клубу машину, он сел на заднее сиденье, назвал адрес и задумался. Итак, что же у него на сегодня в плюсе? Провел корпоратив с сотрудниками, безболезненно расстался с Кирой, легко отвязался от приставучей стажерки. В минусе — все тот же скучный корпоратив, рьяно пытающаяся устроить его личную жизнь подвыпившая Зина. И Катя, которую после так глупо закончившегося разговора он не смог разыскать. На звонки и СМС она тоже не отвечала. Повторить, что ли?

Вытащив телефон, он нашел последнее сообщение и нажал «повтор».

«Если снова не ответит, придется что-то решать. Не усну ведь… И чего завелся? Прямо беда с нервами…»

Неожиданно под ногами что-то завибрировало, появилось непонятное свечение. Согнувшись, он протянул руку и нащупал телефон. Вытащив его из чехла еще до того, как погас дисплей, он успел прочитать начало знакомого сообщения: «Катя, я был неправ. Извини. Где ты? Позвони, пожалуйста!»

«Не может быть, надо перепроверить…» — недоверчиво прокрутил он меню.

Так и есть: два сообщения от него, Вадима Ладышева. Непрочитанные.

— Простите, вы подвозили передо мной девушку? — обратился он к таксисту.

— Подвозил. А что?

— На Чкалова?

— Ну… — убавив громкость динамиков, удивленно подтвердил таксист. — В слезах ехала, видать, ухажер бросил. Я в зеркало за ней наблюдал. Вам в пристройку? — уточнил он у пассажира.

— В пристройку… Хотя нет: давайте на Чкалова, к дому, куда девушку отвезли. Я нашел ее телефон, обронила, видно, и в темноте не заметила, — показал он таксисту аппарат.

— Я тоже не заметил, — разочарованно вздохнул тот. — А почему вы думаете, что это ее телефон? Может быть, вы и есть тот самый ухажер?

— Может быть, — неопределенно ответил Вадим. — Здесь есть мои СМС, можете проверить.

— Ладно, верю. Повезло ей. Я ведь до утра работать собрался. Не все пассажиры такие сознательные. Ищи-свищи завтра ветра в поле… Могу подождать, — остановившись у нужного подъезда, предложил он.

— Не стоит. И сдачи не надо, — протянул купюру пассажир и побежал к крыльцу, чтобы успеть войти в открытую дверь следом за кем-то из припозднившихся жильцов.

Кода автоматической двери Вадим не знал, так что повезло…

«Как можно? Ладно, у нас не было детей, но у Толика их двое! Что будет, если узнает Валентина? Теперь я могу понять Люду с Ленкой. Нельзя рассказывать! Все сволочи — Виталик, Толик, Вадим Сергеевич! За что они так с нами???»

Слезы обиды на всех мужчин мира потоками стекали по щекам и оставляли на обшивке дивана разрастающееся мокрое пятно.

Кто-то позвонил в дверь, но Катя даже не шелохнулась. Ошиблись. Кому она нужна в столь поздний час? Спустя минуту звонок повторился, но она снова не отреагировала: потрезвонят и уйдут.

Однако не тут-то было. Вместе со следующим протяжным звонком незваный гость стал громко стучать в дверь. Пришлось вставать. Не хватало еще разбудить соседей!

«Сумасшедший! Третий час ночи!» — на ходу вытирая ладошками слезы, на носочках прошла она в прихожую.

Прильнув на секунду к глазку, Катя резко отпрянула назад: на площадке стоял Ладышев. Под ногой предательски скрипнула половица.

— Катя, открой, — послышалось за дверью. — Я знаю, что ты дома. Открой, нам надо поговорить.

— Уходи, — коротко ответила та. — Мы уже поговорили, все сказано.

— Я не уйду, пока не откроешь.

— Уйдешь. Я вызову милицию, — пригрозила она.

— Не вызовешь.

Усмехнувшись, она вернулась в комнату, взяла трубку телефона, снова подошла к двери, набрала 102. Отреагировали на удивление быстро.

— Милиция? — громко, чтобы услышали за дверью, уточнила она. — Ко мне какой-то тип ломится в квартиру. Приезжайте, пожалуйста, побыстрее!.. Адрес? Улица Чкалова…

Продиктовав адрес, она прислушалась: на площадке было тихо.

«Ушел, что ли?» — подумала она и, отодвинув черный кружок-заглушку, снова прильнула к глазку.

Ладышев сидел на ступеньке лестницы и тоскливо смотрел на ее дверь. Странное дело, но на душе у Кати потеплело, слезы высохли, гнев поутих.

Набросив цепочку, она щелкнула замком.

— Я вызвала милицию, и тебе лучше уйти, — предупредила она.

— Я слышал. Но уходить не собираюсь, — спокойно отреагировал тот. — Пока с тобой не поговорю. Или пока милицейский наряд не заберет.

— Ты с ума сошел? Ты хочешь провести предновогоднюю ночь в каталажке? — попыталась она его образумить.

«Вдруг на самом деле не уйдет?» — заволновалась Катя.

— Не хочу. Но даже если так… Сам виноват, — хмуро ответил он.

— Вадим, лучше уходи, — она глянула на часы и занервничала. — Я действительно вызвала милицию, и наряд будет с минуты на минуту. Уходи. Пожалуйста.

— Я ведь сказал, что не уйду. Ну заберут, ну помнут бока. Позвонишь утром Поляченко, объяснишь ситуацию, что-нибудь придумает. Только ночью не звони, не стою я того, чтобы людей по ночам беспокоить.

— Да ты с ума сошел! — в сердцах воскликнула Катя, услышав, как внизу скрипнула входная дверь и послышался топот на лестнице.

Еще раз глянув на невозмутимого Ладышева, она захлопнула дверь, сбросила цепочку и снова ее распахнула. На площадке уже стояли двое в форме.

«Хорошая физподготовка», — непроизвольно отметила Катя.

— Наряд вызывали? — встретили ее вопросом. — Этот? — кивнул на Вадима старший. — Встать! — рявкнул он. — Кто такой? Документы!

— Вадим Сергеевич Ладышев. Документы отсутствуют, — покорно встав со ступеньки, ответил тот и поднял руки: — Обыскивать будете?

— Еще один клоун на нашу голову, — буркнул второй милиционер и процедил сквозь зубы: — Счас мы тебя обыщем, мало не покажется.

— Стойте! — выскочив на площадку, Катя встала между стражами порядка и Ладышевым. — Подождите! Вышла ошибка! Я вам все объясню: я хорошо знаю этого человека. Просто… я перепутала, испугалась! — умоляющим голосом принялась она уговаривать стражей порядка.

— Он вам угрожал? — строго уточнил старший, подозрительно всматриваясь в зареванное, с черными подтеками, лицо женщины.

— Нет, что вы! Он вообще-то доктор, хирург… по профессии.

— Видали мы таких докторов, — хмыкнул тот. — Еще и на куски порежет! А вы, гражданка, его не жалейте. Гарантирую: проведет ночь в обезьяннике, точно приставать не будет.

Испугавшись, что Ладышева и в самом деле заберут в милицию, Катя растерялась.

— Да что вы! Вадим Сергеевич — уважаемый человек. Он… Он — добрый…

— Добрый, говорите? А зачем тогда наряд вызывали? — раздосадованно повернулся к ней старший. — Вызов поступил? Поступил. Значит, надо реагировать. Наряд выехал на место, и что мы видим? Заплаканная женщина и мужчина, который… Кстати, кто из вас здесь живет? — строго поинтересовался он.

— Я. Это квартира… квартира моей мачехи, — подобрала она наиболее верную и доходчивую формулировку. — А Вадим Сергеевич — мой шеф, мой хороший друг. Мой, ну, я не знаю… Не знаю, как объяснить… — окончательно растерялась она.

— Так, все ясно… — прислушавшись к захрипевшей на боку рации, хмыкнул старший и добавил не терпящим возражений тоном: — Только этого гражданина мы все равно забираем. До выяснения личности. Утром приедете в райотдел, составим протокол. Сейчас времени нет, у нас еще два вызова. Забирай его, — обратился он к младшему по званию и развернулся к лестнице.

— Сам пойдешь или как? — насмешливо спросил второй милиционер у Ладышева.

— Спасибо. Как-нибудь сам, — Вадим демонстративно сложил руки за спиной и стал спускаться по ступенькам.

— Да подождите вы! — воскликнула Катя.

Заметив, что на ее слова никто не реагирует, она заскочила в квартиру, набросила куртку и рванула вниз по лестнице.

— Стойте! Вы не имеете права его забирать! — перепрыгивая через ступеньки, выкрикивала она. — Отпустите его, иначе я вынуждена буду позвонить… Я журналистка «ВСЗ»! Отпустите его, ну пожалуйста! — подбежала она к УАЗику, в который залазил Ладышев.

— …Понял, будем через пару минут, — в этот момент с кем-то переговаривался по рации старший по званию. — Отставить! Высаживай этого обратно! — тут же скомандовал он. — Бл…! Только что уехали, а на Брилевской снова драка! — в сердцах ругнулся он. — Соседи опять вызвали. Заберем всех к…! — на сей раз мат был более выразительный. — На этого места нет, — кивнул он на Вадима. — Значит, так, дамочка-журналистка, — повернулся он к Кате. — Еще раз такое повторится, оформлю ложный вызов и упеку на пятнадцать суток вместе с кавалером! Интеллигентные, образованные люди! Неужели не можете решить личные проблемы без милиции? И не стыдно? — он захлопнул дверцу за вылезшим Вадимом и бросил он водителю: — Поехали!

УАЗик резко газанул с места. Посмотрев ему вслед, Катя облегченно вздохнула, перевела взгляд на Ладышева и пробормотала:

— Слава Богу…

— Даже не представлял, как это приятно, — неожиданно улыбнулся он.

— И что тут приятного?

— Приятно, когда за тебя заступаются, пытаются отстоять. Теперь тебе придется впустить меня в квартиру, — виновато развел он руками. — Уходить я по-прежнему не собираюсь. Вот только вдруг кому-то из соседей не понравится гражданин на лестнице? Старшему наряда на глаза второй раз лучше не показываться. Шутить не станет.

— Ладно, пошли, — сдалась Катя.

Не успела она закрыть дверь квартиры, как Вадим сгреб ее в охапку, крепко прижал к себе и прошептал:

— Прости.

— Ты пьян… Отпусти меня, — растерялась она от такого неожиданного порыва.

— Я не пьян. Уже практически трезв. Я — идиот, кретин… Прости…

— Шеф всегда прав, — попыталась она съязвить.

— Забудь, что я чей-то шеф, забудь все, что я тебе наговорил. Пожалуйста.

— Это что? Очередное испытание на прочность? Сначала ушат ледяной воды, затем в духовку? Я тебе что, полуфабрикат? — как бы ни было тепло и приятно от услышанного, разум стойко сопротивлялся напору его слов и действий. — Горячо, холодно, снова горячо!! Ты, видно, не учел, что я быстро учусь. С меня достаточно, — попыталась она освободиться от его объятий. — Отпусти меня, забудь, уйди!

— Не отпущу и не уйду… Ты мне нужна. Я не могу без тебя… Я не знаю, как тебе объяснить, чтобы ты поверила…

— Сначала себе объясни, а я послушаю, — отвернула она голову, вспомнив о наверняка размазанной по лицу туши. — И чем я заслужила такое пристальное внимание к своей скромной персоне? Как я согрешила, что никак не прекращается эта изощренная пытка? Я ведь живая, Вадим! Понимаешь — жи-ва-я!

— Я тоже живой. Прости меня… — еще крепче прижал он ее к себе и зарылся лицом в волосы. — Я никогда и ни у кого не просил прощения, разве что у отца после его смерти… Не гони, прости.

— Ты — маньяк, зря я не сдала тебя в милицию, — едва не задохнулась в его стальных объятиях Катя. — Мне больно.

— Извини… — слегка ослабил он хватку. — Посмотри на меня, не прячь лицо.

Подняв голову, она недоверчиво заглянула ему в глаза: взгляд его был полон боли, мольбы и… нежности.

— У тебя явно не все в порядке с психикой, — добавила она уже гораздо мягче. — Ведь час назад ты готов был меня убить.

— А спустя минуту — убить сам себя, — коснулся он губами ее лба. — Не представляешь, что творится у меня в душе с того самого утра, как ты ушла… Ты права: я действительно болен… я стал почти сумасшедшим… Вот только психушку давай вызовем утром, а сегодня будь милосердна, прими меня таким, какой есть, — слегка отстранившись, он провел ладонью по ее растрепанным волосам и виновато улыбнулся. — Они, в отличие от милиции, так быстро не отступятся. Это я тебе как доктор заявляю…

7

…Сквозь сон Катя почувствовала, как чья-то рука осторожно легла на талию и, нежно поглаживая, стала подбираться к груди.

— Виталик, давай немного поспим, — пробормотала она и вдруг распахнула глаза: с ума сошла! Какой Виталик?!

Осторожно обернувшись, Катя попыталась рассмотреть в темноте лицо Вадима, прислушалась к его дыханию.

«Слышал или нет? Тоже мне, „радистка Кэт“!» — принялась она себя ругать.

В этот момент мужская рука сползла с талии, за спиной послышалось шевеление. Катя замерла: «Повернулся на другой бок. Вроде спит».

Проделав вслед за Вадимом то же движение, она уткнулась носом в его спину, вдохнула запах, непроизвольно обняв, прикоснулась губами. Ответ на ласку последовал незамедлительно: через мгновение мужчина перевернулся, накрыл собой податливое женское тело, отыскал губами губы…

Необыкновенно долгий поцелуй постепенно наполнялся страстью, обоюдные ласки становились все смелее… Все, что произошло дальше, было чем-то иным, совершенно не похожим на повторение пройденного: страстно, стремительно, местами неистово и тут же снова нежно, бережно, с необыкновенно сладким послевкусием, растекавшимся по каждой клеточке тела…

— К тебе нельзя прикасаться, — пытаясь отдышаться, пробормотала Катя. — В придачу ко всему ты еще и сексуальный маньяк… Ты ведь спал?

— Почти час как проснулся, — негромко возразил Вадим и, улегшись на спину, аккуратно примостил ее голову на своем плече.

— Значит…

— Слышал. И не могу сказать, что мне это понравилось, — спокойно заметил он. — Но было бы гораздо хуже, если бы ты назвала меня Генрихом.

— Почему Генрихом?

— Ну, для того чтобы приревновать, достаточно поговорить с человеком по телефону, а затем увидеть тебя с ним в ресторане, а потом в поезде.

— Ах да, я и забыла! Это ведь ты подсказал ему, как меня найти… И чем он тебе не понравился?

— Он что, девушка, чтобы мне нравиться? Пусть я и маньяк, но у меня традиционная ориентация, — попытался отшутиться Вадим.

— И все-таки, — проявила настойчивость Катя, — откуда такая неприязнь?

— Смею заверить, что все как раз наоборот: Генрих — весьма интересный, эрудированный, интеллигентный человек, приятный собеседник. Мы с ним более двух часов общались.

— По телефону, что ли? — удивилась она.

— Ну почему по телефону? Вот так, как с тобой, беседовали. Правда, не лежали в одной постели, а сидели в креслах, — туманно пояснил он.

— То есть? Где?

— Спасибо авиакомпании, в самолете места рядом оказались.

— Невероятное совпадение, — недоверчиво пробормотала Катя.

— Значит, это было кому-то нужно, — задумался он. — А как еще объяснить, что мы столкнулись в Москве, оказались в одном вагоне поезда?

— Кстати, кто была та дама, с которой ты входил в ресторан?

— Потенциальный партнер по бизнесу. Увы, несостоявшийся, — кратко пояснил он.

— Красивая, — отдала ей должное Катя.

— Красивая. Как, видимо, и все Екатерины Александровны. Не поверишь, но ее зовут так же, как и тебя. Еще одно совпадение, заставившее поверить, что в жизни нет случайностей. Знаки свыше, не иначе.

— Наверное, — согласилась Катя. — Я знаю одного человека, у которого мать, бывшая теща, бывшая жена и одна хорошая приятельница родились в один день. Представляешь, как непросто ему в этот день?

— Догадываюсь. Зато не забудет ни одну из них поздравить, — улыбнулся Вадим. — Но если честно, то я видел в аэропорту, как вы с Генрихом прощались. Сам попросил на регистрации, чтобы нас рядом посадили. Так что совпадений гораздо меньше: всего лишь день и рейс.

— Теперь верю, — улыбнулась и Катя. — И что дальше?

— Ничего. Познакомились, обменялись визитками.

— А о чем говорили?

— О разных странах, о путешествиях.

— А еще?

— О жизни.

— А конкретнее?

— О том, что в Минске у Генриха живет подруга. О том, что она очень удачно оказалась в отпуске и он пригласил ее погостить в Москве.

— И все?

— Не совсем… Он влюблен в нее со студенческих лет.

— А она? — глядя в потолок, с отстраненной улыбкой уточнила Катя.

— А она… Здесь вопрос посерьезнее. По его мнению, когда-то и она была к нему неравнодушна, но он совершил ошибку и этим оттолкнул ее от себя. Затем он уехал, она вышла замуж. И вот спустя много лет у него появился шанс — она разводится с мужем. В Москве он даже отважился сделать ей предложение, но она отказалась продолжать эту тему. Советовался, как быть: настаивать или повременить?

— И что ты ему ответил?

— Что не стоит спешить, надо дать ей время подумать. Не мог же я ему сказать, что он опоздал и у него снова нет никаких шансов?

— А почему он опоздал?

— Потому что у него появился серьезный соперник. А уж с этим парнем я хорошо знаком: если он что-то втемяшит себе в голову — не отступится! — самодовольно рассмеялся Вадим. — Даже если его дама сердца питает к кому-то нежные чувства.

— А нежные чувства к Генриху на самом деле давно присутствуют, — провокационно заметила Катя, но тут же успокоила: — Исключительно как к другу.

— Вот видишь! Я оказался прав. Нельзя было вот так, с ходу, рушить чужую сказку, — переложив голову Кати на подушку, он оперся на локоть и хитро прищурился: — А теперь давай подробнее: когда это ты была к нему неравнодушна?

— Тебе интересно?

— Еще как! Я хочу знать поименно всех, кто тебе когда-то нравился. Начиная с детского сада!

— Зачем?

— Чтобы не подпускать к тебе подобных друзей на пушечный выстрел! — грозно произнес он. — Итак, когда тебе понравился Генрих?

— В детском саду и понравился.

— То есть как?

— Мой отец тогда служил в Темиртау, и мы ходили в одну группу. Но вспомнили об этом только на зимней сессии на первом курсе. Он прав, я была в него влюблена, но достаточно быстро поняла, что мы с ним не пара.

— И почему не пара?

— Была одна история. Генка ненадолго увлекся преподавательницей немецкого. Или она им, что, по сути, не столь важно.

— Серьезная ошибка. А он знал о твоих чувствах?

— Нет. Я никогда ему не признавалась. Хотя, наверное, догадывался.

— И ты не смогла его простить?

— Сразу не смогла. А когда простила — это уже не имело значения.

— Почему?

— Я тогда даже в больницу попала. Тело спасли, душа со временем излечилась, а вот любовь умерла. Любовь, она ведь не возрождается заново, что бы ни говорили. У нее, как и у людей, одна жизнь. Она может впасть в анабиоз, ее можно глубоко и больно ранить — выкарабкается. Но если уже умерла… Любовь, она или есть — или нет, или жива — или мертва.

— Глубоко… — Вадим откинулся на подушку и тоже уставился в потолок. — Но спорно. Получается, ты сама убила в себе любовь к Генриху?

— Не совсем. Сначала он ее смертельно ранил, а затем я не оставила ей шансов на спасение. Вот она и умерла.

— А как же он? Насколько я понял, все эти годы он продолжал тебя любить?

— Поздно. Его любовь — красивая голографическая картинка. Но она никогда не оживет и не станет реальной. Для этого нужен особый свет — встречное чувство. А его нет.

— Н-да…

— Что да?

— Ты непростительно умна для блондинки.

— То есть? Для тебя, как и для других, блондинка — показатель ума? — в тон ему ответила Катя.

— Ну, не без этого, — провокационно подтвердил Вадим.

— Ах вот как? В таком случае для женщины красивый мужчина — ловелас, жигало, донжуан… Кто угодно, но только не партнер для серьезных отношений!

— Это почему?

— Потому что вокруг него всегда будут виться женщины! И вообще, вчера мне показалось, что Вадим Ладышев — любитель молодых длинноногих брюнеток! — добавила она с легкой обидой.

— Смею заверить, что нет. Иначе меня не было бы в этой постели, — улыбнулся он и добавил вполне серьезно: — С брюнеткой вчера покончено бесповоротно. Да мы с ней и не встречались два последних месяца.

— Надо же! И почему?

— Хорошо, открою тайну: мне всегда нравились исключительно умные блондинки. Исключительно! — поднял он вверх указательный палец и, заметив отсутствие на руке часов, спросил: — Интересно, который час?

Часы отыскались на прикроватной тумбочке.

— Без пятнадцати восемь, можно еще поспать, — первой отреагировала она, когда Вадим нажал подстветку.

— А ты вблизи еще тот зоркий сокол! — удивился он.

— Ага… Специалист по занозам и вдеванию нитки в иголку… Мне еще долго дожидаться?

— Чего?

— Ну… Как ты выпроваживаешь под утро женщин, я имела удовольствие не только созерцать, но и прочувствовать. Для полноты картины хотелось бы узнать, как ты сам ретируешься.

Вадим помолчал, затем присел на краю кровати и щелкнул выключателем лампы.

— Я тебя не выпроваживал, ты сама сбежала, — наконец, словно оправдываясь, произнес он. — Хотя с точки зрения женщины я, наверное, выглядел полным мерзавцем.

— А с точки зрения мужчины?

— Не знаю, мне сложно судить за всех, и мне неприятно об этом вспоминать… Если коротко — я не был готов.

— К чему?

— К решительным действиям..

— А теперь?

— А теперь я тебя на всякий случай предупреждаю, что у меня очень надежные замки; захочешь сбежать — не выйдет! — снова перешел он на шутливый тон и тут же снова стал серьезным — Ты действительно хочешь, чтобы я ушел? Только честно.

— Не хочу, — опустив ресницы, призналась Катя.

— Вот и хорошо! — мигом повеселел он. — Я тоже никуда не тороплюсь, — снова прилег он на кровать. — И давай перестанем провоцировать друг друга. Согласись, все и без того было непросто.

— Было, есть и будет непросто, — вздохнула она. — Для меня во всяком случае… Дело в том, что, в отличие от тебя, у меня нет опыта… как бы это правильно выразиться… опыта холостяцкой жизни, что ли. Я только учусь, как приходить, как уходить, о чем говорить, за что переживать, на что не стоит обращать внимания. Как оно, жить одной? Как спать с другим мужчиной?

Вадим улыбнулся, облокотился на подушку и принялся внимательно рассматривать Катино лицо.

— Шрамов почти не видно. Аккуратно тебя заштопали, хороший доктор, — осторожно провел он пальцем под бровью. — И глаза без линз непривычны. Ну, и как оно, спать с другим мужчиной? — неожиданно вернулся он к прежней теме.

Катя смущенно опустила ресницы.

— Очень даже хорошо… А еще спокойно и надежно. Такое чувство, будто болталась между небом и землей, но стоило тебе оказаться рядом — и опора под ногами появилась.

— Расслабься: эта опора появилась у тебя надолго, — удовлетворенный ответом, Вадим поцеловал ее в губы, снова улегся на подушку и переложил голову Кати на свое плечо. — Слушай, а давай соберем твои вещи и прямо сегодня перевезем их ко мне, — неожиданно предложил он.

— То есть?

— То есть ты переезжаешь ко мне. Можно и без вещей, купим новые.

— Вадим, не стоит торопить события, — после долгого молчания ответила Катя. — Мне очень приятно и тепло от твоих слов, твоего внимания, твоей нежности и заботы. Даже слезы на глаза наворачиваются. Но… Как тебе объяснить? Если твоими словами, то я пока не готова. Ты только пойми правильно и не обижайся: десять лет жизни не так просто вычеркнуть. Слишком мало времени прошло, слишком все бурно, стремительно. И нереально… Давай подождем хотя бы моего развода, — подняла она на него виноватый взгляд. — Так будет правильнее.

— Для кого правильнее?

— Для нас с тобой. Чем бы ни закончились наши отношения, я благодарна судьбе за то, что ты так вовремя появился в мой жизни… Благодаря тебе у меня не успел развиться комплекс брошенной женщины, — решила она пошутить.

Тяжело вздохнув, Вадим обнял ее и прижал к себе.

— Хорошо, — согласился он. — Я подожду, пока ты свыкнешься с этой мыслью. Но недолго: до твоего развода моего терпения не хватит.

— Скажи, а тебя когда-нибудь предавали? Я не имею в виду бизнес. Как человека предавали? — вдруг поинтересовалась Катя.

— И предавали, и бросали, — снова вздохнул тот. — И никаким бизнесом я тогда не занимался.

— А как ты пережил? Долго тебе это мешало жить? Хотя, если тебе тяжело, можешь не отвечать, — тут же спохватилась она.

— Ты хочешь узнать, как быстрее залечить душевную рану? Рецепта в таких делах нет, для каждого он свой, сугубо индивидуальный. У меня был момент, когда казалось, что жить дальше незачем.

— Это когда у тебя больная умерла? Ты извини, мне Нина Георгиевна рассказала о той истории. И о том, что отец умер от переживаний.

— Мне тогда друзья здорово помогли. А однажды, когда совсем расклеился, даже побили. Быстро в чувство привели!

— А что за статья, которая погубила твоего отца? В какой газете она вышла?

— А вот об этом в другой раз! — категорически закрыл тему Вадим. — Лучше спроси, кто были те друзья, что врезали мне по первое число!

— Ну и кто же они? — оживилась Катя. — Я с ними знакома?

— Андрей и Саня. У меня два друга по жизни. С Андреем ты уже знакома, — Вадим повернул голову и встретился с ней взглядом. — Так что теперь, поскольку друг Генрих далеко, я претендую на роль твоего единственного друга.

— А бить не будешь, если потребуется в чувство привести? — с наигранным испугом уточнила она.

— Не буду. Просто скручу, свяжу или… прикую цепью, — шутливо пригрозил он.

— К чему? — Катя засмеялась, попыталась отодвинуться, но снова моментально оказалась в крепких мужских объятиях.

— Не «к чему», а «к кому». К себе!

— И каким образом ты это сделаешь?

— А здесь все средства хороши.

— Например?

Стоило Вадиму на секунду задуматься, как Катя воспользовалась моментом, выскользнула из-под его руки, со смехом вскочила с кровати и закрылась в ванной.

Надолго. Словно давала Ладышеву время подумать, одеться и покинуть квартиру.

Когда с намотанным на голову полотенцем она приоткрыла дверь, в квартире было тихо. Даже свет не горел. Набросив халатик и нацепив очки, она заглянула в спальню. Никого. Пуста и банкетка, на которую, как она помнила, Вадим с вечера сложил свою одежду.

«Значит, ушел, — расстроилась она, прислонившись спиной к косяку. — Вот и сказочке конец…»

В этот момент на кухне послышался металлический грохот, вслед за ним чертыхание. Поспешив на шум, она застала Вадима за странным делом: с тряпкой в руках он… мыл пол! Вернее, вымакивал тряпкой воду.

— Чем это ты здесь занимаешься? — расширила она глаза от удивления.

— Избавляю тебя от стереотипного мышления, — разогнул тот спину, выжал воду в раковину и снова склонился над линолеумом. — Хочу доказать, что никуда отсюда не уйду, пока не позавтракаю. Кстати, по выходным я предпочитаю овсяную кашу. Ты любишь овсяную кашу? — деловито спросил он и, заметив, как Катя отрицательно мотнула головой, хмыкнул: — Вообще-то я догадывался. Но с сегодняшнего дня тебе придется ее полюбить. Посуду новую надо покупать, этой сто лет в обед, — пробурчал он, показав взглядом на кастрюлю с оторванной ручкой. Судя по всему, вода на полу оказалась по этой причине. — Говорю тебе, надо ко мне переезжать. Овсянка в этой квартире присутствует?

— Вроде была, — озадачилась Катя. — Я редко успеваю позавтракать, разве что кофе сварю. Отец что-то покупал, надо посмотреть в шкафчике.

— Будь добра, посмотри, — отступив вплотную к стене малогабаритной кухни, попросил он. — Если не отыщется, сгоняю в магазин. Где здесь ближайший?

— Ты настолько серьезно намерен ломать мои стереотипы? — шутливо уточнила она, протянув обнаруженный в шкафчике пакет с остатками овсянки.

Отжав тряпку и сполоснув руки, Вадим насухо вытер их полотенцем.

— И твои, и свои. Я вообще человек серьезный. Неужели ты этого не заметила?

— Заметила. И все же мне кажется, что сегодня кто-то из нас явно сошел с ума, — улыбнулась она.

— Ага. Скоро оба сойдем с ума от голода, — он всыпал хлопья в кастрюлю с кипящей водой и деловито добавил: — Ты пойди оденься. А я пока кофе сварю. Кофе и турку я уже обнаружил.

Катя шагнула к двери, замерла, обернулась, посмотрела на ершистую макушку склонившегося над плитой Вадима, снова улыбнулась и поспешила в спальню. Похоже, так необычно закончившийся вчерашний день со всеми своими неожиданностями плавно перетек в день сегодняшний. И это ей явно нравилось.

— …Давай скоординируем планы на сегодня, — допивая кофе, предложил Вадим.

Видно, он утолил голод. Во всяком случае, перестал суетиться и с каждой минутой казался все более спокойным и уверенным.

— Мне надо заглянуть домой и взять машину. Чем собираешься заняться ты?

— Хотела подарки крестникам купить, — задумалась Катя. — На маникюр записана.

В отличие от Ладышева, она не успокоилась, а все глубже погружалась в состояние внутренней растерянности. Возможно, потому, что, привыкнув мыслить логически и докапываться до сути, все еще не могла поверить в происходящее, а также ответить на некоторые вопросы. Для чего? Почему? Зачем? Что будет дальше?

— Совпало! Мне тоже нужно выбрать подарки! А где у тебя маникюр?

— В районе площади Победы.

— В котором часу?

— В четыре.

— Значит так: сиди здесь и жди, — категоричным тоном заявил он. — Я скоро за тобой заеду. Купим подарки, пообедаем где-нибудь, и я отвезу тебя на твой маникюр.

— Может быть, я сама? — неуверенно предложила Катя.

— Я знаю, что ты все можешь сделать сама. Но сегодня, будь добра, доставь мне удовольствие, — очень серьезно попросил он и тут же улыбнулся: — Вот видишь, и никуда я не сбежал поутру.

— И даже мыслей не было? — испытующе посмотрела она на него.

— Не было, — ни на секунду не задумался он. — Правда, присутствовала определенная доля замешательства: как себя вести, с чего начинать первый день вместе?

— И поэтому ты решил приготовить завтрак?

— Это не я решил, а мой желудок. Понял, что от приютившей его на ночь хозяйки получит в лучшем случае йогурт, — насмешливо произнес он. — Натуральный. Представляю, что меня ждет, если тебе даже маму удалось посадить на диету!

— Правда? — не поверила Катя.

— Истинная! — уверил он. — Даже калории стала считать. Я обхохотался, когда увидел, как она продукты взвешивает, а затем что-то вычисляет на калькуляторе.

Катя улыбнулась.

— А тебе в таких случаях всегда готовили завтрак? — спросила она.

— В каких таких случаях?

— По утрам.

— Никогда. Я ведь сбегал, — в тон ей ответил он. — И вообще, хватит бросать тень на мою кристально чистую репутацию. Значит так, жди меня здесь. Сделаем все дела, и я отвезу тебя к крестникам. Кстати, где они живут?

— В Боровлянах.

— Вот и замечательно, почти рядом с городом! Спасибо за завтрак! — поднялся он.

— Это тебе спасибо! — Катя вышла вслед за ним в прихожую.

— Да, чуть не забыл, вот твой телефон, — достал он аппарат из кармана дубленки и, не дожидаясь вопроса, объяснил: — Ты вчера его в такси обронила, точно Золушка туфельку. А я нашел.

— Как обронила? — не поверила она.

— Обыкновенно. Сама говорила, что не дружишь с ними, — улыбнулся он. — Но этому аппарату я бы поставил памятник. Если бы не он, я бы, наверное… приехал к тебе как минимум на час позже: на звонки не отвечала, на СМС тоже.

— Последнее, что я помню, выключила звук и вроде… сунула в карман, — недоверчиво рассматривала аппарат Катя.

— Мимо кармана, — насмешливо поправил Вадим.

— Чудо какое-то… что именно ты его нашел.

— Ну да… Пришлось бы новый покупать, а так сберег несколько сотен. Только это уже не чудо, это нечто другое, — уверенно добавил он. — Слишком много совпадений. Теперь еще вопрос: где ты собиралась встречать Новый год?

— У отца. Новый год — семейный праздник. А ты?

— Я тоже всегда встречал его с родителями. Так что у матери. Ладно, об этом после поговорим. Все, собирайся… Я позвоню, когда буду подъезжать, — дождавшись кивка, чмокнул он ее в щеку. — Я быстро.

«Сумасшедший! — закрыв за ним дверь, Катя прислонилась к стене и, словно пытаясь сбросить наваждение, закрыла глаза и тряхнула головой. — Или я сумасшедшая? И как я могла потерять телефон? Мимо кармана как специально сунула…. Так и есть: несколько звонков от Вадима и два сообщения с интервалом в полчаса. „Катя, я был неправ. Извини. Где ты? Позвони мне, пожалуйста!“ — прочитала она и улыбнулась. — Выходит, в самом деле искал… От Алиски звонок и странная СМСка: „Ты не передумала? Завтра будет поздно“. О чем она? Позвонить ей сейчас? Наверняка отсыпается. Если что серьезное — сама наберет, — поставила она телефон на подзарядку. — Пойду лучше соберусь в прямом и переносном смысле: того, что случилось со мной за два последних месяца, другим на полжизни хватит… Плыла себе спокойно по течению и вдруг сорвалась в зону бурных порогов. Сны почему-то перестали сниться… Кто бы подсказал, что там впереди?» — вздохнула Катя…

Из-за предновогодних хлопот, посадивших на колеса, казалось, весь город, до кольцевой добирались вдвое больше обычного: пробки, заторы, аварии. Но, несмотря на сплошную толчею на дороге, двое в машине вели себя так, словно никуда не торопились: обменивались шутками, смеялись, обсуждали вчерашний вечер. В душе у обоих царила хорошо понятная влюбленным далекая от реальности чувственная эйфория. Да и зачем куда-то спешить, если придется, пусть и ненадолго, расстаться?

— А тебе идет «Range Rover», — Катя провела пальцем по деревянной панели, повернулась к нему лицом и улыбнулась. — Правда-правда. А где ты ТО проходишь? В Литве?

— Зачем? Здесь, в Минске. Скоро на Аэродромной холдинг Атлант-М открывает автоцентр Британия, тогда вообще никаких проблем не будет. Сколько времени ты собираешься поздравлять крестников? — спросил Вадим, когда они наконец-то выбрались за черту города.

— Час, не меньше, — неопределенно пожала она плечами. — Давно их не видела. А тут еще… Не знаю, как быть… В общем, вчера в клубе видела Толю. Он лучший друг Виталика и муж Валентины, матери моих крестников. И был он не один, а с дамой соответствующего поведения, — вздохнула она. — Не представляю, как теперь Вале в глаза смотреть. Лена с Людмилой больше года знали о Виталиной любовнице и ни слова мне не сказали. Я поначалу на них обиделась, а теперь понимаю, почему молчали. Боялись разрушить мою жизнь, — добавила она и, словно прося совета, подняла взгляд на Вадима. — Выходит, и мне теперь надо врать?

— Зачем врать? Не говори правды. Тем более что тебя о ней вряд ли спросят.

— А если спросят?

— Ответишь «не знаю». Ты ведь действительно ничего не знаешь. Кем, примеру, ему приходится та девица? А вдруг родственница? Так что успокойся и ни о чем не думай. У меня, пока тебя дожидался, тоже новая вводная появилась. В Марьяливо надо заскочить, даму одну поздравить, — поделился Вадим.

«Так вот кому предназначен букет цветов и яркий пакет на заднем сиденье!» — погрустнела Катя.

— Не волнуйся, — тут же успокоил он. — Это всего лишь нужная для дела чиновница. Позвонила, пригласила на чашку чая. Купил в переходе цветы, подарок. Не ехать же с пустыми руками. В мои планы сегодня это не входило, но раз уж все равно тебя дожидаться, согласился. Честно говоря, крайне нужно с ней поговорить. Чем раньше, тем лучше.

— Конечно, — кивнула Катя. — Если вдруг разговор затянется, ты не волнуйся. В крайнем случае я вызову такси.

— Еще чего! Только попробуй! Да и не затянется разговор, — уверенно заявил он. — Это не тот человек, у которого мне хотелось бы задерживаться. Время аудиенции тобой уже определено: не больше часа, — добавил он, промолчав, что к оговоренному с чиновницей времени уже безнадежно опаздывал, так как Катя задержалась на маникюре.

Но он нисколько по этому поводу не нервничал, даже самому было странно. Катя, ее проблемы и хлопоты неожиданно стали приоритетными в его жизни. Более того, заботиться о ней доставляло Вадиму невероятное удовольствие. И как тут не вспомнить поговорку: желание женщины — закон, если желание мужчины — женщина?

— На всякий случай давай договоримся: если решишь задержаться или уехать пораньше — звони. Я под тебя подстроюсь, — припарковался он у презентабельного коттеджа, украшенного новогодней иллюминацией.

— Хорошо, — улыбнулась Катя.

Прихватив объемные пакеты, Ладышев помог ей донести поклажу до автоматически открывшихся ворот, развернулся и поехал в Марьяливо.

В этих местах он неплохо ориентировался: год назад исколесил вдоль и поперек, пока искал дом или участок под строительство. Но каким бы привлекательным ни казалось это направление, довольно быстро понял, что жить ему здесь не хочется. Душа тянулась к знакомым с детства дачным местам. На том и остановился — приобрел летом участок между Ратомкой и Крыжовкой. До Зайца, опять же, рукой подать. А вот их прежней дачи давно нет — за забором несколько лет красовался новый коттедж… Так и быть, если уж не удалось ему выкупить отцовскую дачу, то построит в тех местах свой дом.

Припарковав машину у глухого кирпичного забора, он осторожно вытащил завернутый в бумагу букет роз. Как доложила «разведка», Балай всем цветам предпочитала бордовые розы: непременно на длинных стеблях, непременно свежие. Чиновница принадлежала к разряду дам, не угодить которым было себе дороже.

Обладавшая поистине мужским властным характером и женской стервозностью, Людмила Степановна была умна, хитра, коварна, но при этом щедро наделена какой-то невероятной житейской мудростью и везением, позволившими ей добраться до высокого кресла. А ведь, насколько знал Вадим, выросла она в глухой деревушке в неполной семье, в мединститут поступила с третьей попытки, да и во время учебы звезд с неба не хватала.

Вот оно, прекрасное жизненное сочетание — стратегия и тактика в достижении цели: попасть в престижный вуз, выйти замуж за минчанина, получить вожделенную прописку, отработать какое-то время терапевтом в ведомственной поликлинике, затем податься в науку, оттуда — в Минздрав. И неважно, как к тебе относятся коллеги и пациенты, главное — уметь дружить с нужными людьми. А здесь уже все средства хороши: и интриги, и лесть, и женские чары — слухов о Людмиле Степановне ходило немало. Но победителей не судят. И ссориться с ними не стоит.

Ладышев и не собирался. Но вопреки его воле в их отношениях сразу появился некий подводный камень. Стоило Людмиле Степановне занять высокое чиновничье кресло, как у его компании одна за другой стали множиться проблемы: какие-то немотивированные придирки к документации, вплоть до неучастия в тендерах, какие-то надуманные проверки, устные рекомендации партнерам не иметь никаких контактов ни с «Моденмедикал», ни с «Интермедсервис». Словно начался очередной передел рынка под нового игрока, что, в общем-то, и неудивительно: пришел новый человек со своими связями и интересами.

Пытаясь так и этак понять эти «интересы», Вадим не придумал ничего лучшего, как провести несколько важных — а главное, результативных! — встреч с бывшими учениками и соратниками отца, также занявшими к тому времени важные посты в Минздраве. И Балай пришлось отступить.

Правда, Вадим понимал, что это ненадолго. Стоит ослабить позиции — и чаша весов быстро качнется в противоположную сторону. А потому оставался настороже и не расслаблялся. Но около года назад стало происходить нечто не поддающееся логике: Людмила Степановна неожиданно сменила гнев на милость и даже, можно сказать, прониклась к нему симпатией. Чиновница лично звонила, напоминала о тендерах, рекомендовала его как надежного бизнесмена — поставщика передовой медицинской техники.

Это его насторожило: такие, как Балай, ничего не делают, не продумав, не просчитав. Надо затаиться и подождать, пока не прояснится ситуация. А пока следовало как-то отблагодарить свою нежданную покровительницу. Что он и сделал пару раз в неформальной обстановке — вечером, на парковке перед недавно открывшимся супермаркетом, за городом. С некоторых пор чиновники боялись принимать на рабочем месте даже цветы.

Надо сказать, что Людмила Степановна осталась довольна проявленным к ней вниманием: стала еще мягче, еще радушнее, еще заботливее. Прямо мать родная! Несколько раз, когда он оказывался в ее кабинете, даже пыталась завести разговор по душам. Однако бдительности и настороженности Вадима это не притупило, и дистанцию сокращать он не собирался.

Но здесь случилось еще одно событие: буквально неделю назад он выиграл тендер, на который, честно говоря, не рассчитывал. Из достоверных источников стало известно, что дело увенчалось успехом благодаря прямому лоббированию интересов «Интермедсервис» все той же Людмилой Степановной. А вот это уже никак не вписывалось в негласные правила игры. У него есть свои каналы, свои связи, свои доверенные люди, которые играют ключевую роль в таких делах. Теперь же они могут решить, будто он что-то затеял и играет за их спиной. А это уже грозит потерей репутации.

Необходимо было как можно скорее встретиться с Балай для разговора, чтобы спросить напрямую, для чего затеяна эта игра, правила которой ему не известны. Решился ей позвонить. Из туманного разговора понял, что чиновница также жаждет встречи, и состояться она должна в самое ближайшее время. Так что сегодняшний ее звонок и приглашение в Марьяливо оказались лишь отчасти неожиданными. Смело, конечно, со стороны Людмилы Степановны приглашать малознакомого человека в дом, но не на парковке же разговаривать о серьезных вещах!

Нажав на кнопку домофона, Ладышев дождался ответа, толкнул калитку, прикрыл ее, не защелкивая, и зашагал по освещенной дорожке к крыльцу двухэтажного дома. По всему было видно, что хозяева вселились не так давно: территория не облагорожена, у забора накрытые пленкой стройматериалы. Тем не менее, все аккуратно сложено, вычищено, присыпано свежим пушистым снежком. Из-за темноты рассмотреть и оценить дом снаружи не представлялось возможным (купив участок, Вадим стал испытывать к загородной архитектуре вполне понятный интерес).

Быстро поднявшись на крыльцо, он оказался на небольшой открытой террасе. Тут же распахнулась входная дверь, и в проеме появилась хозяйка.

— А мы уж заждались, Вадим Сергеевич! — добродушно пожурила она гостя.

— Добрый вечер! Простите за опоздание. Пробки предновогодние, очень сложно передвигаться по городу… Вот, это вам, — протянул он букет и увесистый пакет. — С наступающим!

— Спасибо, Вадим Сергеевич! Право, мне неудобно, — смущенно повела плечами Людмила Степановна и, кокетливо склонив голову, показала идеальную укладку. — Ах, какие чудные розы! — глянула она на бутоны. — Мой любимый цвет… Вы — прелесть! Ну, что же мы стоим на пороге? Проходите! — опомнилась она, отступив внутрь.

— Спасибо за приглашение, — поблагодарил Ладышев и тактично заметил: — Эти предновогодние хлопоты, суета… Право, может быть, вам не стоит себя сегодня утруждать.

— Проходите, проходите! И только посмейте отказаться от чашки чаю! — шутливо пригрозила она и добавила многозначительно: — Нам ведь есть о чем поговорить, не правда ли?

Похоже, Людмила Степановна была настроена на серьезную беседу.

— Ну хорошо, на чашку чаю уговорили, — Вадим стал расстегивать дубленку. — Я смотрю, вы не так давно достроили дом?

— Да, летом заселились. Стройку еще покойный супруг начал, несколько лет простояла крытая коробка, все душа к ней не лежала. Остались ведь вдвоем с дочерью, без мужской поддержки. Но надо было как-то жить… Женщина, если потребуют обстоятельства, горы свернет. Жаль, не все успели сделать до зимы, территорию не привели в порядок. Работа, некоторая стесненность в средствах, — посетовала она. — Вы ведь понимаете, насколько далеки от реальной жизни зарплаты работников бюджетной сферы.

«Да уж… На одну зарплату чиновника, пусть и высокого ранга, дом не построишь, — усмехнулся про себя Вадим. — Уже ближе к теме».

— Я с удовольствием покажу вам дом, но еще лучше это сделает моя дочь. Проходите в гостиную, она вас уже заждалась, — лукаво подмигнула Балай и легонько подтолкнула Вадима к широко распахнутым дверям.

Не успев даже предположить, кто его мог там заждаться, Ладышев сделал несколько шагов и замер: в кресле перед большим плоским экраном телевизора с пультом в руках сидела… Кира.

— Привет! — лениво бросила она ему, переключилась на музыкальный канал, аккуратно положила пульт на край сервированного закусками столика, неторопливо встала, подошла, смахнула с его свитера невидимую соринку. — Вчера ты меня сильно разочаровал, можно сказать, обидел. Но я готова тебя простить. Как-никак, Новый год на носу, не начинать же его в ссоре. Да и мама расстроится. Я ей много о тебе рассказывала.

— Как… мама? — ошарашенно выдавил Вадим. — И что ты ей рассказывала?

— Все. Людмила Степановна, ко всему прочему, еще и самая обыкновенная мама. А я — ее единственная дочь.

— Но ты никогда не говорила о матери, и фамилия у тебя другая! Терентьева.

— От папы досталась. А разве имело значение, чья я дочь?

— Не имело… — пытаясь прийти в себя, выдавил Вадим.

«Еще как имело!!! — тут же подумал он. — Знал бы, на пушечный выстрел не приблизился бы! Теперь ясно, что это ловушка!»

— И все-таки что с тобой случилось? — между тем продолжила Кира. — Я ведь вчера тоже приглашала тебя в гости. А ты мало того что отказался, так еще и наговорил невесть чего… Хорошо, что мама всего не знает, а то…

— А то что? — спросил он, лихорадочно обдумывая, как теперь себя вести.

— Ну, ты сам догадайся. Вообще-то мама — добрый и отходчивый человек, зла никому не желает. Но уж я-то знаю, чего стоит ее разочарование.

— То есть?

— Что-то ты сегодня туго соображаешь, — усмехнулась девушка. — Ты должен понимать: она может тебе либо помочь, либо создать немало проблем.

— И чтобы поставить меня об этом в известность, нужно приглашать к себе домой? По-моему, я вчера ясно дал понять: между нами все кончено.

— Мало ли что придет в голову выпившему человеку, — перебила его Кира и пожала плечами. — Я тоже могу что-то ляпнуть, а затем сожалеть.

— А если я не сожалею?

— Мой тебе совет: не торопись с окончательными выводами, — неожиданно стала серьезной девушка. — У мамы на тебя далеко идущие планы.

— Ах, Кирочка! Посмотри, какие чудные розы нам привез Вадим Сергеевич! — появилась в гостиной восторженная Людмила Степановна. — Какая красотища! Вы не поможете? — недвусмысленно показала она взглядом на большую, наполненную водой хрустальную вазу с цветами.

— Да, конечно, — перехватил вазу из ее рук Ладышев. — Куда поставить?

— Вот сюда, — хозяйка быстро пересекла гостиную и показала на длинный комод, уставленный фотографиями и статуэтками. — Нет, лучше сюда, — суетливо переместилась она к большой искусственной елке в углу комнаты. — Ставьте, ставьте на пол, здесь самое видное место. Новый год, елка, Дед Мороз и розы! Ах, Вадим Сергеевич, если бы вы знали, как я мечтала о подобном натюрморте в юные годы! Как молоды мы были, как искренне любили… — театрально произнесла она и, скрестив руки на груди, прикрыла глаза. — Да-да, наше поколение тоже было молодо, романтично и не торопилось решать важные жизненные вопросы, считая, что впереди еще целая жизнь! Но время пролетает так незаметно, поверьте мне! Вот уж и дочь выросла… Ну, да что это я, присаживайтесь, — снова засуетилась Людмила Степановна. — Мы, между прочим, готовились. Ради такого гостя Кирочка испекла печенье, — показала она рукой на столик. — Вы присаживайтесь, не стесняйтесь!

— Спасибо, я не голоден.

— Нет-нет! Только попробуйте отказаться! Покойный Василий Михалыч, Кирочкин папа, очень любил это печенье… Женщина должна уметь все. Я придерживаюсь традиционных взглядов: муж в семье — добытчик, кормилец, защитник. Жена — хозяйка. На ней — уют, забота о детях. Вы со мной согласны? — заглянула она ему в глаза.

— В целом согласен, — отвел взгляд Вадим.

Ни печенья, ни дальнейших разговоров не хотелось. Хотелось одного — бежать отсюда! Без слов, без объяснений.

— Вот видите! — обрадовалась Людмила Степановна. — Я и не сомневалась, что такой серьезный, деловой мужчина, как вы, не думает иначе. К тому же я хорошо знала вашего покойного отца. Какой был красавец, какой умница, какой профессионал! Мы до сих пор рекомендуем обучать студентов по методикам профессора Ладышева. А как Сергей Николаевич любил свою молодую жену, вашу мать! Об этом легенды по институту ходили! Как поживает Нина Георгиевна? Здорова?

— Давление иногда шалит, но в целом все нормально, — снова слегка растерялся Вадим. — Вы с ней знакомы?

— Нет, что вы! Как могла молодая ассистентка быть вхожа в профессорские круги? Нет-нет. Это невозможно. Я лишь издалека могла любоваться счастливой семейной парой. Правда, мне так и не удалось защититься, позвали работать в Минздрав. Но я вправе считать Сергея Николаевича своим учителем. Мне было очень приятно узнать, что вы — сын профессора Ладышева. Но в жизни никогда не поздно что-то изменить! А приезжайте к нам завтра с Ниной Георгиевной! Вместе встретим Новый год, познакомимся, вспомним былое.

— Нет! — мгновенно отреагировал Вадим. — Маму недавно выписали из больницы, и ей противопоказаны любые встречи. Только близкий, устоявшийся круг. Ей нельзя волноваться, — добавил он тоном, не терпящим дальнейшего обсуждения.

— Жаль, — разочарованно протянула Людмила Степановна. — Ну, тогда, может быть, вы один нас порадуете?

— Спасибо, но у нас традиция — Новый год встречать только в семейном кругу.

— Что ж, это похвально… — хозяйка о чем-то задумалась. — Кирочка, ты не могла бы сходить на кухню, посмотреть чайник? — выразительно взглянула она на дочь. — Закипел уж, поди.

— Да, мама, конечно, — с плохо скрытым недовольством кивнула та и исчезла за дверью.

— А мы пока продолжим разговор, — Балай взяла небольшую паузу: брови ее сошлись на переносице, лицо напряглось, стянутые губы превратились в подобие сморщенного яблока. Ладышев даже поразился такой быстрой перемене. — Вадим Сергеевич, предлагаю поговорить прямо, без отступлений и реверансов. Я знаю, что вы с Кирой давно встречаетесь, и, честно говоря, поначалу меня это не сильно обрадовало. Но я долго за вами наблюдала, собрала кое-какую информацию и сумела убедиться, что вы — достойный человек. К тому же сердцу не прикажешь, и для меня как для матери главное — личное счастье дочери.

— В этом нет ничего удивительного: для любой матери важно счастье детей, — Вадим сделал вид, что не понимает, куда она клонит.

— Именно поэтому я приняла решение оказывать вам и вашему делу посильную помощь. Уверена, вы успели это прочувствовать, — добавила она многозначительно и продолжила: — Не скрою: мне бы хотелось, чтобы ваше дело стало нашим общим. Вы должны понимать, что после некоторых событий для вас может зажечься зеленый свет практически по всем направлениям.

Вадим усмехнулся про себя. Такая прямолинейность была для него несколько неожиданна.

— Так что не стоит затягивать…

— Что затягивать? — он снова сделал вид, что ничего не понимает. — Простите, но что вы подразумеваете под некоторыми событиями?

— Вашу скорейшую свадьбу, — с легким укором отчеканила женщина. — Вы — человек свободный, Кирочка — молодая, красивая, образованная девочка из приличной семьи. Чем не пара?

Вадим деланно задумался.

— Браки свершаются на небесах, — наконец высокопарно ответил он. — А как же любовь? Вы о ней ни разу не упомянули.

— Ах, бросьте, Вадим Сергеевич! — скривилась Людмила Степановна. — К чему поднимать в деловом разговоре такую тему? Я внимательно изучила ваш образ жизни и поняла: вы, как и я, не способны любить. Но в вашем положении как-то уже несолидно довольствоваться легкодоступными девочками на ночь. Крепкая семья — это тоже бизнес, согласитесь.

— Возможно. И все же мне кажется, что семья — это в первую очередь желание обоих, и если уж сравнивать ее с бизнесом, то любовь здесь первостепенна. Это как устав, основополагающий документ.

— А вы, оказывается, романтик, — пришел черед усмехнуться Балай. — Или желаете таким казаться? Что ж, я не ждала от вас согласия прямо сейчас: понимаю, что для принятия серьезного решения нужно какое-то время и убедительные аргументы. С моей стороны один аргумент уже выдвинут. Я имею в виду прошедший тендер. Кстати, итоги любого тендера всегда можно пересмотреть…

— Безусловно, были бы причины, — понимающе кивнул Вадим и тут же стал абсолютно серьезным. — Боюсь, Людмила Степановна, что первый рабочий день в новом году вам придется начинать именно с пересмотра итогов тендера. Вчера я расстался с вашей дочерью и не собираюсь ничего менять. Так что, — развел он руками, — простите, если разочаровал, но нам больше нечего обсуждать. Извините, мне пора.

В этот момент у Вадима зазвонил телефон. Он быстро прошел через гостиную и едва не столкнулся с притаившейся за дверью Кирой.

— Да, дорогая… — нажал он клавишу ответа. — Я уже освободился, но не волнуйся, я подожду.

Сбросив хозяйские шлепанцы, он обулся, стянул с вешалки дубленку.

— Никудышная из тебя охотница, Кира, — обернулся он к застывшей за спиной девушке. — Ничему тебя мама не научила. Прощай.

Закрыв дверь за стремительно ретировавшимся гостем, Кира вернулась в комнату, присела на диван, нашла пульт телевизора, взяла из вазочки печенье, надкусила его.

— Зря ты все затеяла, мама. Я ведь предупреждала, что ничего не выйдет. Человек он непредсказуемый, — произнесла она наконец. — Еще и унизил напоследок, сволочь…

— Н-да… Не удалось тебе его зацепить. Правду Ладышев сказал: не в меня пошла, — согласилась Людмила Степановна. — А вот он — весь в своего придурочного папочку! Ну да ничего, еще не вечер. Я ему устрою райскую жизнь — сам на коленках приползет! — сузив глаза, добавила она с неприкрытой злобой.

— Забудь, мам, — равнодушно посоветовала дочь и снова потянулась к печенью. — Если честно, то мне он никогда особо не нравился. Зануда. Все по правилам, по расписанию. Если бы не ты, я бы еще весной его забыла… Ладно, поеду в клуб. Что теперь зря дома сидеть?

— Тебе бы все по ночным клубам шастать! А о том, что замуж давно пора выходить, мать должна заботиться? Хватит, накушались! Сама копейку к копейке всю жизнь собирала, по три года в одних туфлях ходила! А папенька твой в это время на профсоюзных собраниях отсиживался, светлое будущее строил! Все о ком-то заботился, ради кого-то пороги обивал! Только не о нас с тобой думал!

— Да ладно, успокойся, — без всяких эмоций посоветовала Кира. — Зато квартиру долго ждать не пришлось, сама рассказывала.

— Так вот, чтобы не пришлось ждать не только квартиру, но и всех остальных благ, надо выходить замуж с умом! Хотя что с тобой говорить, — раздосадованно махнула рукой мать. — Ничего ты не понимаешь в жизни. Кто ему звонил, не расслышала? — вернулась она к теме Ладышева.

— До-ро-га-я, — передразнив Вадима, фыркнула дочь. — Никогда не поверю, что у таких, как он, может быть дорогая.

— Примерно в девятнадцать звонили… — взглянула на часы хозяйка. — После праздников узнаем, кто такая…

Дети — девятилетний мальчик и девочка пяти лет — заждались крестную.

— Ура!!! Тетя Катя приехала! — с порога услышала она их радостные вопли.

Позволив гостье снять пальто и обувь, они тут же потянули ее в гостиную хвастаться наряженной елкой и развешенными по дому новогодними атрибутами.

Распаковав привезенные подарки, какое-то время Катя провела в детской: собирали pazzl, строили железную дорогу, рисовали. С непривычки подустав от общения с говорливыми и весьма активными крестниками и уже поглядывая на часы, она решила все же попить с хозяйкой чайку и спустилась на кухню. Но перед этим позвонила Вадиму и предупредила, что задержится еще как минимум на полчаса.

Обеденный стол на кухне был накрыт новогодней скатертью, на столе стояли тарелки с таким же рисунком, свечи, бокалы. Даже бумажные салфетки были подобраны в тон! Красиво, уютно, празднично. С любовью.

— Ох и хозяйственная ты, Валька! — не удержалась от похвалы Катя и осторожно уточнила. — А где Толик-то?

— Проблемы у него какие-то на складе. Машину с изюмом разгружали всю ночь. Под утро заявился, поспал немного и снова умчался. Я толком и не поняла, куда… Катя, я давно хотела спросить: ты всерьез решила развестись с Виталиком?

— Конечно, всерьез, — удивилась та вопросу. — Разве можно развестись в шутку? Жениться — да, о таком слышала. Но разводиться… Бывают, конечно, случаи, когда это делают понарошку: к примеру, квартиру хотят получить. И не одну, а сразу две. Или другие какие причины. Но это тоже не в шутку, жизнь заставляет. Я, Валя, подала на развод по-настоящему и почти два месяца живу одна.

— А ты подумала, что свято место пусто не бывает? — разлив чай по чашкам и пододвинув вазочку со сладостями, хозяйка присела напротив. — Только представь: кто-то живет в твоей квартире, спит в твоей кровати. Тебе не жалко? Если дело лишь в том, что он завел любовницу, — опустила она глаза, — то ты совершаешь большую ошибку. Мужчины, они… Природа у них такая…

— Валь? Ты… Это мне говоришь ты?! — округлила глаза Катя. — Никогда бы не подумала!

— Одиннадцать лет назад, еще когда замуж выходила, я и сама так не думала, — вздохнула хозяйка. — Но семейная жизнь вносит коррективы. Это в первый раз тяжело пережить измену, во второй раз гораздо легче, поверь мне.

— Я всегда подозревала, что Анатолий…

— Правильно подозревала, — кивнула Валентина. — Как утверждает одна моя приятельница, девяносто процентов семейных мужиков реже или чаще ходят налево. Я к этому уже давно отношусь философски: погулял и вернулся. Ну, и желательно, чтобы детей на стороне не нажил. А в остальном… В остальном все замечательно: дом — полная чаша, дети счастливы, что постоянно видят отца.

— А ты? — в упор посмотрела на хозяйку Катя. — Ты счастлива от того, что твой муж неизвестно где и с кем?

— А я об этом стараюсь не думать и сплетен не слушаю, — опустила та голову. — Так проще. Нервы крепче. — А как ты в первый раз узнала? Кто-то рассказал?

— Никто мне ничего не рассказывал. Все до банального смешно и просто получилось. Лет семь назад приехала я к Толе в офис — визу оформляла, надо было поставить печать на справку, якобы у него работаю. А он в это время вместе с сотрудниками в комнате переговоров поздравлял кого-то с днем рождения. Возьми и скажи мне: печать в столе, в таком-то ящике. Я печать шлепнула, сижу, жду его, чтобы подписал. Скучаю. А в верхнем ящике ключ торчит. Открыла я его, потянула на себя — а там фотографии. Много фотографий! Такая то-о-о-лстая стопка! — усмехнувшись, подняла она руку над столом. — И на всех — он с одной и той же дамочкой: в Риме, в Амстердаме, в Праге, откуда вернулся неделю назад. А ведь уверял, что один летал и исключительно по делам.

— И что ты?

— Выбрала несколько самых пикантных, закрыла стол, уехала в посольство. Вернулась домой — мы тогда еще на Партизанском жили — наревелась, в сердцах стала его вещи собирать. А потом присела, подумала, глянула на спящего Никитку (Аленки-то тогда еще не было) и поняла, что нельзя его без отца оставлять, надо как-то иначе действовать. А вдруг на самом деле уйдет? Вдруг давно мечется, не решается сделать выбор? А я его сама к этому выбору подтолкну? Кстати, твои же слова тогда здорово помогли: «никогда и никого нельзя ставить перед выбором, потому что выбор может оказаться не в вашу пользу».

— Разве я когда-то такое говорила? — удивилась Катя.

— Газета на столе с твоей статьей лежала, как раз из почтового ящика достала. В общем, уцепилась я за эту фразу и решила: у нас ребенок, и я не позволю ему остаться без отца из-за какой-то вертихвостки. Но и закрыть глаза на это было нельзя.

— И дальше?

— Ахиллесова пята Толика — деньги, он сам не раз в этом признавался. Короче, разложила я его шмотки по местам, собрала в сумки свои вещи, Никиткины, привела себя в порядок, создала романтическую обстановку для ужина при свечах. В общем, удивился мой муженек, расслабился, а я возьми да и скажи прямо в лоб: ужин прощальный, так как знаю о любовнице, а потому ухожу вместе с сыном к родителям. Временно, пока он жилье себе не подыщет, так как квартира моя, бабушка завещала. Дом тогда еще даже строить не начинали. Бизнес Толика полностью от отца зависел, и, конечно, огласки своих амурных похождений ему не хотелось.

— Н-да, — задумалась Катя. — Выбора ты тогда ему не оставила.

— А то! Он сразу в ступор впал, едва не подавился! Стал отнекиваться, даже голос повысил: как я могла такое придумать! А я перед ним фотографии на стол… И вот здесь уже его едва кондрашка не хватила, настолько все было неожиданно. Давление подпрыгнуло! Не поверишь, даже спасать пришлось: валерьянка, таблетки, — усмехнулась Валентина. — Прощения просил, едва на коленях не ползал, умолял отцу ничего не рассказывать. Клялся: больше никаких любовниц, главное для него — семья! Я тогда его пожалела, родителям, конечно же, ничего не рассказала. Через два года Аленка родилась.

Хозяйка сделала паузу и тяжело вздохнула.

— А через полгода умер папа. С тех пор все и понеслось. Власть поменялась. Знаю, чувствую, что у него кто-то есть, но помалкиваю.

— То есть вот так, с твоего молчаливого согласия, он развлекается, а ты терпишь?

— А что мне остается делать? — нервно отреагировала Валентина. — Хорошо тебе рассуждать, когда детей нет. А мне куда с ними?

— Послушай, так ведь тебе есть куда! У тебя квартира осталась на Партизанском! — подсказала Катя.

— И что дальше? Я с детьми буду ютиться в двух комнатах, а он здесь развлекаться? Дудки!.. Да и не отдаст он мне детей… Заикнулась как-то, так сказал: собирай вещи и вали, дети останутся здесь. Или должна принять все, как есть, или выметаться. Теперь уже он не оставил мне выбора.

— И как ты с ним живешь? — впечатлившись услышанным, посочувствовала Катя.

— Так и живу. Даже ты, видишь, ничего не знала и ни о чем не догадывалась.

— Не догадывалась. Честно говоря, рассказал бы кто другой — не поверила. Да и сейчас не до конца верю… Если бы не… — начала она фразу, но тут же осеклась.

А ведь едва не проговорилась, что видела вчера Анатолия в клубе с какой-то девицей.

— Если бы не что? — подозрительно посмотрела хозяйка.

— Да так, ничего, — Катя опустила глаза. — И долго ты так жить собираешься? Валь, ты же себя губишь! Ведь это же пытка! Каждодневная изуверская пытка!

— Пытка, — согласилась Валентина. — Но здесь не тебе меня судить. Каждому свое. Пусть дети подрастут, там видно будет.

— Я бы так не смогла.

— А я смогла. И ты знаешь, когда ни о чем плохом не думаю, мне даже нравится так жить: заниматься домом, детьми. Ко всему можно приспособиться. Потому и хотела у тебя спросить: а не поспеши ла ли? Твой Виталик совсем не похож на Толю: и мягче, и терпеливее. Ему ведь тоже рядом с известной журналисткой непросто. Ну собрала вещи, ну ушла, ну проучила. Может, и хватит, пора вернуться? Развестись в твоем положении — оно, конечно, проще всего. Вот только где в наше время другого такого мужика найдешь?

— А зачем его искать? Такого… — перебила Катя. — Чтобы как ты жить?

— Лучше подумай о том, что на свою журналистскую зарплату ты ни квартиры нормальной не купишь, ни машины. Ни шубы новой. Вот скажи, где твоя шуба? Зима за окном, а ты все в курточке бегаешь. Что у тебя останется после развода?

— Уважение к себе, — после долгой паузы ответила Катя. — И для меня это гораздо важнее, чем машина, квартира, шуба. И мужчина найдется, если судьба. Не такой, как был, а настоящий. Извини, Валя, не хочется мне сегодня чаю, — отодвинула она чашку. — Пойду, за мной уже приехали, — покинула она кухню и стала быстро собираться. — С детьми прощаться не буду, поцелуешь их за меня.

— Да подожди ты, глупая! — подхватилась хозяйка. — Пойми ты: я за тебя переживаю! Ну куда ты такая? Ну кому ты нужна? К тому же бездетная!.. Ой, извини, извини меня, дуру, — тут же прикрыла она рот ладошкой.

— А за что извинять? — обмотав шарф вокруг шеи, Катя набросила куртку. — Детей мне на самом деле Бог не дал. Но, может, оно и к лучшему… Зато у Виталика будут дети, пусть от другой женщины.

— Да что ты такое говоришь? Они с Толиком уже все варианты перебрали, как тебя вернуть. Даже твоего отца решили поднапрячь! Ты что, собственному отцу зла желаешь?

— Валя, о каком зле ты говоришь? — пристально посмотрела ей в глаза Катя. — А ну-ка рассказывай, что они придумали!

— Да ничего такого… — опустила глаза Валентина. — Слышала, что говорили об автомойке. Мол, деньги в нее Виталик вкладывал. Помогал тестю, как близкому родственнику. А если перестанут быть родственниками — то и отношения другие. Сейчас ее можно выгодно продать, в хорошем месте стоит.

— Неужели Проскурин так низко пал? Ведь он знает, что значит для отца автомойка! Он ее своими руками отстраивал, кирпичик к кирпичику, все согласования, все проверки… Нет, не может быть… — растерянно принялась она теребить шарф.

Самому Виталику такое в голову не пришло бы. Вот оно, влияние Толика. Не зря о Замятине говорят, что он родную мать ради выгоды продаст.

— Ты только меня не выдавай насчет отца, — испугалась Валентина. — Они и не догадываются, что я их разговор подслушала. Толик, если узнает, точно из дому выгонит! Не выдавай меня, Катя, — и она так умоляюще посмотрела ей в глаза, что сердце зашлось от жалости.

«Боже мой! — поразилась Катя. — Во что же мужчина может превратить женщину! Растоптать, унизить…»

— Не бойся, не выдам… Толик знал, что я сегодня приеду?

— Знал… Просил поговорить. Но я и сама давно хотела с тобой встретиться, — в который раз за вечер опустила глаза Валентина. — Переживаю за тебя. Ну как ты одна будешь?

— Как-нибудь. Ладно, спасибо за заботу. С наступающим! — махнула рукой Катя и исчезла за дверью.

Вадим быстрым шагом дошел до незапертой калитки (ай да молодца — как предусмотрительно оставил путь к отступлению!), сел в машину и рванул прочь из Марьяливо.

«Видно, кто-то есть на небесах, если я не купил здесь участок! — думал он, сворачивая на Боровляны. — Вот тебе и подарочек к Новому году!»

Остановившись в каком-то перелеске у поселка, он погасил фары, опустил стекло и закурил. Надо было немного поостыть, привести в порядок мысли. Время позволяло: Катя предупредила, что задержится еще на полчаса. В самый раз, надо сказать, позвонила.

«Неприятно, но зато не осталось никаких вопросов, — пытался он себя успокоить, не в силах отделаться от мыслей об интригах Балай. — Надо как-то заставить себя об этом не думать. Лучше потом, после Нового года, на свежую голову…»

Как ни странно, из всего сказанного Балай его больно зацепила фраза, что он не способен любить. Ошиблись вы, Людмила Степановна: он всегда был и остается романтиком, который хочет, способен любить и, кажется, любит. Потому, не задумываясь, и назвал Катю «дорогая». Пусть слышат! Есть еще много приятных, нежных слов, которые ему нравятся, которые он научится произносить. Например, милая…

Вадим улыбнулся, загасил сигарету, включил фары, поднял стекло и выехал на асфальтированную дорогу.

Катя уже ждала его на перекрестке.

— Полчаса еще не прошло. Почему не позвонила? — упрекнул ее Вадим. — Замерзла? — заботливо нажал он тумблер подогрева сидений.

— Немножко, — благодарно улыбнулась она. — Я раньше ушла.

— А что так?

— Да разговор у нас с Валентиной к концу не заладился, — вздохнула Катя.

— Еще тепла добавить? — продолжал он о ней беспокоиться. — Ветер ледяной. Кстати, все хотел спросить: ты почему до сих пор в куртке ходишь?

— Я тут, пока тебя дожидалась, все пыталась понять, — оставив его вопрос без ответа, задумчиво уставилась она в стекло, — что такое семья? Может, правы те, кто говорит, что в наше время семья себя изжила? Кого ни возьми — Колесниковы, Полевые, Замятины — у всех что-то не так, — опустила глаза Катя, — что-то неправильно.

— А кто знает, как оно — правильно? Сколько семей, столько и правил, — заметил Вадим.

— Слушай, может, я и вправду дура? — задала она неожиданный вопрос. — Ну, живут же люди как-то без любви, держатся друг за дружку, терпят, приспосабливаются. Та же Валя прекрасно знает, что Толик ей изменяет, но предпочитает этого в упор не видеть, не слышать, занимается детьми, хозяйством. И вопросом, что такое счастье, не задается. А вот я — ра-а-а-з! — одним махом собственными руками взяла и все разрушила! Скажи, если со стороны посмотреть, то я кто, разрушительница? — повернулась она лицом к Вадиму.

— Если задаешь такие вопросы, то возможно, — нахмурился тот и надолго замолчал.

Как и Катя. От царившего в салоне до поездки предпраздничного настроения не осталось и следа. Каждый думал о своем.

— Извини. Какой-то бесконечно длинный, полный открытий день. Видно, я устала, — наконец прервала она затянувшееся молчание.

— Не за что извиняться. Я тоже устал и хочу спать. Сейчас отвезу тебя домой.

— Хорошо, — кивнула она и внимательно посмотрела на Вадима: — У тебя тоже какие-то неприятности?

— С чего ты взяла?

— Ты был другой до Марьяливо.

— Ты тоже была другая до Боровлян, — заметил он и добавил: — Зря мы в эти края поехали.

— Наверное… Знаешь, лучше высади меня где-нибудь поближе к метро или к сотому автобусу. Я хочу прогуляться.

— Нет. И не проси, не уговаривай. Довезу до подъезда. Так мне будет спокойнее. Если очень захочется — погуляешь на балконе.

«А ведь еще утром предлагал переехать к нему», — подумала Катя отстраненно.

До улицы Чкалова доехали молча.

— Я тебе еще позвоню, — Вадим проводил ее до подъезда, поцеловал в лоб и вернулся к «Range Rover».

…Около часа ночи Катя выключила ноутбук и посмотрела на улицу: в доме напротив почти не осталось светящихся окон.

«Хорошее Генка прислал поздравление — теплое, нежное… Вот только напрасно он на что-то надеется», — с грустью подумала она и, плеснув в стакан минералки, подошла ближе к окну.

Редкие прохожие быстро двигались по тротуарам, отбрасывая меняющиеся по длине тени.

«А Вадим так и не позвонил… Холодно как-то, — зябко повела она плечами. — Весь день было тепло, а сейчас холодно. И не потому, что успела замерзнуть и никак не удается согреться… Душе холодно… Не позвонил… Надо идти спать…» — поставила она стакан в мойку и выключила на кухне свет.

В этом момент завибрировал лежавший на столе мобильник, включилась голубоватая подсветка дисплея.

«Не спишь?» — прочитала она и тут же ответила: «Нет».

Почти сразу же раздался звонок.

— Привет… Я обещал позвонить.

— Привет… Я думала, ты уже спишь.

— Не спится.

— Странно. Ты так торопился домой.

— Торопился, — тяжело вздохнул он. — Извини, что не смог совладать с настроением. В Марьяливо у меня тоже случился неприятный разговор. Даже забыл, что хотел спросить… Ответь, с чем у тебя ассоциируется Новый год?

— Ну как с чем? — не включая света, Катя присела на стул, оперлась на стену и запрокинула голову. — Елка, апельсины, подарки… Ой, я совсем забыла про елку! — спохватилась она. — Хотя… Зачем она мне здесь? Все равно к отцу поеду.

— Катя, я хочу предложить тебе встретить Новый год вместе, — неожиданно произнес он. — Ты не против?

— Не против, — ответила она после небольшой паузы.

— Уф-ф-ф, — выдохнул он с облегчением. — Так боялся, что откажешь.

— Почему?

— Да расстались как-то нехорошо. Видно, и вправду устали. Немножко.

Катя улыбнулась.

— Похоже на то… Вот только не знаю, как теперь сообщить отцу, что не приеду.

— Заедем завтра днем, поздравим и все объясним.

— И как мы ему объясним?

— Так и скажем, что ты будешь встречать Новый год со мной и моей мамой.

— Как с мамой?

— Новый год мы всегда встречаем с мамой, я уже говорил. Она у меня одна, ты же знаешь, — словно извиняясь, добавил он.

— А маме я праздник не испорчу?

— Да для мамы это будет самым желанным новогодним подарком! Она мне еще в четверг о тебе все уши прожужжала. Настоящий приступ восторга случился! — довольно рассмеялся он.

— Так уж и восторга, — недоверчиво уточнила Катя.

С каждым услышанным словом на душе становилось теплее.

«Если бы сейчас он вдруг оказался рядом… А ведь я хочу этого… Очень», — подумала она, отчего стало еще теплее. Почти горячо.

— Завтра сама услышишь. Лучше ответь: почему все, с кем бы я тебя ни знакомил, сразу начинают испытывать к тебе самые светлые чувства? Кого ни возьми: мама, Андрей. Даже Зина! На пушечный выстрел никого из барышень не подпускала, а вчера была готова уволиться, если тебя не найду!

— Ты серьезно?

— А ты думаешь, шучу? И что у тебя за талант такой — с первой минуты всех обаять? Даже меня!

— Сам напросился на знакомство, — насмешливо напомнила она.

— Сам, отрицать не буду. И знаешь, очень этому рад. Самый верный поступок за весь год, — добавил он чуть тише. — Я сегодня понял, что в сравнении с ним все остальные теряют свою значимость… Больше всего на свете я сейчас хочу оказаться рядом с тобой.

— И я хочу, — не удержалась Катя.

— Тогда вызываю такси, — обрадовался он. — Жаль, сам за руль сесть не могу, выпил стаканчик виски.

— Вадим… В таком случае, может, не стоит? — осторожно предложила она. — Мы в самом деле устали за сегодняшний день. С учетом непростой завтрашней встречи с отцом да еще предстоящей новогодней ночи не мешало бы выспаться. Должен же кто-то из нас двоих трезво мыслить, — шуткой смягчила она отказ. — К тому же вдруг ты с утра передумаешь встречать со мной Новый год?

— Не дождешься. Я хорошо подумал. Целых четыре часа думал. С тех пор, как мы расстались, — снова стал серьезным Вадим. — …А что на тебе сейчас надето? — неожиданно спросил он после паузы.

— Халат.

— А под ним?

— Ночная рубашка. С рукавами. А что?

— Неправильная рубашка. Ты всегда в ней спишь?

— Всегда. В ней как-то теплее. Особенно сейчас, когда сплю одна.

— А раньше?

— И раньше спала в сорочке.

Вадим вздохнул.

— Ладно… Когда за тобой завтра заехать?

— Пока не знаю. Ближе к двенадцати. Последняя ночь в уходящем году… Пойдем спать?

— Пойдем.

— Спокойной ночи!

— Я тебя целую. Спокойной ночи!

— И я… — добавила Катя и еще долго с улыбкой смотрела на погасший дисплей телефона…

8

«Что бы такое надеть?» — первая мысль, с которой Катя проснулась, завладела всем оставшимся до приезда Вадима временем. Ничего путного в голову не приходило. Высушив и уложив волосы, она нанесла на лицо легкий слой тонального крема, подкрасила ресницы и направилась к распахнутому шкафу.

«Н-да… Негусто у меня нарядов для встречи Нового года… в узком семейном кругу. В новом кругу, — поправила она себя, по очереди прикладывая перед зеркалом плечики с одеждой. — С отцом было бы проще, вполне достаточно новой кофточки к джинсам», — вздохнула она, откладывая на диван очередной комплект.

В шкафу оставался лишь упакованный в целлофан наряд, купленный летом в Турции. Так и висел с биркой.

«Вряд ли сегодня кстати так выряжаться. Красиво, но спина открыта, слишком по-вечернему. Как воспримет это Нина Георгиевна, одному Богу известно!» — вздохнула она, покрутившись перед зеркалом.

Примерку прервал долгий звонок в дверь.

«Ну вот! Не успела!» — набросив халат, раздосадованно подумала она.

На площадке с большой коробкой и пакетом стоял Вадим.

— Привет! Ты чего так долго не впускаешь? — переступив порог, пробурчал он, чмокнул Катю в щеку и поставил коробку на пол. — Полгорода за этими кастрюлями объездил: все размели к Новому году! Раз уж ты не желаешь ко мне переселяться, придется мне иногда здесь столоваться. Давай распаковывай, — открыв шкаф, чтобы спрятать верхнюю одежду, показал он глазами на коробку.

— Сумасшедший! — всплеснула руками Катя, рассмотрев рисунок на коробке. — Куда же я все эти кастрюли пристрою? Кухонька крошечная.

— Пристроим, — успокоил Вадим. — Выбросим весь хлам — и все поместится.

— Без разрешения Арины Ивановны? — задумалась она. — Нет, нельзя. Я здесь не хозяйка.

— В таком случае тебе придется переселяться на Сторожевку. Да, сегодняшнюю ночь проведем у меня. Даже не сопротивляйся. А что это? — заглянул он в разрез распахнувшегося халата. — Дай посмотреть, что за красота.

— Да так, гардероб перебирала… — смутилась Катя и отступила в глубь комнаты. — Не могу подобрать ничего подходящего для вечера. Извини, не успела ни переодеться, ни прибраться.

— Извиняю, только дай посмотреть. Ну пожалуйста, — игриво заканючил Вадим.

Сделав шаг, он коснулся рукой полы халата и, поняв, что сопротивления не последует, осторожно развязал пояс, обнажил плечо.

— Ничего себе! — едва не присвистнул он, полностью освободив женскую фигуру от халата. — И ты хочешь сказать, что это не подходит для встречи Нового года?

— Сомневаюсь, — окончательно смутилась и покраснела Катя. — Как твоя мама воспримет, сомневаюсь…

— Если учесть мамину склонность к истинно женскому стилю одежды, ты очаруешь ее в очередной раз. Можешь не сомневаться! — заявил он убежденно. — К тому же все на месте: бюст, талия, бедра… Поверь, ее не смутит даже небрежно сброшенная бретелька. Вот так, — опустил он тонкий жгут материи. — А еще лучше обе, — аккуратно стянул он бретельку с другого плеча и лукаво улыбнулся. — Ах да, забыл еще об одной вещи, — он привлек ее к себе, обнял, поцеловал оголенное плечо и принялся медленно расстегивать молнию на спине.

— Ты с ума сошел! У нас времени в обрез, а еще надо заехать в Ждановичи! — попыталась образумить его Катя. — …У меня ноги подкашиваются… — произнесла она уже не столь возмущенно и добавила почти шепотом: — Ты что творишь…

— Помогаю переодеться… Надо поберечь это очаровательное платье до вечера, — также перешел на шепот Вадим.

В следующую секунду ткань скользнула по бедрам, мягко опустилась на ковровое покрытие, а дальше… А дальше платье было забыто ровно на столько, сколько того требовали страсть и нежность. Все остальное в сравнении с этим отошло на второй, а то и третий план или же вообще забылось и потерялось во времени…

Ехать в Ждановичи решили по кольцевой, а до кольцевой добираться по самому короткому пути — улице Казинца.

— Ты чего такая смурная? — остановившись на светофоре, спросил Вадим. — Что-то не так? Переживаешь, как отреагирует отец на наш приезд?

— Не только, — тяжело вздохнула Катя, раздумывая, рассказывать или нет Вадиму об услышанной накануне новости. — Валя вчера проболталась, что Виталик шантажирует отца автомойкой.

— Это как — шантажирует автомойкой? — непонимающе свел брови Вадим. — А вот с этого места давай поподробнее.

— Это долгая история.

— А мы никуда не торопимся. Сегодня как никогда справедливо правило: тише едешь — дальше будешь.

Посматривая то в левое, то в правое зеркало, Вадим двигался по средней полосе в пределах разрешенной скорости, чего нельзя было сказать о многих других участниках движения.

— Судя по количеству «шумахеров» и по обилию машин, пробки и ДТП на такой дороге обеспечены, — заметил он вслед очередному пронесшемуся слева автомобилю, обдавшему «Range Rover» потоком грязи, отчего автоматически настроенные щетки едва не зашлись в истерике. — Рассказывай.

— Понимаешь, когда папу неожиданно отправили в отставку, он первое время не знал, чем заняться. Энергии еще море, а кроме как о службе, ни о чем понятия не имел. Чего только ни перепробовал: и торговать, и технику ремонтировать. Он ведь военный инженер, руки золотые. Даже землю хотел взять в аренду, теплицы построить и овощи выращивать. Мама перед смертью успела отговорить.

Катя ненадолго замолчала.

— Я жила в Минске, бабушки умерли. С родным городом его больше ничего не связывало. Честно говоря, я сейчас поражаюсь: как он тогда все вынес, не запил с горя, не сломался? — подняла она взгляд на Вадима.

— Потому что настоящий полковник, — не задумываясь, ответил Вадим. — И что дальше?

— Дождался, пока вступит в наследство, продал два дома, нашу двухкомнатную квартиру и купил домик в Ждановичах. Отремонтировал его, стал искать работу. Бывший сослуживец пристроил бригадиром на автомойку, где папа быстро стал руководителем и предложил Виталику построить свою: оказывается, даже место присмотрел. Сам решал все вопросы, сам занимался строительством, открыл, отработал год — и подхватил воспаление легких.

— Вот и сказался нервный стресс, — заметил Вадим. — Пробило защиту. Рано или поздно это должно было случиться. Извини, что перебил, продолжай.

— Он очень тяжело болел, и если бы не Арина Ивановна, теперешняя его жена, неизвестно, чем бы все закончилось. Она была его лечащим врачом, — Катя помолчала и продолжила: — Виталик уважал тестя за то, что он не собирается сидеть сложа руки. Львиная доля финансов на строительство от него шла. И вот теперь, насколько я поняла, пригрозил, что если я не вернусь, то он ее отберет. Папа этого не вынесет, — совсем расстроилась Катя.

— Понятно. А официальный владелец кто?

— Насколько я знаю, официальных владельца два — папа и Виталик. Но ты же понимаешь, что это лишь по бумагам. На деле отец выплачивает компаньону одолженную сумму, проценты, прибылью делится. Остального не знаю, в их финансовые дела я никогда не встревала. Слышала только, что папа рассчитывается с ним поквартально. И Виталик доволен им как партнером.

«А ведь, скорее всего, деньги, которые мне одолжил, он взял именно из этой суммы! — осенило ее. — Что же я наделала!»

— Что еще, договаривай, — снова глянул на нее Вадим. — Говори, скрывать от меня нечего.

— Не знаю, пока это лишь догадка… — заерзала она на сиденье.

— Катя, постарайся понять: отныне все твои проблемы — это и мои проблемы. Не обижай меня своим молчанием.

— Хорошо. В общем, я тут подумала… Короче, те деньги, что вернула тебе за ремонт машины, я одолжила у отца. Как мне кажется, он взял их из суммы, предназначенной для Виталика, — покраснев, опустила она глаза. — Конец квартала… Выходит, я его подставила.

— А вот и пробка, — Вадим заметил, что дорога впереди забита машинами, не раздумывая снизил скорость и стал перестраиваться вправо.

— Это надолго, — вслед за ним оценила размер затора Катя и уточнила: — Решил объехать через город?

— Не только. Надо домой заскочить, — ответил он, сворачивая в сторону Сухарево.

«Как же теперь помочь отцу?» — отстраненно следя за дорогой, погрузилась в свои мысли Катя.

Тут же вспомнился последний разговор с ним, попытки повлиять на дочь, примирить с мужем, негативное отношение к Ладышеву, с которым он даже не знаком. Это не было похоже на отца. Скорее всего, Виталик ему не только рассказал о Вадиме, но и пригрозил. Папа был явно чем-то расстроен, потому и выглядел неважно. Это же надо было ей впутать в это дело отца! А все потому, что гордыня взыграла: как же, не позволит она никому за ремонт своего авто заплатить!

— Я недолго, ты посиди в машине, — попросил Вадим, когда они оказались во дворе его дома.

Не выключая зажигания, он забрал из салона и багажника какие-то пакеты, коробки и скрылся в подъезде. Вернулся и в самом деле быстро, правда, ненадолго задержался с вышедшим покурить консьержем. Что-то ему сказал, показав на машину. Тот в ответ энергично закивал. Пожав ему руку, Ладышев открыл дверцу, присел на сиденье и тщательно отряхнул обувь от мокрого снега.

— Вот, — повернулся он к Кате и достал из внутреннего кармана знакомый конверт. — Я не считал, сколько там. Как ты передала, так все и лежит. Этой суммы отцу будет достаточно?

— Не знаю… — от неожиданности Катя едва не выронила конверт. — Там еще были деньги мне на подарок… Спасибо… — опустила она глаза. — Я тебе верну, как только страховая выплатит…

— Как ты меня утомила! — перебил ее Вадим и, сдвинув рычаг коробки передач, резко нажал на газ. — Как ни пытаюсь втолковать: твои проблемы — это и мои проблемы, — ты ни в какую не желаешь меня понять.

— Прости меня… Прости, если это тебя обижает, — Катя осторожно коснулась ладонью его руки. — Только и ты меня пойми: едва начала учиться жить самостоятельно, рассчитывать только на себя, ни от кого не зависеть, как все снова меняется. Я не успеваю перестроиться…

— Глупенькая, — Вадим, не отрывая взгляда от дороги, убрал одну руку с руля и крепко сжал ее ладошку. — Это не ты от меня, это я от тебя начинаю зависеть. От твоего настроения, от твоих желаний. И, как ни странно, это даже приятно, — добавил он, улыбнувшись. — Короче, чтобы больше я не слышал, что ты якобы мне что-то должна. Если уж на то пошло, ты сделала для меня гораздо больше: помогла принять верное решение. А это стоит куда дороже.

— Какое решение?

— По открытию клиники японской медицины. Вернее, нецелесообразности ее открытия.

— Правда, помогла? Только честно! — недоверчиво посмотрела на него Катя.

— Как на духу! В тот день, когда мы случайно встретились в Москве, я как раз закрыл эту тему.

— С Екатериной Александровной?

— С ней, — кивнул Вадим. — Так что квиты. Теперь давай о серьезном. Попробуй узнать у отца, сколько он должен Проскурину.

— Зачем?

— Если на него не будут давить, то он перестанет давить на тебя. Но для начала надо собрать информацию.

— А если Виталик на самом деле решит продать автомойку? Что тогда? Не могу поверить, что он на такое способен, и все же… Не понимаю, как так можно… Деловая репутация — не пустой звук, а с папой они компаньоны.

— Ошибаешься, — вздохнул Вадим. — С твоим отцом они прежде всего родственники. И если в отношения вклиниваются личные разборки, разводы и прочее, за редким исключением людям удается сохранить лицо, а уж тем более сохранить бизнес. И обычным шантажом здесь дело не заканчивается. Уж поверь мне, насмотрелся.

— Как же теперь быть? — совсем упала духом Катя.

— Я подумаю, чем можно помочь. Напрягу после праздников Поляченко. Придется и о твоем муже кое-что узнать.

— Бывшем, — насупилась она.

— Хочешь не хочешь, но до официального развода он твой муж, — не согласился Вадим. — Боюсь, до того дня не смогу предложить твоему отцу помощь открыто: как любой нормальный мужик, он ее не примет. Так что ты даже не упоминай, откуда деньги взялись. Не успела отдать, вот и все.

— Тогда уж лучше — не взял, — согласилась Катя. — Ты ведь и в самом деле не брал этих денег.

— Ну, в таком разе благодарствую, — улыбнулся Вадим. — С твоей подачи, даст Бог, Вадим Ладышев заработает в глазах отца первый балл. На самом деле хорошо, что ты не отдавала мне их из рук в руки. И не прикоснулся бы. Наверняка разругались бы вдрызг… Все, приехали. Иди одна, без меня.

— А ты?

— Интуиция подсказывает: лучше мне пока там не показываться. Если у отца был подобный разговор с Проскуриным, тот наверняка упоминал мою фамилию. Как личного врага.

Если честно, то Катя и сама уже сомневалась, стоит ли знакомить отца с «разрушителем семейного счастья». Слишком категорично он был настроен против в прошлый приезд.

— Ты уверен? — чувствуя неловкость, на всякий случай уточнила она.

— Более чем. Иди, я тебя подожду, — перегнувшись, открыл он ей дверцу.

— Спасибо, — поцеловала она его в щеку, опустила ногу на высокую ступеньку джипа и вдруг обернулась: — Ты — удивительный человек, Вадим Ладышев…

— С кем это ты приехала? — хмуро поинтересовался сидевший за кухонным столом отец, едва дочь переступила порог и поздоровалась.

— Друг, — замялась она.

— Если друг, чего в дом не позвала?

— Я звала, но он… постеснялся.

— Зовут хоть как?

— Вадим. Ладышев.

— Это который бывший работодатель? — хмыкнул хозяин, явно пребывавший не в лучшем расположении духа. — Быстро же он стал для тебя другом. В прошлый приезд ты о нем иначе отзывалась.

— За это время многое изменилось. А как вы? Где Арина Ивановна? — сменила тему Катя.

— К соседке пошла. Мясо в духовку поставила, а сама — к соседке: что-то захворала та. Мы тебя часам к шести ждали, не раньше. А чего друг не уезжает? — выглянул в окно отец.

— Меня ждет. Папа, ты извини, но я заехала только поздравить. Подарки привезла, — улыбнулась она, достав из праздничного пакета две красиво упакованные коробки. — Вам под елку.

— То есть как только поздравить? А сама?

— Я буду встречать Новый год в другом месте. Извини.

— …И зачем нам тогда подарки? Что мы, дети малые? — после долгой паузы буркнул отец. — Лучше бы деньги поберегла. Почему раньше не предупредила, что планы изменились?

— Так получилось, папуль, — виновато опустила ресницы дочь. — Неожиданно. У Вадима мать одна, и он всегда встречает с ней Новый год.

— То есть ты встречаешь Новый год с Ладышевым… Это хорошо, что он мать не забывает, — заметил отец и посмотрел на дочь с укором: — Только объясни, с чего это ты решила встречать Новый год с ним? Не успела с одним мужиком развестись, как второго завела? Нехорошо, дочь, — разочарованно покрутил головой отец. — С кем ты связалась? С проходимцем, который воспользовался твоим душевным состоянием и запудрил мозги? — неожиданно повысил он голос. — Ты — уважаемая женщина, личность, известная журналистка! Опомнись, доченька!

— Мозги мне никто не пудрил, я давно не маленькая, — как можно спокойнее парировала Катя. — И я тоже тебя не понимаю: почему ты так категорично настроен против человека, о котором ничего не знаешь? Может, сначала объяснишь, в чем дело?

— И объясню! Почему бы нет? — с вызовом согласился отец. — Потому что с появлением этого «работодателя» все пошло наперекосяк. Абсолютно все! Для тебя перестали иметь значение твоя семья, твоя работа, твои жизненные принципы, наконец! Тебе в голову не приходило, что своим поведением рушишь не только свою жизнь, но и жизнь других? Я ведь всегда тобой гордился, дочка, а что сейчас? Что у тебя есть? И что останется у меня? Зря я тебя тогда послушал, зря дал денег. Нормальный мужик никогда бы их не взял!

— А он и не взял, — сдерживаясь изо всех сил, чтобы не ответить резкостью, Катя достала из пакета с подарками конверт и положила перед отцом на стол. — Здесь вся сумма.

Александр Ильич недоверчиво подтянул к себе конверт, заглянул внутрь, закрыл, поднял на дочь слегка растерянный взгляд.

— Пап, почему ты не хочешь меня услышать? — наблюдая за ним, тихо спросила Катя. — Неужели вся причина только в этом? — кивнула она на конверт. — Можешь рассчитаться с Виталиком, чтобы он перестал тебя шантажировать. А ты по его указке перестанешь учить меня жизни. Я догадываюсь, чем он тебе пригрозил. Неужели после этого ты еще не понял, что, если идти на поводу у подлеца, можно легко превратиться в его подобие?

— Я не собирался тебя учить и не собираюсь, — теперь уже отец начал оправдываться. — Но и ты меня пойми…

— Понимаю, папа. Очень хорошо понимаю, — перебила дочь. — Именно поэтому я буду встречать Новый год там, где меня не будут использовать в своих целях, не будут донимать, прикрываясь заботой. И где, надеюсь, меня не предадут. Мне очень жаль… Извини. Желаю, чтобы в новом году твои финансовые проблемы разрешились благополучно. С наступающим! — добавила она и быстро зашагала к выходу.

У самой калитки Катя столкнулась с вернувшейся хозяйкой.

— Ой! Здравствуй! А куда это ты? — удивилась та.

— Вы извините, Арина Ивановна, Новый год я буду встречать не с вами. Я уже объяснила отцу, почему.

— А что так? В кои веки решили вместе собраться, — расстроилась женщина. — Сначала Виталий утром позвонил, отказался, а теперь ты.

— Так папа и Виталика приглашал?

— И его, и его родителей. Он ведь все помирить вас мечтает, — вздохнула Арина Ивановна. — Что же теперь будет?

— Все будет хорошо, Арина Ивановна, — Катя коснулась рукой ее плеча. — Поверьте, пройдет время, и все наладится. Вы только папу берегите. До свидания! С наступающим!

— Шубу бы забрала! — прокричала ей вслед женщина. — Все бегаешь в куртке, простудишься!

Но Катя ее уже не слышала.

— Хорошо бы где-нибудь перекусить, — не дождавшись от нее ни слова, предложил Вадим, когда машина выехала на кольцевую. — Честно говоря, только и успел утром бутерброд проглотить да кофе выпить.

— Хорошо бы, — опустила она голову.

Оторвав взгляд от дороги, он посмотрел на Катю и, заметив бегущую по щеке слезу, включил правый поворот и съехал на обочину.

— Ну что ты снова плачешь? — отстегнув ремень, прижал он ее к себе. — Как чувствовал, какой у вас там разговор… Я никому не позволю тебя обижать, даже отцу.

— Не позволяй. Пожалуйста, — не таясь, заплакала Катя и уткнулась лицом в его дубленку. — Ну почему он со мной та-а-ак, почему? Ведь я — его дочь! Почему он продолжает цепляться за Виталика? Ради чего он и его приглашал встретить Новый год? — вырывалось у нее между всхлипываниями. — Почему он меня предает?

— Он тебя не предает, — нежно целуя и поглаживая ее макушку, пытался успокоить Вадим. — Он и не думает тебя предавать! Ну поставь себя на место отца: у дочери был стабильным брак, надежный мужик рядом. И у отца было дело. И тут — бах! — все рушится! Он просто не хочет в это поверить! Из-за какой-то мелочи, из-за мужской шалости! Да половина женатых мужиков посочувствуют твоему Виталику!

— Ты тоже ему сочувствуешь?

— Я — нет. Потому что никогда не был женат, — попытался пошутить Вадим. — Но если женюсь, скорее всего, присоединюсь к другой половине.

— Хочешь сказать, что ты не такой, как все? — уточнила Катя.

— Когда однажды в жизни человек переживет предательство любимого, он не позволит себе сделать то же самое. Потому что знает, как это больно.

Всхлипывания стали реже. Скорее всего, последняя фраза заставила Катю задуматься.

— Получается, для того, чтобы стать вот таким особенным, обязательно надо пережить предательство? — после довольно долгой паузы подала она голос.

— Не знаю, — чистосердечно признался Вадим.

— А как насчет прощения? Можно ли простить?

— Только если продолжаешь любить. Тогда есть шанс. А вот если простить как пожалеть — это не выход. В таком «простить» нет ничего, кроме унизительного снисхождения и потери уважения к человеку. А в итоге и к себе, — вздохнул Вадим, осторожно отстранил ее голову, спрятал под капюшон выбившуюся прядь светлых волос и поцеловал в кончик носа. — Значит, так. Сейчас едем ко мне, наряжаем елку, забираем все, что пригодится…

— Какую елку? — подняла она на него заплаканные глаза.

— Ну, ты же сказала, что Новый год у тебя ассоциируется с елкой и апельсинами? Признаться, у меня тоже. Вот я и купил елку, апельсины. Елка, правда, искусственная, но это уже не столь важно. Так вот…

— Погоди, ты ее специально купил? До этого у тебя не было елки?

— Не-а, — покрутил он головой и пояснил с улыбкой: — Выражаясь твоими словами — она не вписывалась в мой интерьер.

— А разве интерьер за это время изменился?

— Кардинально — пока нет. Но, честно говоря, поднадоел своим однообразием. Холодно там. Как в музее, или в гостинице, — лукаво подмигнул он. — Короче, так: ставим елку, наряжаем, вызываем такси и едем к маме. Там и перекусим, и стол поможем накрыть.

— А вдруг и твоя мама встретит нас так же «тепло», как мой отец? — спросила она.

— Глупая моя… Да за всю жизнь я ни разу не знакомил родителей с девушкой. И мама будет на седьмом небе от счастья! Она с утра всех знакомых обзванивала, искала рецепт низкокалорийного новогоднего блюда!

До Сторожевки в этот раз добрались гораздо быстрее: пробки рассосались, машины разъехались по городам и весям, народ большей частью уже пребывал дома и готовил салаты.

Общими усилиями распаковали и украсили елку. Вадим стал собирать в сумки все необходимое для встречи Нового года, а Катя присела на диван и долго смотрела на блестящее великолепие отсутствующим взглядом. Почему-то вспомнилось детство, когда вот так, глядя на наряженную елку, они с мамой дожидались за праздничным столом отца. А его все не было и не было… И вдруг, буквально за пару минут до боя курантов, он появлялся, точно Дед Мороз: весь в снегу и обязательно с апельсинами… Господи, как же давно это было!

Странное дело: вроде как успокоилась, и даже настроение успело подняться, но стоило вспомнить маму, новогодние картинки детства — и снова на душе стало нестерпимо грустно. Как предчувствие чего-то очень-очень плохого: вот оно, уже близко… А она не видит, не слышит, не может сообразить, с какой стороны надвигается опасность!

— Черт, до такси не дозвониться! — Вадим с досадой посмотрел на телефон и нажал повтор номера. — Бесполезно, занято.

— Может быть, я попробую? — вскинула голову Катя.

— Лучше переоденься пока, — посоветовал он. — Сейчас Зиновьева наберу, может, еще в городе болтается… Саша? Добрый день, Ладышев… Спасибо, и тебя с наступающим! Скажи, ты на машине?.. Да просьба есть: не могу до такси дозвониться. К матери собрался, свой «Ровер» не хочу у нее во дворе бросать. Через двадцать минут? — глянул он на часы. — Хорошо, будем ждать внизу. Спасибо!.. Ну вот! Все разрешилось самым чудесным образом: как раз на стоянку ехал… Ты почему не переодеваешься? — удивился он.

— Боюсь…

— Чего боишься? — Вадим присел рядом. — Катя, что с тобой сегодня творится? Что тебя еще мучает, объясни! — взял он в руки ее ладошку.

— Не знаю, — рассеянно глядя куда-то вдаль, пожала она плечами. — Сама не могу понять, что со мной. Устала, наверное, за год.

— И что же мне теперь делать? Как я могу помочь, если ты сама не знаешь, что с тобой происходит?

Тяжело вздохнув, Вадим потерся щекой о ее плечо, взял ее вторую ладошку, сложил обе вместе и уткнулся в них лицом. Спустя несколько мгновений он сбросил шлепанцы, прилег на диван и положил голову ей на колени.

— Не тяжело? — поднял он взгляд.

— Нет, нисколько, — улыбнулась она. — Ты сейчас похож на котенка. Такой большой котенок, — нежно провела она рукой по его волосам.

— Так бы и жил вечно у тебя на коленях, — поджал он ноги и закрыл глаза. — И мурлыкал бы от удовольствия. И никуда бы не отпускал хозяйку из дома.

— Даже за молоком? — продолжая гладить по голове, Катя принялась игриво почесывать его за ухом.

— Предпочитаю сметану! — открыл он один глаз. — Предупреждаю: я боюсь щекотки.

Однако Катя не только не послушалась, но стала теребить и другое ухо, которое лежало прямо на ее ладони, затем спустилась к шее.

— Ах вот ты как! Ну подожди!

Не оставив ей ни секунды на раздумья, Вадим перевернулся, обхватил ее за плечи и потащил на себя. Взвизгнув, Катя и не заметила, как оказалась распростертой на диване, а спустя еще мгновение — прижатой к нему мужским телом.

— Вот так-то! — издал победный возглас Вадим, оперся на локти, потерся о ее нос свои носом, коснулся губами губ. — Мне нравится, когда ты улыбаешься, — заглянул он ей в глаза. — Тебе идет улыбаться.

— Рядом с тобой ничего не остается, как улыбаться, — легким движением притянула она к себе его голову и уложила на грудь. — Мне нравится, когда ты рядом… Вот только как-то нереально все: два месяца, как познакомились. Сказка какая-то… Страшно, что эта сказка неожиданно закончится и…

— А мы не дадим ей закончиться, — поднял он голову и, став абсолютно серьезным, добавил: — Во всяком случае я… Катя, я понимаю, что с тобой творится, и очень хочу, чтобы ты мне поверила.

— Постараюсь, — улыбнулась она, снова уложила его голову себе на грудь и принялась гладить по волосам.

— Зиновьев, наверное, уже на подъезде, — подал голос Вадим.

— И завтра все сотрудники будут знать, с кем шеф встречал Новый год, — усмехнулась она.

— Вообще-то Саша не из болтливых, чем и ценен. Однако это мысль! — привстал он. — Надо его попросить сообщить эту новость Зиночке. А то, видите ли, увольняться надумала! Еще и заявление сдуру напишет! — проворчал он. — Как же я без Зины?.. Ну что, на старт? — поднялся он и протянул руку Кате. — Ты так и не переоделась. И что мне с тобой делать?

— Может, я лучше у Нины Георгиевны переоденусь? Платье с открытыми плечами как-то не смотрится с сапогами, — смущенно пояснила она. — Да еще в куртке.

— Чуть не забыл! — Вадим хлопнул себя ладонью по лбу и быстрым шагом направился в кабинет. — На-ка, примерь! — вернулся он с чехлом. — Примерь, примерь, это тебе! Давай, давай, распаковывай!

Несмело взявшись за лапку молнии, к которой были прикреплены красивые бирки с вензелем «Е» Катя потянула ее вниз и, заметив блеснувший коричневый мех, замерла.

— Подарок Екатерине от салона кожи и меха «Екатерина»! Да шуба это! Не бойся, не кусается! — засмеялся он.

Перехватив чехол, Вадим быстро расстегнул его до конца, снял с плечиков шубу, набросил ей на плечи и подтолкнул к зеркалу.

— Ну как? Нравится? — довольный собой и отражением, спросил он. — Ты очень правильно поступила, что отказалась от прежней шубы. Зато мне не пришлось ломать голову, что тебе подарить.

— Ты с ума сошел! — только и смогла вымолвить ошарашенная Катя. — Я такой красоты еще не видела.

Что правда, то правда, шуба была великолепна: длинная, легкая, роскошная, самого модного фасона из самого модного салона. В сравнении с подаренной Виталиком она, безусловно, выигрывала. Во всем.

— Ты с ума сошел… — повторила она. — Как тебе в голову такое пришло? Когда ты успел?

— В голову пришло еще вчера, когда подобрал тебя замерзшую в Боровлянах. Все утро потратил на поиски не столько кастрюль, сколько вот этого, — кивнул он головой в зеркало. — А нашел неподалеку, на Победителей. Я хочу, чтобы тебе всегда было тепло! — склонившись, прошептал он ей на ухо и тут же добавил: — У нас перебор по времени!..

— Катенька! — всплеснула руками Нина Георгиевна, взволнованно вытерла руки о передник. Рядом, в приступе невероятной собачьей радости, норовя лизнуть гостей в нос, крутился и подпрыгивал Кельвин. — Вадик, ты почему не поможешь девушке раздеться! Здесь тапочки… — суетливо согнулась она к тумбочке с обувью, однако собака ее опередила и принялась один за другим вытаскивать щлепанцы всех мастей и размеров. — Кельвин, не мешай! Фу! — прикрикнула она на него, присела на банкетку и приложила пальцы к вискам. — Ой, да что это я… Совсем разволновалась…

— Мама!

— Нина Георгиевна! — бросились к ней Катя с Вадимом. — Вам плохо?

— Хорошо! Вы себе даже не представляете, как мне хорошо! — отмахнувшись, вытерла она выступившую на глазах слезу. — Это я от радости.

— Значит, так, — спрятав в шкаф верхнюю одежду, взял под контроль ситуацию Вадим. — Ты, Катя, разбери, пожалуйста, пакеты, а я займусь мамой. Не хватало еще, чтобы с ней на радостях гипертонический криз случился.

Кельвин уже вовсю изучал содержимое брошенных на полу пакетов. Прислушиваясь к тому, что творится в соседней комнате, Катя перенесла на кухню те, где были продукты, и осмотрелась: в духовке что-то запекалось, на плите варилось, на столе, судя по продуктам, все было приготовлено для нарезки салата оливье. Отнюдь не диетического, зато традиционного.

— Ну что, Кельвин? — обратилась она к запрыгнувшему на табуретку пуделю. — Вроде как неудобно без спросу хозяйничать, надо бы получить ЦУ и разрешение. Ты, как хозяин, не возражаешь?

— Тяв! — подал голос пес, крутнулся на табуретке вокруг своей оси, снова сел, вскочил, сделал стойку, не удержавшись, спрыгнул и опять заскочил на табурет.

— Вот и славно, — рассмеялась Катя. — Ну, что там? — с беспокойством обернулась она, услышав скрип двери за спиной.

— Терпимо. Но укол я на всякий случай сделал, — успокоил Вадим. — Вот, обуйся, а то мама переживает, — вытащил он из целлофанового пакета новенькие комнатные шлепанцы. — Оказывается, утром, как только я сообщил, что с тобой приеду, она умудрилась вместе с Кельвином сбегать в ближайший магазин и купить их специально для тебя, — улыбнулся он. — Теперь волнуется, понравятся ли.

— Ой, и зачем было себя утруждать? — покраснела Катя, сунула ноги в шлепанцы и сделала несколько шагов. — Ну как такое может не понравиться? Одно отношение чего стоит. Мистика какая-то: сначала я тебе шлепанцы подарила, теперь мне — твоя мама, — растерянно взглянула она на Вадима. — Традиция это теперь, что ли? Надо ее поблагодарить… Я могу к ней заглянуть?

— Еще как можешь, она ждет. Сама рвалась на кухню, да я не пустил. Пусть немного полежит. Н-да… — глянул он на стол, затем на плиту. — Судя по всему, приготовлением праздничного ужина придется заняться нам с тобой.

— Кельвин тоже готов помочь! — шутливо заметила она. — Кельвин, ты как насчет ужина?

Пес лишь одобрительно взвизгнул.

Как повелось со времен Союза, за стол решили сесть ровно в десять вечера. Общими усилиями управились даже раньше. Заканчивая сервировку стола, Вадим в который раз за день отправил Катю переодеваться.

— Какая красота у вас получилась! — восторженно оценила стол Нина Георгиевна. — И как давно за этим столом не встречали Новый год втроем, — с теплотой посмотрела на сына.

— Вчетвером, — поправил ее тот, глянув на запрыгнувшего на стул Кельвина.

— Неужели дождалась? Был бы жив отец, как бы он был счастлив! — продолжила хозяйка и перевела взгляд на портрет, стоявший за стеклом секции.

— Ма-ма-ма! Ну-ка прекрати! — предупреждающе поднял руки Вадим, обнял ее за плечи и, улыбнувшись, шепнул: — И не гони лошадей, а?.. Кать, ну где ты там застряла? Очень кушать хочется! — прокричал он в открытую дверь гостиной.

— Иду, иду! — тут же появилась она в красивом вечернем наряде. Заколотые на макушке светлые волосы как нельзя лучше подчеркивали нежную шею, ровный овал лица. — Ну как? Я не очень тут вырядилась? — смущенно поправила она бретельку на плече и опустила ресницы. — Это Вадим настоял на платье…

— Жуть как люблю открытую женскую спину! — поддакнул тот.

— Да ну тебя… — окончательно смутилась она. — Нина Георгиевна, — словно попросила она защиты у улыбающейся женщины, — как вам? Не очень откровенно?

— Девочка моя, да вы просто красавица! Ах, с каким удовольствием я носила бы подобное платье в вашем возрасте! — продолжая любоваться гостьей, заметила хозяйка. — Но тогда и в помине не было ни таких фасонов, ни таких тканей… Правда, мужчины, способные ценить женскую красоту, находились всегда! Как приятно, что у моего сына наконец-то обнаружился хороший вкус! — она игриво погрозила пальчиком в его сторону. — Наконец-то женская составляющая в этой семье оказалась доминирующей! Так что держись теперь у меня! То есть у нас, — заговорщицки подмигнула она Кате.

— Как это в большинстве? — не согласился Вадим. — Кельвин, голос!

Пес радостно тявкнул, соскочил со стула, запрыгнул снова и преданно посмотрел на Вадима.

— Молодец! Уважаю! Дай лапу!

Вложив лапу в мужскую ладонь, Кельвин лизнул его в нос, тут же спрыгнул на пол и под громкий смех сделал стойку перед хозяйкой.

— Ах ты подлиза! Хороший, хороший мальчик, — потрепала она его за ухом. — А теперь пора провожать старый год! Я безмерно ему благодарна, — первой подняла бокал Нина Георгиевна…

— …Какая милая у тебя мама, — не удержалась Катя, когда в четвертом часу первого дня Нового года они покинули квартиру на улице Пулихова и прямо через парк Горького пешком направились в сторону Сторожевки.

— Те же слова в твой адрес я слышал минут пятнадцать назад, — улыбнулся он и добавил: — Впервые в жизни мама при мне кого-то нахваливала. И не один раз. А ведь знает, что я терпеть этого не могу!

— Чего не можешь терпеть?

— Всяческих попыток сватовства. А здесь даже приятно стало, что наши мнения совпали. А сколько нового я о себе сегодня услышал? Начиная с пеленок! — рассмеялся он. — Тебе не холодно? — вдруг преградил он ей дорогу, заботливо поправил меховой капюшон и потуже затянул шарф. — Можно тормознуть машину.

— Нет, не холодно! Разве может быть холодно в такой шубе? Я с удовольствием прогуляюсь в новогоднюю ночь по праздничному городу, а уж тем более по парку.

— Отец с матерью любили этот парк, у них с ним была связана особая история. Хочешь, я покажу тебе аллею, где он сделал маме предложение?

— Ух ты, как романтично! Конечно, хочу! А ты помнишь, когда в последний раз гулял в Новогоднюю ночь?

— Не помню. Но у нас было принято прогуляться после ужина. Отец твердил, что нет ничего хуже полного желудка перед сном. И выпроваживал на улицу всех, до последнего гостя, хотели они того или нет.

— И почему так жестоко?

— Это у него с войны осталось. Он ведь прямо со студенческой скамьи попал на Курскую дугу. Их в мединституте по ускоренной программе доучивали, а уж ординатуру проходил в полевом госпитале, не отходя от операционного стола.

— Надо же. И сколько ему тогда было лет?

— Чуть больше двадцати. Он, как и я, был самым молодым на потоке. Насколько помню, из их выпуска в пятьдесят военных хирургов к концу войны в живых осталось меньше половины, — вздохнул Вадим. — Из них со временем вышло шесть профессоров, а уж докторами наук и главными врачами, почитай, все стали. Школу прошли суровую, опыта не занимать. В прошлом году мы с мамой ездили в Питер на похороны последнего из их выпуска. Долго ректорствовал, преподавал. Так и умер в ясной памяти и полном сознании.

— Н-да… Поколение…

— Отец ведь тоже до последнего дня и оперировал, и преподавал. Провел показательную операцию, оставил ассистентов зашивать, вернулся в кабинет… Через двадцать минут его нашли мертвым. Обширный инфаркт.

— Жаль… Мог бы еще много пользы людям принести.

— Мог. Но так уж получилось… — Вадим нахмурился. — Что-то мы не о том говорим, — встрепенулся он и постарался улыбнуться. — Новогодняя ночь! Предлагаю помечтать о будущем!

— Согласна! — подхватила Катя и, забежав вперед, игриво заглянула ему в глаза. — Только если ты предложил, то ты первым и начинаешь! Вот о чем ты сейчас мечтаешь, только честно?

— Я? — остановился он. — Только об одном: побыстрее добраться до квартиры, расстелить постель, вот так вот, — обнял он Катю, — схватить тебя в охапку, освободить от бретелей…

— Платье осталось у мамы, — кокетливо заметила Катя.

— …освободить от всякого рода бретелей, — уточнил он, улыбаясь. — И…

— … И-и-и…

Поняв, что вот-вот последует поцелуй, Катя обманным движением подалась ему навстречу и тут же вывернулась из слегка ослабевших объятий.

— Между прочим, целоваться на морозе вредно для здоровья!!! — убегая вперед по освещенной дорожке, звонко прокричала она. — Попробуй догони!!!

— Ах вот ты как?! — принимая ее правила игры, с громким рыком Вадим сорвался с места и бросился следом.

И не было на свете ничего прекраснее, чем эта игра в детские догонялки двух взрослых людей — мужчины и женщины, уже немало повидавших в жизни…

Часть четвертая

Пасхальный звон… Пасхальный плач…

Грешно, ведь надо бы смеяться.

Слезами горю не помочь:

Нельзя уйти, нельзя остаться.

Какая странная судьба —

То подарила, то украла.

Любовь растерянно молчит:

Неужто срок свой отлетала?

Бокал шампанского со льдом.

Как быстро слезы замерзают…

Любовь укутала плащом,

Из сил последних согревает.

Она не хочет умирать,

Она почти еще не жила!!!

Спаси меня и сохрани,

Пока навечно не застыла…

1

Первого января наступившего года Катю разбудил… аромат свежесваренного кофе!

Разомкнув веки, она повернула голову на запах, нащупала очки. Так и есть, ей не приснилось: чашечка кофе на прикроватной тумбочке. По другую сторону, на краю постели, в наброшенном на тело махровом халате сидел Вадим, посматривал на часы, еле сдерживаясь, чтобы не рассмеяться.

— Ровно семь минут! С добрым новогодним утром, любительница кофе!!! — перегнувшись через кровать, он поцеловал ее.

— Доброе… — сладко потянулась под одеялом Катя. — Это что? Очередной эксперимент? Хотел узнать, как быстро я просыпаюсь? А теперь еще хочешь засечь, за какое время я добегу с чашкой до кухни? Ведь пить кофе в кровати у тебя не принято…

— Почему? Все предусмотрено, — многозначительно возразил Вадим и достал из-за спинки кровати какую-то доску.

Что-то щелкнуло, снизу опустились две металлические скобы и превратили ее в столик.

— Еще один новогодний презент! — довольный собой, прокомментировал он. — Приподнимись-ка немного, — и примостил трансформер чуть ниже ее груди. — Так, теперь переставим… Ну вот, кофе подан!

Включившись в игру, Катя церемонно взяла чашечку, медленно поднесла ко рту, с наслаждением пригубила.

— Я все еще сплю? — покосилась она на хозяина.

— Возможно, — улыбнулся он. — Уму непостижимо, какая ты соня! Я все утро как слон топал, надеялся, что от шума проснешься!.. И как тебя будильник поднимает?

— Помнится, кто-то обещал подарить мне их целую партию, — с шутливым укором напомнила Катя и поставила чашку на столик. — Н-да, господин Ладышев, бизнесмену вашего уровня негоже не выполнять обещанное. Бедная девушка ждет, ждет…

— Это ты, что ли, бедная? — возмутился Вадим. — Я к ней со всей душой, кофе в постель, белье вот французское… — он коснулся пальчиком бретельки ее новой шелковой рубашки. — Так ей, видите ли, еще и партию будильников подавай! Ох и меркантильная вы, Катерина Александровна, ох и корыстная!!! — помахал он пальчиком перед ее носом.

В ответ Катя показала язык, который едва успела спрятать. Клацнув зубами, Вадим попытался прильнуть к ее губам.

— Аккуратнее! — она почти на лету подхватила чашку с накренившегося столика. — Кофе на свою белоснежную постельку прольешь, сорочку испачкаешь…

— Ну и Бог с ней, новую купим, — быстрым движением Вадим переставил столик на пол и повторил попытку, которая оказалась более успешной. — И вообще, не нравится она мне, зря купил. Гораздо правильнее спать без одежды, — прервав поцелуй, он опустил с плеча бретельку и вдруг удивился: — Надо же, не обратил внимания, когда выбирал. Посмотри, по всей длине вышиты едва заметные знаки бесконечности.

— Какие знаки? — скосила взгляд Катя. — По-моему, обыкновенные бантики. Шелковые.

— Не обыкновенные, — не согласился он и прилег рядом. — Вот скажи, что есть бесконечность? С чем она у тебя ассоциируется?

— Перевернутая восьмерка? — напрягла она память. — С математикой, с чем же еще? Предел бесконечности, бесконечно малые и бесконечно большие величины… Только я, в прошлом отличница, хоть убей, ничего толком о них не помню, — улыбнулась она.

— Неудивительно. Честно говоря, я тоже. А что еще приходит на ум?

— Физика, — сходу выдала Катя.

— А еще? Хорошенько подумай.

— Хорошенько? — усилила она мыслительный процесс, от чего на лбу появились три поперечные складочки. — Философия… Фэн-шуй, там что-то есть.

— А что значит бесконечность? — не унимался он.

— Ну… Невозможность указать какую-то границу, меру. Безграничность, беспредельность…

— Например?

— Например, небо. Космическое пространство.

— Хорошо, — удовлетворенно заметил он. — А еще?

— Время… Время бесконечно. Хотя… это спорный вопрос. Относительно людей, предметов, природных явлений время скоротечно. Оно бесконечно в бесконечности.

— Зачет! А еще? Ты почти рядом была. Ну-ка, напрягись.

Катя задумалась, быстро промотала в памяти разговор.

— Природа! — радостно воскликнула она.

— Умничка! — похвалил Вадим. — Еще!

— Ну, не знаю… — растерялась она. — Это что? Утренняя зарядка для ума?

— Считай, что так.

— Ну, в таком случае мои познания закончились.

— Вот! — с довольным видом поднял он вверх палец. — А что там, за границами?

— А там неизведанное, — шутливо парировала Катя и почти по слогам добавила: — И бес-ко-неч-ность…

— Что и требовалось доказать! А теперь итоговое… и…

— Все, не могу больше, — замотала она головой. — Думать надо, пощади.

— Ладно. Тем более что ты уже почти ответила.

— То есть?

— То есть — думать. А теперь назови синоним слова «думать», — предложил он.

— Мыслить…

— Вот именно: мышление! — подтвердил ее догадку Вадим. — Оно бесконечно, потому что его нельзя остановить! Пять баллов! — похвалил он.

— Всего-то? — притворно обиделась она. — Теперь же у нас десятибалльная шкала оценок.

— Тогда десятка. Я и не сомневался, — посмотрел он на нее лукаво.

— А теперь ты мне ответь: где в повседневной жизни можно увидеть этот знак бесконечности? — Катя приподнялась, поставила локоть на подушку и подперла голову ладошкой.

— Ну как где?… — пришел черед задуматься Вадиму. — Вот, на рубашке, — коснулся он пальцем бретельки.

— Это слишком явно. Ты еще учебник математики вспомни. А вот символически где и когда его можно увидеть?

— …Сдаюсь! — понимая, что пауза затягивается, обреченно поднял он руки.

— Э, нет, — не согласилась она и, проведя пальцами по надбровной дуге, заставила его закрыть глаза. — А ты напряги свой бесконечный мыслительный процесс.

— Издеваешься? — приподнял он одно веко и тут же воскликнул: — 8 Марта! Вертикальная бесконечность!

— Ответ неправильный.

— Почему?

— Потому что праздник искусственный. Кстати, я его не люблю с детства. Мама тоже недолюбливала, так как отец в этот день редко бывал дома.

— А мне праздник нравится. Не было бы женщин… — открыв глаза, многозначительно подмигнул он.

— Хочешь сменить тему? — понимающе улыбнулась она, но не поддалась на провокацию. — Только после того, как ответишь. Вот представь: суббота, ты выходишь из квартиры, гуляешь вдоль набережной Свислочи. А к Острову Слез уже съезжаются украшенные машины, женихи, невесты…

— Кольца! Два соединенных кольца! Ура! — обрадовался он. — Ну, похвали!

— Хвалю! Было бы странно, если бы не ответил. С твоей-то логикой и наблюдательностью.

— Не так уж сложно было догадаться. Кольцо, круг, ноль — тоже бесконечность.

— Ну да, — согласилась Катя. — Вот так бежал человек по своему кругу, бежал и вдруг заметил на пути странный след. Оказалось, это сосед со своим кругом опрометчиво пересек дорогу. Или его круг забрался на чужую территорию…

— Присмотрелись друг к другу, — подхватил Вадим, — подумали и решили объединиться. Так и бегают.

— Не присмотрелись, а полюбили. Это самое главное! — возразила она и продолжила задумчиво: — Два круга — символ вечной, бесконечной любви. Потому что вскоре к этим двоим присоединятся их дети, появятся новые круги, новые звенья. Выстроится цепочка… Тоже бесконечная.

— Ну да… Люди — как передаточные звенья в развитии цивилизации. Ты как-то об этом говорила, — посерьезнел он. — Человеческая жизнь — миг в бесконечности, но если ее рассматривать под таким углом, этот миг сам по себе становится бесконечным. Все так просто и понятно! — Вадим хлопнул себя по лбу. — Ничего не имею против детей.

По лицу Кати промелькнула тень.

— Кажется, кто-то хотел освободить меня от одежды, — теперь уже она захотела сменить тему. — Но сначала, с вашего позволения, я бы посетила душ.

— И я бы посетил, — подхватил идею Вадим. — Кабина рассчитана как раз на двоих.

— А зачем ты поставил кабину на двоих, если жил один?

— Чтобы не тратиться на новую кабину.

— То есть ты не исключал, что рано или поздно тебе придется делить ее с женщиной?

— Ну не с мужчиной же! — рассмеялся он. — Кстати, здесь для тебя еще кое-что припасено, — Вадим подтянул со спинки кровати белое полотенце, которое при ближайшем рассмотрении оказалось… пушистым махровым халатом!

С тем же логотипом на нагрудном кармашке, что и у хозяина: вышитая золотом королевская корона! Удивлению Кати не было предела.

— Хочешь сказать, что и это ты успел купить вчера?

— Хочешь верь, хочешь не верь, но у этих халатов своя история. За месяц до нашего знакомства я был на конференции в Лондоне, а перед этим только что прилетел из Японии. Приехал и никак не мог перестроить внутренние часы, засыпал на ходу, потому решил поселиться подальше от городского шума. Организаторы предложили такую гостиницу — в старинном поместье неподалеку от Уимблдона. Огромный парк, чистейший воздух, тишина, чопорная обслуга и такие же чопорные постояльцы, белый рояль в огромном холле, классическая музыка по вечерам. Словом, все в лучших английских традициях. Я там отсыпался четыре дня! Даже завтраки в номер заказывал. Половину заседаний пропустил и так сжился с этим халатом! — он поправил пояс. — А при выписке из гостиницы портье предложил мне забрать его за полцены. На память. И еще один — новый, женский — в нагрузку, тоже за полцены. Взял оба, думал, матери подарю. А дома развернул и понял: не ее размерчик. Сложил, спрятал на антресоли, подальше от глаз Галины Петровны. Она еще тот эксперт-криминалист: все выискивает женский след в квартире, — рассмеялся он. — А позавчера вот вспомнил. Ну-ка, примерь!

Катя встала с кровати, набросила халат, подошла к комоду, над которым висело зеркало. Один к одному ее размер!

— Угадал портье, — довольно заметил Вадим. — Знал бы заранее — дал бы еще чаевых!

— Какой он мягонький! Невероятно! — потерлась она щекой о воротник. — Я еще в прошлый раз обратила внимание.

— А то! — Вадим встал у нее за спиной, обнял за плечи и тоже посмотрел в зеркало. — А не заметила в прошлый раз, что в ванной два крючка для халатов? — тихо шепнул он ей на ухо.

— He-а. Не до того было, пришлось спешно ретироваться, — едва сдержала улыбку Катя. — Кстати, а тапочки портье тебе не предлагал купить? — показала она взглядом на свои босые ноги.

— Увы, — развел он руками. — Придется делить одни на двоих! Например, вот так, — он подхватил на руки взвизгнувшую от неожиданности Катю и через несколько секунд опустил на теплый кафель в ванной.

— Только, чур, по очереди. Отвернись, — стыдливо опустила она глаза.

— Хорошо, — улыбнулся он и демонстративно отвернулся к окну.

— И не подглядывай.

— Почему?

— Ты меня смущаешь.

Освободившись от халата и шелкового великолепия рубашки, она сняла очки и быстро скользнула за дверь душевой кабины.

Если честно, она и в самом деле стеснялась. В первую очередь своего тела. Пусть ей удалось сбросить к Новому году пару килограммов, но до идеала было еще ох как далеко: там складка, здесь складка, кожа на бедрах, как апельсиновая корка. Наверняка Вадим привык любоваться совсем другими грациями. К тому же одно дело наблюдать это вечером, в приглушенных полутонах, и совсем другое — днем, при ярком свете.

Однако с кранами вышла заминка: хитро навороченная система снова никак не желала поддаваться ее логике и познаниям: вода шла то холодная, то горячая, то била, то брызгала… Три недели назад ей тоже не удалось разобраться, но тогда момент был совсем неподходящий для выяснения функций каких-то кнопочек и краников.

Беспомощно оглянувшись, она близоруко заметила за стеклом кабины очертания фигуры в белом халате. Спустя секунду фигура, уже без халата, оказалась рядом, слегка ее потеснила, что-то крутанула — и тут же сверху ровными теплыми струями полилась вода.

Машинально зажмурившись, Катя только собралась возмутиться, но не успела: ее обняли, прижали к себе, нежно провели руками по спине, мягко коснулись губами губ. Не раскрывая глаз и боясь шелохнуться, на какое-то время она застыла — и машинально подалась вперед, навстречу поцелуям, ладони в ответном движении заскользили по плечам и спине Вадима. Прервав поцелуй, его губы, а вслед за ними ласкающие движения рук переместились к шее, прошлись вдоль плеч, задержались у груди, стали опускаться все ниже… Не сопротивляясь, Катя инстинктивно прогнула спину, запрокинула голову. От неожиданно приятной истомы, нараставшей где-то внизу живота, перехватило дыхание. Положив руки на плечи Вадима, в поисках равновесия она сжала пальцами его влажную кожу…

Полностью отдавшись захватывающим новым ощущениям, она почувствовала, как что-то нежное и мягкое скользнуло между ног, щекотнуло прикосновением. Пронзившая тело и сознание сладострастная волна тут же вызвала приглушенный стон, который утонул в шуме льющейся воды. За первым несмелым аккордом последовал второй, третий…

И не было на свете ничего прекрасней этой мелодии…

Позавтракав после душа, Катя и Вадим… вновь очутились в постели.

Казалось, это могло продолжаться вечно: расслабленное времяпрепровождение вперемешку с легкими поцелуями, разговорами, шутками. Однако постепенно количество слов начинало иссякать, поцелуи же, напротив, становились все более долгими и глубокими, ласки — более нежными и неутолимыми. Пьянящие прикосновения губ, рук — неважно, в какой последовательности, в какой степени услады. По нарастающей, неизменно возносящей куда-то ввысь.

Бросив их друг другу в объятья, ненасытная страсть в какой-то момент превращала два тела в одно. Это было полное слияние, полное растворение, до обмена клетками, элементарными частицами. Хаотично смешавшись, эти частицы выстраивались в уму непостижимые чувственные цепочки, водили хороводы, на мгновение отдалялись и вдруг с неконтролируемой скоростью неслись навстречу друг другу. Столкновение — и… не поддающийся измерению выброс энергии — в космос, в бесконечность… Цунами… Полное изнеможение… Истома… Тишина… Неправдоподобно сладкая, нежная…

Получив удовлетворение, страсть на время усмирялась и постепенно отпускала своих подопечных. Атомы и клетки возвращались на места, соединялись, обретали изначальную форму, все четче проступали очертания двух сплетенных тел, для обладателей которых случившееся пока еще оставалось за гранью сознания.

Впрочем, почему пока? Свои тайны природа никому и никогда не открывала. Лишь позволяла немного приблизиться и чуть-чуть отворяла дверцу в один из своих лучших миров — мир избранных, мир влюбленных.

Вот и для Вадима с Катей реальность словно разделилась на два измерения — прекрасный, сказочный маленький мир для двоих и остальной мир со всеми его обитателями, достижениями, проблемами, конфликтами. И первый был наглухо закрыт от второго, максимально защищен, заблокирован от, казалось бы, самых важных, жизненно необходимых составляющих. Стрелки на часах, телефоны, телевизоры, компьютеры, Интернет и прочее — отключено, забыто, предано забвению. Они были здесь чужие. Более того, они были бы здесь врагами. Даже музыка не звучала, так как влюбленным вполне хватало других мелодий — слов, взглядов, прикосновений.

И все же категорически не согласному с такой независимостью второму миру удалось пробить брешь, проникнуть в первый и напомнить, что вечером они приглашены Зайцем на дачу в Крыжовку. А до этого надо было заехать к Нине Георгиевне. Обещали. Так что, хочешь не хочешь, пора вставать.

Однако попасть в Крыжовку им не удалось. По дороге на Пулихова позвонил Андрей и, расстроенный, дал отбой мероприятию — его срочно вызвали подменить приболевшего коллегу. И если поначалу Катя с Вадимом от этого немного растерялись, так как рушились планы, то после обеда были даже рады, что никуда не надо ехать: обоих разморило. Обнявшись, они вздремнули на диване, потом он лениво щелкал пультом телевизора, а она, примостившись рядышком, листала бесценные шедевры домашней библиотеки Ладышевых.

Нина Георгиевна, воодушевленная тем, что все вместе они не только встретили Новый год, но и провели первый его день, старалась не мешать. Она вообще была необыкновенно деликатной и тактичной женщиной.

И все же, при всех радостях, вечер для Кати периодически омрачался воспоминаниями о вчерашней ссоре с отцом. Впервые в жизни она не поздравила его с наступившим Новым годом. Как и он ее.

В конце концов борьба между чувствами обиды, вины и дочернего долга достигла апогея. Отложив книгу, она вышла в прихожую и достала из сумки включенный несколько часов назад телефон. Никаких звонков. Лишь энное количество поздравительных СМС от друзей-приятелей.

«Надо позвонить, иначе совесть заест», — поняла она и, не включая света, прикрыла за собой дверь кухни. Не хотела, чтобы Ладышевы услышали разговор, который мог сложиться непредсказуемо.

— Здравствуй, папа. С Новым годом! — тихо поприветствовала она.

— Ну, здравствуй. И тебя с Новым годом… — сдержанно ответил отец и добавил со вздохом: — Дочка, — и умолк.

— Как встретили? — первой нарушила молчание дочь.

— Ну как? Посидели вдвоем, проводили старый год, выпили за новый и легли спать. Арина расстроилась: напекла, наготовила, а есть некому. Может, заедешь? — неуверенно предложил он.

— Спасибо, папа. Извини, но сегодня я уже никуда не поеду, — слова прозвучали виновато. — Поздно, да и шампанского выпила.

— Я-я-ясно, — многозначительно протянул отец и снова умолк. — А как тебе Новый год? — насмешливо спросил он после паузы.

— Хорошо. Я давно не была так счастлива, как сейчас.

— Быстро же ты… стала счастливой, — хмыкнул он в трубку.

— А разве это плохо? Неужели тебе было бы легче, если бы я лила слезы в подушку?

— Легче бы не стало, это верно. Но я бы хоть как-то пытался тебе помочь.

— Я знаю… Папа, я очень переживаю за наш вчерашний разговор.

— Мне тоже несладко, — проворчал отец, но голос его потеплел. — Время покажет, кто из нас прав.

— Вот и я о том же. Время — оно не только лучший лекарь, но и самый справедливый судья. Брать на себя его функции — бессмысленно. Человек должен пройти через свои ошибки, чтобы найти свое счастье.

— Или окончательно его потерять, — отец тяжело вздохнул. — Не сужу я никого, права такого не имею. Ни тебя, ни мужа твоего, ни этого Ладышева. Отцовское сердце болит: одна ты у меня. Мой век недолог, а у тебя теперь и надежного плеча рядом нет.

— Есть, папа. Есть, поверь. Жаль, что ты не знаком с Вадимом.

— И что он? Принц на белом коне? Чем-то лучше Виталика?

— Многим.

— Многим… — усмехнулся отец. — Не потребовал бы с тебя денег, и у меня проблема не возникла бы.

— А он их не требовал, сама решила отдать. Не хотела, чтобы чужой человек брал на себя мои расходы.

— Вот именно: чужой!

— На тот момент чужой, — согласилась Катя. — Неужели ты до сих пор считаешь, что Виталик тебе «свой»?

— Считаю. Потому что он — мой зять. И компаньон. Если бы не он, не было бы у меня своего дела. Перестанет быть зятем — считай, что и дела нет.

— То есть?

— Покупателя уже ищет. Вот так, — вздохнул Александр Ильич. — Вчера утром по телефону известил.

— Понятно… Это из-за того, что ты с ним вовремя не рассчитался?

— Да нет… Я с ним пятого числа каждого месяца рассчитываюсь, — признался отец.

— Выходит, проблема не в деньгах, — сделала вывод Катя. — А много ты ему еще должен? Ну, чтобы выкупить свою долю?

— Много или немного — неважно, роли это уже не играет. Он все решил. Как и ты решила.

— Но как же так, папа? — упавшим голосом спросила она.

— Ладно, не переживай. Разберемся, — проворчал отец. — Спасибо, что позвонила. От сердца отлегло.

— И мне полегчало. Арину Ивановну за меня поздравь с Новым годом.

— Поздравлю. Она ведь тоже переживает.

— Все будет хорошо! Целую!

Закончив разговор, Катя опустила телефон и задумалась.

«Как помочь отцу? Да… Видно, придется встретиться с Виталиком», — поняла она.

Неожиданно на кухне зажегся свет.

— Ты куда пропала? Что-то случилось? — сразу уловил перемену в ее настроении Вадим.

— Все в порядке, — Катя отвела взгляд. — Вот думаю: может, предложить Нине Георгиевне вечером стол на кухне накрыть?

— Конечно, на кухне! Сколько можно эту посуду туда-сюда таскать? Но сначала ответь: что случилось? — он привлек ее к себе и изучающе заглянул в глаза.

— Ничего… Вот отцу позвонила, поздравила, — показала она взглядом на трубку.

— И что? Катя, не молчи, пожалуйста. Рассказывай все как есть.

— В общем… Виталик вчера заявил, что ищет покупателя на автомойку. И дело вовсе не в том, что с ним вовремя не рассчитались. До пятого числа, когда выплачиваются проценты, время еще есть.

— Так вот в чем дело! — дошло до Вадима. — Этого следовало ожидать. Ну что ж… В таком случае мне понятен ход дальнейших действий.

— Каких действий? — подняла глаза Катя. — Чьих?

— Проскурина… И моих в том числе. Обещаю, что завтра же займусь этим делом.

— Но чем ты сможешь помочь отцу? Виталик с тобой даже разговаривать не станет.

— Со мной не станет, это верно. Но есть другие люди и другие варианты.

— Я надеюсь, не криминальные разборки?

— Ну что ты! Нет, конечно. Успокойся, — улыбнувшись, он крепче прижал ее к себе. — Что-то я снова оголодал. Там еще остался салат оливье?

— Полно! Я вчера спрятала незаправленную часть в холодильник.

— Замечательно! Только, чур, мою порцию заправить обыкновенным майонезом! А то взяли моду йогуртом поливать… — проворчал он. — Поужинаем — и домой! Спать люблю в своей кровати.

— А здесь разве не твоя?

— Моя. Но я на ней сто лет не спал. Да и тесновато будет двоим. К тому же я предпочитаю свой халат, свои шлепанцы, свою душевую кабину.

— Везет же некоторым! А у меня из своего только машина и осталась, — с грустью заметила она. — Да еще ноутбук.

— Зато у тебя теперь есть я. Поэтому сегодня мы будем спать в нашей кровати, ходить в наших халатах. Хочешь, я тебе свои шлепанцы подарю?

— Не-а, — замотала головой Катя. — Во-первых, они дареные. Во-вторых, не носить же мне потом тебя на руках в ванну? — она перешла на шутливый тон. — Ладно, уговорил, поедем к тебе. Только заскочим на Чкалова, надо прихватить кое-что из вещей.

— Согласен забрать все сразу! — рассмеялся Вадим. — Но сначала — поужинаем. Ну правда, очень есть захотелось, — жалобно заканючил он…

— …Пока, Кельвин! До свидания, Нина Георгиевна! — пожав псу лапу, тепло обнялась с хозяйкой Катя. — Спасибо вам!

— Это вам спасибо, дорогая! — Нина Георгиевна прижала к себе гостью и с улыбкой взглянула на сына: — Наконец-то порадовал меня, оболтус!

— Ну что вы? Какой он оболтус? У вас самый лучший в мире сын! — не согласилась Катя. — Самый умный, добрый, заботливый и нежный! Я бы от такого не отказалась!

— Вот и не отказывайтесь! — и, взяв на руки скачущего под ногами пса, напомнила: — Ждем в гости. Обещали!

— Обязательно! У нас редакция недалеко, так что я еще успею вам надоесть!

— Это мне надоесть? Катенька, вы, видно, не знаете, что самые надоедливые в мире — это одинокие пожилые женщины! Правда, Вадик?

— Не знаю. Кроме тебя и Галины Петровны, ни с кем из данной категории не общаюсь, — отшутился он.

— Ой! Забыла Галю поздравить с Новым годом! — опустив пса, всплеснула руками Нина Георгиевна. — У нее там в России уже десять вечера… Может, еще не спит?

— Может, и не спит. Все, мама, нам пора. Спасибо тебе! — поцеловал ее на прощание сын и, открыв замки, строго добавил: — Давление на ночь измерь и позвони!

— Да нормальное у меня давление! — отмахнулась Нина Георгиевна. — Позвоню, куда ж я денусь.

Заперев дверь, она присела на банкетку, достала из футляра очки, подтянула к себе записную книжку с телефонными номерами и сняла трубку:

— Надо обязательно с Галей радостью поделиться… Скорее бы уж возвращалась!

2

…В развевающихся прозрачных одеждах Катя медленно шла, а скорее, плыла по цветущему лугу и любовалась пейзажем, уже залитым первыми лучами солнца. Кругом расстилались покрытые туманной дымкой поля, вдали темнела полоска леса.

Яркое, теплое солнышко высоко поднялось над горизонтом и все норовило нежно коснуться Катиных волос, ветерок игриво забавлялся легкой тканью ее наряда — то пеленал тело, то забрасывал на лицо, то запутывал ноги. Но вот он шаловливо растрепал волосы и улетел вперед. Однако ненадолго. Появившись снова, он принес с собой звуки — величественные, праздничные.

Они, радостно переливаясь, заполнили собой всю округу, добавили света, торжественности, увлекли ввысь, вселили в душу покой и умиротворение.

«А ведь это колокольный звон! — внезапно поняла Катя. — Пасхальный!..»

Катя проснулась, открыла глаза, посмотрела на зашторенное окно, прислушалась: тишина. Полная. Оглянулась на соседнюю подушку — пусто. Нащупав очки, она опустила ноги на пол и чего-то коснулась. Шлепанцы. Но где же их обладатель?

В полумраке она добралась до ванной, растворила дверь и была тут же ослеплена яркими лучами зимнего солнца, что били сквозь раскрытые жалюзи. Судя по всему, утро давно закончилось и день приближался к своей середине.

Набросив халат, Катя вернулась в спальню, раздвинула шторы и выглянула в окно. Давно проснувшийся двор жил послепраздничными хлопотами: мамы и няни выгуливали детей, туда-сюда курсировали машины, у подъездов жильцы переговаривались с консьержами.

Вздохнув, Катя потянулась, улыбнулась, подошла к комоду, посмотрела на себя в зеркало, поправила волосы и лишь тогда заметила приклеенную записку: «Доброе утро!!! Проснешься — позвони! Целую!»

Телефон, насколько она помнила, лежал на подзарядке в прихожей. В гостиной и на кухне никого, в гостевой, кабинете и гардеробе — тоже. Это слегка озадачило: куда же подевался Вадим?

— Доброе утро! Ты куда пропал?

— Доброе! — засмеялись в трубке. — Ты на часы смотрела?

— Нет… Сейчас гляну, — Катя приподняла очки и посмотрела на дисплей на панели плиты.

Часы показывали 11:25.

— Так ведь уснули непонятно когда, — пробормотала она в оправдание. — Ты не ответил: ты где?

— На работе, где же еще, — продолжал смеяться Вадим. — Я ведь не в отпуске, как некоторые. Еще раз убедился, что твой крепкий здоровый сон имеет только двух врагов: будильник и кофе. Именно поэтому я его не сварил тебе утром. Выспалась? Что снилось, рассказывай.

— Так выспалась, что до сих пор не понимаю, где я и что со мной. А снился мне колокольный звон, вот!

— Надо же… Церковь рядом, но в такое время вроде не должны колокола звонить. А может, это будильник в телефоне? — решил пошутить он.

— Нет! Звон! Такой настоящий-настоящий, звонкий-звонкий, как на Пасху!

— Ладно, верю! — все так же весело согласился Вадим. — Теперь пора пить кофе. Подойди к машине, нажми три кнопочки. Я вчера показывал. Помнишь, какие? Давай, нажимай, я подожду.

Катя прошла на кухню, включила кофе-машину, дождалась запроса промывки, затем нажала кнопку «кофе».

— Слышу, гудит, — довольно прокомментировал Вадим. — А ты способная!

— А то! Если захочу кофе, способна не только на три кнопочки нажать, — игриво подтвердила она. — Еще ЦУ будут?

— Будут. Открываешь холодильник и выбираешь, чем позавтракать. Но лучше свари кашу.

— Овсяную? Нет уж, уволь, — Катя открыла холодильник. — Знаю, чего хочу: яичницу! Сто лет не ела яичницу!

— Слава тебе. Господи! Дождался! А то уж боялся, что теперь вместе с тобой придется одними йогуртами питаться! К яичнице рекомендую бекон, — подзадорил он.

— Ты меня провоцируешь? Если я начну завтракать яичницей с беконом, скоро даже в твой халат не влезу!

— Влезешь! Там в кабинете тренажеры стоят, можешь часик покрутить педали, — не сбавлял он насмешливого тона. — Чем сегодня собираешься заняться?

— Пока не думала.

— Вот и не думай! Я уже придумал. Постараюсь вернуться пораньше. Поедем в Силичи, покатаемся лыжах.

— У меня нет лыж. Лыжи и ботинки остались на Гвардейской, — напомнила Катя.

— Ничего страшного! Сегодня возьмем напрокат, а завтра купим новые, — успокоил он. — Все, мне пора на встречу. Да, чуть не забыл: если захочешь куда выйти, твой комплект ключей на полке в прихожей, рядом с сумочкой. Консьержей я предупредил, что теперь живу не один. Так что все будет в порядке. Пойди посмотри на ключи.

— Есть ключи. Спасибо. А сигнализация? — перевела она взгляд на мигающую цифрами панель справа от двери.

— Пока не трогай. Вечером введу новый код и покажу, как пользоваться. Как только разберусь с делами и выйду из офиса, сразу позвоню. Все, побежал. Целую.

— Целую! — улыбнулась она, отключила телефон и опустила в карман халата.

И все же, после того как встала на весы в ванной, от яичницы пришлось отказаться. Празднование Нового года дало о себе знать не самым приятным образом. Плюс два килограмма! И это после титанических усилий, потраченных на их потерю!

Перекусив перевезенным с Чкалова йогуртом, она приняла душ, застелила кровать, оделась, привела себя в порядок и задумалась: чем бы в самом деле сегодня заняться? Первое, что пришло в голову, — отец и его автомойка. Надо звонить юристам, консультироваться. А еще лучше встретиться. Только сначала выбрать, с кем. Давно следовало об этом подумать, хороший адвокат не будет лишним и на процедуре развода. Кто знает, чего еще ждать от Виталика.

Пролистав записную книжку, она остановилась на Надежде, специализирующейся на гражданском праве. Та охотно консультировала сотрудников редакции, если требовалась помощь.

Надя, к счастью, оказалась свободна и, как всегда, тут же откликнулась на просьбу. Встречу назначили через час в кафе по Карла Маркса.

Быстро собравшись, Катя вызвала такси, закрыла квартиру и почти выбежала из подъезда: еще надо было успеть взять свою машину, которая вот уже несколько дней стояла на приколе во дворе на Чкалова. К тому же существовала опасность, что она не заведется.

Однако, вопреки опасениям, двигатель бодро отреагировал на поворот ключа зажигания. Припарковавшись во дворе дома, где располагалось кафе, на ступеньках она нос к носу столкнулась со спешащей туда же Надеждой.

— …То есть документов по автомойке ты не видела, — подвела итог адвокат, выслушав Катину историю. — А юридический адрес, по которому она зарегистрирована, знаешь?

— Нет, — виновато вздохнула Катя. — Говорю же, никогда не вникала. Но адрес, где находится мойка, знаю.

— Это далеко не всегда совпадает, — со знанием дела заметила Надя. — Тебе надо встретиться с отцом и спросить напрямик. Заодно узнать реальную оценочную стоимость автомойки. И уже тогда будем решать, как быть… Жаль, что не сохранилось никаких дарственных… ну, что отец дарил деньги на вашу первую квартиру.

— Да разве я думала, что когда-нибудь придется разводиться? — совсем расстроилась Катя.

— Да уж… От девяноста процентов клиентов подобное слышу. Но не переживай. Твой случай не самый безнадежный. Есть тут одна мысль.

— Какая? — встрепенулась собеседница.

— Кать, скажи, на что ты готова пойти ради отца? Ну, ради того, чтобы он стал полноправным совладельцем?

— Если бы я что-то могла… — растерянно пожала та плечами. — А что?

— По закону при разводе ты можешь претендовать на половину совместно нажитого имущества. К тому же ты — работающая женщина, никогда не сидела на шее у мужа. Думаю, найти компромисс с ним будет не так уж сложно. К примеру, ты отказываешься от одних материальных ценностей, взамен он передает тебе часть автомойки, которая якобы принадлежала твоему отцу. Естественно, со всем юридическим оформлением. Как тебе такой вариант?

— Замечательный вариант! — обрадовалась Катя, но тут же сникла: — Только… Я сказала ему, что не буду претендовать на имущество. Теперь вроде и неудобно…

— А ему удобно отбирать у твоего отца дело всей жизни? Катя, нельзя быть такой бесхребетной, — принялась поучать Надежда. — Это твое право. Какое здесь может быть «удобно» или «неудобно»? Вот ответь, если вдруг твою статью перепечатают без твоего ведома, без всяких выходных данных, за чужой подписью, тебе удобно будет восстановить справедливость?

— Конечно! А как же иначе?

— Так вот и здесь: иначе и быть не может! Ты обязана претендовать на свою законную половину! И она нисколько не зависит от того, кто из вас больше получал. Ты занималась своим делом, он своим!

— То есть ты считаешь, что я имею и моральное право?

— Господи, ты не устаешь меня удивлять! — покачала головой Надежда и взглянула на часы. — Ладно, после поговорим. Приезжай завтра ко мне в консультацию, оформим все бумаги, и я стану твоим полноправным адвокатом. Тогда и стратегию наметим, и тактику. А сейчас, извини, убегаю. Встреча с клиентом. Рада была увидеться. Как и тому, что позвонила именно мне, — улыбнулась ей Надежда. — Да, хорошо бы снять копии с документов на вашу квартиру и не только. Пока! — махнула она рукой на прощание.

«Копии документов, — задумалась Катя, сев в машину. — Они в сейфе, в кабинете. Надо ехать на Гвардейскую. Если, конечно, Виталик не поменял замки, как грозился. Пульт от автоматического шлагбаума, кажется, в бардачке. Ключи я у отца забрала, и они должны быть в сумке… Все на месте, ура! Заодно заберу оставшиеся вещи! Те же горнолыжные ботинки! Только бы Проскурина не было дома!»

Заехав во двор дома, она пробежала мимо дремавшего консьержа (слава Богу, не Людоед), вскочила в лифт и достала ключи.

«Вроде подходит, — провернула она в замке первый ключ. — А вот со вторым что-то не получается…»

Едва она успела так подумать, как кто-то изнутри нажал дверную ручку, и в образовавшемся проеме показалась… Алиса!

— Привет… Ты? Что ты здесь делаешь??? — удивлению Кати не было предела.

— Привет. Н-да… Кого-кого, а тебя я так быстро не ожидала увидеть. Ну да ладно, проходи, — справившись со своей растерянностью, по-хозяйски предложила подруга. — Все равно рано или поздно пришлось бы поговорить.

Катя перешагнула через порог, и первое, что бросилось ей в глаза, — идеальный порядок в прихожей. Дверцы встроенных шкафов задвинуты, вся обувь куда-то попрятана. Нельзя сказать, что прежде здесь царил хаос, но часто и брошенные впопыхах шлепанцы валялись, и кое-какие вещи. А дверцы шкафов они с Виталиком вообще редко задвигали. Зачем? Протянул руку, снял с вешалки то, что надо, — и на выход.

— Ну что, пошли на кухню? Чаю попьем. Если хочешь, можно чего и покрепче.

— Я за рулем.

— Как знаешь. Разговор у нас с тобой серьезный предстоит, — опустила глаза Алиса. — Извини, что тапочки не предлагаю. Все старые я сегодня на мусорку отнесла, а вот новые купить не успела.

— И что ты еще успела на мусорку отнести? — насмешливо поинтересовалась Катя, до которой медленно, но верно стал доходить смысл происходящего.

— Почти ничего. Но мы с Виталиком уже думали, что в квартире не мешало бы сделать ремонт, поменять кое-что из мебели. Новый матрас он должен прямо сегодня привезти, — Алиса включила чайник.

— Быстро же ты… — оценила Катя и, присев на табуретку, осмотрелась. — Кухню тоже собралась менять?

— Нет, кухню, пожалуй, оставлю, — окончательно вошла в роль хозяйки Селезнева. — Добротная кухня, столешница мраморная, да и техника еще не устаревшая. Правда, занавесочки твои мне никогда не нравились, — кивнула она на окно, декорированное двумя крест-накрест пересекавшимися тюлевыми полотнами, подхваченными по бокам сплетенными поясками.

Катя недоуменно уставилась на занавески: в свое время именно за этой тканью дизайнер специально мотался в Москву. И рисунок шторы, и подхваты, и крепежи — все было выбрано не с бухты-барахты, долго рисовалось, обговаривалось.

— Вот тебе на! Ты же раньше хвалила эту штору: интересно, со вкусом, — передразнила ее бывшая хозяйка квартиры. — Выходит, уже тогда был обман?

— Что значит — был обман? — повернулась к ней Алиса. — Я никогда тебя не обманывала. Вкус — он у каждого свой, и это был твой вариант. У меня будет свой. И еще… Давай расставим все точки на «i». Ты сама ушла от мужа, съехала с этой квартиры. Я просила тебя одуматься. Разве нет? — пристально посмотрела она в глаза Кате и, не дождавшись ответа, продолжила: — Я тебя не предавала, в любовницах у Виталика не состояла, мужа у тебя не уводила. Так что нам с тобой выяснять, собственно, нечего.

— Нечего, — согласилась Катя. — И все же увидеть здесь именно тебя — большой сюрприз.

— Если бы не я заняла это место, оно досталось бы другой. Такие мужики, как Виталик, на дороге не валяются. Только ты этого не поняла, — парировала та. — А потому давай отнесемся ко всему спокойно, без эмоций. В свое время ты мне многим помогла, и я это помню. Теперь вот хочу тебе доброе дело сделать.

— Например? — хмыкнула Катя.

— Например, уговорить Виталика, чтобы он позволил тебе забрать ненужные нам вещи: вдруг они тебе пригодятся, — без тени смущения предложила практичная Алиса и добавила. — Ты ведь моя подруга.

— То есть ты предлагаешь мне такой аттракцион невиданной щедрости: вы позволяете мне забрать то, что и без того мне принадлежит? — Катя особо отметила про себя это «мы». Быстро же Виталик нашел ей замену.

— Ну, это еще спорный вопрос, кому что принадлежит. Это без меня решите. А я только дам тебе совет: сейчас вам с ним дела обсуждать бесполезно. Зол он на тебя. Так что… Думаю, лучше ему и не знать, что ты приходила.

— Да. Наверное, — механически ответила Катя, между тем раздумывая:

«Надо как-то, не привлекая внимания, попасть в кабинет… Документы в сейфе. После того как Виталик посеял от него свой ключ, мой стал общим и хранился в пенале. В шкафчике, за старыми журналами».

— Кое-что из вещей можешь забрать прямо сейчас. И лучше начать с кабинета, — очень кстати пришла на помощь «сердобольная» Алиска. — Я уже очистила для себя несколько полок. Там, видно, твой архив хранился: старые газеты, первые публикации. Я все сложила в сумки. Виталик, правда, хотел их выбросить, но я уговорила пока подождать. Заберешь — скажу, что сама выбросила. Сумки, правда, тяжеловатые получились. Когда разгрузишь, привезешь обратно, новые нагружу. Так, смотришь, понемногу все и вывезешь. Ну что? Согласна?

— Согласна, — кивнула та. — Я могу пройти в кабинет прямо сейчас, посмотреть на то, что осталось?

— Давай! Я пока чай заварю. Можешь еще загрузить, если есть, во что.

— В кабинете на антресолях моя любимая дорожная сумка лежит. Если ты позволишь, конечно.

— Да бери, если твоя, — махнула рукой Алиска. — У меня своих до фига. Только побыстрее: Виталик должен вернуться к четырем. Мы в Силичи собрались. Кстати, вчера я примерила твои горнолыжные ботинки, оказались впору, — прокричала она вслед вышедшей гостье. — Виталик сказал, что они почти новые. Так что я их тебе не отдам, не обижайся!

«Ага, новые! Шестой сезон пошел. Н-да, обмельчал Проскурин. И никакую мебель он менять не станет, разве что матрас… Так, где же пенал? — открыла она дверцы шкафа, пошарила рукой за журналами. — Есть! Теперь сейф. Его он вряд ли успел поменять. Вот только документы мог забрать на работу».

Катя провернула ключ в замке и осторожно открыла дверцу: папка с документами на квартиру лежала на месте. Рядом на полке появились еще две папки, которых Катя прежде не видела. Сбросив скрепляющие резинки, она открыла первую: документы на автомойку! Вот это удача!

Прихватив еще пакет, в котором хранились ее свидетельство о рождении, аттестаты, диплом и прочие «корочки», мамину шкатулку с украшениями, она с трудом втиснула все в уже упакованную сумку, попробовала затянуть молнию — бесполезно. Пришлось замаскировать сверху двумя мягкими игрушками — видавшим виды медвежонком и лопоухим зайцем, еще в детстве подаренными ей родителями.

Закрыв сейф, она посмотрела на ключи: спрятать их опять в пенал или забрать с собой? Виталик прекрасно знает, где она хранит свой комплект, может проверить в любую минуту. Пусть уж лучше лежат здесь. А она снимет копии с документов и под предлогом, что приехала за оставшимися вещами, незаметно вернет папки в сейф.

— Ты чего там застряла? — будто заподозрив неладное, появилась в дверях Алиса.

Катя в это время стояла на коленках и прятала пенал.

— Да вот, хочу еще кое-что отсюда прихватить, — демонстративно выгребла она с полки часть журналов. — В них тоже есть мои статьи.

Став на стул, она стянула с антресолей свою видавшую виды дорожную сумку.

— Ой, Кать, сколько тебя знаю, столько поражаюсь: ну как можно было хранить, а уж тем более пользоваться этой тряпкой? — Селезнева презрительно глянула на покрытую пылью сумку. — Ей сто лет в обед! Поди, со времен учебы в универе.

— Угадала, — кивнула та головой. — Зато ни один шовчик не разошелся, ни одна молния не сломалась. На совесть сшита, не то, что сейчас.

— Хорошо, что игрушки забрала, — заметила Алиса уши торчащего из сумки зайца. — Эти пылесборники я точно к вечеру выбросила бы. Какой же ты Плюшкин, Катя!

— С этими игрушками еще мои дети будут играть, — буркнула та в ответ.

— Как знаешь. В спальне в шкафу тоже твои вещи остались. Времени, правда, маловато, вдруг Виталик раньше вернется, — обеспокоенно взглянула на часы Алиса. — Ты давай пока в спальне посмотри, а я здесь сама журналы сложу. Только сначала покажи мне, что забираешь. Ну так, на всякий случай, — слегка смутилась новая хозяйка.

— Конечно, покажу, — кивнула Катя и с опаской посмотрела на сумку, куда спрятала папки. — Давай я эту к двери подтащу, тебе будет просторнее.

— Тащи.

Через полчаса все было готово. Прихватив в пакет еще несколько фотоальбомов, Катя с помощью Алисы спустила сумки вниз, загрузила в машину, завела двигатель и задумалась: где бы тихо, не привлекая внимания, снять качественные копии? Только в редакции.

Народу на рабочих местах осталось немного. На ходу отвечая на приветствия и поздравления с наступившим Новым годом, она прошла к ксероксу, достала из сумки папку, оглянулась: вроде, никому до нее нет дела.

Но ее ждал неприятный сюрприз: ксерокс не работал.

— Утром сломался, — «обрадовал» пробегавший мимо Потюня. — Привет! Тебе что-то срочное?

— Привет! Не то слово, — расстроилась Катя. — Документы важные.

— В рекламный зайди. А еще лучше — сосканируй и распечатай! — подсказал он. — Электронный вариант никогда не помешает. Можешь за мой стол сесть: компьютер включен, а я уже убегаю. Как встретила Новый год?

— Замечательно, — загадочно улыбнулась она.

— Заметно. Глаза блестят. С мужем, небось, помирилась? — предположил он, набрасывая дубленку.

— Не угадал. С мужем не помирилась.

— Ну, тогда влюбилась. И не отнекивайся, я влюбленных за версту чую.

— И как же ты их чуешь?

— А ты подойди к зеркалу и посмотри на себя. Особенно на глаза обрати внимание. Светятся они у тебя. К тому же улыбка до ушей как приклеенная, а ты этого даже не замечаешь.

— Веня, ты опасный человек! Я и не подозревала, что в тебе погибает психолог.

— Работа такая. Камера многому научила, — Потюня остался доволен сравнением. — Давай рассказывай по-быстрому, кто он?

— А вот это секрет! — подмигнула она и вдруг заметила озабоченность на его лице. — Кстати, а где твоя улыбка? Ты же у нас вечно влюбленный.

— Да некогда мне пока в любовь играть, — тяжело вздохнул он. — Надо бежать за лекарствами. Младший сын в одной больнице, старший — в другой. У одного пневмония, второму петарда по лицу прошлась. Слава Богу, глаза целы!

— А сколько уже старшему?

— Пятнадцать. Ну и возраст. Никого слушать не хочет!

— Весь в папу?

— Да я в его годы был тише воды, ниже травы! — не согласился Веня. — Учиться не хочет, спорт забросил, связался с какой-то компанией: собираются в подвале, бренчат на гитарах. Бывшая жена постоянно жалуется.

— Вот оно что… Так ты бы сходил в тот подвал, — посоветовала Катя. — Посмотрел, пообщался с ребятами. Может, не так все плохо? Если у него тяга к музыке — узнай, кто его кумир, своди на концерт. Ты ведь всех музыкантов знаешь. И, самое главное, постарайся с ним общаться на равных.

— …Дельный совет! Даже не верится, что у тебя детей нет, — от души удивился после паузы Веня. — Только не обижайся.

— А я не обижаюсь. Я помочь хочу. Вот скажи, ты часто с ним встречаешься?

— С Денисом? Ну, пару раз в месяц точно видимся… Сам знаю, что мало. Только ведь трое их у меня, отпрысков. Где ж на всех времени наберешься? Мне бы их прокормить, снабдить необходимым, — виновато шмыгнул он носом. — Денису вот летом на день рождения новый компьютер подарил… А ты знаешь, в этом что-то есть, — вдруг задумался он.

— В чем?

— Взять с собой на концерт. В Киев через неделю еду… Ты права, Катька. За что тебя и люблю! — воодушевшись, чмокнул он ее в щеку. — Все, побежал! Помощь нужна?

— Сама справлюсь, беги! — и Катя принялась за дело.

Сканирование документов из обеих папок заняло почти час — большей частью за счет многочисленных бумажек, расписок и т. д. по автомойке. Просматривая их между делом, Катя поняла, что Александр Ильич немало должен своему зятю. Уж слишком большой процент тот установил. Во второй папке, где хранились документы на магазины стройматериалов, ее внимание также привлек один файл: оказалось, накануне отлета в Египет Проскурин приобрел дом и земельный участок в двадцать соток в деревне Гонолес.

Тут же уточнив в Интернете, где эта деревня, она еще больше удивилась: прямо на берегу Заславского водохранилища! И пусть фотоснимки убогого домишка не впечатляли, само место, близость к городу и к водохранилищу не оставляли сомнений: покупка наверняка обошлась недешево. А ведь он и словом не обмолвился! Хотя… На что-то такое намекал, когда звонил из Египта: куда-то свожу, что-то покажу, сюрприз.

Сюрприз уж точно у Виталика получился. И не один. Со всеми вытекающими последствиями.

Отсканировав и распечатав документы, Катя разложила оригиналы по папкам и задумалась: как их теперь вернуть в сейф? Желательно сделать это поскорее, пока Проскурин не заметил и не предпринял контрдействий. Нового ключа от собственной квартиры у нее не было, так что единственная надежда была на все ту же Алису.

Отыскав в сумке телефон, она вдруг обнаружила, что тот снова отключен. Лишь в этот момент она поняла, почему до сих пор не было обещанного звонка от Вадима. А ведь на часах половина седьмого. Он волнуется!

— Вадим… — только и успела она произнести в трубку, как последовал шквал вопросов.

— Катя? Ты где? Что с тобой? У тебя все в порядке? Почему телефон не работает?

— Вадим, прости меня, пожалуйста, — виновато залепетала она. — Я не знаю, как так получилось, но я снова забыла его заблокировать, вот он и выключился. Извини.

— Сегодня же выброшу этот аппарат к чертовой матери! Катя, я чуть сума не сошел, понимаешь?! Я уже раз сто тебя набирал! По дороге домой начал звонить, зашел в квартиру — тебя нет. Я даже отцу твоему позвонил!

— Вадим, милый, я тут закопалась, не следила за временем…

— Я не требую ответа, где ты была и что делала. Но неужели трудно набрать самой, предупредить, что задерживаешься? — с неприкрытой обидой выговаривал он.

— Вадим, пожалуйста, прости меня. Я приеду — все расскажу, все объясню. Я неправа. Честное слова, я больше так не буду. Хочешь, буду звонить тебе каждый час?

— …Хочу, — ответил он после паузы. — Я хочу знать, что с тобой происходит каждый час, каждую минуту, когда тебя нет рядом. Но я не хочу, чтобы это стало для тебя формальностью… Ладно, извини за излишние эмоции, — взял он себя в руки. — Дома поговорим. Долго тебя ждать?

— Минут двадцать, — посмотрела она на часы. — От силы полчаса. Может, еще успеем в Силичи.

— Да мне как-то уже не до Силич, — вздохнул он. — Хорошо, жду. Только постарайся не задерживаться и следи за телефоном.

— Мне так совестно, что заставила тебя волноваться. Прости-прости.

— Уже легче, что нашлась, — голос Вадима стал мягче. — Только не гони, дорога скользкая, — заботливо предупредил он.

— Я аккуратненько, честное слово! Я тебя целую!

— И я тебя.

«Господи, какая же я дура! — отложив телефон, Катя закрыла лицо ладонями. — Как я могла забыть о Вадиме? Он — не Виталик! Тот никогда особо не волновался, если я задерживалась и не звонила. Спокойно ложился спать. Но сейчас надо что-то в себе менять. Это другие отношения, другая ответственность. Ответственность перед человеком, который за меня искренне переживает. Как же стыдно!.. Так, надо срочно связаться с Алисой. Если они уже в Силичах — договориться, что заеду утром, как только Виталик уйдет на работу».

— Алиса? Привет еще раз.

— Блин… Ну наконец-то! — прошипела трубка. — Подожди, не отключайся… Катя, ты куда пропала? Я уже все пальцы стерла, пытаясь до тебя дозвониться! — спустя минуту громким шепотом продолжила Алиса.

— Никуда. Телефон отключился. А что за срочность?

— Да здесь такое творится! Виталик всю квартиру перерыл, все ищет какой-то пенал, в котором ключ от сейфа! Говорит, буквально два дня назад прятал в сейф какие-то документы. Положил в шкаф, откуда мы с тобой выгребли старые журналы. Ты хоть знаешь, что за пенал?

— Ну да, знаю. Старый школьный пенал. А что?

— Так ведь шкаф теперь пустой! Все, что было на полках, я сгрузила тебе в сумку!

— А ему что ответила? Он знает, что я приезжала?

— Нет, конечно! Я же не дура! Сказала, что выбросила. Теперь он злится: мол, без его разрешения… Катя, ты можешь срочно отыскать этот пенал и подвезти? Я тебя умоляю!

— Хорошо. Если он в сумке в машине, я найду его и подвезу. У меня тоже будет к тебе просьба.

— Какая?

— Встретимся — объясню, — Катя лихорадочно соображала, где может быть пенал. — Пока я буду ехать, придумай какой-нибудь повод, чтобы выйти из квартиры.

— Я могу спуститься вниз. В подъезде и встретимся.

— Нет, не пойдет. Не надо, чтобы меня видел консьерж. Короче, думай. Я наберу тебя, когда подъеду.

— Хорошо, только давай быстрее.

Набросив куртку, Катя подхватила пакет с папками и помчалась к выходу. Она завела двигатель, открыла багажник, недолго думая, вывернула дорожную сумку, разгребла журналы. Есть! Вот он, пенал! И угораздило же Алиску «по доброте душевной» впихнуть его в сумку! А все от излишнего рвения: так хотелось побыстрее избавиться от вещей бывшей хозяйки.

«Хотя, с другой стороны, очень хорошо, что так получилось, — подумала она, выезжая с редакционной парковки. — Передам Алисе пенал, а заодно и папки: пусть незаметно спрячет в сейф. В том, что я была в квартире, она Виталику не призналась, а теперь тем паче не скажет. Как и о том, где нашла пенал. Но если он откроет сейф и не найдет там этих папок — вопросы к Алиске возникнут конкретные. Ну что ж, подруга, вот и наступил для тебя момент истины. Или делаешь то, что я скажу, и молчишь, как рыба, или говоришь Виталику все как на духу. А такой правды Проскурин может и не простить, она это понимает. Как понимаю и я, что дверь квартиры на Гвардейской мне больше не откроют».

Все получилось как нельзя лучше. Воспользовавшись тем, что буквально пять минут назад Виталик отъехал за мастером по открытию сейфов, Алиска выскочила из подъезда, на ходу выслушала Катины пояснения, схватила пенал, папки и побежала обратно. Еще и перезвонить успела, что все в порядке.

Облегченно вздохнув, Катя домчалась до дома на Сторожевке, заглушила двигатель и задумалась: что с собой взять? Тащить архив в квартиру Вадима ни к чему. Лучше, наверное, оставить его в машине, а завтра отвезти на Чкалова.

Бросив взгляд на часы, она вдруг поняла, что вместо обещанного получаса прошли все сорок минут. Прихватив папку с копиями, она поспешила к подъезду.

Вадим встретил ее у порога.

— Извини, пожалуйста, пришлось немного задержаться, — с ходу стала оправдываться Катя.

— А почему ты не в шубе? — хмуро спросил он, пряча в шкаф ее куртку.

— Так ведь не холодно, — пожала она плечами. — Даже солнышко с утра светило.

Ладышев молча прошел на кухню, включил чайник, достал из шкафчика банку с чаем.

— Тебе помочь? — не выдержав долгой паузы, спросила зашедшая следом Катя.

— Спасибо, я сам.

Закипел чайник. Продолжая молчать, Вадим заварил чай, поставил на стол чашку с блюдцем. Подумав, достал второй комплект:

— Чай будешь?

— Буду. И есть хочу. Проголодалась. Хочешь, я что-нибудь приготовлю?

— Готовь себе. Я не голоден.

В прихожей зазвонил мобильный телефон.

— Да, мама… Нет, никуда не поехали, остались дома… Не волнуйся, уже поужинали… С чего ты взяла?.. Нормальный голос, не придумывай… Хорошо, передам привет. Ты как себя чувствуешь?.. Ну тогда лады. До завтра.

— Тебе привет от мамы, — вернувшись, передал он.

— Спасибо.

Разлив чай по чашкам, Вадим поставил на стол вазу с конфетами и печеньем, плошку с медом и присел на стул.

— Давай не будем играть в молчанку, — наблюдая за ним, предложила Катя.

— Давай не будем, — согласился он, размешивая ложкой мед.

— Тебе это ничего не напоминает? — после довольно долгой паузы спросила она.

— Нет.

— А мне напоминает. Сцену, когда говорить больше не о чем. Ладно, спасибо за чай, — привстала она.

— Подожди, — схватил ее Вадим за запястье. — Присядь. Пожалуйста! Ты ведь знаешь, что никуда я тебя отсюда не отпущу, — опустил он взгляд. — Ты не представляешь, как я за тебя переволновался.

— Представляю. Извини, — вздохнула она, снова попыталась привстать и снова была схвачена за руку.

— Отпусти, никуда я не ухожу. И не собиралась, — улыбнувшись, успокоила она и вышла из кухни. — Хочу тебе кое-что показать и рассказать… И задержалась я из-за этих копий, — Катя вернулась с папкой и подала ее Вадиму. — Если, конечно, это тебе все еще интересно.

Отодвинув чашку с чаем, он раскрыл папку, достал первый лист, второй.

— Где ты их взяла?

— В сейфе на Гвардейской. Решила забрать оставшиеся вещи и документы. Заодно наткнулась на кое-что интересное.

— Ты поехала на Гвардейскую одна и ничего мне не сказала?

По его лицу мелькнула тень.

— Извини, я как-то не подумала, — опять растерялась Катя. — Ты сказал, что будешь занят, вот я и не звонила.

— О таких планах могла бы и заранее предупредить.

— Не было у меня никаких планов. Встретились с приятельницей-адвокатом, поговорили о разводе. Вот она и надоумила достать копии документов.

— Ты решила взять адвоката? — криво усмехнулся он. — Жаль, что и об этом я узнаю в последнюю очередь.

— Позвонить адвокату мне пришло в голову после нашего с тобой разговора, — она опять стала оправдываться. — И поначалу это было связано с делом отца. Разговор о разводе зашел позже, сам собой. В общем, я хочу отказаться от своей доли имущества. Взамен Виталик сделает отца полноправным владельцем автомойки. Это не моя идея, это идея адвоката, — потупила она глаза. — Потому я и поехала на Гвардейскую.

— Выкрасть документы?

— Что значит выкрасть? Взять на время. Сделала копии и вернула. А что в этом плохого?

— Ничего… — глухо ответил он. — Я это заберу, можно? — кивнул он на папку. — Изучу завтра на работе.

— Вообще-то мне эти копии тоже нужны, — не согласилась Катя, но, взглянув на Вадима, передумала. — Хорошо. Конечно. У меня есть электронный вариант.

Ладышев молча встал, вышел в прихожую, вернулся с сигаретами, включил вытяжку и закурил. Посидев и подумав, Катя тоже поднялась с места, встала рядом и достала сигарету из лежащей на столешнице пачки.

Щелкнув для нее зажигалкой, он вдруг, думая о чем-то своем, отстраненно произнес:

— Надо бросать курить. Обоим.

— Надо, — согласилась она, проводила взглядом выпущенную струйку дыма и прильнула к его плечу. — Извини, но я никак не могу привыкнуть.

— К чему?

— К тому, что кто-то за меня переживает, нервничает. Близко к сердцу принимает мои проблемы. Я отвыкла от всего этого, понимаешь?

Обняв ее одной рукой, Вадим вздохнул:

— Я тоже. Отвык за кого-то переживать, нервничать.

— Прости меня. Обещаю, что с этого дня все изменится. Вот только вдруг тебе это быстро надоест? — отстранившись, она заглянула ему в глаза.

— Не надоест, — отложил он сигарету и обнял ее обеими руками. — Только, пожалуйста, в следующий раз ставь меня в известность о подобных визитах.

— Следующего раза, скорее всего, не будет, — посмотрела Катя на кончик недокуренной сигареты и по примеру Вадима оставила ее в пепельнице. — Он сменил один из замков.

— Как же тогда ты попала в квартиру?

— Подруга открыла.

— Лена? Откуда у нее ключи?

— Нет, не Лена. Колесниковы с Полевыми улетели в Вену, вернутся к Рождеству.

— Тогда что за подруга?

— Я так понимаю, теперь бывшая. Алиса Селезнева, однокурсница. Ты ее не знаешь. Хотя… Возможно, и знаком.

— С чего ты взяла, что знаком?

— Потому что Алиска последние пару лет усердно охотилась за такими, как ты. Свободными, неженатыми, обеспеченными. Да как-то все не везло. А тут Проскурин оказался бесхозным, — усмехнулась Катя.

— Тебя это расстроило? — тихо спросил он после паузы.

— Если честно, расстроило. Но не потому, что у него появилась другая женщина. Не ожидала, что это будет Алиска.

— Понятно, — крепче прижал он ее к себе и коснулся губами затылка. — Неприятно.

— Да уж! Вторая половина дня сплошь состояла из неприятных открытий… Знаешь, что еще я обнаружила в сейфе? Документы на дом и участок в Гонолесе.

— Где это?

— Неподалеку от Заславля, на берегу Заславского водохранилища. Я понятия не имела, что Виталик его купил. Грустно.

— Грустно, — согласился он.

— Но больше всего меня расстроило даже не это, — отстранилась она от Вадима.

— Что еще?

— То, что телефон отключился. А я, занятая делом и не подумала его проверить. Ты в это время пытался дозвониться, волновался.

— Честно?

— Честнее не бывает, — вздохнула Катя. — Покупала ведь что попроще, подешевле, а теперь вот страдаю.

— Завтра куплю тебе новый телефон, — погладил он ее по ее волосам. — Самой модной последней модели.

— Правда?

— Я тебя когда-нибудь обманывал?

— Нет.

— Но куплю при одном условии.

— Обещаю звонить тебе каждые полчаса! — опередила его Катя.

— Этого мало, — загадочно взглянул на нее Вадим.

— А что еще? — удивилась она. — Я что-то еще умудрилась натворить?

— К счастью, нет, — пришел черед улыбнуться Вадиму.

— Тогда что?

— Обещай, что зимой будешь ходить только в шубе.

— Обещаю, — игриво кивнула Катя. — За модный телефон можно не только в шубе попариться! Только вдруг меня украдут вместе с шубой и телефоном?

— Пусть только попробуют! Убью на месте!

— Ты шутишь? Не верю. Вот Колесников — да. Тот сможет. Хотя и он, как оказалось, иногда готов променять жену на пользу делу. Ты также ревнив, как и он?

— Угу… Сейчас я его очень даже понимаю, — он заправил за ухо прядь ее волос и прикоснулся к губам.

— Но так нельзя.

— А как можно? Пока с тобой не было связи, я чуть инфаркт не схватил. Завтра куплю даже не один, а два телефона. Кроме того, встрою чип в машину, второй положу в сумку и буду отслеживать каждый твой шаг. А еще лучше — приставлю Зиновьева.

— И за что мне такое счастье? Гиперопека какая-то получается, — перехватила она его ладонь, коснулась губами пальцев и тихо добавила: — Ты сумасшедший, Ладышев. Я начинаю тебя бояться.

— Я сам начинаю себя бояться, — Вадим нагнул голову, потерся щекой о ее ладонь.

И вдруг он оказался у нее за спиной, обхватил обеими руками и крепко прижал к себе.

— Если это такое сумасшествие, то я готов жить с ним всю жизнь, — услышала она над ухом его жаркий шепот. — Я никуда тебя не отпущу и никому не отдам.

— Так ведь сказала уже, что никуда не собираюсь, — успела она ответить, и в ту же секунду горячее дыхание переместилось и переросло в бесконечно долгий страстный поцелуй.

— Я и не представляла, сколько от этого можно получать удовольствия, — прервалась на секунду Катя. — Это так затягивает… Это так… так вкусно, — не сразу подобрала она слово.

— А я не представлял, что могу быть таким ненасытным, — улыбнулся Вадим и, снова прильнув к ее губам, мягко увлек за собой в направлении спальни.

В этом замедленном сладострастном пути он не терял времени даром: джемпер, джинсы, как Катины, так и его, были сброшены где-то в гостиной, все остальное лихорадочно расстегивалось, снималось, стаскивалось совместными усилиями уже в спальне. Спустя пару минут с белоснежной кровати слетело покрывало и два тела слились в одно…

Две сигареты, медленно тлевшие в пепельнице, так и не дождались своих хозяев, упали на стеклянное дно и погасли…

3

После событий второго января и страстной ночи любви Катя и Вадим практически не расставались. А если и разлучались на несколько часов, то без конца перезванивались по поводу и без. Встретили Рождество вместе с Ниной Георгиевной, души не чаявшей в Кате, и вернувшейся из России Галиной Петровной. К слову, та сразу прониклась к Кате большой симпатией. По вечерам они гуляли, ходили в кино, катались на лыжах. И говорили, говорили, говорили — рассказывали друг другу о детстве, о юности.

Иногда проводили время на диване перед телевизором. В обнимку. Порой так и засыпали, но ненадолго. Стоило переместиться на кровать, как сон, практически не сопротивляясь, уступал место любви — самому прекрасному действу на свете. Необыкновенно нежному, желанному, сладострастному…

Только сейчас, умудренная десятилетним опытом семейной жизни, Катя поняла смысл коробившей ее прежде фразы «заниматься любовью». Именно любовью, а не избитым, бывшим на слуху ее заменителем, сухо описывающим то, что за этим словом скрывалось. И это открытие наполняло каждую ее клеточку такой неописуемой радостью, таким восторгом, что она вдруг снова стала писать стихи. Они выплескивались из нее настоящими потоками — утром, днем, ночью. Тихонько вскакивала, на цыпочках бежала в кабинет к ноутбуку, записывала, редактировала и оставляла открытыми на мониторе для Вадима…

«Утром прочтет», — улыбаясь, заползала она опять под одеяло и, уткнувшись в теплое плечо, наконец-то засыпала. Спокойно, умиротворенно. Счастливо…

Хочу тебя… К тебе… С тобой —

Забыть про все, что так тревожит…

Известно только небесам:

Как быть могло, а как быть может.

И невозможно заглянуть

В процесс мыслительный Вселенной…

Лишь пережив, постигнешь суть

Всего, что свято и нетленно.

Не потеряв — не пожалеть,

Что так беспечно не хранили.

Не сделав шага — не узнать,

Так или не так поступили.

Поможет зеркало узреть,

Как быстро время пролетело.

Испуг позволит ощутить,

Как страхом сковывает тело.

Не полюбив — нельзя взлететь.

Лишь страсти испытав объятья,

Поймешь, как просто позабыть

О скомканном, измятом платье!

Не отстрадав — не осознать,

Как боль ночами душу гложет…

И я хочу… Тебя… С тобой…

Пусть кто-то сверху мне поможет…

Лишь одно, пусть и ненадолго, омрачало блаженное состояние Кати: к отцу она по-прежнему наведывалась одна. Здесь Вадим был непреклонен: рано им пока знакомиться, не стоит нагнетать обстановку. Тем более накануне развода. Кто знает, на какие козни способен бывший супруг?

В остальном все было невероятно красиво, даже сказочно. И если выражение «носить на руках» может существовать в реальной жизни, то с Катей именно это и происходило. Вадим был настолько внимателен и заботлив, что у нее от избытка чувств слезы порой наворачивались: неужели так бывает? Неужели это происходит наяву с ней, а не с мифической девушкой, которую тоже зовут Катя?

Забота, или, как она выразилась, гиперопека, проявлялась на каждом шагу. И она начинала к ней привыкать. Дело даже не в новом телефоне, не в шубе, которую она теперь обязательно надевала, выходя на улицу. Хватало мелочей, о которых она раньше не то что бы не мечтала, не задумывалась.

Стоило ей однажды проснуться с головной болью, как обеспокоенный Вадим тут же организовал консультацию у специалиста. Ничего страшного, но сосуды слабые, надо беречь. Желательно высыпаться. На следующее утро Катя осталась и без утреннего секса, который стал привычным, и без кофе. А все потому, что доктор рекомендовал ей сон. Вадим даже Галине Петровне приказал не приходить раньше десяти: не дай Бог разбудит!

Когда во время оттепели она промочила ноги и сболтнула об этом по телефону, ровно через час в квартиру были доставлены три пары сапог ее размера. И хоть понравились и подошли все, две пары по настоянию Кати все же вернули в магазин. Зачем ей столько обуви? Она не привыкла менять ее каждый день.

И так во всем. Стоило ей о чем-то заикнуться, как реакция Вадима следовала незамедлительно. Она даже стала побаиваться сказать ему лишнее.

Правда, одно желание все же озвучила: ни разу не была в Германии, а хотелось бы посмотреть. Тем более что Вадим вскоре снова собирается туда лететь. Расстроившись, что не подумал об этом сам, он тут же развил бурную деятельность. Замечательная идея! Он поможет ей открыть многократную визу, вместе они полетят во Франкфурт, где ему в самом деле необходимо быть по делам в двадцатых числах, затем поедут в Зельден, покатаются на лыжах и отметят Катин день рождения.

Она не уставала удивляться, насколько быстро Ладышев не только что-то планировал, но и осуществлял задуманное. Буквально через несколько дней из Германии пришло приглашение от благотворительного фонда, а с ним еще и гарантии влиятельных людей, что проволочек с открытием визы для Проскуриной не возникнет.

Однако все же вышла неувязка: в Катином паспорте почти не осталось чистых страниц. Притом обнаружилось это буквально за день до подачи документов в посольство! И хотя Вадиму удалось и этот вопрос решить довольно быстро, стало понятно: вылететь вместе нереально.

А время отъезда неумолимо приближалось.

— Обещай, что без меня будешь жить здесь, в моей квартире, — накануне вечером попросил он. — Пожалуйста. Мне так спокойнее.

— Твой дом — моя крепость? — прижавшись к нему, отшутилась Катя.

— Крепость не крепость, но мне бы этого хотелось. Маму и Галину Петровну я уже предупредил. Извини, без твоего согласия.

Катя задумалась. Так уж получилось: ни разу за эти три недели они не ночевали на Чкалова. То ли на самом деле все так складывалось, то ли Вадим умудрялся придумывать разные поводы, но факт есть факт. Даже днем она все больше времени проводила в его квартире на Сторожевке, так что, если честно, почти к ней привыкла. Как и к тому, что Ладышев теперь — необходимое и вполне достаточное условие ее жизни. Не видеть и не слышать его несколько часов было невыносимо, не говоря уже о том, чтобы провести без него ночь.

— Извиняю и обещаю: никуда отсюда не уеду! — улыбнулась Катя и, погрустнев, добавила: — И буду очень по тебе скучать.

Вадим лишь вздохнул и крепче прижал ее к себе.

На фоне располагающего к сантиментам посленовогоднего периода расставание в аэропорту получилось необыкновенно нежным и печальным. Хотя оба изо всех сил старались не показать, что на самом деле творится в душе, и даже пытались шутить.

— Хорошо, что носишь шубу, — поправил он меховой капюшон у нее за спиной. — Ветрено. Смотри не простудись без меня.

Вадим осторожно убрал с лица Кати светлые пряди волос, приподнял ладонями голову, долго смотрел ей в глаза, словно пытался запомнить, запечатлеть в памяти, затем нежно поцеловал в лоб и прижал к себе.

— Организация на хорошем счету, так что визу тебе откроют как минимум на полгода. И вот тогда ты просто обязана будешь сопровождать меня в деловых командировках! — попробовал он поднять себе и ей настроение. — …Ну-ка, улыбнись! — отстранившись, он снова заглянул ей и глаза. — Всего лишь четыре дня, а в субботу отметим наш маленький юбилей, — заговорщицки подмигнул он.

— Какой юбилей?

— Ну вот! А ты подумай хорошенько, вспомни, какого числа мы познакомились? Ровно три месяца!

— Надо же… Всего три месяца, а такое чувство, словно я знаю тебя всю жизнь, — задумалась Катя. — Или как минимум несколько лет.

— И у меня такое же чувство. Даже не представляю, как я жил без тебя… А ну немедленно прекрати плакать, иначе я никуда не полечу! — заметив, что на ее ресницах показалась слезинка, пригрозил Вадим. — Ну хочешь, я сейчас сдам билет? Полетим вместе в следующий вторник, задержимся на пару дней во Франкфурте, затем сразу в Зельден, а оттуда на свадьбу к Клюеву. Ты не забыла, что мы приглашены на свадьбу?

— Нет, не забыла. Но не хочу, чтобы ты сдавал билет, — кончиком мизинца убрала она непрошенную каплю. — Я же знаю, почему именно завтра утром ты должен быть во Франкфурте: нотариат, который нельзя перенести.

— Все в жизни можно перенести. Все, кроме даты рождения и смерти, — Вадим снова прижал ее к себе.

— Не волнуйся, я как-нибудь соберусь, зажмусь в кулачок, вытерплю. Но ты должен вылететь сегодня.

— Кто бы мог предположить, что все так быстро изменится? Месяц назад я сам выбирал и согласовывал эту дату, — сокрушенно произнес он.

— Всего месяц назад… Не верится.

— Вернусь — сразу поедем знакомиться с твоим отцом, — снова сменил он тему.

— Погоди… С чего бы это? — вскинула она удивленный взгляд. — Ты ведь отказывался… Власть переменилась?

— Еще нет, но скоро переменится, — ответил он загадкой.

— И что же такое должно случиться?

— Ну… К примеру… К примеру, я ему скажу… — с улыбкой стал подыскивать слова Вадим. — Я скажу, что он — прекрасный отец, если вырастил такую замечательную дочь, что… Что он — настоящий полковник, что…

— А если этот настоящий полковник выставит тебя за дверь? — насмешливо поинтересовалась Катя.

— Скажу, что очень рад. У него перед забором растут два клена — один красный, другой желтый. Буду любоваться.

— Так это осенью, а сейчас зима.

— Ну, тогда попрошу, чтобы пока за дверь не выставлял. Готов бесплатно колоть дрова, топить печь…

— Не пойдет. В доме газовое отопление, — улыбнулась Катя.

— Что тогда? А… Снег могу чистить. Летом газон косить. Умею копать, кое-что смыслю в проводке, — принялся он перечислять свои достоинства. — Наверное, все.

— Негусто, — деланно вздохнула она.

— Ты так считаешь? — Вадим сделал вид, что опечалился. — Ну, тогда колеса могу поменять, машину помыть. И не одну. В общем, готов вечно замаливать свои грехи. Вот! — гордо заключил он.

— Лети уж, грешник, — рассмеялась Катя и легонько оттолкнула его от себя. — Так и быть, буду ждать тебя в твоей квартире.

— Ладно, уговорила, — коснулся он ручки чемодана, но вдруг посуровел, свел брови к переносице и уточнил: — А ходить будешь исключительно в шубе?

— Даже если нежданно наступит весна — напялю шубу! — расхохоталась она. — Могу и дома ее носить. Даже летом, если для тебя это так важно.

— А что? Надо же ее как-то от моли выгуливать. Хотя летом… — задумался он. — Летом не стоит. Летом будем хранить шубу в морозильнике. А дома будем ходить нагишом! Ты мне гораздо больше нравишься обнаженной.

— Посмотрим, — продолжала смеяться Катя. — Иди уж! Мягкой посадки, — поцеловала она его, отступила назад, но тут же снова была схвачена в охапку и прижата.

— Не отпущу! Никогда не уходи, пока я тебя не отпущу, — шепнул он ей на ухо.

— Господи, и угораздило же связаться с тираном, — вздохнула она. — Иди, регистрация заканчивается. А меня к двум часам Жоржсанд ждет. Сам знаешь, начальство нервировать себе дороже.

— Так и не удалось мне развести тебя с журналистикой! — посетовал Вадим. — Ладно, твоя законная неделя отпуска в запасе нам всегда пригодится. Так что езжай, — наконец отпустил он ее, прихватил за ручку небольшой дорожный чемодан, кейс и шагнул к двери терминала.

— Позвони, как только прилетишь! — напомнила она.

— Обязательно! — раздалось сквозь полузакрытые двери.

Добравшись до парковки, Катя завела двигатель и с грустью оглянулась на здание аэропорта: где-то там, в накопителе, дожидался отлета Вадим.

«Я тебя люблю, — шепнула она и, глубоко вдохнув, усилием воли задержала готовую выкатиться слезу. — И как продержаться без тебя четыре дня? Надо заняться делом, иначе совсем раскисну… Пора в редакцию!»

Признаться, при всей сказочности мира сбывшихся фантазий, при всем нежелании его покидать в последнее время она все чаще чувствовала охоту заняться делом. Особенно остро по утрам, когда вдруг обнаруживала, что Вадима нет: проснулся, тихонько встал, умчался на работу.

А как же она? Чем ей заняться? Галина Петровна категорически не позволяла хоть в чем-то помочь: мол, отпуск, отдыхай, наработаешься еще. Но как это — проводить целые дни, ничегошеньки не делая, Катя не понимала.

Она привыкла быть в коллективе, где ее не баловали ничегонеделанием, не сдували пылинки. Там ее ценили, гордились ею, завидовали, недолюбливали, сплетничали, вставляли палки в колеса, в последний момент снимали статьи с номера или же, наоборот, срочно требовали материал с пылу с жару…

Ничего не поделаешь: редакция — цельный живой организм, состоящий из амбициозных индивидуумов, скромных трудяг-мышек, завистливых или же добродушных коллег, готовых помочь, подставить плечо. Словом, всего в избытке, так что иногда и шагу не сделаешь, чтобы ненароком не затронуть чьи-то интересы или чью-то тему. Мир-то вокруг — один на всех. Но именно здесь, среди собратьев, Катя жила и дышала полной грудью, чувствовала себя личностью.

К тому же в последнюю неделю ею овладела невероятная тяга к сочинительству. Даже за книгу снова засела, отредактировала написанное. А пару дней назад сон привиделся, будто она быстро-быстро стучит по клавиатуре. При этом слова на мониторе набираются не привычным глазу шрифтом, а красивыми прописными буквами. А за спиной почему-то стоит мама, отслеживает правописание, исправляет ошибки, ободряюще кивает головой.

Катя истолковала свой сон так: как бы ни сложилась ее жизнь, она не сможет не писать. А потому, как только улетит Вадим, она выйдет на работу. Потому и позвонила Жоржсанд. Та искренне обрадовалась: работы — море! Не за горами 8 Марта, давно пора браться за рекламную акцию. Договорились о встрече.

Морально Катя была готова заступить на вахту в тот же день, но, помня отношение Вадима к журналистике, не хотела его расстраивать. Как и раскрывать свои планы раньше срока. Лишь накануне призналась, что с его отлетом она вернется в редакцию, иначе опухнет от сна или завоет волком со скуки. Как ни странно, ни слова неодобрения она не услышала. Вадим лишь вздохнул.

…Стоило Кате переступить порог редакции, увидеть лица коллег, услышать их радостные вопли: «Наконец-то!», «Заждались!», стоило окунуться в привычную атмосферу деловой суеты, как она поняла, что сегодня задержится здесь надолго.

Смущало лишь одно — шуба, на которую все сразу обратили внимание. Гладили мех, спрашивали, сколько стоит, где покупала, многозначительно переглядывались. Не поняв такого внимания не столько к собственной персоне, сколько к меховому изделию, Катя быстро спрятала шубу в шкаф.

Жоржсанд встретила ее с улыбкой и, словно прочитав Катины мысли, предложила приступать к работе прямо сейчас. Накануне, как выяснилось, она даже подготовила список тем, которые не мешало бы осветить, и отобрала несколько читательских писем, на которые стоило отреагировать. И сразу после утренней планерки попросила Стрельникову освободить рабочее место Проскуриной.

Выслушав краткие вводные, Катя собралась было покинуть кабинет главного редактора, уже дотронулась до ручки двери, но в последний момент остановилась:

— Спасибо, Евгения Александровна! Спасибо за понимание и… за жизненный урок!

— Это не мой урок, Катюша. Это жизнь и преподала тебе урок. Я лишь дала передышку, позволила разобраться в себе, сделать выводы. Надеюсь, ломка закончилась. Журналистский кризис среднего возраста ты пережила. Захочешь — позже поговорим на эту тему подробнее. Я рада, что в тебе не ошиблась. Так что удачи!

Пройдя к своему рабочему столу, на котором были лишь редакционный телефон, клавиатура и монитор, Катя привычным движением нажала кнопку пуска, в необыкновенно приятном возбуждении дождалась полной загрузки компьютера, улыбнулась появившемуся на мониторе приветствию от Майкова и помахала ему рукой через стеклянную перегородку.

На душе стало тепло и спокойно: вот он, ее дом. Ее профессиональная семья. Жаль, что Вадим не хочет этого понять и не может разделить с ней радость.

Вспомнив о Ладышеве, она машинально глянула на часы: скоро должен приземлиться.

Открыв папку Камоловой, Катя пробежала взглядом по собранным письмам, вырезкам и сразу потянулась в сумку за флэшкой. Там у нее была специальная папочка, куда время от времени заносились фразы, факты, события, мимо которых нельзя пройти равнодушно. Этакий кладезь мыслей и набросков на перспективу. Одно из писем о чем-то ей напомнило.

Так и есть. В сохранившихся записях был краткий пересказ истории, основная тема которой пересекалась с темой лежавшего в папке письма: насильственная разлука матери с детьми. Только там отец после развода вывез детей далеко за границу, а здесь — женщина разлучилась с детьми, попав в колонию.

За что наказание, понятно: вскрывшаяся в деревенском магазине растрата. Но почему дали так много — пять лет? Тоже мне общественно опасный элемент! Да в сравнении с хищениями, которыми пестрят новости, украденная сумма и рядом не стояла! А четверо детей в это время растут в казенных стенах, без материнской заботы и ласки. Сложная, деликатная тема не только с правовой точки зрения, но и с человеческой. Наверняка в женской колонии полным-полно таких осужденных.

Что касается истории, изложенной в письме, невольно возникал вопрос: чем же занимался адвокат? Хорошо бы выехать на место.

Задумавшись, с какой стороны ко всему этому подступиться, она открыла поисковик, чтобы найти дополнительную информацию.

Время от времени к ней подходили коллеги, расспрашивали об отпуске, делились новостями, радовались ее выходу на работу, так как совсем запарились без главного пера редакции. От этого на душе становилось еще теплее, в который раз Катя убеждалась в правильности принятого решения: она должна заниматься тем, чему училась, что умеет и чего от нее ждут.

Около шести вечера наконец-то позвонил Вадим: долетел, сейчас едет в гостиницу, уже успел соскучиться. Поинтересовался, как ее встретили в редакции. Услышав, что Катя уже включилась в работу, он признался, что именно этого и ожидал. Конечно, с одной стороны, это хорошо, но с другой — не очень. Заодно похвалил себя, что научился предугадывать ее действия и предполагал именно такой ход событий. И посетовал: видимо, она с ним не до конца откровенна, так как такое не случается спонтанно.

Однако все было произнесено без обид, в свойственной Вадиму шутливой манере. Так что сомнений в его искренности у Кати не возникло. И это тут же вызвало у нее ответную реакцию: повинившись, что не призналась во всем заранее — не хотела его расстраивать, она пообещала, что такое больше не повторится. Во всяком случае, обо всех идеях и намерениях, родившихся в ее голове, он будет узнавать первым. Правда, одно беспокоит: сможет ли мужская психика выдержать поток взбалмошного женского сознания? Вадим расхохотался и по секрету сообщил, что уже давно приступил к тренингу. А потому сегодня позвонит еще, и не раз.

Продолжая милую словесную пикировку, Катя ради экономии денег посоветовала ему самому не звонить, а дожидаться ее звонка: роуминг дешевле на входящие. Тот снова рассмеялся: если учесть ее хроническую журналистскую занятость, то как раз ожидания его психика и не выдержит. Но он прислушается к ее рекомендациям и в дальнейшем воспользуется номером немецкого оператора.

Поторговавшись еще немного, они сошлись во мнении: так и быть, никакой очереди в звонках. Как и во всем остальном. Что забавно, «целую» на прощание они произнесли одновременно. Словно торопились опередить друг друга.

Отложив телефон, Катя откинулась к спинке кресла и, невольно улыбаясь, прокрутила в голове разговор.

— Ура! Звезда отечественной журналистики вновь воссияла!!! — услышала она радостный вопль за спиной и тут же почувствовала прикосновение к щеке чего-то колючего. — А я уж грешным делом стал подумывать: все, смылась Проскурина! Так и не вернувши долг бедному папарацци!

— Какой долг, Венечка? — недоуменно посмотрела на него Катя и ахнула: за три недели, что они не виделись, фотокор изменился до неузнаваемости. Во-первых, отрастил приличную щетину, которая была ему к лицу; во-вторых, постройнел; в-третьих… А в-третьих, жизнеутверждающий блеск в глазах Потюни свидетельствовал только об одном: жизнь продолжается, и отнюдь не в гордом одиночестве.

— Как какой долг? А когда неслись из аэропорта, кто вместе с тобой, можно сказать, жизнью рисковал? — округлил он глаза. — Вот она — человеческая благодарность.

— Ах это! — Катя махнула рукой. — Прости и забудь. Все в прошлом. Лучше расскажи, как дети? Оклемались?

— Да оклемались, куда денутся.

Спустя пару секунд он подтянул стоящий поодаль стул, присел и наклонился к Кате:

— Ответь по секрету, кто он, твой новый супергерой?

— А тебе зачем?

— Ну как зачем? В коллективе сплошное шушуканье: Проскурина ушла от мужа-бизнесмена к чуть ли не олигарху. Добрая половина иззавидовалась: и там была пристроена, и здесь подфартило.

— И кто же главный сплетник? Не ты ли, Венечка?

— Обижаешь! — отодвинулся он от стола. — Делать мне больше нечего, как в бабьи сплетни нос совать. Своих забот по горло. Только шила в мешке не утаишь, дорогуша, город-то маленький. То там вас вместе видели, то здесь. Знаешь, сколько твою шубу обсуждать будут? — снова придвинулся он и заговорщицки зашептал: — Ты хотя бы намекни, кто он такой? Ты ведь мне друг? Друг. А я — тебе. Должен же я знать, с кем мой друг проводит время. Я уже и спать спокойно не могу.

— Он хороший человек, Веня. Так что спи спокойно, — в тон ему тихонько ответила Катя. — Лучше расскажи, сколько лет стукнуло очередной избраннице твоего сердца?

— А с чего ты решила, что таковая появилась? — слегка покраснел фотокор.

— Да лыбишься ты, как мартовский кот. Не избранник же у тебя нарисовался?

— Тьфу на тебя! — брезгливо поморщился Венечка. — Ох и вредная ты, Проскурина! Не успела выйти из отпуска, а уже настроение испортила.

Демонстративно обидевшись, он встал и потянул за собой стул.

— Вень! — негромко окликнула его Катя. — Вень, вернись, я все прощу! Я по тебе соскучилась!

Потюня замер, сделал вид, что колеблется, затем быстро развернулся и плюхнулся в подтянутый следом стул.

— Вот так бы сразу! — расплылся он в улыбке. — Я тоже успел соскучиться! Давай буську! — вытянул он губы в трубочку и подался ей навстречу.

Раздался громкий чмок.

— Фу! Терпеть не могу небритых мужиков! — скривилась Катя.

— А то я не знаю! — расхохотался довольный Потюня. — Вот она, маленькая мужская месть!

Не успел он договорить, как тут же получил по голове папкой, из которой посыпались подготовленные Камоловой материалы.

— Все, все, сдаюсь! — поднял он руки, согнулся и стал собирать бумаги с пола. — Идешь сегодня на день рождения к Майкову?

— Елки-палки! Совсем из головы вылетело, забыла поздравить! — расстроилась Катя. — Вот только идти мне никуда не хочется.

— Поздравить еще успеешь, а вот если не пойдешь, Леня обидится, — шмыгнул носом Венечка. — Как-никак тридцать пять стукнуло. Он всю редакцию пригласил и журналистов пол-Минска. Боишься, что кавалер не отпустит?

— Почему не отпустит? Отпустит… Настроение не в тему, — попыталась она оправдаться.

Если честно, ей и в самом деле никуда не хотелось идти. А уж тем более веселиться в шумной компании. Было только одно большое желание — поскорее вернуться домой и попытаться уснуть. А то навалится грусть-тоска: Вадим далеко, нет его рядом…

Что-то в ней изменилось за последние недели. При этом настолько, что Катя стала совершенно другая. Разве раньше по собственной воле могла она пропустить день рождения члена коллектива, с которым ее связывали приятельские отношения? Да никогда в жизни!

И вот на тебе! Не хочется — и точка. И все же хоть на часок придется заглянуть. Леня — хороший человек, и отношения у них хорошие. Нельзя его обижать.

В этот момент Веня поднял с пола одно из писем и глазами испросил разрешения прочитать.

— Ну, и что ты думаешь по этому поводу? — поинтересовалась она, когда письмо снова оказалось на ее столе.

— Н-да… Шибко грамотной эту Половинкину не обзовешь: что лексика, что орфография. Я уж молчу про остальное, — хмыкнул он.

— Я о другом спрашиваю.

— О другом не знаю, что и сказать. Ну что там можно украсть в сельском магазине? Муж алкоголик, дети есть просят. Немудрено, что не сдержалась.

— В том-то и дело! Она признает вину, но пишет, что каждая из продавщиц брала понемножку: кто буханку хлеба, кто конфетку для детей. Поначалу старались покрывать долг. Но цены росли, а зарплаты оставались прежние. После ревизии и вскрывшейся недостачи заведующая посоветовала признаться. Мол, если все признаются, то скопом их сильно не накажут. Святая простота Половинкина так и сделала. На нее всю сумму и повесили, — вздохнула Катя. — Надо ей как-то помочь.

— Ну да. Срок дали как за особо крупную, без всяких смягчающих обстоятельств. Это же сколько наворовать надо было?

— Так ведь брали все, а призналась только она! Заведующая, две другие продавщицы и завскладом — родственницы. Ясное дело, что у них круговая порука.

— Короче, Половинкина получила за всех по полной. И где она сидит?

— В Гомеле, где же еще.

— Ты хочешь с ней встретиться?

— Хотелось бы. Но не знаю как.

— Думаешь, тебя к ней пропустят?

— Вряд ли, но попытаться надо бы, — задумчиво ответила Катя. — Хотя здесь даже Жоржсанд со своими связями вряд ли поможет.

— Это точно, — согласился Потюня.

— … А вот и вспомнила! — осенило Проскурину. — Надо Малиновскому звонить, он как-то рассказывал, что был в той колонии!

— Серега может, тот еще жук! Если выгорит, меня возьмешь? — точно преданный пес, заглянул ей в глаза Веня.

— Боюсь, что нет. Если выгорит, это будет исключительно женское интервью. Женские вопросы и женские ответы. Так что, — развела руками Катя, — прости.

— Ну хоть водителем возьми, — заканючил Потюня. — Ну пожалуйста. Ни разу я, бедный, не был в женской колонии.

— Можно подумать, в мужской был, — усмехнулась она. — Ладно, уговорил. Если получится, поедем вместе. Хорошо бы еще в деревню заскочить, где жила эта Половинкина. Соседей расспросить: почему они не выступили в ее защиту? Неужели она такая плохая мать? Не верится. Судя по письму, мать она хорошая. Жаль, дети маленькие, с ними не поговоришь. А еще с адвокатом не мешало бы встретиться. Чует мое сердце: что-то здесь нечисто.

— Сердобольная ты наша! — хмыкнул Веня. — Хотя… В этом что-то есть: если свалиться как снег на голову, может, кто что путное и выдаст. Ладно, ты звони Сереге, а я гляну по карте, где эта тмутаракань находится. Только, чур, на твоей машине поедем! Зачтется как должок за аэропорт, — подмигнул он.

Давнишний приятель, коллега, а на сегодняшний день главный редактор еженедельного издания Малиновский не только надоумил, как можно легко и беспрепятственно проникнуть в колонию, но и подсказал, как это сделать в ближайшие дни.

Все невозможное возможно! Оказывается, в исправительных учреждениях время от времени выступают с концертами музыкальные коллективы — ведь культурные программы никто не отменял. И руководство, как правило, не препятствует не только выступлениям артистов, но и неформальному общению. В рамках дозволенного, конечно.

А так как близится Татьянин день, не исключено, что кто-то из музыкантов запланировал посещение женской колонии. Остается только узнать и сесть на хвост. Серега посоветовал Кате позвонить Саше Рогач. Уж кто-кто, а эта девушка знает, что, где и когда. В крайнем случае даст наводку.

Саша в самом деле оказалась «в теме» и с ходу назвала коллектив, который послезавтра будет с концертом в Гомельской колонии! С руководителем группы Катя была знакома: пару лет назад делала с ним большое интервью. Редкий случай, когда тупиковый поначалу вопрос разрешился за десять минут: музыканты даже обрадовались, что с ними поедут журналисты.

Не имей сто рублей, а имей сто друзей!

— А деревушка-то, считай, по пути, — объявился у стола обрадованный Потюня и ткнул пальцем в карту. — Вот, смотри. Километров сто восемьдесят от Минска. До Бобруйска по трассе, а дальше вот сюда… Правда, адвокат, скорее всего, в городе живет.

— Адвокатесса. Надо бы с ней созвониться.

— Еще чего? Мы же решили: как снег на голову! Ты пойми: если кто-то до нас промоет людям мозги, нам уже никто ничего не расскажет.

— Ты прав, — согласилась Катя. — Итак… Завтра среда, значит, завтра и выдвигаемся. Остановимся на ночь в Гомеле, а послезавтра утречком примкнем к ребятам. Решено, в шесть утра выезжаем.

— В шесть? — округлил глаза Веня. — С ума сошла! В жизнь не проснусь! Давай хотя бы часиков в семь.

— Нет. Не успеем со всеми встретиться. Если тебе надо выспаться — поеду одна, — как отрезала она.

— Одна? — шмыгнул тот носом. — Одну не пущу. Ладно, в шесть так в шесть.

— Спасибо, друг! — улыбнулась Катя.

Честно говоря, отправляться зимой одной в неблизкую дорогу ей было как-то стремно.

— Командировку надо выписать. Займись, а?

— Это в пять минут решим! Вот только… Слышь, а давай вообще никому не скажем, куда собираемся. Ты официально еще в отпуске, я возьму отгулы.

— Авантюрист ты, Веня, — качнула головой Катя. — К тому же есть здесь два «но». С сегодняшнего дня я официально на работе — это первое. Второе: Жоржсанд обязана знать, где находятся ее сотрудники. Да и для нас лучше, если на руках будет задание редакции.

— Какая же ты зануда, Проскурина! Какая же ты правильная! Как же с тобой скучно! И как тебя муж терпит? — скривившись, как от зубной боли, заныл Потюня.

— Что-то с памятью твоей стало, друг мой. Муж меня уже давно не терпит. Впрочем, как и я его.

— Ну, тогда этот твой… как его… полуолигарх, во! — не растерялся он.

— Этот пока терпит, — согласилась Катя.

— Ну скажи наконец, кто он? — снова заканючил Веня. — Эх, не доверяешь, — разочарованно вздохнул он. — Вот и дружи с тобой. Ну хоть как его зовут?

— Хорошо. Его зовут Вадим. Вадим Сергеевич.

— А фамилия?

— А фамилия — секрет.

— Понятно…

— Что такое?

— Судя по тому, с какой нежностью ты произнесла его имя, я пролетаю, как фанера, — театрально опечалился он. — А вдруг я только и мечтал о тебе все эти годы?

— Ой, Венечка! На моей памяти о ком ты только не мечтал! — расхохоталась Катя. — Только, ты же знаешь, твой вариант отношений — поматросил, родил детей и бросил — не для меня. А менять тебя уже поздно… Не судьба, — развела она руками. — Я — к Евгении Александровне, — прихватив папку, встала она с кресла.

Из практически пустой редакции Катя вышла в восьмом часу. Настроение было приподнятое: ей быстро удалось влиться в работу! Две заметки пошли в завтрашний номер, на ближайшие дни продуман план. Как же ей нравится такой ритм и как же она по нему соскучилась! Она любит свою профессию, своих коллег. Так разве может она пропустить день рождения кого-то из них? Нет, конечно. Ну опоздает немного. Все равно за рулем, не пьет.

К тому же Вадим советовал не хандрить. У него самого сегодня вечером намечается поход в ресторан — этакая встреча без галстуков с партнерами по бизнесу.

При мысли о Ладышеве по телу пробежала сладкая волна, на сердце потеплело, в душе всколыхнулась грусть. Полдня не прошло, как расстались, а она уже успела так соскучиться, как не скучала по Проскурину за все прожитые годы! Что это? Неужели любовь, которая приходит лишь раз в жизни? Может, именно о ней пыталась предупредить мама, когда навещала в снах? Чтобы не испугалась, не упустила?

Если так, то и Генка, и Виталик были простой влюбленностью, прелюдией к настоящему чувству. Ведь разница в отношениях колоссальная: стоит ей только подумать о Вадиме, как каждая клеточка наполняется таким счастьем, такой нежностью, что впору заплакать от переизбытка эмоций. Не говоря уж о том, что с ней творится, когда он рядом. Она даже стихотворение об этом сегодня написала:

Обними меня крепче,

Отогрей мою душу.

Мы — одни в целом мире,

Позабудь все и слушай:

Я давно не любила…

И вначале решила,

Что придумала сказку —

Этим часто грешила.

И давно не мечтала —

Все плыла по теченью.

Твой загадочный образ

Словно следовал тенью:

Был то дальше, то ближе…

Лишь сейчас осознала

То, что строки о счастье

Я тебе посвящала!

Жизнь наполнилась смыслом,

Настоящим, не мнимым.

Я его отыскала

В нежном слове «любимый»…

«Только вот как изменить отношение Вадима к профессии журналиста? — Катя завела двигатель и вздохнула. — А ведь я забыла его предупредить, что моя командировка займет два дня, — внезапно вспомнила она и тут же расстроилась. — Вечером, когда позвонит, надо обязательно об этом сказать. Не забыть бы…»

…Народу в кафе собралось немало: коллеги, Ленькины друзья. К великому удивлению среди, гостей оказались двое ребят, которые работали в «Интермедсервисе». С Майковым их связывали пять лет учебы в радиотехе и два года веселой жизни в общежитии. И Катя, и они искренне обрадовались встрече: поболтали, вспомнили день рождения шефа, соревнование по боулингу.

Веселье меж тем набирало обороты, гремела ритмичная танцевальная музыка, каждый отрывался как мог. Одной Кате становилось все грустнее, и с каждой минутой росло желание убежать домой. Но как это сделать, не привлекая внимания? Ведь все привыкли, что она — заводила подобных мероприятий, а потому буквально за руку вытаскивали ее потанцевать или принять участие в конкурсе. Возвращаясь в перерывах к столу, она с тоской бросала взгляд на молчавший телефон: по просьбе именинника гости дружно отключили звонки. Терпение ее было на исходе. Больше она не может здесь оставаться. Придется исчезнуть тихо, по-английски. Сейчас она дождется, пока все снова чем-либо увлекутся, спрячется, хоть бы под столом, и сбежит.

«Так грустно… До слез, — ей стало совсем невмоготу. — И Вадим не звонит… — Катя снова глянула на телефон и тут же постаралась найти оправдание любимому: — Значит, не может. Занят, деловые переговоры, деловой ужин… Все понимаю, а не могу с собой совладать. Плакать хочется, а приходится улыбаться. Хоть бы не разреветься вот так, на ровном месте. Да еще на глазах у всех. То-то удивятся! Бросятся успокаивать, расспрашивать… Но как им объяснить, что иногда хочется в три ручья плакать просто так, оттого что внутри стало тесно от переполнившей душу нежности? Это не я, а нежность тоскует, грустит, рвется на поиски того, кому хочет принадлежать. Но он далеко, и мне ничего не остается, как скучать… Все, надо уходить», — оглянулась она.

Увы, виновник торжества стоял прямо у выхода и принимал поздравления от припозднившихся гостей.

«Нежность… Неплохо получилось, а главное — точно. Надо бы записать, — подумала Катя и потянула к себе висевшую на спинке стула сумочку. — Ручка есть, бумаги — нет, даже записную книжку не взяла. Разве что на этом?» — зацепилась она взглядом за острые белоснежные края салфетки.

«Нежность тоскует, грустит, рвется на поиски того, кому хочет принадлежать», — быстро набросала она.

Грянувший у входа залп смеха заставил отвлечься. Вскинув голову, она непроизвольно засмеялась, так как одной улыбки было бы мало. На голове у Майкова красовался очередной подарок — шляпа в виде головы страуса, которая удачно сочеталась с его долговязой фигурой, на попе — хвост из перьев, на ногах — красного цвета резиновые ласты. Ну вылитый страус!

«Тоска… Смех… Сквозь слезы», — параллельно складывалась в голове следующая цепочка.

Внезапно ее будто пронзило горячей волной. На душе потеплело, стало светло, как днем.

«Подумал обо мне, — поняла она, улыбнулась и вернулась к записям: — Слава Богу! Где же ты был, мой родной, так долго? Я, кажется, постепенно схожу с ума. Сидеть за праздничным столом и разговаривать с тобой без тебя? Разговаривать в измерении, которое придумала я сама. Мы с тобой… Как захватывающе звучит „мы“… Наших слов никто, кроме нас, не слышит. Как и не видит тебя. А ведь ты рядом, я чувствую твое дыхание, твое тепло и, как дитя, радуюсь, что только я обладаю исключительным правом слышать твой негромкий голос. Тембр, напоминающий журчание ручья. Хотя нет… Так падают капли дождя… И твой голос цвета нежного, теплого дождя…» — снова улыбнулась она и потянулась к пачке с сигаретами.

«Щелкнула зажигалка… Мужчина напротив принял в свой адрес предназначенную тебе улыбку и галантно дал прикурить. Глупый… Не понимает… А мы с тобой смотрим в глаза друг другу. Ты улыбаешься… Немного загадочно, чуть виновато. Не стоит, милый. Я знаю, ты улетел по делам, и мне надо к этому привыкать. Как бы нам того ни хотелось, увы, я не всегда смогу тебя сопровождать… Слышишь, как все смеются? Они думают, что я вместе с ними, а я ведь с тобой… И ты сейчас не с теми, кто тебя окружает, а со мной. У тебя в руках стакан с виски, я улавливаю аромат твоей сигары. Ты не любишь сигары, но надо поддержать компанию. Кстати, мне тоже не нравятся сигары. Но я люблю тебя, а значит, в этот момент я люблю и их аромат, витающий над твоим столиком. Тебе, наверное, пора возвращаться? Иди, не буду тебя задерживать. Я могу лишь посмотреть тебе вслед и поблагодарить, что вспомнил обо мне, что пришел и побыл со мной рядом. Я буду ждать тебя. Я готова ждать всю жизнь… Позвони, если получится…»

Что-то заставило ее отвлечься от своего монолога и перевести взгляд. Лежащий рядом телефон завибрировал и замигал подсветкой. Она даже не посмотрела на дисплей — это мог быть только Вадим!

Схватив телефон, не обращая внимания ни на Леню, ни на гостей, она вскочила с места, свободной рукой нащупала ремень сумочки, схватила исписанную салфетку и бросилась к двери…

Все было именно так, как ей привиделось. Точно так же, как она, Вадим прочувствовал ее присутствие рядом, ее тоску и одиночество среди всеобщего веселья, загасил сигару, извинился перед собеседниками и вышел позвонить.

Вот ведь как бывает… Что это? Случайное совпадение? Или прямое доказательство того, что между людьми и в самом деле существует энергетическая связь?

Наслаждаясь послевкусием разговора и осмысливая свое очередное открытие, она добралась до машины, запела двигатель и, все еще улыбаясь, не раздумывая взяла курс на Сторожевку. Разве это важно, что сегодня куда удобнее было бы ночевать на Чкалова? Да, гораздо ближе до Венечки, который в целях экономии снял квартиру по Кижеватова прямо на выезде из города. Но она туда не поедет! И не столько потому, что обещала Вадиму. Пусть без него, но она хотя бы будет спать в постели, которая хранит запах любимого человека.

В большой квартире было непривычно тихо и пусто. Сбросив обувь и спрятав в шкаф шубу, она подошла к окну, открывавшему панораму ночного города: скованная льдом Свислочь, Дворец спорта, каток, гостиница «Юбилейная», кинотеатр «Москва», проспект Победителей, который по привычке многие все еще называют проспектом Машерова, магазины, казино… Все подсвечено, припорошено свежим снегом.

«Как же красиво! — не удержалась она от восторга. — Не зря, покупая эту квартиру, Вадим главным достоинством считал вид из окна. Смотришь на такую красоту — и так и тянет признаться в любви к родному городу. Да и просто признаться в любви… Столько раз за день перезванивались, а мне все мало…»

Только она успела так подумать, как раздался телефонный звонок. В надежде, что это снова Вадим, Катя метнулась к трубке.

— Добрый вечер, Катенька, — поприветствовал ее заботливый женский голос. — Как вы там одна? Не скучно?

— Добрый! Скучно, — честно призналась Катя. — Очень скучно. Вы себе даже не представляете, как, — и вдруг замялась. — Нина Георгиевна, я давно хотела вас попросить: не могли бы вы говорить мне «ты»? А то мне как-то неловко.

— Хорошо, девочка моя. Наверное, так оно правильнее, — после небольшой паузы согласилась женщина и тут же спохватилась: — Я не поздно звоню?

— Нет, что вы! Я только что зашла в квартиру. Решила на работу выйти, иначе не представляю, как выжила бы без Вадима.

— Да, конечно, я понимаю. У меня хотя бы Кельвин есть, можно с ним поговорить. Мы тоже только что вернулись с прогулки.

— А как вы себя чувствуете?

— Все хорошо, не беспокойся. И давление который день в норме… Мы тут гуляли, и я подумала: а что, если, пока Вадим в командировке, ты переедешь ко мне? Вместе будет веселее, посекретничаем. Да и ему спокойнее. Прямо завтра и переезжай, — предложила она. — Не стесняйся.

— Спасибо, Нина Георгиевна, — растерялась Катя. — Я бы с удовольствием, вот только… Я обещала, что никуда отсюда не уеду. К тому же завтра утречком мне в командировку в Гомель, вернусь послезавтра. Если не возражаете, я к вам в пятницу вечером заеду.

— Зачем же я буду возражать? — удивилась Нина Георгиевна. — Я буду только рада. Испеку свой фирменный пирог с вишней. Давно не пекла. Ты любишь пироги с вишней?

— Вишню — очень люблю, а вот пироги… Нет, нельзя мне. Я решила, пока Вадима нет, на диете посидеть, а то отпуск, столько праздников было…. На весы боюсь становиться. Иногда такое чувство, что вот прямо ем и пухну! Ко мне ведь с ходу вес прилипает, я вам рассказывала. А вы как? Как ваши успехи?

— А у меня, несмотря на праздники, минус три килограмма! — гордо поделилась Нина Георгиевна. — Правда, Галя печалится. Она ведь до того, как стала администратором, много лет поваром в ресторане проработала. Ее до сих пор приглашают готовить званые ужины. А тут сначала я отказалась от ее услуг, теперь ты… Расстраивается очень, боится, что тебе не понравились ее блюда.

— Ой, я как-то об этом совсем не подумала! Мне очень нравится, как она готовит! Я не хотела ее обидеть, поверьте! — принялась уверять Катя.

— Не волнуйся, девочка моя. Я так ей и сказала, — успокоила Нина Георгиевна. — Я-то хорошо понимаю, из-за чего ты моришь себя голодом. Мне самой эта полнота — сплошная досада. Но мы тут сегодня с Галей обсудили… В общем, ты не глупи. Послушайся совета старших. Тебе еще детей рожать. К тому же, скажу тебе по секрету, Вадиму, как и его отцу, никогда не нравились худосочные барышни! — торжествующе заявила она.

— Так мне никогда и не быть худой, — улыбнулась Катя. — Здесь я вся в маму пошла. Помните, я рассказывала, что она была примерно такой же комплекции, как вы.

— Ну и зачем тогда с природой спорить? Решено: в пятницу на десерт у нас обязательно будет вишневый пирог! Ты только предупреди, в котором часу тебя ждать.

— Обязательно предупрежу, — пообещала Катя.

— И еще… — Нина Георгиевна сделала паузу, словно не решаясь сказать. — Мне бы очень хотелось, чтобы ты звонила и заглядывала ко мне почаще. Ну, как к себе домой, — неуверенно добавила она. — Мне бы этого очень хотелось. Я столько лет мечтала о дочери и внуках.

— Спасибо, — в очередной раз растерялась Катя. На глаза опустилась туманная пелена, непроизвольно заморгали ресницы. — Вы себе даже не представляете, какие чувства переполняют, — растроганно поделилась она. — Я сейчас заплачу от счастья. Спасибо вам огромное! Обязательно буду звонить и приезжать! Я еще успею вам надоесть!

— Не успеешь, девочка моя, я слишком долго тебя ждала, — неожиданно всхлипнула женщина.

— Вы плачете? — обеспокоилась Катя.

— От счастья. Слезы счастья — самые дорогие. Спокойной ночи, Катенька!

— Спокойной ночи, Нина Георгиевна! Я вам обязательно позвоню!

— Буду ждать, родная моя. Буду ждать.

Опустив трубку, Катя снова подошла к окну, окинула взглядом светящуюся, расплывавшуюся в слезах панораму ночного города.

«Какие они милые, мать и сын, — улыбнувшись, вытерла она ладошкой бегущую по щеке каплю. — Родная… Так меня только мама называла. Господи, неужели это и есть счастье?.. Все, пора собираться в путь и принимать душ. Завтра лучше посплю лишних пятнадцать минут».

Покинув душевую кабину, Катя сразу услышала далекое попискивание мобильного. Быстро намотав на голову полотенце и набросив халат, она бегом пересекла гостиную и схватила телефон:

— Ну, слава Богу! Звоню, звоню, уже начал волноваться. Ну, очередной привет, родной мой человечек!

От теплоты и нежности в голосе Вадима у Кати стали подкашиваться ноги, из глаз снова хлынули слезы.

— Привет… Мой самый дорогой мужчина на свете, — не найдя других слов, прошептала она. — Родной человечек… Ты себе не представляешь: только что так же со мной разговаривала твоя мама. Это… Это так трогательно…

— Ты плачешь? — насторожился он. — Ну-ка, признавайся, что случилось и почему так долго не отвечала?

— Я была в душе. А слезы — они от счастья, — всхлипнула Катя. — Нина Георгиевна сказала, что они самые дорогие.

— Теперь понятно, — неожиданно развеселился он. — Значит, отныне вы мне на пару сырость в квартире разводить будете?

— Это не сырость. Сложно объяснить, но я… Я так счастлива… Возвращайся скорее. Я тебя встречу в аэропорту. И не пытайся отговаривать.

— Конечно, встретишь. А кто же еще встретит? Я никого, кроме тебя, там видеть не желаю. Потому что, в отличие от тебя, знаю, что со мной происходит.

— И что же?

— А вот об этом я скажу в субботу. Потерпи еще несколько дней, — с нежностью попросил он и вдруг спросил: — А в чем ты сейчас?

— В халате.

— А под ним?

— Ничего. Я ведь из душа бежала. Только полотенце на голове, — немного растерялась Катя.

— В шлепанцах?

— Да, в твоих. Ты теперь всегда будешь расспрашивать меня, в чем я одета? — пошутила она, вспомнив, что уже слышала подобный вопрос накануне Нового года.

В трубке послышался шумный вздох.

— Всегда. Как бы я хотел сейчас оказаться рядом, снять с тебя халат. Эх… Ладно… А теперь, если не передумала с командировкой, немедленно в кровать! — строго приказал он.

— Волосы можно высушить? — игриво уточнила Катя.

— Нужно. Высушишь — и сразу спать.

— А вещи собрать?

— Хорошо. Собирай — и в кровать. Обещаешь?

— Обещаю.

— И это не все. По возвращению первым делом познакомишь меня с Потюней. Не забывай, что я ревнив и должен быть уверен в тех, кому тебя доверяю!

— Соперников надо знать в лицо? — все так же игриво заметила Катя. — Венечка, между прочим, тоже горит желанием с тобой познакомиться.

— Вот-вот. Посмотрим, что за фрукт.

— Боюсь, он тебя разочарует, — притворно вздохнула она. — А вот ты его перепугаешь и лишишь меня верного и преданного фотокора.

— Если мне покажется, что он того заслуживает, и побить могу. Так и передай, — заверил он. — А теперь — спать. У меня завтра тоже сложный день. Будешь выезжать из города, позвони! Спокойной ночи, повелительница холостяцких покоев!

— Спокойной ночи, хозяин шикарной кровати, на которой, в отсутствие законного владельца, впервые в гордом одиночестве будет спать женщина! Утром звонить не стану, дождусь, пока проснешься и сам наберешь! Целую!

— Хорошо, договорились. И я тебя целую… Спи. Спокойной ночи!

— Сладких снов!

«Я тебя люблю!» — едва не вырвалось у Кати.

Не хватило доли секунды. Или решимости? Посмотрев на не погасший еще экран дисплея, она коснулась его губами. Господи, как же тепло на душе! Неужели кто-то там наверху решил, что и ей пора стать счастливой?

С блаженной полуулыбкой она зашла в прихожую и автоматически подключила телефон к зарядному устройству. Вадим прав, надо быстренько собраться и укладываться спать.

Сборы в дорогу заняли немного времени: запасной комплект одежды, белья, сменная обувь, полотенце, кое-что из гигиенических принадлежностей, косметичка. Ноутбук. Пожалуй, достаточно. По сути, туда и обратно, одна ночевка. Послезавтра к вечеру должны вернуться. Что еще? Может, на всякий случай положить в сумку тампоны с прокладками, чтобы не искать их потом по киоскам или аптекам? Месячные задерживаются, скорее всего, продолжает сказываться гормонотерапия. В прошлом месяце была такая же картина.

Разобрав постель, Катя завела купленный накануне очередной будильник на пять утра и на всякий случай решила подстраховаться телефоном.

В тот момент, когда она переносила его вместе с подзарядкой в спальню, раздался неожиданно поздний звонок. Абонент в списке контактов не значился, а значит, его можно было с чистой совестью проигнорировать. Что она и сделала: скорее всего, ошиблись номером.

Однако вызов повторился. Поколебавшись несколько секунд, она решила ответить.

— Да, я вас слушаю.

— Екатерина Александровна? — спросил показавшийся знакомым женский голос.

— Да. Простите, вы кто?

— Здравствуйте. Как бы вам объяснить… Я — давняя знакомая семьи Ладышевых.

Катя непроизвольно напряглась.

— Что-то случилось с Ниной Георгиевной? — спросила она первое, что пришло на ум. — Я с ней разговаривала полчаса назад, все было в порядке!

— Надеюсь, с Ниной Георгиевной и сейчас все в порядке, — после небольшой паузы ответила женщина. — Но если ей станет известна кое-какая информация, состояние ее может резко ухудшиться. Да и Вадиму Сергеевичу, мягко говоря, это придется не по душе, — в голосе почувствовалась скрытая угроза.

В душе у Кати шевельнулось неприятное чувство.

— Кое-что — это что? — сменив тон, уточнила она.

В силу профессии ей часто приходилось сталкиваться с разного рода людьми. В редакцию звонили и недовольные публикациями, и откровенные шантажисты, и анонимщики, и душевно больные люди.

А года три назад вообще приключилась детективная история: ее стал преследовать один тип, который вдруг решил, что она — девушка, которая бросила его много лет назад. Теперь вот должна вернуться и стать его женой.

Поначалу Катя пыталась образумить незнакомца, убеждала, что он ошибся. Но все напрасно. Звонки раздавались в одно и то же время — утром, сразу после планерки. И каждый раз приходилось объясняться по новой. Тогда она перестала снимать трубку. Тайного поклонника по голосу узнавали коллеги и под любым предлогом отказывались позвать ее к телефону.

Но мужчина не унимался и каким-то образом узнал номер ее мобильного. А однажды на редакционной парковке под дворниками машины она нашла послание, написанное от руки: мол, если не вернется, то он вынужден будет ее похитить.

Тогда Кате стало по-настоящему страшно, и она сразу побежала писать заявление в милицию.

«Маньяка» вычислили довольно быстро: бедняга давно состоял на учете в психдиспансере. В тот же день его опять поместили в стационар. Но от этого на душе у нее легче не стало, и она решила встретиться с лечащим врачом. Тот поспешил успокоить: после очередного курса лечения душевнобольной забудет ее навсегда. Такое с ним случается периодически. Когда-то давно, в юности, его действительно бросила любимая девушка. Парень не вынес переживаний, попал в Новинки, с тех пор эта история и продолжается.

Обычно после выписки из больницы несколько месяцев, а то и лет он живет спокойно. Но, увы, рано или поздно болезнь возвращается. Для начальной фазы достаточно зацепиться взглядом за случайный сюжет по ТВ, случайную статью, случайную фотографию. Щелчок — и мозг начинает жить навязчивыми фантазиями. Скорее всего, в данном случае больной открыл «ВСЗ», сфокусировался на ее имени и фамилии. В общем, такая вот «русская рулетка».

Как и обещал доктор, больше о «маньяке» Катя ничего не слышала. Но еще долго опасалась отвечать на незнакомые звонки и с неспокойным сердцем подходила к машине.

И вот опять. И зачем только ответила?

— Вы не могли бы сказать прямо, а не ходить вокруг да около? — строго произнесла она. — И представьтесь, пожалуйста. Иначе — до свидания.

— А вы сделались крепким орешком, — ничуть не удивилась ее ответу собеседница. — Ну что ж… Меня зовут Людмила Степановна Балай.

Катя задумалась. Балай, Балай… Где-то она слышала эту фамилию. Надо вспомнить. Нет, не получается.

— Простите, мы с вами встречались? — спросила она чуть мягче.

— Это не столь важно, — уклонилась от ответа женщина. — Как я догадываюсь, семейство Ладышевых вам не безразлично, а потому нам необходимо встретиться. Желательно до возвращения Вадима Сергеевича.

— А откуда вы знаете, что он не в Минске?

— Я много чего знаю. Гораздо больше, чем вам хотелось бы. Не забывайте о слабом здоровье Нины Георгиевны. На вашем месте я бы долго не раздумывала.

— Хорошо, — вынуждена была согласиться Катя. — Когда и где?

— Предлагаю завтра.

— Нет, завтра не получится, я уезжаю в командировку. В пятницу ближе к обеду устроит?

— Мне удобнее после восемнадцати.

— У меня после восемнадцати тоже не получится, — Катя вспомнила, что вечером обещала быть у Нины Георгиевны. — Пятница, ближе к обеду, — стояла она на своем. — Ориентировочно с двенадцати до трех дня.

— Ладно, договорились, — неожиданно быстро согласилась женщина. — Я позвоню вам утром в пятницу. И еще один совет: для вашей же пользы не рассказывайте о нашем разговоре Вадиму Сергеевичу. До свидания.

— До свидания, — пробормотала озадаченная Катя.

«Странный звонок, странная женщина, — задумалась она. — Настойчивая, самоуверенная. Вадиму просила не сообщать… Нет уж, дудки! Сейчас, конечно, не буду звонить, но завтра первым делом расскажу об этой Балай! Мне от него нечего скрывать. А теперь — спать».

4

Спалось Кате в эту ночь совсем плохо. Можно сказать, вообще не спалось. Наконец-то достигшее постели тело вроде и отдыхало, но мозг никак не хотел отключаться: анализировал, сортировал, вытаскивал из памяти забытые лица, события, выстраивая одному ему понятную логическую цепочку. Так и не позволил своей хозяйке полностью забыться: стоило ей начать погружение в зыбучее марево сна, как он тут же посылал импульс, словно пытался о чем-то предупредить. В один из таких моментов промелькнуло лицо мамы — опечаленное, озабоченное…

Зазвонил будильник. Измученная Катя автоматически включила лампу на тумбочке, нажала на отбой, с закрытыми глазами присела на кровати и замерла, прислушиваясь к себе.

«Боже мой, что за ночь? Почему на душе так тревожно, почему так колотится сердце, ком у горла? Что это? Дурное предчувствие? Может быть, сегодня лучше никуда не ехать? Как же хочется спать…» — почти простонала она и опять рухнула на подушку.

Запищал телефон. Контрольный будильник. Надо вставать. Все ерунда. Она элементарно волнуется перед дальней дорогой, боится, что не справится. Не отступать! И для начала применим проверенный метод — контрастный душ. Надо смыть все эти непонятные тревоги, неприятные, липкие мысли, мобилизовать положительные эмоции. Затем оживим организм чашкой кофе, не забудем налить еще и в термос, позвоним Потюне — и в путь! Итак, раз, два, три!

Усилием воли на счет «три» она заставила себя подняться, пошатываясь, добрела до душевой кабины, натянула на волосы шапочку и, зажмурив глаза, шагнула под холодные струи.

Но быстро привести себя в чувство никак не получалось. Ледяные капли были как-то особенно неприятны, и вместо привычного бодрящего ощущения ее начало знобить. Да так, что пришлось долго отогреваться под теплой струей. И тут вдруг навалились вялость, ломота. Закружилась голова, стало подташнивать.

Одно хорошо: навязчивые тревожные мысли и дурные предчувствия отошли на дальний план. К тому моменту, когда она наконец покинула квартиру, от них и следа не осталось.

На улице за ночь здорово похолодало. Зябко поежившись, Катя поставила дорожную сумку на заднее сиденье, проскользнула в салон машины и быстро захлопнула дверь. Помогло это мало: внутри было так же холодно, как и снаружи. Разве что не ветрено. Не снимая перчаток, она завела двигатель, включила обдув стекол, подогрев сидений, добавила тепла регулятором температуры и посмотрела на часы: опаздывает на десять минут.

Пришлось рисковать и мчаться по пустому утреннему городу, нарушая все скоростные режимы. К счастью, организм окончательно проснулся и сконцентрировался, так что к дому Потюни она добралась почти вовремя. Еще и подождать пришлось.

Бросив рюкзак в багажник, хмурый Веня плюхнулся на пассажирское сиденье.

— Утро доброе! — кивнула ему Катя.

— Как же, доброе: раннее да холодное, — пробурчал тот.

— Кофе в термосе. Не откажусь, если и мне плеснешь.

Венечка молча перегнулся за водительское сиденье, достал термос. Салон тут же наполнился бодрящим ароматом.

— оражаюсь тебе, Проскурина, — сделал он глоток. — Честно говоря, в душе надеялся, что проспишь. Ан не на ту напали: и разбудила минута в минуту, и приехала! Тяжело быть отличницей, а, Кать? Вот признайся честно: тебе хотелось сегодня забить на эту поездку?

— Врать не буду: еще как хотелось! К тому же плохо спала. Состояние — точно заболела или вот-вот заболею. Видел бы ты меня сегодня утром в душе.

— Так какого черта премся в такую рань в это болото? Осталась бы дома, поболела. Неровен час, подхватила тот же вирус, что и я неделю назад после Киева. Вначале ломало, а потом три дня с горшка не слезал. А тут такая дорога впереди.

— Не дождешься! Здорова я, не дрейфь. Обыкновенная лень, Венечка, с которой надо бороться.

— А я вот иногда думаю: ну зачем мне с ней бороться? Она же моя, родная. Ну выехали бы часом позже, что изменилось бы?

— Ничего, если не считать, что и в Гомель приехали бы часом позже, — заметила рассудительная Катя. — И потом, Какой смысл ворчать? Мы уже в пути. Можешь доспать, разрешаю.

— Да ладно. Проснулся уже.

— Тогда рассказывай, что интересного еще случилось, пока меня не было. Кроме твоего горшка, конечно.

Она прекрасно знала, как исправить Потюне настроение. Требовалось или его разговорить, или дать возможность пощелкать камерой. Так как фотографировать пока было нечего, оставалось первое.

За язык Веню тянуть не пришлось. Через несколько минут от его угрюмого вида не осталось и следа. Он не просто пересказывал истории и события, а, как хороший актер, еще и проигрывал — мимикой, жестами, голосом. Бесконечные шутки и отступления, свежие анекдоты. Разве что танцами не изъяснялся — ограниченное пространство не позволяло.

Правда, запала Потюне хватило километров на сто, после чего он неожиданно умолк, а затем и вовсе стал посапывать. Катя улыбнулась. Пора включать музыку. Поставив спокойную инструменталку, под которую хорошо думалось, она глянула на приборную доску и забеспокоилась: во Франкфурте уже восемь утра, а Вадим не позвонил.

Спустя полчаса она уже не на шутку волновалась. Не может быть, чтобы он так долго спал! В половине десятого у него встреча с юристами. Определенно что-то случилось!

Чтобы как-то справиться с волнением, она даже закурила. А ведь с Нового года они с Вадимом решили сообща бороться с пагубной привычкой и ограничили количество сигарет до минимума: он — не более десяти, она — две-три. Да и то старалась приберечь их к вечеру.

Звонок раздался около одиннадцати, когда Катя с Потюней практически добрались до нужного места.

— Ну наконец-то! Подожди минутку!

Покосившись в сторону проснувшегося Венечки, Катя притормозила, остановилась на обочине и вышла из машины: чужие уши ей ни к чему.

— Доброе утро! Я уж решила, что-то случилось, раз не звонишь, — захлопнула она за спиной дверцу.

— Случилось… — убитым голосом подтвердил Вадим. — Сегодня ночью в госпитале умер Мартин.

В разговоре возникла тягостная пауза.

— Прими мои соболезнования, — глухо произнесла Катя. — Я знаю, кем для тебя был Флемакс. Жаль, что не успела с ним познакомиться.

— Вчера сразу после приезда мне удалось с ним поговорить в последний раз. Я рассказал ему о тебе.

— То есть… Как поговорить? Он пришел в сознание?!

— Нет, он больше месяца был без сознания. Но Хильда приезжала к нему каждый день и сообщала новости. Убеждала, что он все воспринимает. Вот и я поехал… Ты знаешь, она права: у меня тоже возникло ощущение его полного присутствия… Сложно объяснить, но я чувствовал: он рад моему приезду и с интересом слушает рассказ о тебе… А сегодня утром… — по частым паузам стало понятно, что Вадим борется с собой и с трудом преодолевает спазм в горле. — А утром позвонила Хильда — Мартин умер около четырех утра… Он будто ждал моего приезда.

— То есть по-нашему около пяти, — тут же прикинула Катя. — Теперь понятно, почему мне ночью не спалось. Очень жаль, Вадим… Когда похороны?

— Пока не решено, но кремацию назначили на пятницу. Час назад корпорация официально объявила о его кончине и взяла на себя расходы по организации похорон. Мартин был уважаемым человеком. Уже пошли телеграммы с соболезнованиями. Многие собираются приехать и проводить и последний путь. Думаю, сегодня определятся с датой.

— А как Хильда?

— Убита горем. Я с шести утра рядом с ней, в квартире. Ты знаешь, она ведь до последнего надеялась, что он поправится. Умом все понимала и продолжала верить. У нее никого из родных не осталось. Можно сказать, теперь я самый близкий для нее человек.

— Понимаю.

— Катя, мне придется задержаться во Франкфурте, — словно оправдываясь, произнес он.

— Да, конечно. В такой момент нельзя оставлять Хильду.

— Спасибо, что ты меня понимаешь… Теперь еще одно: и только что внес тебя в список лиц, приглашенных на траурную церемонию. Через час он будет в немецком посольстве и Минске. Мне пообещали, что это ускорит получение визы. Как некстати твоя командировка! Можно было бы сегодня успеть. Но даже если ты подъедешь туда завтра утром, уже и пятницу сможешь быть во Франкфурте.

— Боюсь, что нет, — замялась Катя.

Вот он, момент, о котором она опять не подумала. Ну почему вчера вечером она забыла ему сказать, что командировка продлится два дня? Теперь оставалось только сожалеть.

— Вадим, я не смогу завтра. Понимаешь, мы столько всего наметили, что не успеем за день, придется заночевать в Гомеле, — Катя тщательно подбирала слова. — Ты извини, что я вчера не предупредила.

— Понятно, — упавшим голосом ответил Вадим.

Разговор опять прервала пауза.

— Я тебе объясню, почему так получилось… — попробовала оправдаться Катя.

— Это уже неважно. После расскажешь.

По тону, каким он это произнес, было ясно, что известие о двухдневной командировке опечалило его ничуть не меньше, чем смерть Мартина.

— Вадим, прости меня. Поверь, я не собиралась от тебя ничего скрывать — просто элементарно забыла. Для меня не суть разговора была важной, а ты, твой голос. Я так скучаю по тебе! Ты не смотрел почту? Я вчера выслала тебе новое стихотворение… Ты даже не представляешь, как мне невыносимо плохо и грустно без тебя. Чтобы хоть как-то отвлечься, я и ухватилась за историю с бедной женщиной, о которой тебе рассказывала. А шанс встретиться с ней — только один. Во время концерта в колонии, а концерт — завтра… Ну хочешь я прямо сейчас развернусь и поеду в посольство?

— Не стоит, — произнес он в раздумье. — Поезжай. Если тебе удастся чем-то ей помочь, будет хорошо. Людям ведь надо помогать. Когда-нибудь это зачтется…

— Солнышко мое, пожалуйста, не расстраивайся, — едва не заплакала Катя. — Может, мне все-таки вернуться в Минск? Не это сейчас для меня главное.

— Никто не знает, что сейчас главное, — не согласился он и повторил: — Езжай в Гомель.

— Я прилечу в пятницу! Постараюсь попасть в посольство с самого утра и успеть на самолет! Если… Если, конечно, ты еще этого хочешь, — добавила она неуверенно.

— Хочу, — тихо признался он. — Мне тоже без тебя тяжело. Но, боюсь, ты не успеешь вылететь в пятницу. Самолет в два часа дня. Это нереально.

— Есть другие рейсы! — вспомнила Катя. — Я позвоню в агентство, попрошу билет до Франкфурта через любой другой аэропорт!

— Не стоит суетиться. Лучше сразу бронируй на субботу… Я тебя встречу, — окончательно совладал он с эмоциями. — Ты где сейчас?

— Только что подъехали, — оглянулась на машину Катя, — к деревне, в которой жила осужденная. Хочу поговорить с сельчанами.

— Как дорога?

— Обыкновенная зимняя дорога. Снега не было, так что чистая, укатанная, — попыталась она его успокоить.

— Ты сказала, что плохо спала, — вспомнил Вадим. — Почему? Что-то еще случилось?

— Да нет, просто рядом не было тебя… Помнишь, я как-то говорила о состоянии между небом и землей? Так вот, ты уехал — и я опять оказалась будто без почвы под ногами… Больше ничего не случилось, — постаралась уверить его Катя.

В последнюю секунду она твердо решила, что о позднем звонке какой-то Балай ему пока лучше не знать. В пятницу ей будет не до встречи с этой женщиной. Увидится с Вадимом во Франкфурте — расскажет.

— Хорошо, что ты не одна, — неожиданно сменил тему Надим.

— Ну да, а то был у меня легкий мандраж перед дорогой. Отвыкла далеко ездить. Ты только не волнуйся, все хорошо.

— А за кого мне теперь волноваться? Мартина больше нет. Остались ты, мама да Хильда. Береги себя.

— И ты себя береги. Я сразу прилечу, как только получу визу! Целую тебя. Держись!

— И я тебя целую.

Тяжело вздохнув, Катя вернулась в машине. Венечке, пытавшемуся с помощью навигатора сориентироваться в довольно большой деревне, хватило одного взгляда на Катю, чтобы понять: что-то случилось.

— На тебе лица нет. Кто звонил?

— Умер один хороший человек, — положила она телефон на панель.

— Кто? — напрягся Потюня.

— Ты его не знаешь. В пятницу или в субботу полечу К Германию на похороны. Вот только не знаю, как объяснить Жоржсанд. Поторопилась я с выходом на работу.

— Так и объяснишь. Что она, не человек? А кто умер-то?

— Можно сказать, отец человека, которого я… которого я люблю, — набравшись смелости, произнесла Катя и задумалась.

Впервые она сказала эти слова вслух. Но первым их услышал совсем не тот, кому они предназначались.

«Почему я не сказала о своей любви Вадиму? — заныло сердце. — Это для него сейчас так важно. Такое горе… А я так его люблю…»

— Тогда надо лететь, — поддержал ее Потюня, наблюдая, как, схватив телефон, она снова открыла дверцу машины.

Набрав немецкий номер Ладышева, с которого ей только что звонили, Катя прижала трубку к уху. Автоматический женский голос, судя по всему, оповестил ее, что абонент в данный момент недоступен. Тогда Катя повторила попытку на другой номер. Тот же результат. Отрицательный.

«Жаль… Как жаль, что я ничем не могу сейчас ему помочь… Даже словом…»

В один момент чувство сострадания к Вадиму, к незнакомой Хильде и ее умершему мужу не просто захлестнуло, а затмило сознание: горло сдавил спазм, закружилась голова, ноги перестали держать ослабевшее тело, которое интуитивно принялось искать опору. Вокруг все поплыло…

— …Катя! Катя, очнись!.. Еще нашатырь… — словно сквозь вату в ушах, донеслись до нее голоса.

В нос ударил резкий запах. Кто-то изо всей силы тормошил тело, щеки обожгло чем-то шершавым и холодным.

— Катя, очнись! Катя…

— О! Глаза открыла!

— Надо бы «скорую» вызвать… А где здесь больница?

— В городе. Тридцать километров, — отчетливо прозвучал неприятно-сиплый незнакомый голос.

Взгляд довольно быстро сфокусировался, и она смогла рассмотреть не только склонившееся над ней лицо Венечки, но и незнакомого мужчину в милицейской форме. Неподалеку стоял УАЗик.

— Не надо «скорую», — пошевелила она непослушными губами. — Мне уже лучше. Сейчас, — попыталась она приподняться и только тогда сообразила, что лежит на коленях у Потюни.

Рядом валялась раскрытая аптечка.

Поняв ее намерения, милиционер ухватил Катю за плечи, поставил на ноги, дождался, пока она закрепится в вертикальном положении.

— Как вы себя чувствуете?

От мужчины пахнуло перегаром.

— Спасибо, уже лучше, — отстранившись, Катя перевела взгляд на штанины вставшего следом фотокора. — Только мутит почему-то. А что случилось?.. Авария? Не помню…

— Если бы авария! — отряхивая от снега джинсы, пробубнил Веня. — Стояла с телефоном, через минуту глянул — нет нигде. Выскочил из машины, а ты под дверью лежишь. Сразу растерялся, не понял, что к чему. Хорошо нот, товарищ милиционер мимо проезжал, — заботливо принялся он чистить Катину одежду. — Н-да… Куртка у тебя теперь хоть куда: всю грязь с двери собрала, никакой «Ариэль» не поможет.

— «Тайд» обещал прийти, — попыталась она пошутить.

— Может, все-таки в больницу? — пристально вглядываясь в ее лицо, уточнил Веня.

— Нет, — замотала Катя головой. — У нас дел уйма, и больница в планы никак не вписывается.

— Тогда будем считать, что все это нервы… Значит, так. Теперь я за рулем, а ты рядом, — не терпящим возражений юном заявил Венечка. — Товарищ милиционер меня поддержит.

— Не только поддержу. Рекомендую, — кивнул мужчина.

— А я и не собираюсь сопротивляться, — подняла на него взгляд Катя и улыбнулась. — Спасибо вам за помощь.

Лишь сейчас ей удалось его рассмотреть: за сорок, на полголовы выше Потюни. Упитан, круглое лицо, глубоко посаженные глаза — слегка опухшие или отекшие, похожие на маленькие щелочки. Но взгляд острый, цепкий. Специфика работы, что ли?

— А, собственно, вы здесь к кому? — неожиданно поинтересовался он, глянув на номера. — Из столицы… Каким ветром занесло?

— Да вот, ищем… — начал было Потюня.

— Магазин ищем, — перебила его Катя и посмотрела многозначительно. — Веня, ты нашел его на карте?

— Нету его там, — буркнул тот.

— Странно, зачем вам магазин за тридевять земель от трассы… Обычный сельмаг, — призадумался милиционер. — Вам только магазин нужен или конкретно кого-то ищете? Сами кто такие? Покажите ваши документы, — неожиданно сменил он тон, подступил ближе, дохнул перегаром и пронзил изучающе-неприятным взглядом.

Катя с Веней переглянулись.

— А вы, собственно говоря, кто? — возмутился фотокор. — На каком таком основании я должен показывать вам документы? Или вас не учили, что надо представиться?

— Михаил Кочин, — не скрывая недовольства, назвался милиционер. — Участковый. Ваши документы!

Опыт подсказывал, что перечить представителям правопорядка в такой глуши себе дороже. Запросто арестует — только время зря потеряешь. По сути он прав: имеет право знать, что за визитеры пожаловали на его территорию.

— Хорошо, — согласилась Катя. — Мы — журналисты «ВСЗ». Меня зовут Екатерина Проскурина, это Вениамин Потюня.

— А удостоверения есть?

— Конечно, есть. Подождите минутку, — подхватив со снега аптечку, Катя заглянула в салон и достала из сумочки документы.

Недовольно раздувая ноздри, протянул свои корочки и Веня.

— Все в порядке, — вернул документы участковый и, откашлявшись в сторону, снова спросил: — Так вы по какому делу в наши края?

— По заданию редакции, — буркнул Потюня, открыв дверь машины. — Катя, поехали.

— Могу вас сопроводить, — вдруг услышали они неожиданно любезное предложение.

— Спасибо, мы как-нибудь сами, — мягко отказалась Проскурина.

— Без сопровождения, — язвительно добавил фотокор.

— Тогда счастливой дороги, — козырнул участковый и направился к УАЗику. — Да, если вам нужен магазин, — обернулся он, — то, как въедете в деревню… сразу поверните налево в проулок… — то ли ухмыльнувшись, то ли улыбнувшись, подсказал он после небольшой паузы.

— Неприятный типус этот ментяра, — тронувшись с места, не удержался от комментария Веня. — Наверняка квасил вчера. Дух еще тот.

— Не придирайся, работа у него такая. Нервная и малоприятная, — миролюбиво заметила Катя и напомнила: — Он сказал: сразу налево. Давай сюда сворачивай.

— Что-то не нравится мне эта улица, — отъехав метров пятьдесят от перекрестка, засомневался Потюня.

И то верно. Если основная сельская дорога, по которой за их спинами пронесся милицейский УАЗик, была расчищена от снега, то здесь просматривалась лишь припорошенная снегом глубокая колея.

— Да уж, странно, — согласилась Катя. — Неужели к единственному в деревне магазину может вести такая дорога? Слышь, Веня, остановись-ка.

Но было уже поздно. «БМВ» успела не только увязнуть в снегу, но и сесть на брюхо.

Промучившись с полчаса, они поняли, что без помощи из снежного капкана им не выбраться.

— Бабушка, здравствуйте! У вас лопаты не найдется? — обрадовалась Катя, увидев приближавшуюся старушку.

— Ё, дзетачка, лапата, — кивнула та. — А чаго ж вы сюды звярнулі? — стала она сокрушаться. — Тут да вясны ніхто не ездзіць. Толькі Грышка Палавінкін на сваім трахтары.

— Половинкин? — Катя не поверила своим ушам. — Это тот, у которого жену посадили?

— Ён самы, — кивнула старушка. — Калі ня п'е — залаты чалавек, ну а калі ужо пачаў — то нядзелі на дзве. Колькі з ім Марыйка напакутвалася, што ні рабіла, чым толькі ні загаворвала! А! — безнадежно махнула она рукой. — А цяпер вось, як жонка у турме ды дзяцей у дзетдом забралі дык навогул ніхто яму рады ня можа даць. Пойдзем, дзетачка, дахаты, дам я вам лапату. Толькі вернеце.

— Обязательно вернем, — кивнула Катя. — Веня, ты жди, я сейчас. И зря не газуй, бессмысленно. А вас как зовут? — обратилась она к старушке и предложила: — Давайте я вам помогу сумку донести.

— Ой, спасиба, дзетачка. Я сама як-небудзь. Баба Каця мяне завуць.

— И меня Катя. Давайте, давайте. Мне не тяжело, — настояла она, перехватила у бабы Кати авоську, непроизвольно заглянула внутрь: буханка хлеба, батон.

— Вы из магазина? Разве он не на этой улице? — удивилась она.

— Што ты, дзетачка! За Палавлінкінымі на гэтай вуліцы толькі кладбішча. А магазін, ён там, — обернувшись, махнула она рукой в сторону, куда поехал милицейский УАЗик.

— Странно. Нам сказали, что надо повернуть налево, — озадачилась Катя.

— І хто вам такое сказау?

— Участковый ваш. Михаил… Фамилия у него такая забавная. Кот… Корт… — призадумалась она. — Кочин! Он только что заехал в деревню.

— А, гэты, — хмыкнула старушка. — Гэты што хочаш скажа… Нябось да Галкі паехау.

— А кто такая Галка?

— Галка? Дык магазінам заведвае, — с удивлением, словно все на свете обязаны знать их заведующую Галку, сообщила старушка.

— В котором Половинкина работала? — уточнила Катя.

— Адзін у нас магазін, — баба Катя оказалась женщиной не очень многословной.

Ступив еще пару шагов, она остановилась и подозрительно посмотрела на следовавшую за ней Проскурину.

— А вы да каго? Хто такія будзеце?

— Мы — корреспонденты. Из Минска. Меня зовут Катя, там Вениамин остался, — показала она рукой на застрявшую в снегу машину.

— І якая нячыстая вас сюды занесла?

— Не нечистая, — вздохнула Проскурина и вдруг решилась: — Мы здесь из-за письма Марии Половинкиной. Она в газету из тюрьмы написала. По детям скучает. Вот мы и решили выяснить, что да как. Почему ее посадили?

— А што тут выясняць, — вздохнула старушка и продолжила движение по заснеженной улице. — Не магла адна Марыйка столькі украсці. Яна — дзеўка чэсная, у мяне на вачах расла. Ды толькі дурніца, — добавила она и умолкла.

— Что значит «дурніца»? — не выдержала Катя.

— А то і значыць.

Толкнув калитку во двор маленького покосившегося деревянного домика, баба Катя дошла до заснеженного крыльца, забрала авоську и показала рукой на деревянную лопату у стены.

— Во, бяры.

— Спасибо, — взявшись за древко, Проскурина переставила лопату поближе к себе. — Я верну, как только откопаемся. Только объясните, пожалуйста, что значит «дурніца»? Вы поймите, я же хочу помочь Марии. Мы специально приехали, чтобы расспросить, что она за человек. Почему никто из деревенских не вступился за нее?

— Праўда хочаш памоч? — недоверчиво покосилась старушка. — Гэта добра. Толькі зра вы сюды прыехалі. Ніхто нам нічога не скажа.

— Почему? Ведь если случилась несправедливость, надо с этим как-то бороться! У людей должна быть совесть.

— Можа, і далжна быць, — согласилась баба Катя. — Толькі вы дадому вернецеся, а нам тут жыць. Не, дзеўка, ехала б ты адсюль хутчэй.

— Почему?

— А таму. і ў магазін няма чаго ехаць, калі Мішка туды падаўся. Бачыла я яго там… Едзь, дзеўка, ад граху далей. Нічога я табе больш не скажу, і так лішняга нагаварыла… Лапату толькі вярні.

С этими словами старушка открыла дверь и скрылась внутри.

— Я верну, обязательно, — пробормотала ей вслед Катя.

Спустя минут сорок им наконец удалось выбраться из снежного плена. Да и то с помощью проходивших мимо двух подвыпивших мужиков: сторговались на бутылку водки.

— Вы идите к магазину, а мы сейчас подъедем. Я только лопату отнесу, — успокоила их Катя, когда машина выехала на расчищенную главную дорогу.

Надеясь, что снова увидится со старушкой и задаст еще пару вопросов, она зашла во двор и постучала в окно. Тишина. Ни шороха, ни звука.

Все понятно. Разговаривать с ней здесь больше не хотят.

Их помощники уже топтались на крыльце магазина.

— Ну что? Пошли? — предложила она им.

— Зачынены, — шмыгнул красным носом один из них. — Калі да Грышкі ішлі — работаў, а цяпер зачынены.

— Так, может, перерыв?

Катя поднялась по ступенькам, подергала ручку двери, попыталась заглянуть в большое окно. Свет включен, но в торговом зале ни души. Никаких объявлений. Да и время вроде не обеденное. Странно.

— И часто у вас такое бывает? — спросила она у пригорюнившихся мужиков.

— Ды не. Хіба, можа, тавар прыймаюць? Трэба з двара глянуць, — предложил один из них.

Но во дворе тоже не оказалось ни машин, ни людей. Дверь заперта, судя по всему, изнутри.

— Ну и как теперь быть? — озадачилась Катя.

— Ну як… Грошы давайце. Угавор як-ніяк, — сощурил глаза второй мужичок. — Адчыніцца, нікуды не дзенецца. Мабыць, Галка з Мішкам дахаты паехала. Зранку ён сення заявіўся.

— А Галка — это заведующая?

— Яна самая.

— А Мишка — участковый? Михаил Кочин?

— Бачыш, вы усё ведаеце. Давайце грошы, — нетерпеливо хриплым голосом напомнил первый мужичок.

Катя задумалась.

— А были вы у Половинкина?

— Так. Толькі спіць ён п'яны. Хата нятопленая.

— Понятно… Будут вам деньги, даже на две бутылки будут, — неожиданно оживилась она. — Только сначала вы нам расскажите об этой Галке. А заодно о Марии Половинкиной, жене Григория.

— А навошта вам Машка? Сядзіць яна.

— А вот это и хотим знать: за что ее в тюрьму упекли?

Мужики обменялись взглядами, украдкой осмотрелись вокруг, нерешительно потоптались на месте. По всему было видно, что перспектива заполучить две бутылки водки вместо одной им нравилась. Но что-то усмиряло даже их хмельные головы.

— Не-е, — первым отказался тот, что был поменьше ростом. — Не. Хопіць з нас і адной.

— Почему?

— А па качану, — мрачно пробубнил второй. — Грошы давай.

— А если три бутылки? Или четыре? — не сдавалась Катя.

Мужики снова переглянулись. По загоревшимся глазам стало понятно, что от такого предложения им отказаться гораздо труднее.

— Дзесяць, — наконец выставил свою цену первый.

— Идет, — с ходу согласилась она. — Пошли в машину, холодно тут стоять.

— Не, у машыну не пойдзем, — дружно замотали головами аборигены. — Вы лепей едзьце назад, а за вёскай звярніце да вадакачкі. Там можна схавацца, і дарога чышчаная. А мы самі падыдзем, — понизив голос, предложил второй и оглянулся на окна магазина. — Едзьце, едзьце хутчэй, падглядаюць за намі. Мы ў другі бок пойдзем. Чакайце…

В Минск Катя с Веней вернулись на следующий день к полуночи. Голодные, усталые. Ко всем сюрпризам в пути добавилось еще и спущенное колесо. Хорошо хоть запаска оказалась полноценной, а не таблеткой, рассчитанной на расстояние до ближайшего шиномонтажа. Где же его найдешь ночью на наших дорогах?

Однако, несмотря на все это, Проскурина с Потюней пребывали в приподнятом настроении. Справились! Даже больше: руководство женского исправительного учреждения позволило сделать небольшой фоторепортаж с концерта.

После разговора с деревенскими жителями и недолгого общения с Марией Половинкиной вырисовалась полная картина произошедшего. На признательное показание Марию и в самом деле уговорила заведующая Галка, которая состояла в давней любовной связи с участковым Кочиным. Он и арестовал Половинкину, как только та написала на себя бумагу. Он же «из лучших побуждений» и адвоката рекомендовал, которая в итоге ничем не помогла своей подзащитной.

С ней Проскуриной увидеться не удалось. В городской коллегии сказали, что та ушла с работы, заболела. А жаль, спросить хотелось о многом. К примеру, почему она лишь дважды встречалась с Марией? И то на первом же свидании дала ей указание помалкивать: мол, надо подождать, пока остальные признаются, тогда растрату разделят на всех и всем дадут условный срок. А вторая их встреча состоялась уже непосредственно в зале суда, где «вдруг» выяснилось, что признание написала одна Мария, а следовательно, вся вина ложится только на нее.

Необходимо было также найти ответ на вопрос, почему в положенный срок не было обжаловано решение суда. И почему адвокат так легко позволила «повесить» на бедную женщину многомиллионную сумму? Ведь из-за этого, несмотря на четверых детей, ей дали приличный срок с конфискацией имущества. Хотя что там конфисковывать-то было? Старый телевизор да холодильник?

Проконсультировавшись по телефону с Надеждой, Катя убедилась, что права: адвокат не только ничего не предприняла по делу, но еще и ввела в заблуждение подзащитную. И тут же заполучила номер телефона коллеги, специализирующегося на подобных делах. Созвонились, назначили встречу через неделю.

Прекрасно понимая, что не стоит торопить события и что все известное ей по делу Половинкиной не вынесешь на страницы газеты, по дороге назад Проскурина продумывала статью. Она уже знала, о чем будет писать. О нестерпимой тоске по детям, которая читалась в глазах многих женщин в колонии.

— Давай, Веня, к своему дому. Я оттуда сама доеду, — предложила Катя, когда они приблизились к городу.

Надо сказать, что после вчерашнего обморока Потюня так и не позволил ей сесть за руль. И пусть сознания она больше не теряла, все утро ее снова мутило, подкатывала тошнота, да и голова побаливала.

— Точно доедешь? — засомневался он. — Перепугала ты меня вчера. Сам чуть рядом не грохнулся, когда тебя на дороге увидел. Только что разговаривали и вдруг — бац, лежит! Подумал, сбил кто, а я и не заметил. Второй раз такого не переживу.

— Не будет второго раза, Венечка, не волнуйся.

— Слышь, Кать, а ты часом не беременна? — осенила его догадка. — Здесь одно из двух: или поймала вирус, как я на прошлой неделе, или залет.

— С чего ты взял? — удивилась она.

— Да насмотрелся я на эти штучки! Ты б сходила проверилась на всякий случай. Это я тебе как трижды отец говорю.

— Твои б слова — да Богу в уши. Вень, знал бы ты, сколько у меня с этим делом проблем! — Катя тяжело вздохнула. — Так что или вирус, или что другое. Давление, к примеру. Мама гипертоником была. Говорят, это передается по наследству.

— Час от часу не легче… Но, если честно, мне совсем не хочется потом добираться от тебя на такси. Ты и вправду в норме, голова не кружится?

— Ты меня триста раз за два дня об этом спросил. Доеду, не волнуйся! — успокоила Катя. — Ты же видишь: все нормально. Просто изнежилась за отпуск, расслабилась.

— Похоже на то, — согласился Веня, меняя на светофоре маршрут в сторону своего жилища. — Ладно, уговорила. Только одна просьба: не работай сегодня ночью, спать сразу ложись. Я ж тебя знаю: пока с диктофона все не снимешь — не успокоишься. Трудоголик несчастный!

— Не столько трудоголик, сколько есть одна причина: улечу во Франкфурт, там мне будет не до статьи. А за его время что-то выветрится из памяти, какие-то важные детали могут стереться. Скорее всего, завтра и улечу… Так что надо текст набросать. Можно подумать, ты спать уляжешься, не просмотрев фото на компьютере, — усмехнулась она.

— Я — другое дело, я в обморок не падаю. Вот сейчас позвоню и пожалуюсь твоему кавалеру. Расскажу, что с тобой в дороге приключилось, — недвусмысленно кивнул он на лежавший на панели мобильник Проскуриной.

— Только попробуй! — быстро схватила телефон Катя.

— Запросто! Раза три уже собирался его набрать. Кать, если без шуток… Пообещай, что ляжешь спать, ну пожалуйста! — едва не взмолился он.

— Ну хорошо… Я постараюсь.

— И на том спасибо… Ладно, садись руль, — остановившись у своего подъезда, милостиво разрешил Веня. — Только отзвонись, когда в квартиру войдешь! Иначе я такой тарарам подниму! — пригрозил он, забирая из салона свои вещи.

— Обязательно! Но можно я сначала своему кавалеру позвоню? — обойдя машину, чмокнула его в щеку Катя и уселась на водительское сиденье. — Спасибо!

— А то… — глядя вслед габаритным огням, пробубнил Венечка. — Может, и не беременная, — непонятно почему вздохнул он, поправил на плече рюкзак и скрылся в подъезде.

5

Переступив порог квартиры, Катя сразу же позвонила Вадиму. Выслушав ее краткий отчет об обратной дороге, он, как и Потюня, приказал немедленно ложиться спать. Этого, конечно же, Катя не могла себе позволить. Пришлось до пяти утра просидеть за компьютером. Еще и стихотворение написала. Как всегда, в последнее время: стоило только лечь в кровать, подумать о Вадиме, посчитать дни до встречи — и полилось:

Ты где-то здесь… Я где-то там…

Я где-то здесь… Но ты уехал…

Все стрелки замерли в часах…

И в пик веселья — не до смеха.

Ответы — часто невпопад.

Все мысли — как ты там, далеко?

Как оказалось, у души

Для светлой грусти места много.

Гораздо больше, чем могла

Она грустить о ком-то раньше:

Не терпит двойственность она,

Не допускает капли фальши.

Закрыта крепко на замок:

Не отдает и не впускает,

С ее желаньем «здесь» и «там»,

Хоть плачь, увы, не совпадает.

Просверлен взглядом циферблат,

В календаре поставлен крестик…

Скорей бы наступил тот день,

Где «здесь» и «там» сольются вместе!

Вскочила Катя в восемь и ровно в девять была у ворот немецкого посольства. Слава Богу, несмотря на явный недосып и насыщенные событиями два предыдущих дня, проблем со здоровьем не ощущалось. Разве что голова туго соображала.

Припарковавшись неподалеку, она переключила телефон в режим «без звука» и направилась к воротам. Но пройти в здание вдоль турникетов оказалось непросто. Угрюмый замерзший люд в очереди и знать ничего не желал о том, что она записана на прием к консулу. Пришлось идти прямо к охраннику.

Демонстративно выдержав довольно долгую паузу, соответствующую должности старшего привратника, тот в конце концов удосужился куда-то позвонить. В отсутствие паспорта страж порядка долго изучал ее документы, наконец нехотя, словно делая великое одолжение, нажал кнопку автоматических дверей.

Спокойно наблюдая за его действиями, Катя размышляла о том, что не мешало бы при случае поднять на страницах газеты и эту тему.

Почему у человека, заполучившего мизерное количество власти, начинаются необъяснимые изменения в психике, и он уже мнит себя столпом человечества? Правда, не гнушается при этом лебезить и пресмыкаться перед тем, у кого этой власти чуть больше. Неужели «столп» не понимает, что лишь демонстрирует собственную ущербность?

Катя вошла в здание, где, в противовес охраннику, ее встретили весьма приветливо, провели в кабинет, предложили присесть, заполнить анкету и подождать. Дожидаться пришлось довольно долго. Но уже по другой причине. Как оказалось, поданные ею ранее документы осложнили дело. В паспорте уже стояла многократная полугодовая виза, открытая грядущим вторником. Поэтому долго совещались, как поступить. В конце концов решили открыть еще одну визу, но с завтрашнего дня. Забрать паспорт можно будет после двух часов дня.

Увы, Вадим оказался прав: реально вылететь во Франкфурт у нее получится лишь в субботу. Покинув посольство. Катя по телефону забронировала через агентство билет на самолет и только тогда заметила информацию о восьми непринятых звонках! Понятное дело: больше часа аппарат работал в режиме «без звука»! Два звонка были от Вадима, один из редакции, один от Потюни, один от Арины Ивановны, один с неизвестного мобильного номера, два — с незнакомого городского.

Первым делом Катя позвонила во Франкфурт. Судя по привычному уже автоответу, номер был вне зоны действия сети. Вздохнув от расстройства, перед тем как связаться с редакцией, она решила набрать Арину Ивановну — исключительно потому, что мачеха с падчерицей редко перезванивались. Относились они друг к другу с уважением, но без особого тепла, поэтому для звонка должна была быть веская причина.

«Странно. Не случилось бы чего», — закралось в душу беспокойство.

Телефон Арины Ивановны оказался занят, и тогда, недолго думая, Катя набрала отца. В любом случае о том, что завтра улетает, она должна его предупредить. Почему бы не сделать это прямо сейчас?

К ее удивлению, Александр Ильич оказался дома. Вот только ответил он как-то хрипло, с явной одышкой. На вопрос дочери «Ты не заболел?» ответа не последовало, связь прервалась. Повторный ее звонок отозвался долгими гудками.

Не на шутку встревожившись, Катя попыталась связаться с отцом по домашнему номеру. Та же картина: трубку никто не снял. А у Арины Ивановны все еще занято. Поколебавшись несколько секунд, с бешено стучащим сердцем, Катя рванула в сторону кольцевой.

Припарковавшись у ворот, дрожащей рукой она нервно выудила в сумке связку ключей, открыла калитку, пробежала по расчищенной от снега дорожке до крыльца, толкнула незапертую дверь и влетела в дом.

В гостиной, прислонившись спиной к дивану, бледный как полотно, отец сидел на ковре и тяжело дышал.

— Папа, что с тобой? — бросилась она к нему и только тут заметила прижатую к сердцу руку. — Тебе плохо? Сейчас я накапаю валокордин, потерпи.

Метнувшись на кухню, Катя открыла холодильник и застыла: вся верхняя полка была уставлена лекарствами, которых она прежде здесь не видела. Обнаружив знакомый с детства пузырек валокордина, трясущимися руками попыталась его открыть, уронила, чертыхнувшись, подняла с пола. В этот момент кто-то позвонил с улицы, почти одновременно затренькал мобильник отца, следом — ее. Никак не реагируя на звонки, она продолжала отсчитывать капли. Закончив, мельком глянула в окно: к дому торопливо шагали двое мужчин с чемоданчиками в руках в униформе «скорой помощи». Обрадовавшись, она оставила лекарство на столе и побежала ко входной двери.

— Кардиобригаду вызывали? — буркнул мужчина постарше и посолиднее и, не дожидаясь ответа, перешагнул через порог. — Хорошо хоть калитку оставили открытой. Где больной?

— Я никого не вызывала… — растерялась Катя. — Но вы так вовремя… Отец…

— Евсеев Александр Ильич? — глянул в бумажку мужчина. — Вот, написано, жена вызвала. А вы кто будете?

— Я — дочь… Приехала, а он…

— Ведите к больному, — не дослушал врач.

— Да-да, конечно, — засуетилась она. — Сюда, в гостиную.

Отец сидел на полу в прежней позе и продолжал тяжело дышать.

Склонившись над ним, доктор жестом подозвал младшего напарника. Бросив любопытный взгляд на Катю, паренек без лишних слов понял намерения коллеги. Спустя несколько секунд Александр Ильич уже лежал на диване. Подсунув ему под голову подушечку, доктор раскрыл один из чемоданчиков, в котором находился прибор с проводами и присосками.

— Помогите раздеть, — послушав, вынул он из ушей дужки стетоскопа.

В этот момент в кармане зазвонил Катин мобильный.

— Выйдите, пожалуйста, за дверь и закройте ее поплотнее, — тоном, которого нельзя было ослушаться, приказал он.

— Катенька, это Арина Ивановна, — раздался в трубке взволнованный голос. — Как хорошо, что я до тебя дозвонилась! Отцу плохо…

— Я знаю, я уже здесь. «Скорая» приехала, кардиограмму снимают.

— Слава Богу! — облегченно выдохнула Арина Ивановна. — А ты как в Ждановичах оказалась? Как узнала, что ему плохо? Папа позвонил?

— Нет, я сама. Разговор оборвался, вот я и примчалась.

— Какая ты умница! Я в такси, уже на кольцевой. Боялась, что не успею к приезду «скорой», и некому будет калитку открыть. Набирала тебя из больницы, но ты не ответила.

— Я была в посольстве, телефон отключала. Пыталась вам перезвонить, но было занято. А что случилось? Почему он дома, а не на работе?

— Даже не знаю, как тебе и сказать… Его позавчера с работы уволили.

— То есть как уволили? — от неожиданности Катя едва не выронила трубку. — Он ведь директор…

— Вот Виталий его и уволил из директоров, — тяжело вздохнула женщина. — А вчера сообщил, что нашел покупателя и на автомойку.

— Не может быть… — прислонилась она к стене и стала сползать на пол.

— Может. Сказал, что мойка принадлежит ему, а поскольку у вас развод, в услугах Александра Ильича он больше не нуждается. Мол, после продажи вернет его долю, а пока — до свидания. На глазах у всех работников уволил. Вчера Саша ездил к нотариусу, подписал документы. Вернулся от него сам не свой, только и сказал, что теперь окончательно стал пенсионером.

— А мне почему не позвонили?

— Отец не велел тебя тревожить, — снова вздохнула Арина Ивановна. — Сам две ночи не спал: то ворочался, то на кухне сидел. А сегодня утром признал, что ты была права насчет Виталика. Он ведь до последнего надеялся… Мне настрого приказал ничего тебе не говорить. Но я ослушалась, после планерки попыталась до тебя дозвониться. А потом Саша попросил позвонить в «скорую»… Я сразу же вызвала реанимацию: если уж сам попросил, то дело плохо.

— Но ведь он так редко болел, — недоумевала Катя. — И на сердце не сильно жаловался.

— Нет-нет, с сердцем у него давно проблемы. Ты просто не знала. Еще когда у меня в отделении лежал, кардиологи сказали, что ему недолго осталось до инфаркта. Я уж и так, и этак просила его поберечься, уговаривала еще раз обследоваться, а он все отмахивался — некогда. И тебе просил ничего не говорить, не хотел расстраивать, даже лекарства прятал, когда ты в гости приезжала.

— Но почему?.. — еле слышно выдавила Катя.

— Жалеет он тебя. А вот Виталик все знал. Он даже несколько раз таблетки из Москвы привозил. Ну все, я подъезжаю. Буду через пять минут. Ты попроси «скорую» меня дождаться.

— Да, конечно.

«Почему? — опустив руку с зажатой трубкой, едва не заплакала Катя. — Почему он ничего мне не рассказывал? И Виталик… Как он мог так поступить с отцом? Вот так, на глазах у всех, унизить, вышвырнуть за дверь… Боже, Виталик, какой же ты подлец! Как я могла не замечать этого столько лет!»

В этот момент в прихожей появился молодой фельдшер и почти одновременно — Арина Ивановна.

— Я за носилками, а вы зайдите, Иваныч попросил, — на ходу бросил он непонятно кому из женщин.

Обе вошли в комнату. У окна с кардиограммой в руках стоял доктор и с кем-то беседовал по телефону. Судя по разговору, состояние отца было критическим. Он по-прежнему лежал на диване, рядом — стойка капельницы.

— Здравствуйте, я жена, — поздоровалась Арина Ивановна. — Я сама врач.

— Очень хорошо. Все очень серьезно. Как раз решаю вопрос с госпитализацией, — кивнул ей доктор. — У больного районная прописка?

— Районная, но это неважно. Я сейчас позвоню, — достала она свой мобильный. — Договорюсь со своей больницей… Пару минут…

Пока доктора решали профессиональные вопросы, Катя опустилась перед отцом на колени.

— Папочка, как ты? — погладила она его по голове, затем осторожно, чтобы не дернуть иглу, обняла и прижалась щекой к пальцам руки. — Я тебя люблю, папочка. Держись, пожалуйста. У меня никого роднее тебя нет.

Приоткрыв глаза, Александр Ильич улыбнулся ей уголками губ и накрыл ее руку своей ладонью.

— Все образуется, дочка, — тихо ответил он. — Хотел тебе сказать: прости меня… Ты правильно поступила… Только не плачь… Выкарабкаемся…

— Конечно, все будет хорошо, — поддержала Катя, изо всех сил стараясь не заплакать.

С детства отец был для нее воплощением мужественности, уверенности, защиты. И никогда в жизни она не видела его таким беспомощным, обессиленным болезнью. Но даже в таком состоянии он пытался ее поддержать.

— Отойдите, — попросил ее появившийся за спиной фельдшер.

Вместе с доктором и санитаром они ловко переложили больного на носилки-каталку и, придерживая капельницу, направились к выходу.

— Ко мне в больницу едем, — сообщила Арина Ивановна. — Катюша, я с ними. Ты закроешь дом?

— Я тоже с вами, — Катя потянулась за курткой.

— В реанимацию тебя все равно не пустят, — мягко остановила ее женщина. — Ты лучше покорми Дайну. Еда на веранде, ты знаешь. Я тебе позвоню, не волнуйся.

— Хорошо, — вынуждена была согласиться Катя. — Конечно, я все сделаю.

Проводив «скорую», она закрыла изнутри калитку, зашла в дом, присела на диван, глянула на подушечку, на которой еще совсем недавно лежала голова отца, прижала ее к груди и, не в силах больше сдерживать слезы, расплакалась. Почему он скрывал от нее свою болезнь? Как ему помочь? Что теперь делать? Какой же подлец Виталик!

Слезы душили, поначалу тихие всхлипывания перешли в рыдания. Вовремя вспомнив о линзах, она подхватилась с дивана, добежала до ванной, спрятала их в контейнер, умыла лицо и достала футляр с очками.

В кармане зазвонил мобильный. Бросив взгляд на дисплей, она вытерла ладошкой заново выступившие слезы. Вадим. Как вовремя!

— Ну, привет, пропажа, — голос Ладышева звучал, как всегда, нежно, но устало. — Никак нам с тобой поговорить не удается. Что с паспортом?

— Все в порядке, в два часа забирать. Вот только… — как ни пыталась Катя сдержаться, ничего не получилось. — Отца только что «скорая» забра-ла… — завыла она в трубку.

— Та-а-ак… Пришла беда — отворяй ворота… Что с ним?

— Не знаю-ю-ю… Кардиобригада…

— Куда его повезли?

— В больницу к Арине Ивановне-е-е…

— Ясно. Андрюха там же работает. Я сейчас позвоню, попрошу проследить…

— Она сказала, что ему немного оставалось до инфарк-та-а-а…

— Это серьезно. Но ты мне не говорила, что отец болен.

— Я сама не знала. Они от меня скрывали. А вчера… Вчера… Представляешь, Виталик его позавчера с работы уволил, а вчера заставил подписать отказные документы на автомойку… Представляешь? Как он мо-о-ог? — выла к трубку Катя. — Папа столько здоровья в нее вложил… Как он мог?

— Вот в чем дело! Теперь понятно… Жаль, что я не знал о его состоянии.

Вадим был явно растерян.

— Я сейчас же поеду к Виталику. Я все ему выскажу!

— Катя, не надо никуда ехать. Я вернусь — и все уладится.

— Что уладится? Автомойку со дня на день продадут! Как он может? И не уговаривай, я сейчас же к нему поеду…

— Пообещай мне, что никуда не поедешь. Это я покупаю автомойку, — глухо произнес Вадим.

— То есть? Как ты? Ты ведь во Франкфурте? Ничего не понимаю, — захлопала она мокрыми ресницами.

— Я покупаю автомойку, — повторил он. — Полностью. Вчера мое доверенное лицо и Проскурин обсудили окончательные условия, сегодня утром немецкая компания сделала авансовый платеж.

— Подожди… То есть как? Так вот почему ты сказал, что по возвращении мы поедем в Ждановичи… — стало доходить до нее.

— Именно поэтому, — подтвердил ее догадку Вадим. — Я хотел прийти не просто так, не с пустыми руками, а предложить ему контрольный пакет, чтобы в будущем никто не смог у него ничего отобрать, — он тяжело вздохнул. — Пришлось торопиться. Эх-хе-хе, — сокрушенно вздохнул он.

— Но почему и ты от меня скрывал?

— Не хотел говорить раньше времени. Считал, что так лучше. Ну, да чего уж там теперь… Извини. Если бы знал про его сердце, то встретился бы с ним до отъезда. Но тогда… Сложно сказать, какой бы вышел разговор. Он мог и отказаться.

— А думаешь, при таком раскладе не отказался бы? — не удержалась Катя. — Ты плохо знаешь отца. Как ты мог не посоветоваться со мной? Меня без конца укоряешь, что не знаешь моих планов, а сам? Между нами не должно быть никаких тайн — это твои слова. Если с отцом что-то случится, кому он будет нужен, твой контрольный пакет? — прорвало ее. — Зачем ты так, Вадим?! Ведь это может его убить, если еще не убило!!!

— С ним ничего не случится, — глухо произнес он. — Я обещаю. Я сейчас созвонюсь, поставлю всех на ноги!.. Прости меня… Александр Ильич обязательно поправится. То, что его вовремя забрала кардиобригада, уже хорошо! Да и сам он мужик крепкий. На таких земля держится…

— Но почему? Почему, Вадим? Почему? — не могла успокоиться Катя.

— Потому что мне далеко не безразлично все, что происходит не только с тобой, но и с твоим отцом. Я обещал, что помогу ему. Возможно, не все предусмотрел… Ответь же что-нибудь, — встревожился он после довольно долгой паузы, во время которой в трубке были слышны всхлипывания.

— Я не знаю, что ответить…

— Понимаю… Извини.

— Ты меня тоже извини… — нашла она наконец в себе силы. — Наверное, сейчас я многое не могу воспринимать адекватно.

— Значит, так… Я завтра прилечу в Минск. Хотя бы на день.

— А Хильда? — смахнув слезу, напомнила Катя. — Ты хорошо подумал?

— Только тем и занимаюсь в последний месяц, что думаю. Сегодня ночью почти не спал — как предчувствовал плохое. Прямо сейчас поговорю с Хильдой и закажу билет. Только, пожалуйста, пообещай, что больше не будешь плакать. Увидишь, все будет хорошо. Я места себе не нахожу, когда тебе плохо. А уж тем более когда ты плачешь.

— Я уже почти не плачу, — всхлипнула Катя, но уже чуть спокойнее.

— Плачешь. Я вижу.

— Это как? — непроизвольно оглянулась она по сторонам.

— Обыкновенно. Энергетическая связь, сама говорила. Я чувствую, когда у тебя что-то не так.

— Стоило тебе уехать, как все пошло наперекосяк, — тихо подытожила она.

— Все наладится. Я вернусь, отец поправится. Я сделаю нее, чтобы ты была счастлива. Ты мне веришь?

— Да…

— Тогда улыбнись. Пожалуйста. Прямо сейчас.

— Уже, — вытерев со щеки последнюю слезу, улыбнулась Катя. — Только приезжай поскорее.

— Тотчас же этим займусь. Все будет хорошо. Я еще позвоню. Целую.

— Целую.

Немного успокоившись, Катя тщательно умылась, закамуфлировала следы от слез легким макияжем и, решив дать глазам отдохнуть, запрятала контейнер с линзами в сумку.

Позвонила Арина Ивановна и скороговоркой сообщила, что они уже в больнице, что прямо сейчас отцу делают УЗИ сердца, что в дороге ему стало лучше. «Скорая» подоспела вовремя.

Облегченно вздохнув, Катя прибралась в гостиной и в прихожей, покормила папину любимицу — немецкую овчарку Дайну, заперла дом, калитку, села за руль и задумалась на секунду: куда ехать?

«Хорошо бы на ближайший шиномонтаж», — услужливо подсказала память.

Отпустив тормоз, она двинулась в сторону гаражей, где, помнится, видела нужную вывеску.

В дороге продолжала анализировать случившееся. А ведь какой Вадим молодец, что решил выкупить у Виталика эту проклятую автомойку! И притом не частично, а целиком, раз и навсегда лишив его возможности шантажировать отца.

Плохо, конечно, что с ней не посоветовался. Но ведь не факт, что и она поспешила бы обсудить грядущую покупку с отцом. Скорее всего, согласилась бы, что имя покупателя до поры до времени следует оставить в тайне. Тогда в чем же вина Вадима? И как ему, наверное, сейчас горько: готовил сюрприз, который так неожиданно негативно повлиял на здоровье.

«Глупая, не смогла правильно воспринять его поступок, отреагировать как надо, — защемило сердце. — Как же я его люблю!.. Дура я полная…» — с каждой минутой усиливалось ее недовольство собой.

В который раз за день она потянулась за телефоном, чтобы позвонить во Франкфурт, но, увы, снова ничего не получилось. Но уже по другой причине: забыла с вечера поставить телефон на подзарядку, батарея была почти на нуле. Зарядного устройства к новому телефону в машине не оказалось. А надо быть на связи: вдруг Арина Ивановна позвонит.

Катя рассчиталась с мастерами, вытащившими из колеса пойманный на трассе болт и залатавшими шину, отъехала от гаражей и снова попыталась как-то собраться с мыслями. Надо выстроить план на дальнейший день. Для начала заехать в редакцию, подзарядить телефон, доработать статью, показать ее Жоржсанд. Затем забрать паспорт в посольстве. Вечером, если пропустят, навестить в больнице отца, как и обещала, заглянуть к Нине Георгиевне.

Вадим тысячу раз прав: все будет хорошо, надо только верить!

Выехав из Жданович, она глянула на часы и озадачилась: час дня. Ни туда ни сюда. Ехать на работу нет смысла: не успеет появиться, как придется срываться с места и нестись на Юго-Запад за паспортом. Сразу мчаться в посольство, чтобы потом дожидаться в машине, — жаль бездарно потраченного времени. Стоп! Она еще что-то планировала на этот день… Надо напрячься, вспомнить…

Не успела она так подумать, как ее опередил звонок.

— Екатерина Александровна? Здравствуйте. Людмила Степановна Балай. Мы договаривались с вами о встрече. Я звонила утром, но вы не отвечали. Как у вас со временем?

Катя замерла: вот именно то, о чем она не могла вспомнить. И Вадиму забыла рассказать о странном звонке. Совершенно вылетело из головы! А посоветоваться с ним не мешало бы.

— Добрый день… Да, конечно, я помню, — пришлось ей соврать. — К сожалению, я сегодня занята… Простите, не могли бы мы перенести встречу на понедельник? Если это не срочно.

— В том-то и дело, что срочно. Срочнее не бывает: ситуация зашла слишком далеко. Уверена, наш разговор не займет много времени, — нисколько не смущаясь, женщина шла напролом: — Не забывайте, это в ваших интересах. И в интересах семьи Ладышевых.

Катя задумалась. Если в первый раз голос женщины показался ей всего лишь знакомым, то сейчас она была твердо уверена: они встречались. Хорошо бы поискать информацию об этой Балай в Интернете. Жаль, времени нет, а судя по всему, встретиться придется.

— Хорошо. Но тогда прямо сейчас.

— Что ж, — женщина выдержала необходимую паузу. — Вы где находитесь?

— Пока на кольцевой, но еду в город.

— А я на Мясникова. Здесь неподалеку есть кафе — идеальное место для разговора.

— Диктуйте адрес… — Катя перестроилась в правый ряд, чтобы съехать на Победителей. — Хорошо… Я буду там минут через пятнадцать — двадцать. Устроит?

— Более чем! У меня как раз обеденный перерыв между заседаниями.

— А как я вас узнаю?

— Не волнуйтесь, я вас узнаю!

Сказано насмешливо. Хотя нет… Скорее, опять со скрытой угрозой. И Кате это не почудилось. Интуиция подсказывала: ничего хорошего от встречи ждать не стоит, надо максимально сконцентрироваться и приготовиться к защите.

До кафе она доехала на удивление быстро. И припарковаться успела на только что освободившемся месте, а это для центра города большое везение.

Присев за столик у окна, Катя заказала кофе, посмотрела на пробегавшие мимо машины и перевела взгляд на вход. Внимание сразу же привлекла дама, сдававшая в гардероб дорогую норковую шубу. Судя по всему, птица высокого полета. Скорее всего, высокопоставленная чиновница.

«Худенькие ножки, узковатые бедра, — скуки ради, стала ее оценивать Проскурина. — А вот дальше… Полное отсутствие талии, V-образный пиджак с огромными плечами. И без того мощная фигура, так еще и блузка с жабо, шеи совсем не видать… Научат их там когда-нибудь одеваться или нет? Н-да… Чувство меры и вкуса — или дано от природы, или нет. Неужели трудно лишний раз в зеркало посмотреть? Не удивлюсь, если увижу еще и массивные кольца на всех пальцах. А это мелирование перьями, а начес? Елы-палы… Как посланница канувшего в Лету Союза, — усмехнулась она. — Столько лет прошло, а типаж чиновницы не меняется. Как и поведение…» — заметила она высокомерный взгляд «сквозь», которым дама одарила подошедшего к ней администратора. Как будто перед ней было пустое место.

Окинув глазами всех, кто находился в зале, и по-прежнему игнорируя администратора, женщина направилась прямо к Проскуриной.

— Ну, здравствуйте, Екатерина Александровна, — по-деловому поздоровалась она, разве что руку не протянула.

— Здравствуйте.

Катя непроизвольно поправила очки и украдкой всмотрелась в ее лицо.

Явно за пятьдесят, слегка одутловата, толстый слой тональника, выделяющий морщины. Хорошо хоть помада не ярко-красная, иначе был бы полный абсурд! — нашла она хоть что-то говорящее в пользу женщины. — Глаза водянистые, скользкие, мутноватые. И губы тонкие, поджатые. Неприятная дама. Она ее не знает… Или не помнит… Почему же тогда голос знаком?.. Хотя… Какой-то отдаленный образ в памяти все же всплыл. Но когда виделись и по какому поводу — хоть убей, ответа нет. Пусто. Файлы то ли стерты за давностью лет, то ли надежно заархивированы.

«Так все же из прошлого дама или из настоящего? — Катя попыталась в очередной раз напрячь память. — Точно так же меня изучает, будто сканирует, — поймала она взгляд женщины. — Внаглую, не скрываясь. Фу, как неприятно, просто мороз по коже! Хочет меня смутить… Как бы не так! Не дождется!»

— Вот вы какая стали, — то ли разочарованно, то ли удовлетворенно подытожила наблюдения Балай.

Выщипанные ниточки ее бровей при этом приподнялись, на лице проступили глубокие мимические морщины, глаза сузились.

— Мы с вами знакомы? — решила уточнить Катя.

— Как знать…

«Точно где-то встречалась! — пронзило Проскурину. — Кто же она такая? Чувствует свою силу, свою власть… Одно знаю: с такими, как она, надо играть против правил, — Катя откинулась к спинке стула и, копируя поведение женщины, открыто продолжила наблюдение. — Ну давай же! Вспоминай! Ты ведь всегда гордилась своей профессиональной памятью на лица!» — скомандовала она себе.

— Несколько неожиданно, — вслух отреагировала на ее поведение Балай. — Хотя, с учетом вашей профессии, в этом нет ничего удивительного.

Есть! И вовсе не из прошлого эта женщина! Видела и слышала ее Катя совсем недавно, осенью, на Макаенка, на записи ток-шоу! Чиновница из Минздрава. Сидела в первом ряду, на диванах, а Проскурина вместе с представителями СМИ — на галерке.

Но саму передачу она, как всегда, не смотрела. Элементарно забыла, в какой день и час.

— А я вас узнала! — стараясь не выдать своих эмоций, сдержанно сообщила она. — Мы как-то записывались вместе на одной передаче по медицинской тематике. Правда, я сидела не в первом ряду.

Женщина удивленно вскинула голову, повела плечами. Судя по всему, ей явно польстило, что ее персону увязали с ТВ.

— Это телевидение — пустая трата времени! — жеманно вздохнула она. — Вы правы, я работаю в Минздраве. И у меня мало времени, так как скоро начнется важное совещание, — взглянув на часы, не преминула она подчеркнуть свою значимость и тут же снова преобразилась: холодный пронзительный взгляд, жесткость, даже, скорее, жестокость вмиг изменили ее лицо. — А потому придется начинать без вступлений и реверансов. Насколько я знаю, одиннадцать лет назад, когда еще учились на журфаке, вы работали в одной газете. Газета, к слову, давно закрылась.

— Вы имеете в виду «Городские ведомости»?

— Кажется, да. Каких только названий тогда не было, всех и не упомнишь. Чего только не печатали, что только не выдавали за сенсацию! — брезгливо поморщилась она. — Впрочем, у вас, у журналистов, это, видимо, в крови.

Тон, каким были сказаны эти слова, не вызвали у Кати ничего, кроме очередного прилива неприязни.

— Не так уж много тогда было газет, как вам кажется, — тем не менее постаралась она сохранить миролюбие. — Но с работой для студентов было полегче… Вы могли бы поскорее изложить суть дела? У меня, как и у вас, времени впритык, — напомнила она и тоже демонстративно посмотрела на часы.

Если честно, Катя уже сожалела, что согласилась на встречу. Подождала бы эта чиновница до следующей недели, никуда бы не делась.

— Так вот… Я хотела бы напомнить вам об одной статье, — продолжила Балай. — Одиннадцать лет назад. Конец лета. Громкий материал о непрофессионализме молодого хирурга, по вине которого в одной из больниц умерла молодая девушка. Вернее, о его отце — профессоре. Припоминаете? — сузив глаза, буквально просверлила она Катю ледяным взглядом. — Профессор всячески пытался обелить, выгородить сыночка. Требовал повторной экспертизы, эксгумации. И это — несмотря на заключение патологоанатомов, несмотря на чувства, на горе безвременно потерявших дочь родителей. Вы вспоминайте, вспоминайте…

«Что-то очень знакомое, — Катя автоматически включила память. — Одиннадцать лет назад… Конец лета… Четвертый, вернее, уже пятый курс. Все лето проработала в газете „Городские ведомости“, которую вскоре благополучно закрыли за какие-то нарушения. Итак… Смерть девушки, врачебная ошибка, сын профессора… Вспомнила! Конечно, вспомнила! Умершая была племянницей Марии Ивановны! Это же одна из ее первых статей! Как же была фамилия хирурга? Ну, напрягись! Надо утереть нос этой даме!.. Фамилия еще такая растительная, деревянная… Дубов? Со-снов? Березкин? Нет… Коренев!»

— Фамилия хирурга была Коренев?

Стараясь ничем не выдать ликования по случаю очередного триумфа своей феноменальной памяти, Катя пригубила кофе и даже подумала: не достать ли ей сигарету и, вальяжно откинувшись к спинке стула, закурить? Надо как-то поставить эту тетку, посланницу совковых времен, на место.

— Только как это может быть связано с семьей Ладышевых? — все же продолжила она, так как мозг безуспешно попытался увязать в логическую цепочку слова Балай и основную причину, из-за которой Катя и согласилась на встречу.

— А у вас неплохая память, — отдала ей должное Людмила Степановна и чуть приподняла бровь. — Тогда вы должны вспомнить и фамилию профессора.

— Конечно, — как одолжение пожала плечами Катя и вдруг замерла.

«Ладышев!» — пронзило ее.

— Вот именно, — следя за ней, насмешливо подтвердила женщина напротив. — Сергей Николаевич Ладышев. И Вадим Сергеевич Коренев приходился ему не кем иным, как единственным сыном. Какое-то время он носил девичью фамилию матери, Нины Георгиевны. Полагаю, вам это не было известно?

— То есть?

Едва справившись с одной задачей, мозговой процессор моментально переключился на другую и стал выстраивать очередную событийную цепочку. Даже выдал своей хозяйке визуальный ассоциативный ряд в виде спирали ДНК: студентка Евсеева, «Городские ведомости», убитая горем Мария Ивановна, сердобольная брюнетка — преподаватель мединститута, предложившая осветить на страницах газеты вопиющий случай врачебной некомпетентности и наказать виновника, которому покровительствуют высшие медицинские чины. Эта же брюнетка принесла материалы для статьи. Среди звеньев-воспоминаний — ярких, четких, как бы нанизанных друг на друга — промелькнули и второстепенные, не столь важные… Например, то, что Кате тогда так и не удалось поговорить с самим доктором. Как и с его отцом. Родные и коллеги также в лучшем случае отказывались от разговора, в худшем бросали трубку.

— Именно то, о чем вы думаете, — голос Балай звучал убийственно. — Не разобравшись толком, что к чему, кто прав, кто виноват, вы опубликовали статью, после которой у профессора Ладышева развился обширный инфаркт. Увы, бедный Сергей Николаевич не дожил до момента, когда с его сына сняли все обвинения и закрыли уголовное дело.

— Как закрыли? — непроизвольно сорвалось у Кати, так как событийная цепочка резко оборвалась.

— Вот видите, вы даже это не удосужились выяснить. Криминалисты из Москвы провели эксгумацию, и оказалось, что вины хирурга не было. О чем и объявили родственникам. Разве Мария Ивановна вам ничего не рассказывала? Ведь, кажется, умершая девушка приходилась ей близкой родственницей?

— Племянницей…

— Н-да… Я так и предполагала. Иначе Екатерина Александровна Проскурина, в девичестве Евсеева, честь и совесть отечественной журналистики, — с неприкрытой издевкой подчеркнула Людмила Степановна, — давно принесла бы свои извинения безвинно пострадавшим. Написала бы опровержение, к примеру. И уж, конечно, спустя годы не стала бы крутить роман с человеком, семье которого принесла столько горя. Не разведясь с законным мужем, между прочим, — продемонстрировала она свою осведомленность.

Событийная цепочка неожиданно снова стала наполняться звеньями. При этом параллельно с ней начала выстраиваться вторая: Вадим Сергеевич Ладышев, его откровенная неприязнь к журналистике, врачебное прошлое, отец-профессор, Нина Георгиевна…

Нет! Этого не может быть!!! В какой-то момент в голове что-то щелкнуло и отключилось. Точно кто-то нажал невидимую кнопку и вырубил перегревшийся процессор: перед глазами сначала проплыло лицо сидевшей напротив женщины, затем звякнула посуда, стекло, стало темно. Последнее, что успело зафиксировать сознание, — затухающие звуки… И все — тишина.

— …Отойдите! Я сама — доктор!.. — откуда-то издалека стали долетать до нее слова.

«Голос… Голос женщины, которая убеждала меня написать статью… Она же приносила разные бумаги, письма, результаты экспертизы, — после аварийного отключения возвращалось автоматически запущенное сознание. — „Я сама — доктор…“ Она и тогда так говорила… Так вот, кто такая Людмила Степановна Балай…»

— Глаза открыла, — послышалась откуда-то сверху. — Повезло, очки не разбились.

Сфокусировав близорукий взгляд, словно сквозь туман, Катя увидела над собой испуганное лицо официанта, тут же его заслонила физиономия с неприятным сверлящим взглядом.

— Ну вот, я же вам говорила. Обыкновенный обморок. Поднимите ее, — скомандовала Балай. — Нет, не сюда, лучше за столик в углу, там диван. И стакан горячего чая, пожалуйста… Ну, как вы? Милочка, нельзя же так: перепугали, переполошили народ. Вот, валерьяночки выпейте, — заботливо протянула она на ладони две маленькие желтые таблетки.

— А ведь я вас вспомнила, — пошевелила бескровными губами Катя и отстранила ладонь.

— Вы же сами сказали, что мы встречались на телевидении.

— Гораздо раньше. Это вы тогда принесли мне материалы для статьи. Еще и деньги предлагали.

— Надо же! — неприятно удивилась женщина. — И что же вы еще вспомнили?

— Место, где мы с вами встречались.

Катя прикрыла глаза, потерла пальцами виски и попыталась сосредоточиться на проявившихся в памяти пока еще обрывочных воспоминаниях.

— Мы с вами встретились в небольшой забегаловке на углу Свердлова и Ульяновской… Там варили неплохой турецкий кофе… Кажется, она и сейчас еще есть… Да, точно, — восстановив в памяти архивированные файлы, подняла она взгляд. — Но выглядели вы тогда иначе — гораздо худее, с длинными темными волосами…

Катя запнулась. Четко проступивший образ женщины из прошлого тут же напомнил ей кого-то еще. Из настоящего.

— Вами можно восхищаться, — хмыкнула Людмила Степановна. — Я сменила имидж, когда перешла в Минздрав. Согласитесь, сегодняшний подходит мне куда больше.

— Соглашусь. Чиновница Минздрава — не чета преподавательнице мединститута.

— Вы и это вспомнили… Что ж, честь вам и хвала. Но в таком случае ближе к делу: вы немедленно должны расстаться с Ладышевым, иначе…

— Иначе вы все ему расскажете? — предугадала ход ее мыслей Катя.

— Не только, — жестко парировала Балай… — Я сделаю все возможное, чтобы в одной из центральных газет появилась статья, развенчавшая образ известной журналистки. Вам этого хочется?

Разговор принимал другой оборот.

— Ну что ж… Думаю, это будет справедливо, — после паузы неожиданно согласилась с ней Катя. — Мало приятного, но я не боюсь. Надо уметь отвечать за свои ошибки.

— Но вы должны понимать, что после такой разоблачительной статьи вам придется расстаться с журналистикой! — Балай была не готова к такому ответу.

— А вы меня не пугайте. К тому же вы явно отстали от жизни. В наших реалиях подобные скандалы делают людей «звездами», — провокационно усмехнулась Катя.

— Вот как… — окончательно растерялась Людмила Степановна. — В таком случае… А вы подумали о Нине Георгиевне? Каково ей будет узнать правду? Сын встречается с журналисткой, из-за которой умер его отец?

— Как я сейчас понимаю, добрых чувств к семейству Ладышевых вы не испытывали и не испытываете, — пристально посмотрела ей в глаза Катя. — Тогда непонятно: в чем ваш интерес?

— А вот это, милочка, уже не вашего ума дело!

— Почему же не моего? Вы правильно поняли: мне дорога эта семья. И поэтому теперь это исключительно мое дело. Тем более что в давней истории для меня осталось много белых пятен. Вы — одно из них. А ведь тогда, много лет назад, вы тоже преследовали какой-то свой интерес, потому вам и нужна была та статья, — дошло до нее.

По всему было видно, что Катя попала в самую точку. Выражение лица Балай мгновенно изменилось, его исказили страх, злоба, даже ненависть.

— Оставьте Ладышева в покое — и никто ничего не узнает! — подавшись вперед, прошипела она.

— Смотрите-ка, а ведь вы боитесь больше, чем я, — сделала еще один вывод Катя. — Вы боитесь, это очевидно… Зря в таком случае вы ко мне пришли. Как вы правильно заметили, честь и совесть журналистики теперь просто обязана во всем разобраться, а для начала понять…

«…Понять, что связывает эту женщину с Ладышевым? — параллельно с этим лихорадочно обрабатывала она информацию. — Притом, судя по всему, интерес ее не из прошлого, а из настоящего. Минздрав, медтехника… Бизнес? Вполне реально. Всем известно, что чиновники не живут на одну зарплату и за лоббирование чьих-то интересов получают немалые дивиденды. Только вот вряд ли Вадим станет иметь дело с такой нечистоплотной особой. Да на ней клейма негде ставить, так и прет хитрость, наглость, безнаказанность!.. И как ее планам могут помешать наши отношения с Вадимом? А ведь для кого-то она — жена, мать… Добрая, любящая, заботливая… Стоп!»

— Вашу дочь зовут Кира? — неуверенно спросила Катя и тут же убедилась, что снова попала в десятку.

— Вам и это известно?.. Н-да, действительно, недооценила я вас. Ну что ж, в таком случае поговорим как женщина с женщиной, — Балай неожиданно сменила тон. — Да, и и моя дочь имеем планы в отношении Вадима Сергеевича: семья, дети, бизнес. Подумайте сами, что вы можете ему дать? Вам немало лет, и, насколько мне известно, вы бесплодны. К тому же за вами тянется шлейф скандальных историй и публикаций. Мало ли что еще всплывет да навредит Ладышеву и его бизнесу? Подумайте о Нине Георгиевне. Такой бы она хотела видеть свою будущую невестку? В сравнении с вами Кира — чистое, невинное дитя. Из нее выйдет хорошая жена, мать долгожданных внуков. У них была любовь, они встречались больше года, все шло к свадьбе — и тут появляетесь вы! — не сдержавшись, снова повысила голос уязвленная мать. — Вы хотя бы понимаете, что рушите не только чувства моей дочери, но и будущее Вадима Сергеевича? У нас сложился успешный деловой тандем, который, сами понимаете, не так просто создать. Если у вас действительно есть хоть капля чувств к этому человеку — умоляю, отступитесь! — женщина вдруг всхлипнула и потянулась за салфеткой.

«А ведь одиннадцать лет назад она тоже плакала, — отстранение вспомнила Катя. — Из сочувствия к погибшей девушке, к ее родителям, к Марии Ивановне. Почти рыдала, когда уговаривала меня взяться за статью. И убеждала, что важна правда, а не встреча с хирургом, который спрятался за папочку… Так в чем же была тогда ее правда? В том, чтобы моими руками причинить зло профессору Ладышеву? За что-то отомстить? Наверняка не одна она того хотела. В мире науки с ее высокоинтеллектуальными интригами ничем не гнушаются. Не этим ли объясняется скоропостижный перевод ее в Министерство? Надо и это как-то выяснить».

— А вы прирожденная актриса, Людмила Степановна, — холодно улыбнулась Катя. — Но я не верю ни вашим слезам, ни вашим словам. И никакой любви между Вадимом и вашей дочерью не было и нет.

— Как же не было? Накануне Нового года он приезжал к нам с Кирочкой в гости в Марьяливо, мы вместе провели вечер. Собирались встретить Новый год… — о чем-то вспомнив, Балай, осеклась.

— Вот именно! Тогда он был у вас меньше часа, я это хорошо знаю. А Новый год он всегда встречает с мамой. Так что не надо врать. И последнее, но самое показательное: Вадим никогда не приводил Киру в свою квартиру на Сторожевке.

— Что значит — не приводил в квартиру? Конечно, не приводил. Она — целомудренная девушка.

— Целомудренная девушка на одну ночь… Для таких у него есть маленькая квартирка неподалеку. И бизнеса общего у вас с ним нет. И, боюсь, не будет. С такими, как вы, он не станет иметь дел. Это противоречит самой его сущности, его принципам, — Катя говорила и продолжала наблюдать за женщиной напротив.

Промокнув уголки глаз, та сначала аккуратно сложила салфетку, затем резко ее смяла и швырнула в тарелку. А вместе с ней точно сбросила очередную маску, под которой пряталось истинное лицо.

— Глубоко же вы сумели втереться в доверие к Вадиму Сергеевичу! Что ж, в таком случае ему будет еще больнее узнать правду. А вас, если останетесь стоять у меня на пути, я сотру в порошок, — окинув собеседницу испепеляющим взглядом, процедила Балай сквозь зубы. — Знайте, я привыкла идти до конца.

С этими словами Людмила Семеновна встала, подхватила сумочку и гордо покинула зал. Проводив ее глазами, Катя оперлась локтями на стол, обессиленно опустила голову на ладони и закрыла глаза.

То, что ей сейчас открылось, никак не укладывалось в сознании. Неужели все это может быть правдой? А если да, то как теперь с этой правдой жить? Простит ли ее Вадим? Вряд ли… Он так любил своего отца, так его уважал, так сожалел о его кончине. Теперь понятно, почему он сменил профессию и ушел из медицины… Господи, как же он должен ненавидеть ту статью и ту журналистку, что ее написала!!!

— Простите, может, все-таки вызвать «скорую»? — услышала она обеспокоенный голос официанта.

Судорожно вздохнув, Катя открыла глаза. Прямо перед ней стояла чашка с остывшим чаем, на блюдце лежали две желтые таблетки.

— Счет принесите, — подняла она на молодого человека измученный взгляд.

Покинув заведение, Катя села в машину, выехала с парковки и, скрывшись от любопытных глаз посетителей кафе, остановилась за углом. В который раз за день встал вопрос: куда податься? В сознании царили полный хаос и растерянность.

Без сил откинувшись на спинку кресла, она сдвинула на лоб очки и закрыла глаза. Но процессор в голове вместо того, чтобы воспользоваться передышкой, продолжал усиленно работать.

«Надо найти в архиве ту публикацию… Когда-то, в самом начале, я собирала в папки газеты с любыми, даже самыми малюсенькими, заметками за подписью Евсеева. Вот только где искать? У отца на чердаке? Или в сумке, которую я перевезла на Чкалова? Сложно сказать… Но сейчас первым делом надо ехать за паспортом. И собраться… Собраться!» — из последних сил скомандовала она себе.

Решительно оторвавшись от спинки кресла, она поправила очки, сдвинула рычаг коробки передач и отправилась на Юго-Запад.

6

Немцы, как всегда, были пунктуальны — паспорт с визой уже ждал ее на выдаче. Пролистав его в машине, Катя вздохнула. Жаль, что новый, и виза открыта на полгода. После развода его придется снова заменить. Она твердо решила, что не останется Проскуриной.

Сколько же всяких документов надо будет переделать! Начиная с водительских прав и заканчивая многочисленными анкетами! Но об этом после. Сейчас надо ехать на Чкалова.

Поднявшись в квартиру, она сбросила на диван верхнюю одежду и вытащила из кладовки огромную сумку-баул.

«Спасибо Алиске, что не выбросила архив», — мысленно поблагодарила она.

Вывалив содержимое сумки на пол, Катя опустилась на коленки, раздвинула пожелтевшие от времени газеты, папки, распечатки.

«Так… Не то, не то… Ура!» — обрадовалась она, обнаружив в ворохе бумаг то, что искала.

Перебравшись на диван. Катя развязала папку и стала в спешке перебирать газетные листы. Нет, не то… Кажется, была еще одна папка, именно с «Городскими ведомостями». Еще раз перебрав бумаги и убедившись, что искомого нет, она с досадой взглянула на часы: давно пора быть в редакции. Затем снова придется ехать в Ждановичи. Когда-то, переезжая на Гвардейскую, Катя свезла в дом к отцу разный ненужный хлам, а также вещи, не нашедшие места в новой квартире, с которыми было жаль расставаться. Скорее всего, папка там. Больше негде.

Оставив на полу распотрошенную сумку с бумагами, она захлопнула квартиру, сбежала вниз к машине и на автопилоте помчалась в сторону редакции.

— Катя, с отцом все более-менее в порядке, — привел ее в чувство звонок мобильника. — Давление сбили, показатели нормализовали, насколько возможно. Но…

— Что «но», Арина Ивановна? Говорите быстрее, — напряглась она, глянув на телефон, который вот-вот мог отключиться.

— До инфаркта совсем чуть-чуть оставалось. Можно сказать, почти ничего… Знаешь, я тут ненароком подумала: очень вовремя он с этой мойкой расстался.

— Почему?

— Такой ритм, в каком он жил последние годы, и здоровому человеку выдержать трудно: ни выходных, ни проходных. А у него сердце. Так что все к лучшему. Подлечат, съездит в санаторий, восстановится. На следующий год и мне на пенсию. Будем по-стариковски жить, спокойно, без лишней нервотрепки. Вот так, Катенька.

— А когда можно отца навестить?

— Когда его переведут из реанимации в обычную палату — тогда и можно. Вот только не знаю, как сегодня быть… Хорошо бы мне с ним в больнице остаться, подежурить. Но как дом, собака?

— Арина Ивановна, вы не волнуйтесь. Я постараюсь к вам сегодня заехать, проверю, все ли в порядке. А вы побудьте с папой.

— Спасибо! — обрадовалась женщина. — Душе спокойнее, когда он на глазах.

— А мне спокойнее, когда с ним рядом вы, — улыбнулась Катя. — Мы еще созвонимся, хорошо?

— Конечно, дорогая. Ну, я пошла в палату.

Не успела она положить телефон на панель, как позвонили из редакции.

— Это Мария Ивановна. Все жду, жду тебя. Уже волноваться стала. У меня тут вопросы по заметке.

— Добрый день! Уже еду. У меня к вам тоже есть вопросы.

— Какие вопросы, Катенька?

— По приезду, Мария Ивановна…. Это не телефонный разговор. Извините, у меня параллельный звонок, — услышала она соответствующий сигнал, а следом засветившуюся надпись «Вадим» и, пережив за доли секунды немыслимое напряжение, переключила вызов.

— Привет! Ну как? Забрала паспорт? — первым делом уточнил он.

— Да, забрала. Визы открыли: одну — на полгода со вторника, другую с завтрашнего дня.

— Очень хорошо! Я только что справлялся об отце, там все под контролем. Хотя сердце изношено донельзя… С Хильдой я поговорил, объяснил ситуацию. Так что завтра прилечу. Встречай.

Необходимо было что-то ответить, но Катя вдруг осознала: она не может найти подходящих слов. В голове за эти пару секунд пронеслись тысячи мыслей, однако какую из них озвучить, она не знала.

— Как ты? Все в порядке? — не выдержал он долгой паузы.

— Да, все хорошо, — пошевелила она мгновенно пересохшими губами и добавила чуть бодрее: — Вечером поеду к твоей маме, а сейчас спешу в редакцию, там какая-то проблема с заметкой. И телефон вот-вот выключится. Забыла зарядить.

— Тогда до связи! Я еще позвоню перед сном. Не торопись, аккуратненько езжай. Целую.

— Целую, — автоматически повторила Катя. Но Вадим ее уже не слышал. Телефон разрядился окончательно.

«Как же тяжело!» — простонала она, сворачивая к редакционной парковке.

К счастью, Майков подарил себе на день рождения аппарат той же марки и той же модели, как у Проскуриной. И зарядное было с собой. Вопрос с заметкой также разрешился быстро. Странным образом в файле просто исчез один абзац. Открыв сохраненную копию, она сразу поняла, чего не хватает. Видимо, случайно удалила, когда готовила конечный вариант. Бывает. Не ошибается тот, кто не работает.

Дождавшись, пока Мария Ивановна закончит правку, Катя плотнее закрыла дверь и присела на стул напротив.

— Ну как ты? Как отпуск? — решив, что Проскурина собралась с ней посекретничать — такое иногда случалось, — женщина сняла очки и посмотрела на Катю. — Какая-то ты уставшая, словно не отдыхала. Случилось что-то?

— Случилось… — Проскурина на секунду задумалась, не зная, с чего начать. — Помните, когда мы с вами еще работали в «Городских ведомостях», у вас умерла племянница? Я тогда об этом статью написала.

— Конечно. Как же такое забыть? Олечка, царство ей небесное, — вздохнула Мария Ивановна. — А почему ты вдруг вспомнила?

— Потому что только сегодня узнала, как была неправа. В отношении того доктора и его отца. Мария Ивановна, пожалуйста, расскажите, чем тогда все закончилось. Я понимаю, что воспоминания причиняют вам боль, но и вы меня поймите. Я не любопытства ради. Мне важно знать правду.

Женщина опустила голову, затем встала, подошла к окну, взяла маленькую лейку и принялась молча поливать цветы на подоконнике.

— Тяжело это, Катя, — наконец отозвалась она. — Я ведь тогда не только племянницу потеряла. Следом и старшую сестру Любу с ее мужем. Они на тракторном работали: она в заводоуправлении, он в цеху. Хорошо жили но тем временам: квартира, дача, машина. Старший сын на нефтяника выучился, в Сибирь уехал. Младшую — а у детей разница почти десять лет была — холили, лелеяли, но воспитывали в строгости. От дурных компаний берегли. На остановке встречали, если с учебы поздно возвращалась. Хорошая девочка была, но замкнутая. Думаю, это от излишней опеки. Я сестре не раз говорила: пора бы ей дать свободу. А та в ответ: вот замуж выдам, тогда и отпущу… Олечка в университет поступила, первый курс хорошо окончила. И вдруг… Я тогда как раз у них на даче гостила, когда ей вызвали «скорую». Несколько дней живот болел, нот я и настояла: а вдруг аппендицит? Так оно и вышло: ночью прооперировали, по телефону сказали, что все хорошо. Ну, а затем все оказалось плохо. Хуже не бывает…

— Я помню, — мягко перебила Катя. — Знаю, что была эксгумация, повторная экспертиза. Криминалисты из Москвы приезжали. Так что же все-таки случилось?

— Доктора позже сказали, что был криминальный аборт, — выдавила из себя женщина и повернулась лицом. По ее щекам текли слезы. — Осложнение после аборта приняли за аппендицит.

— И как же врачи это сразу не обнаружили?!

— В том-то и дело! Мы этого тоже долго не могли понять. Говорили, будто Оля их убедила, что девственница. Видишь, и врачам побоялась признаться, и родителям правды не сказала. Испугалась. Так и умерла, бедняжка, — Мария Ивановна подошла к стеллажу в углу, достала из сумки носовой платок. — Старший брат Виктор, уже после того как все открылось, специально в отпуск приезжал, пытался найти виновных. Но так ничего и не узнал — ни от кого забеременела, ни кто аборт делал. И милиция ничего не установила… Но все это гораздо позже стало известно. А поначалу родные на меня взъелись, винили, что я надоумила «скорую» вызвать. Да и потом не легче было. Вася, муж сестры, запил с горя, через полгода пьяный под машину угодил. Сестра вскорости слегла, да так и не встала. Ушла следом за Олечкой и мужем. То ли простудилась на кладбище (она туда каждый день ездила), то ли вирус какой подхватила. Доктор позже признавался, что она и не хотела выздоравливать. Не дай Бог кому такое пережить… Ну, а Витюша большой начальник сейчас в Тюмени. Два сына у него, каждый год на могилки в Сеницу наведывается. Мы ведь с сестрой родом из Сеницы.

Мария Ивановна промокнула слезы, сложила платок.

— Так почему ты вспомнила? — подняла она заплаканные глаза.

— Потому что эта история не только вашей семье жизнь поломала, — тяжело вздохнула она. — Вы ничего больше не слышали о том докторе, который оперировал племянницу?

— Нет, не слышала. Его ведь Виктор с отцом едва не убили после похорон. Ну, а потом, когда экспертиза признала, что он вроде и не виноват, просто вычеркнули его из памяти. Явно отец-профессор подкупил московскую комиссию.

— В том-то и дело, Мария Ивановна, что никто никого не подкупал, — задумчиво произнесла Катя. — К моменту эксгумации профессора Ладышева уже не было в живых. Он умер в своем кабинете сразу после того, как прочитал статью в «Городских ведомостях». Так что все — чистая правда.

— Ну, если не отец, так кто другой… За таких всегда есть кому заступиться. А что, ты с ним знакома? — подозрительно посмотрела она на Катю.

— Да. Уже месяца три. Но о том, что мы давно знакомы заочно, узнала лишь сегодня.

— И где он сейчас? Небось, как и его папаша, уже профессор медицины? — съязвила Мария Ивановна.

— Нет, он не вернулся в больницу. Не смог. Хотя до сих пор тоскует по медицине и в душе так и остался доктором. А я вот не могу себе простить, что тогда не разобралась во всем до конца. Порядочный, умный, внимательный к людям человек. Хороший врач получился бы.

— Для меня он все равно был и остается убийцей, — неожиданно категорично заявила Мария Ивановна. — И прощения ему нет. Не в чем тебе себя корить. Он и его отец многим судьбы поломали. Как только таких земля носит! — вырвалось у нее в сердцах.

— Что вы такое говорите, Мария Ивановна? — возмутилась Катя. — Профессора Ладышева до сих пор вспоминают только добрым словом! Вы неправы.

— Права или не права — не тебе судить. Не дай Бог кому такое пережить. А то, что профессор много гадостей хорошим людям сделал, знаю точно.

— Вы о чем? — непонимающе уставилась на нее Проскурина. — Человек столько жизней спас, начиная с войны, столько трудов по хирургии написал…

— Не о чем тебе сожалеть, Катенька. Поверь и забудь! — стояла на своем Мария Ивановна. — И статью ты тогда правильную написала. Эмоциональную, но правдивую. Уж сколько на этого профессора жаловались, сколько писали во все инстанции. Не зря я к тебе тогда людей направила. Многие после спасибо сказали.

— То есть? — подняла на нее удивленный взгляд Катя. — Постойте… Вы знали ту женщину? Вы знакомы с Людмилой Степановной Балай?

— Знакомы… Правда, много лет не виделись. С тех пор, как Виктор родительскую квартиру продал. Они жили на одной лестничной площадке — Балай и семья моей Любы.

— Так вот в чем дело! — стало доходить до нее.

— Людмила давно на профессора жаловалась: несносный был, спесивый. Старый пень, пыль давно сыпалась, из ума выжил, но за место держался.

— Откуда вы все это взяли? — не выдержала Катя. — Профессор Ладышев больных оперировал до последнего дня жизни. Даже до последнего часа! Провел показательную операцию, зашел в кабинет, прочитал газету со статьей — и умер… Да по его методикам до сих пор студентов учат!

— Ну, не знаю, — стала чуть менее категоричной Мария Ивановна. — Только я слышала о нем совсем другое. К женщинам приставал, проходу не давал. Особенно к молодым. Той же Людмиле диссертацию зарубил за то, что в постель с ним не легла. Женился на молоденькой, а все ему было мало. Тьфу! — поморщилась она.

— К Балай приставал? — насмешливо уточнила Проскурина. — И вы ей поверили? Сергей Николаевич любил только свою жену, которая действительно его моложе! Да у них была такая любовь, о какой можно мечтать! Да уж… Как, должно быть, эта Балай ненавидела профессора Ладышева, если несла такую чушь… Мария Ивановна, а вам не приходило в голову, что мы оказались пешками в чужой игре? Что кто-то, спекулируя на ваших чувствах, решил свести счеты и заказал статью, которая убила уважаемого человека?

— А мне его не за что уважать. Если он такое светило, почему сына не научил отличить аборт от аппендицита? Ведь это из-за него у меня родных почти не осталось.

— Мария Ивановна, давайте разберемся! Вы ведь сами признали, что, не воспитывайся ваша племянница в такой строгости, не утаи правду — все сложилось бы иначе!

— Вот потому и говорю, что он виноват! Она была напуганным ребенком, а он — врач! Обязан во всем разобраться.

— Хорошо, с этим еще можно согласиться, — немного подумав, признала Катя. — Но при чем здесь профессор Ладышев? Только при том, что он — отец? Или потому что кому-то перешел дорогу? И потом, насколько я смыслю в медицине, последствия криминального аборта должен был обнаружить гинеколог, а совсем не хирург. Разве не так? Но гинеколог, скорее всего, даже не удосужился провести осмотр — поверил на слово, что ваша племянница — девственница. Что в таком случае оставалось хирургу? Не доверять коллеге и самому проверять?

— Не знаю, это их дела, на то они и доктора, — не найдя контраргументов, нервно отреагировала Мария Ивановна. Судя по всему, ее уверенность в виновности семейства Ладышевых сильно поколебалась. — Все равно я никогда их не прощу.

— Ваше право. Знаю только, что младший Ладышев сам себе этого до сих пор простить не может. А вот что касается нас с вами… Хотя при чем здесь вы? Ваши чувства легко объяснить, — задумалась она. — Моя вина… Профессор Ладышев сделал себе имя, не сидя в кабинете, а стоя у операционного стола. Да, это правда: в профессии он был человеком жестким и бескомпромиссным. Честным — от слова «честь». Врагов у таких людей всегда хватает. Но убила его я. И нет мне за это прощения…

— Катя, ты в своем уме?.. — растерялась Мария Ивановна. — Как ты могла его убить? Чем?

— Словом. Ложью. Амбициями начинающей журналистки. Тем, что априори была на вашей стороне и сочувствовала только вам. Я и сейчас вам сочувствую… потому что вы не хотите знать, слышать, отказываетесь простить. Зачем ворошить старую историю, если ничего нельзя исправить?

— Но ведь это действительно так. Какая теперь разница, кто там был прав, кто виноват? Олечки нет, Любочки тоже.

— Профессора Ладышева — тоже нет в живых. Но остались его жена и сын, которым больно до сих пор. Потому что никто не извинился, никто не дал опровержения, — заметила Катя. — И все-таки в этой истории остались еще белые пятна… Почему во врачебной ошибке обвинили только хирурга? — принялась она рассуждать вслух. — Почему даже после того, как постфактум поставили точный диагноз, никто не вспомнил о гинекологе? Эта тайна, возможно, одна из главных… У кого узнать?.. Андрей! — осенило ее.

Сорвавшись с места, она выскочила из кабинета.

— Катя! Постой! — прокричала ей вслед Мария Ивановна и выглянула за дверь.

Но в огромной комнате, разделенной стеклянными перегородками, Проскуриной уже и след простыл. Схватив телефон и сумку, она набросила на плечи шубу и, на ходу набирая номер, не дожидаясь лифта, побежала вниз по ступеням.

— Андрей, наконец-то! — вырвалось у нее. Дозвониться удалось не сразу, трубку долго не снимали. — Это Катя Проскурина… Извини, если разбудила, но у меня экстренное дело… Нет, с Ниной Георгиевной все в порядке, не волнуйся…. Мне надо срочно проконсультироваться по медицинской теме… Нет, на сей раз никто не перепил, — улыбнулась она и замялась: — Хорошо. Скажем, так: вам привозят больную с подозрением на аппендицит. Какой порядок действий? Ну, кто из докторов обязан ее осмотреть?.. Это точно? То есть для женщин осмотр гинеколога обязателен? Я не темню, но мне нужно с тобой поговорить… Нет, встречу нельзя отложить, после отоспишься. Пожалуйста, говори адрес… Хорошо, я запомню… Буду через десять минут, — взглянула она на часы.

Заяц жил неподалеку, в самом начале Партизанского проспекта. Вот только лифт в доме не работал, так что на седьмой этаж Кате пришлось подниматься пешком. Далось ей это непросто: и дышалось тяжело, и ноги плохо слушались, и голова почему-то кружилась.

— Привет! Глоток воды дашь? — переступив порог, выдохнула она.

Судя по заспанному виду и наброшенному в спешке халату, то недолгое время, что она была в пути, хозяин провел в постели.

— Сушняк? — понимающе хмыкнул он и зашаркал стоптанными шлепанцами на кухню.

— Не тот, о котором ты подумал, — отмела она подозрения, жадно прильнув к чашке. — День тяжелый.

— Знаю. Вадим звонил, справлялся о твоем отце: он в реанимации, но там все под контролем. Я с ребятами разговаривал, вроде кризис миновал. Но придется полежать.

— Спасибо, я уже знаю. Но я здесь по другому поводу. Где можно присесть? — по-прежнему чувствуя неуверенность в ногах, спросила она.

— Ах да… Раздевайся, — поняв наконец, что гостья зашла не водички попить и просто так не уйдет, окончательно проснулся хозяин. — Сюда, — показал он рукой на одну из дверей, быстро прикрыл другую и чуть смущенно пояснил: — Беспорядок там.

Можно было только представить, что творилось в первой комнате, если во второй порядком тоже не пахло. Гора вещей на кресле, тут же гладильная доска с утюгом, высоченная стопка медицинских журналов, компьютер, обложенный папками, файлами, распечатками. Большой плоский телевизор, непонятно как вместившийся между раздвинутыми секциями стенки, которая, в свою очередь, была до предела забита разными мелочами. Разбросанные на диване пульты, диски, смятая подушка, скомканный плед. И повсюду пыль, пыль, пыль…

Все это настолько контрастировало с идеальным порядком в квартире Ладышева, что Катя не просто застыла на месте, она даже рот раскрыла. Вот он, классический образчик холостяцкой берлоги!

— Ты извини, я почти двое суток на работе был, гостей не ждал, — проворчал Андрей, раздумывая, куда бы ее усадить.

Выбор пал на одно из кресел, на котором покоились лишь грязная тарелка с вилкой да пустая чашка.

— Предупредила бы заранее, что заедешь. Я бы прибрался, — переставил он посуду на компьютерный стол, чудом узрев для нее свободное место. — Присаживайся, — и театрально смахнул пыль с обивки.

— Я по делу, Андрей. Ненадолго, не волнуйся. К тому же мне полезно взглянуть на типичную холостяцкую квартиру, дабы не разувериться в некоторых своих убеждениях.

— Это ты на Вадима намекаешь? — Заяц сгреб в сторону подушку с пледом и плюхнулся на диван. — Пардон, — поправил он разъехавшиеся полы халата. — Так он исключение из правил. Был им и остается. Уж сколько мы над ним подшучивали в студенчестве! Специально в дипломат бумажки подбрасывали — бесполезно. Все вычистит, выбросит, еще и салфеточкой проспиртованной протрет! — хохотнул он. — Шагу, бывало не сделает, если обувь не начищена. Чистюля и педант в абсолюте! А истории болезни как писал? Как школьник! И почерк читабельный, не то что у всех! Полдня просидит, но все до единой мелочи впишет, ничего не упустит! А оперировал как? Любо-дорого смотреть! Все четко, как по нотам, без тени фальши! И при этом словно в каком-то экстазе! Эх, такого врача медицина потеряла! — вздохнул он. — Так что ты спросить хотела?

— Вот о том и хотела спросить. Почему он ушел из медицины? Что за история с умершей девушкой? Почему операция оказалась неудачной?

— А кто тебе сказал, что операция прошла неудачно? — тут же посерьезнел Андрей. — Аппендицит он удалил — не подкопаешься. Собственно, для него в те времена это была уже рядовая операция. Теоретически любой новоиспеченный доктор может ее выполнить, а уж Вадим тем более: он и студентом не вылезал из операционной.

— Тогда объясни, как так вышло? — взмолилась Катя. — Почему, по какой причине все тогда пошло не так? Как случилось, что он ошибся в диагнозе? Я ведь правильно поняла? Ведь именно это привело к осложнениям?

— А с какого такого перепуга ты вдруг этим заинтересовалась? — недоуменно посмотрел на нее Заяц. — Вадим не любит об этом вспоминать. Это же не он тебе рассказал?

— Не он, — призналась она. — Я тебе после объясню, но сначала ты расскажи мне о той операции. Пожалуйста.

— Ну, ладно… — неуверенно согласился он. — Что конкретно тебя интересует?

— Кто был тем гинекологом, который проморгал основную причину?

— Н-да, — нахмурился Андрей. — Знаешь ты больше, чем хотелось бы… Была такая «звезда» гинекологии — Валерия Гаркалина.

— Почему «звезда» и почему «была»? — решила уточнить Катя.

— А она и сейчас есть, — усмехнулся он. — Только фамилия другая. Работает начмедом в одной из больниц. А «звезда» — потому что для Вадима на ней тогда свет клином сошелся! — добавил он в сердцах и вдруг подозрительно глянул на гостью. — Он тебе о ней рассказывал?

— Нет, — снова честно призналась Катя.

— Тогда и я ничего не скажу больше. Почему бы тебе у него не расспросить?

— Потому что я должна узнать правду до того, как он прилетит из Франкфурта. Я хочу знать, как все было, шаг за шагом. Поверь, не из праздного любопытства. Есть причины.

— Тогда назови их, — категорично заявил Андрей.

— Хорошо… Скажем так, я знаю как минимум двух… даже трех людей, причастных к той истории, — туманно пояснила она.

— А подробнее?

Катя вздохнула. Судя по всему, больше она ничего не услышит, если не убедит собеседника, что для нее это важно.

— Я знакома с женщиной, которая тогда работала в мединституте. Профессор Ладышев когда-то закрыл ей диссертацию. Именно она приложила немало усилий, чтобы… появилась статья, в которой… в которой были искажены… вернее, на тот момент не искажены… Даже не знаю, как сказать…

— Понятно. У Сергея Николаевича всегда хватало врагов. Дальше можешь не объяснять, — Андрей задумался. — Мы с дедом были уверены, что кто-то специально подсунул эту информацию СМИ. И статья на сто процентов заказная. Знать бы, сколько той журналистке приплатили, — нахмурился он. — Удавил бы их собственными руками. А заодно и того, кто подложил эту газетенку с подчеркнутым заголовком на стол профессора. Неужели ты знаешь и ту журналистку?

— Нет, — опустила глаза Катя.

Пожалуй, рано было открываться Андрею. Да и как признаться?

Лицо залило краской.

— Я знаю женщину, которой погибшая девушка приходилась племянницей. Мы вместе работаем.

— Н-да… Мир тесен, — многозначительно хмыкнул он. — Если бы она призналась, что был аборт, жила бы до сих пор.

— Я тоже так думаю, — согласилась Катя. — Там ведь и дальше целая цепь трагических событий. Отец и мать ушли вслед за дочерью, не выдержали горя, — Катя, сделав над собой неимоверное усилие, подняла взгляд. — Расскажи, почему так получилось, что всю вину взвалили на хирурга? Как Гаркалиной удалось выйти сухой из воды?

— Элементарно! — зло ответил хозяин квартиры. — Много лет эта дамочка была любовницей одного замминистра, а потом и министра. Даже ребенка ему родила. Он ее и отмазал.

— А Вадим знал? — расширила она глаза.

— О министре? Нет, конечно. Одновременно обоим мозги пудрила. Вадим ее любил, а любовь, как ты знаешь, бывает зла. Лера одной из первых написала, что была категорически против операции.

— А она была против?

— Как же! — хмыкнул тот. — Еще и ассистировала! Я анестезию делал и ни слова возражения от нее не услышал. Сучка она. Собственно, если уж искать виновника в той истории, то начинать надо с нее. Не заметить последствий криминального аборта? Смешно… Да я уверен, что она даже не осматривала больную, поверила байке, что та девственница. Кстати, позже ее всем миром пытались спасти, две повторные операции сделали. И к хирургу, делавшему первую, претензий не было.

— И никому не пришло в голову проверить ее по части гинекологии?

— В том-то и дело! — тяжело вздохнул Андрей. — Патологоанатомы дали заключение, что септическая пневмония. Ну, ты же понимаешь, значит, инфекцию занесли во время первой операции, — пояснил он. — Сергей Николаевич усомнился, стал добиваться эксгумации, повторной экспертизы. А тут Вадима родственники больной едва не убили у подъезда, пришлось спрятать его в СИЗО, следом статья вышла. Короче, к тому времени, как судебные медики приехали из Москвы, профессор Ладышев уже умер. Прямо в рабочем кабинете скончался от инфаркта… Мой дед, тоже профессор, но биолог, завершал дело.

— Выходит, если бы не твой дед, никто бы и не узнал всей правды?

— Возможно. Он дружил с Сергеем Николаевичем много лет. Да и Вадима знал с пеленок, не верил в его вину. Надо сказать, выводы комиссии наделали много шума, — усмехнулся он. — Ладно, молодой доктор не разобрался в причинах, но ведь после него столько светил приобщилось к делу. Потому-то быстренько и спустили все на тормозах. С Вадима сняли обвинения. Только толку-то… В медицину он не вернулся. И вообще…

— Что вообще?

— Вообще едва выжил. Пить начал по-черному. Мы тогда с Сашей от него ни на шаг не отходили, боялись, как бы чего с собой не утворил. Однажды с рельсов снимать пришлось. Ох, и набили мы ему тогда морду! Еле в чувство привели… Переживал он сильно, винил себя и за смерть больной, и за отца. У них тогда были сложные отношения. Вадим даже фамилию матери взял, чтобы его с профессором Ладышевым не ассоциировали. Сам всего хотел добиться, доказать. В первую очередь отцу. А оно вон как обернулось… Когда все более-менее улеглось, мы пытались разыскать ту журналистку.

— Для чего? — испуганно отреагировала Катя.

— В глаза посмотреть. Надавить, чтобы опровержение написала. Да вот только опоздали: приехали по адресу редакции на съемную квартиру — там уже никого. Газету закрыли. Вернее, газетенку. Даже спросить было не у кого, кто такая. Так и осталось имя профессора Ладышева опороченным. А ведь не будет ей в жизни счастья, как ни крути. Рано или поздно каждый ответит за свои грехи.

— А вдруг та журналистка не знала всей правды и ее просто использовали? — тихо спросила Катя.

— А разве незнание освобождает от ответственности? Разве Вадима спасло то, что он слепо доверял Гаркалиной? Ничего, сколько веревочке ни виться… Если вообще существовала журналистка с фамилией Евсеева. Скорее всего, псевдоним.

Катю бросило в жар. Напряжение дня моментально снова достигло пиковой точки и, захватив сознание, приготовилось перевалить через нее, покатиться кубарем вниз. Перед глазами вдруг все поплыло.

— Воды, — прошептала она побелевшими губами.

— Э-э-э!!! Ты чего?

Подскочив, Андрей быстро подхватил на руки теряющую сознание гостью, подсунул под голову подушку и уложил на диван. Спустя минуту ее губ коснулась чашка с водой, в нос ударил уже ставший привычным резкий запах нашатыря.

— Что с тобой? — обеспокоенно спросил он, обхватив ладонью запястье. — Что-то болит?

«Душа», — простонала про себя Катя.

— Ничего не болит… Перенервничала за день…

— Сердце, как у кролика, стучит, — послушав пульс, прокомментировал Андрей. — Подожди, сейчас давление измерю. Что-то ты мне не нравишься, — пробурчал он, направляясь в прихожую, откуда вернулся с небольшой сумочкой.

Обернув манжеткой плечо, он приставил к руке стетоскоп и принялся следить за стрелкой. Катя наблюдала за ним отрешенно, словно сквозь мутное стекло. В голове крутились обрывки воспоминаний многолетней давности: квартира на углу Комсомольской и Карла Маркса, редакция газеты «Городские ведомости», заплаканная Мария Ивановна, встреча с женщиной, убеждавшей, что пора положить конец беспределу в медицине. И она, совсем юная, амбициозно считающая себя вполне сложившимся журналистом. Номер газеты со статьей за ее подписью…

«Что же там было дословно? Надо обязательно найти и перечитать…»

— Повышенное давление, — констатировал Заяц, снимая манжетку. — Не так, чтобы сильно, но хорошо бы что-нибудь принять. У тебя оно часто скачет?

— Не знаю, я никогда за ним не следила.

— Ну и зря. Сердечно-сосудистые заболевания — бич человечества, — поучительно заметил он. — А учитывая наследственность…

— Андрей, мне надо идти, — перебила его Катя, приподнявшись с подушки.

— Еще чего, лежи! — он буквально пригвоздил ее пятерней к дивану. — Позвоню-ка я Вадиму, спрошу, что с тобой делать, — потянулся он за мобильником.

— Ты с ума сошел? У него и без того проблем выше крыши! — остановила она его. — Подумаешь, голова закружилась! Не выспалась, перенервничала. Отпусти, — придав лицу бодрый вид, убрала она его руку. — Я спешу. Мне еще в Ждановичи и к Нине Георгиевне. Обещала вечером в гости заглянуть, — приняв вертикальное положение, она прислушалась к себе: вроде как полегчало. — На пирог с вишней.

— Везет же некоторым, — вздохнул Заяц. — Пирог с вишней у Нины Георгиевны отменный… Ты правда в порядке? — уточнил он, обеспокоенно всматриваясь в ее лицо.

— В порядке, — покинула диван Катя. — Извини. Честное слово, не хотела я падать в обморок, — направляясь в прихожую, через силу улыбнулась она.

— Да уж понятно, что не хотела, — согласился он. — Только признайся, зачем тебе понадобилась эта история?

— Потому что история никогда не заканчивается, она всегда имеет продолжение. Хотим мы того или нет, — надевая шубу, услужливо поданную хозяином, туманно изрекла Катя.

— Кать, ты точно больна. Зря я тебя отпускаю, — открыв дверь, засомневался он.

— Все хорошо, Андрей, — обернулась она. — Вдруг не придется больше… В общем, я рада за Вадима: ты настоящий друг, — и грустно улыбнулась напоследок.

Заперев замки, хозяин вошел в закрытую от глаз нежданной гостьи комнату, присел на кровать, зевнул, сбросил тапки и принял горизонтальное положение.

«Странные существа — женщины, — подумал он, натягивая на себя одеяло. — Прилетела, разбудила, взбудоражила, потеряла сознание и улетела. Попробуй пойми их… И какого хрена я ей все рассказал? Кто меня за язык тянул?» — чувствуя растущее недовольство собой, тяжело вздохнул Заяц.

7

Катя вышла из подъезда, села в машину, завела двигатель, включила фары, но так и не тронулась с места. Голова не просто гудела — она раскалывалась на части, разламывалась, разваливалась, держалась лишь на хаотично переплетенных мыслях.

Нестерпимо захотелось спать. Отключиться, забыться, вычеркнуть из памяти этот ужасный день, будто его и не было! Но ведь он есть и еще не закончился. Нина Георгиевна ждет… Вот только как посмотреть ей в глаза? Ведь это из-за нее, Кати, умер ее супруг. А Вадим? Что будет с ним, когда узнает правду? Пригрели на груди змеюку-убийцу. А «убийца» еще и влюбилась в того, кого едва не погубила. Какой к черту пирог? Кусок в горло не полезет.

«Господи, за что???» — взмолилась она, обессилено упав лицом на руль.

Глаза наводнили слезы. Первая, самая крупная и тяжелая капля, не удержавшись, шлепнулась на руку, оставляя щекочущий след, медленно потекла по ладони.

«Слезами горю не поможешь. Надо ехать», — послало слабый импульс сознание.

Подняв голову, затуманенным взглядом, который категорически отказывался фокусироваться, Катя посмотрела вперед, сдвинула ручку коробки передач, но через секунду вернула ее на место.

«Не могу, — откинулась она к спинке сиденья и закрыла глаза, из которых продолжали течь слезы. — За что мне все это? Что за испытания такие? Только удалось по крупицам собрать развалившийся мир, только удалось его склеить, наполнить новыми красками, как он снова рушится… Как же мне жить без Вадима? Я так к нему прикипела, привыкла к его заботе, ласкам, нежности. Для чего нам суждено было встретиться, если кому-то там, наверху, давно известно, что мы никогда не будем вместе? Он не забудет, не сможет простить. Даже если попытается, между нами всегда будет стоять смерть его отца. Я сама никогда не смогу об этом забыть. Как же так? Всю жизнь меня учили быть полезной людям, нести свет, добро. И я старалась быть прилежной ученицей. Даже прозвище заработала — „Ум, честь и совесть“. И вот, стоило копнуть поглубже, оказалось, что честь и совесть давно потерялись, когда была еще желторотой студенткой. И ничего исправить нельзя… Уснуть бы и не проснуться», — отрешенно подумала Катя, размежив мокрые ресницы.

Слез больше не было: то ли иссякли, то ли на них уже не осталось сил.

В свете ярких огней по Партизанскому проспекту двигался плотный поток машин. На небольшой парковке перед домом, где она сидела в машине, свободных мест не было, и один из водителей, по-видимому, дожидался, когда она уедет. С работающим двигателем просто так долго не стоят.

«Что-то телефон давно молчит, — прозвучал в сознании сигнал беспокойства. — Тишина перед бурей… Отключить бы его и забросить куда подальше. Но нельзя: папа, Вадим, Нина Георгиевна будут волноваться. Придется идти до конца. Надо взять себя в руки, иначе можно сойти с ума. Сейчас сама позвоню и узнаю, как отец».

— Да, девочка моя, — почти шепотом ответила Арина Ивановна. — Отец спит. Надеюсь, все будет хорошо. Ты еще не была в Ждановичах?

— Нет, но собираюсь. А что?

— Я бы с тобой поехала… Отец не хочет, чтобы я оставалась, да и, честно говоря, моя помощь ему пока не требуется.

— Да, конечно, — с ходу согласилась Катя. Насколько она знала, Александр Ильич всегда старался подвезти Арину Ивановну с работы домой. В крайнем случае встречал на остановке автобуса или электрички. — Но только или прямо сейчас, или часа через два. Мне в любом случае надо к вам заглянуть, поискать кое-что в архиве.

— Каком архиве?

— Под крышей, на чердаке. Там мои старые тетради, публикации.

— А-а-а… Тогда давай прямо сейчас.

— Хорошо, еду, — Катя взглянула на часы, сдвинула передачу и покинула наконец-то двор.

Если честно, она была даже рада тому, что кто-то подвиг ее хоть на какое-то действие. Сама она не скоро нашла бы на это силы.

На освободившемся месте мигом припарковалась дожидавшаяся машина.

По дороге в Ждановичи Катя впервые услышала историю болезни отца. Как выяснилось, многое он скрывал не только от нее и матери, но и от военных медиков. И в училище поступил с диагнозом, который легко мог поставить крест даже на прохождении срочной службы.

Правдами и неправдами он стал военным и никогда не жаловался на здоровье. Дослужился до полковника, честь по чести вышел в отставку. Но сердце все же дало о себе знать. Одномоментно и резко, как только заболел тяжелейшей пневмонией. Фактически после этого он уже не мог обходиться без лекарств.

Все это дочь слушала молча. А что еще оставалось? Только корить себя, что была невнимательна к отцу, заставляла его нервничать. Взять хотя бы встречу Нового года… Ведь наверняка можно было объясниться как-то иначе. Хотя что уж тут теперь…

Мысли об отце на какое-то время отодвинули на другой план еще одну горестную тему. Но стоило Арине Ивановне отвлечься на телефонный звонок, как совесть, воспользовавшись паузой, продолжила мучить свою жертву.

Ладышевы… Как теперь быть, что делать, она решительно не знала. Не рассказать обо всем — нельзя, рассказать — сил нет. Как объяснить, почему она написала ту статью? Она теперь и сама плохо помнит то время: юность, прямолинейность, амбиции. А тут рядом оказался человек, у которого большое горе. Как тут не сопереживать? И как отнестись к тому, что девушка умерла после удаления обыкновенного аппендицита? Это в наш-то, далеко не каменный век! Все вокруг, как водится, винили врачей: недосмотрели, «зарезали», возможно, были пьяны и т. д. Короче, стандартный обывательский подход. Да еще женщина от медицины, убеждавшая, что профессор Ладышев всеми силами старается отмазать сына. Как тут не возмутиться? Как не раскрыть глаза людям?

И все же, следуя правилам, которым учили на журфаке, она попыталась связаться с участниками событий. Но оперировавшего доктора разыскать не удалось: на работе отвечали, что его нет и когда будет — неизвестно. О том, что он уже в СИЗО, ей никто не сказал. Тогда она решила обратиться к профессору Ладышеву. Секретарша или кто-то там другой ответила, что профессор никаких комментариев не дает. К домашнему телефону также никто не подошел. А время поджимало, торопил со статьей главный редактор, знавший, за какую тему она взялась.

И тогда она отдала ее в печать. И была горда тем, что статья получилась резонансная. Помнится, даже письмо пришло из больницы. Спасибо, мол, что не прошли мимо, извините, виновники будут наказаны со всей строгостью. Поэтому совесть долгое время и не тревожила. И если бы спустя годы судьба не уготовила ей встречу с тем самым доктором, прямой вины которого в смерти девушки, как выяснилось, не было, то о той ранней своей публикации она и не вспомнила бы.

Но почему все-таки она не продолжила следить за историей? Ведь это одно из главных правил журналистики: если уж поднял серьезную тему, должен идти до конца, до логического финала. И тогда одно из двух: или торжество правды и справедливости, или извинения и опровержение. Последнее, правда, случается редко: не любит журналистская братия открыто признавать свои ошибки. Но она не из их числа. Она всегда кропотливо изучала любую тему, за которую бралась.

Что же тогда ей помешало? То, что начались каникулы и по их окончании газету закрыли? То, что познакомилась с Виталиком, влюбилась — флюиды счастья вытеснили все мысли, и тема так и осталась незавершенной? А ведь все могло сложиться иначе. И не настигла бы ее эта история спустя много лет. Вот оно, возмездие. И ничего не скажешь в оправдание.

«Меня-то теперь есть за что наказывать, а вот в чем вина Ладышевых? — резануло как по живому. — Это несправедливо!» — на глаза навернулись слезы.

— …Не расстраивайся, девочка моя, — Арина Ивановна мягко коснулась руки, по-своему поняв ее состояние. — Отец обязательно поправится. Будем надеяться и верить.

— Да, конечно, — кивнула Катя. — Как все же хорошо, что вы — доктор. Что бы я без вас делала? Только скажите, чем я могу помочь?

— Пока ничем, — устало улыбнулась женщина. — Все, что могу, сделаю сама. Нам как-то все не удавалось поговорить с тобой по душам, — чуть смущенно продолжила она после паузы. — Я хочу сказать, что понимаю, почему ты никак не можешь меня принять…

— Арина Ивановна, вы не правы, я не то что не могу вас принять… Я… Как бы вам это объяснить… — замялась Катя.

— В тебе жива память о матери, — опустив голову, подсказала Арина Ивановна. — Только поверь, я нисколько не пытаюсь занять ее место в твоем сердце: мама — она в жизни единственная. Но так получилось, что твой отец остался один. Он очень любил твою маму, я знаю… Когда я его встретила, не сразу поверила своим чувствам. Запрещала себе воспринимать его как мужчину. Все на жалость к больному списывала. Но он был так одинок, так от этого страдал… Ты прости меня…

— За что, Арина Ивановна? Мне вас не за что прощать. Это вы меня простите. Я знаю, что вы его любите. Я это сразу поняла. И не только память о матери мешала мне сделать шаг навстречу. Умом понимала, что ему нужна женщина, так легче. Но… Как бы вам объяснить, — снова замялась она в поиске нужных слов. — Возможно, ревность мешала, — озвучила она неожиданно пришедшую мысль. — Понимаете, я осталась у него одна — значит, любить он должен только меня, а тут вдруг вы…

— Но ведь он не стал тебя меньше любить…

— Конечно! Обыкновенный дочерний эгоизм получается. Пусть не сразу, но я это поняла. Просто здорово, что вы у него есть! — в искреннем порыве Катя так же мягко коснулась ее ладони. — Ему очень повезло. И мне. Знать, что единственный родной на свете человек согрет любовью, — это великое счастье. Спасибо вам.

— За что? Я и тебя люблю, потому что в тебе живет его частица, — Арина Ивановна вздохнула. — Не усну одна, без Саши… Не уверена, смогу ли прожить без него хотя бы день. Да что там день… И часа не смогу выдержать, если не узнаю, что у него все в порядке. Знаешь, я, наверное, снова в больницу поеду. Хозяйство проверю, возьму кое-какие вещи — и обратно. Попрошу соседку завтра утром Дайну покормить. Переночую у себя в ординаторской. Завтра суббота, проснусь, посижу у него и поеду домой.

— Арина Ивановна, хотите, я вас подвезу? — предложила Катя.

— Ой нет, что ты, не стоит! — отмахнулась та. — Ты, наверное, и без того торопишься. Назад в больницу я уж как-нибудь автобусом или электричкой.

— Зачем автобусом? Я все равно у вас задержусь на какое-то время. Пока буду разбирать свои архивы, вы соберетесь, и я вас отвезу. Поверьте, мне это совсем не трудно. Тем более что мы с вами беспокоимся о здоровье одного и того же дорогого нам человека.

— Ну, если не трудно… Тогда я быстренько, — улыбнулась Арина Ивановна.

Увы, то что искала, в Ждановичах Катя не нашла. Под крышей в доме отца хранилось много чего — студенческие конспекты, школьные дневники, даже прописи! Пакет с диктофонными и аудиокассетами, толстая папка с похвальными листами, дипломами, благодарностями. Но папки «Городские ведомости» не оказалось. И где она, неизвестно: исчезла, затерялась за давностью лет.

Попрощавшись с Ариной Ивановной у приемного покоя больницы, Катя вырулила на полупустую в этот час улицу и почувствовала, что едет на автопилоте: руки и ноги производили какие-то машинальные действия, голова, перегруженная за день информацией, отказывалась не то что думать, даже что-либо воспринимать. Как зависший компьютер.

Остановившись на красный свет светофора, она бросила взгляд на приборную доску: почти десять. Бесконечно длинный день, к счастью, подходил к концу. До Чкалова не так далеко, через двадцать минут можно оказаться в кровати. Но на сегодня оставалось еще одно дело.

«Нина Георгиевна… Позвонить, попробовать отказаться? И Вадим молчит. Занят, наверное… А ведь будет лучше, если он завтра не прилетит, — с тоской признала она. — Сразу поймет: что-то не так… А как рассказать? Ничего теперь не знаю и не понимаю…»

Но Нина Георгиевна и слушать не захотела Катины отговорки. Категорично заявила, что будет ждать, даже если та явится за полночь, а иначе обидится. Кстати, переночевать тоже предложила у нее.

Ничего иного не оставалось, как ехать на Пулихова.

Вадим вернулся в гостиницу около семи вечера, предупредил девушку в reception, что завтра рано утром выезжает, расплатился, попросил разбудить в половине шестого и заказал такси в аэропорт. В номере он первым делом установил контрольный будильник в мобильнике, быстро собрал вещи, принял душ и улегся в кровать. Оставалось позвонить Кате. Но, глянув на часы, решил, что пока еще рано. Наверняка в это время гостит у мамы.

«Пусть наговорятся», — улыбнулся он.

То, что между женщинами сложились теплые, доверительные отношения, Вадима очень радовало. Он хорошо помнил реакцию родителей на появление Леры. Полное отторжение. И это была не просто ревность к избраннице единственного сына. Как сердцем чувствовали, что она ему чужая. Радушие же и благорасположение матери к Кате не оставляли сомнений: на этот раз сын не ошибся и наконец-то нашел свою половинку.

Ну что ж, он и не собирался это оспаривать. Разве можно спорить с собственным счастьем?

Повалявшись еще немного в кровати, он поднялся и подошел к окну.

С высоты последнего этажа освещенный огнями, чуть затуманенный город был как на ладони. Магистрали, по которым спешили автомобили, развязки, окна небоскребов… Панорама возвышавшегося неподалеку делового центра в этот час нисколько не портила общий вид, даже наоборот, придавала загадочности.

Хаотично разбросанные, различавшиеся лишь по архитектурному исполнению высотки днем изо всех сил словно старались подчеркнуть свою важность, значимость, сражались в борьбе за пальму первенства, за индивидуальность, непревзойденность. В итоге, особенно по утрам, в лучах восходящего солнца, все это резало глаз, выглядело странным, разрозненным, а порой нелепым. Ночью же, будто устав от борьбы, дома теряли очертания и сливались, наконец, в нечто более-менее гармоничное. Если удавалось абстрагироваться от цветных логотипов на крышах, то яркие точки-тире светящихся окон на этажах воспринимались как некая закодированная информация, которую при определенной доле фантазии можно было расшифровать. Избавившиеся от дневных пробок магистрали вполне походили на дополнительные потоки информации. Этакие связующие нити.

Разгадывание такого визуального ребуса, как ни странно, успокаивало, засыпалось после него легко и быстро. Именно потому Ладышев любил и этот отель, и этот этаж. Именно потому для него был так важен вид из окна, когда он покупал квартиру в Минске.

Когда-то давно, в самый первый приезд во Франкфурт, его привез сюда Флемакс и поселил в этот номер. Он же и открыл тайны ночных небоскребов, объяснив, почему после смерти сына поселился на последнем этаже высотки в центре города: из-за возможности выходить перед сном на открытую террасу, всматриваться в светящиеся точки-тире окон, пересечения магистральных артерий, устремляющихся в бесконечность… До рези в глазах, до тех пор, пока они не увлажнятся…

«Не стоит бояться случайно выступившей слезы, — сказал тогда Мартин. — Слезы успокаивают и очищают душу».

Услышав это впервые, Вадим, периодически коривший себя за излишнюю, как ему казалось, сентиментальность, лишь усмехнулся. Суть сказанного дошла до него много позже, когда тот же Флемакс впервые сыграл с ним не по правилам дружбы, а по жестким правилам бизнеса…

Однако сегодня вид из окна его не успокаивал, не завораживал, не казался гармоничным. Слишком много пережил он в последние часы, дни, месяцы, слишком многое тревожило, не позволяло расслабиться. Ни на секунду. Где-то внутри поселилось жгучее чувство близкой опасности, ожидания чего-то куда более страшного и мучительного, чем смерть Мартина. Мало того, его не покидало ощущение, что все уже случилось, но он пока не знает об этом. Как не знает, с какой именно стороны ждать удара. Неведение и ожидание беды с каждой минутой тяготили и угнетали все сильнее.

«Что же меня так мучит? Надо сконцентрироваться и попытаться проанализировать ситуацию. Итак… Хильда? Здесь от меня ничего не зависит, я бессилен. Все, что могу, — это находиться рядом или неподалеку. Прийти на помощь, если потребуется. Окончательно примирить ее с реальностью сможет только время. Но она сильная женщина, справится. Что еще? История с покупкой автомойки? Да, сегодня она здорово выбила меня из колеи. Не зря сказано: благими намерениями выстлана дорога в ад… Но здесь, к счастью, все поправимо. Можно даже в чем-то себя оправдать. Если Александру Ильичу давно требовалось лечение, то рано или поздно этот вопрос встал бы остро. А так — все под контролем. Подлечат, обследуют — решим, что делать дальше. Если возникнут сложности, решу вопрос здесь», — хладнокровно пытался размышлять Вадим.

Казалось, анализ тревоживших его мыслей принес душе некое успокоение. Даже просветление. За окном также кое-что изменилось: туман рассеялся, картинка стала более четкой, огни более яркими. Словно кто-то навел резкость.

«Что дальше? — вернулся он к своим размышлениям. — Маме звонил, все в порядке. Кате перед сном еще раз позвоню: нервничает, напряжена… Оно и понятно. Напрасно, конечно, я не поделился с ней своими планами. Но чего уж тут… Она поймет. Должна понять. Что еще? С работой все нормально. Красильников молодец, быстро учится, я в нем не ошибся. Хорошо бы побыстрее разрешить ситуацию с Балай… Работать я с ней не буду, определенно. И если бы не инициатива с ее стороны, никогда бы не пошел на сближение. Скользкий она человек. В этом деле интуиция меня никогда не подводила. Ради своих интересов готова использовать собственную дочь… Хотя, возможно, в этом и есть материнский инстинкт — найти достойного жениха. Но ведь семейного счастья без любви не бывает, и ставка на голый расчет ничем хорошим не заканчивается… Однако неприятно. Без меня меня едва не женили, — усмехнулся он. — Итак, два основных вопроса по возвращении: Катин отец и Людмила Степановна. И, конечно же, сама Катя. Она для меня самое главное, самое важное, — Вадим непроизвольно улыбнулся. — Как и я для нее, если судить по ее стихам… Все остальное — нервы. Эмоциональный перенапряг. Надо расслабиться. Выпить, что ли?» — отвел он наконец взгляд от окна.

В чемодане лежали две бутылки виски, и одну вполне можно было откупорить. Открутив пробку, он плеснул немного буроватой жидкости в стакан, слегка ее всколыхнул, насладился ароматом и лишь после этого пригубил. Этому его тоже научил Флемакс.

«Здесь, как и в любви, ценна прелюдия. Она не только растягивает удовольствие, но и позволяет острее его прочувствовать», — шутливо пояснял он.

«Как же много мне успел дать Мартин за десять лет, — вздохнул Вадим. — Практически ему удалось создать из меня совершенно другого человека. Спасибо тебе, друг. Ты действительно относился ко мне как к собственному сыну».

Присев на кресло, он включил телевизор, нашел информационный канал, прослушал новостной блок. Новости не порадовали. Судя по всему, мировой финансовый кризис не собирался сдаваться.

Пощелкав пультом, Вадим наткнулся на русскоязычный канал, по которому шел старый советский фильм.

«Три тополя на Плющихе», — идентифицировал он по первым кадрам. — Мама его любит, отцу он тоже нравился. А вот я толком ни разу так и не посмотрел, — подумал он с сожалением. — Надо поинтересоваться, что еще ему нравилось. Записать и посмотреть. Ведь, по большому счету, если разобраться, отца я почти не знал, хоть столько лет вместе прожили. Все, что почерпнул, — из записей в дневниках, а они никогда не изобиловали подробностями. Жаль, что мы так и не поговорили по душам. И никогда уже не поговорим, — вздохнул Вадим. — К примеру, о чем он думал, когда делал маме предложение? Ведь понимал, что этот брак воспримут неоднозначно не только мамины родители. Потерял жену в последние дни войны, столько лет хранил ей верность — и вдруг любовь к юной девушке? Полное безумие в глазах окружающих.

И что за страсть у людей навешивать на любовь разные ярлыки? Безумная, необыкновенная, первая, настоящая… Ведь это все пустое. Правильно Катя сказала: главное — есть она или нет, жива или мертва. Любовь всегда делает нас лучше — добрее, нежнее, красивее. И, сами того не замечая, мы стремимся ей соответствовать.

Какая замечательная песня — «„Нежность“… Пусть я не видел у родителей проявлений нежности напоказ, но она была. Достаточно вспомнить, как они держали друг друга за руку. Будь то за столом или у отца в кабинете, когда он давал ей прочитать что-то из написанного, проверить ошибки. Мама читала, он держал ее за руку и любовался ею… Как многого я тогда не замечал, не понимал в любви… Любовь и есть миг бесконечности. И их любовь жива, пока жива мама, пока есть я… потому что… у нас с Катей тоже будут дети! Надо ей позвонить», — улыбнулся он, взял со стола мобильник и, взглянув на пустой стакан, решил плеснуть себе еще немного виски.

«Почему она так нервничала в последнем разговоре? — вдруг понял он, что его тревожило. — Неужели из-за отца. Надо набрать Андрюху, убедиться, что с ним все в порядке».

На звонок долго не отвечали. Наконец что-то щелкнуло.

— Вы что, сговорились сегодня? Сто раз за день трепались, — недовольно пробурчал в трубку друг, да так близко, словно находился в соседней комнате. Вадима всегда удивляло, почему слышимость за тридевять земель гораздо лучше, чем в родной стране.

— Ну, во-первых, не сто, а только четыре, — быстро сосчитал в уме Ладышев. — Во-вторых, что значит сговорились? С кем?

— С Катей, с кем еще! Стоит только уснуть, вы тут как тут!

— То есть?

— А то и есть! Я почти двое суток на замене оттрубил, спать хочу. Забыл, небось, как после такого с ног валишься?

— Не забыл. Только причем здесь Катя?

— Да приезжала она, — нехотя объяснил Андрей. — Уехала — я все заснуть не мог. Только задремал — ты трезвонишь.

— А зачем приезжала?

— Да кто их, женщин, поймет. Вопросы какие-то странные задавала. Из прошлого.

— А точнее?

— Ей вдруг стало интересно, почему ты ушел из медицины.

— И что ты ответил?

— А то и ответил: пусть сама у тебя спросит, — недовольно шмыгнул носом Заяц.

— То есть? Не темни.

— Да то и есть!

— Что-то? Объясни толком!

— Разбудила звонком, приехала, все допытывалась, что и как там тогда было, почему… В общем, я ей спросонья даже про Леру рассказал.

— Зачем?

— Да почем я знаю!.. Извини. Сам не пойму, кто меня за язык дернул. Ты ей ничего не рассказывал?

— Практически ничего.

— Странно. Мне показалось, что она слишком много знает. Непонятно.

— Что непонятно? Давай говори, не тяни резину.

— А что тут тянуть? Приехала, задала кучу вопросов. Если бы у меня не создалось впечатления, что она много знает, я бы ей вообще ничего не сказал, — попытался оправдаться Андрей.

— Да я тебя ни в чем не виню, — успокоил Вадим и задумался.

То, что Катю интересовало его прошлое, с одной стороны, неудивительно. Он и сам поначалу стремился узнать о ней как можно больше. С другой — все было более чем странно. Казалось, для нее на сегодняшний день ничего не должно быть важнее состояния отца.

— А теперь давай по порядку, — потребовал он. — Чем она объяснила такой интерес?

— Сказала, что знает двух, даже трех человек, причастных к той истории.

— А конкретно? Кто такие? Она называла фамилии?

— Нет. Сказала только, что одна из женщин заказала статью, а с другой, которой та девушка приходилась племянницей, она вместе работает, — поднапрягся Заяц. — Но фамилии не называла… Точно не называла.

— А еще? Кто третий? Или третья?

— Больше ничего не говорила. Только спрашивала.

— О чем?

— О гинекологе, который дежурил в ту ночь.

— А журналистка? Она и с ней знакома?

— Я так и не понял. Я ей даже фамилию назвал — никак не отреагировала.

— Ты ее запомнил? Удивил! — усмехнулся Вадим. — Для чего?

— Да все в глаза хотел посмотреть, — вздохнул Андрей. — Я даже подумал утром, что фамилия, которую ты мне диктовал, тоже Евсеев. То есть и Катя в девичестве была Евсеева… — добавил он и вдруг замолчал. — …Нет, этого не может быть, — не поверил он своим же умозаключениям. — Точно не может. Она не могла, она не такая. Это все моя дурь от недосыпания. Да и Катя была приболевшая какая-то. Хлопнулась тут у меня в обморок. Но быстро очнулась, не волнуйся. Переутомилась, видно. Или переволновалась. А ты чего все-таки трезвонишь-то? — попытался он сменить тему.

— Ну, а дальше? — не повелся на уловку Вадим.

— А дальше собралась и уехала. Полчаса побыла, не больше. Если хочешь узнать насчет ее отца, то там все в порядке. Час назад справлялся, сразу после ее отъезда.

«А ведь верно, Евсеева…» — промелькнуло в голове Вадима.

— …Ладно, извини, что разбудил. Прилечу — позвоню, — едва смог произнести он.

— О'кей. Жду.

— Все, будь.

Вадим отключил телефон, машинально пригубил виски.

«Екатерина Проскурина до замужества была Екатериной Евсеевой. Как это я раньше не связал? Получается… Чушь! — отверг Вадим логичную догадку. — Заяц прав: обыкновенное совпадение имени и фамилии… Осенью Поляченко отдавал мне досье на нее. Где же оно? — напряг он память. — Дома в кабинете. Где-то в столе. Стоп! Был еще электронный вариант!»

Отставив стакан с виски, он быстро распаковал дорожный кейс, вытащил ноутбук, включил и, дожидаясь загрузки, сделал еще глоток.

«Надо позвонить маме, попросить найти газету. Вдруг мы с Андреем ошиблись, неточно запомнили фамилию», — ухватился он за спасительную мысль.

— Мама, привет, — быстро набрал он номер. — Как ты?

— Все хорошо, сынок. Вот, Катю в гости жду, пирог с вишней испекла. И тебе на завтра останется, — воодушевленно заговорила мать.

— То есть ее у тебя еще нет?

— Пока нет. Но уже едет. Задержалась на работе, вот только что позвонила. А что? Ревнуешь? — шутливо поинтересовалась она.

— Это даже хорошо, что ее нет, — никак не отреагировал Вадим. — Мама, помнишь ту газету… Ну, в которой была статья про отца. Та, последняя… Ты можешь мне ее найти и кое-что зачитать?

— Ой, Вадим! Да зачем тебе это сейчас?

— Надо, мама. Срочно, — стоял он на своем. — Она в зеленой папке, на столе в моей комнате. Та, в которой…

— Да помню я, — вздохнула женщина. — Там, где копии бумаг по экспертизе. Ну хорошо, — нехотя согласилась она.

В трубке послышались шаги, скрип двери, шуршание.

— Нашла.

— Мама, прочти мне имя и фамилию автора, — попросил он и замер.

— Екатерина Евсеева… А что такое, сынок? Что случилось? — забеспокоилась мать.

— Ничего. Это я так… Просто… — потухшим голосом попытался он ее успокоить. — Завтра прилечу. Все, пока.

Положив телефон, Вадим подтянул к себе ноутбук.

«Нет, этого не может быть… Бывают еще и не такие совпадения», — по-прежнему протестовало сознание.

Нужный файл быстро отыскался в архиве. Ладышев терпеть не мог беспорядка не только в вещах, но и в делах.

«Проскурина Екатерина Александровна, в девичестве Евсеева, родилась… в городе Темиртау в семье военного… Училась… окончила… Трудовую деятельность начала студенткой четвертого курса в газете „Городские ведомости“»…

«Нет! Все-таки это ошибка!» — в первые секунды не померил он собственным глазам.

«…в девичестве Евсеева… в газете „Городские ведомости“, — перечитал он.

Кровь прилила к вискам, в голове зашумело. Оттолкнув ноутбук, он резко встал и сделал несколько нервных движений: метнулся к окну, вернулся к бутылке с виски, наполнил стакан, снова метнулся к окну… Наконец, будто споткнувшись, затормозил, опустился в кресло и заглянул в монитор.

„…Окончила с отличием журфак БГУ… была принята на работу в редакцию „ВСЗ“ …вышла замуж за Проскурина Виталия Львовича… продолжает трудиться по настоящее время… в кругу коллег пользуется уважением…“ — перечитал он до конца, подошел к окну и, сложив руки на груди, тупо в него уставился. — Вот почему мы не смогли ее найти… „Городские ведомости“ осенью закрыли, а затем она вышла замуж, сменила фамилию. Почему я сразу не прочел досье Поляченко? Ничего бы не было…» — неожиданно простонал он.

Воспоминания моментально заполонили сознание. Вот его выпускают из изолятора, на крыльце адвокат, пряча глаза, сообщает, что неделю назад умер отец…

…Шок… Как же так? Это неправда! Он с ним не попрощался, не успел извиниться, не услышал главных слов, не произнес их сам!

Подъезжает Заяц, на заднем сиденье — заплаканная мама. Это по ее просьбе ничего не сказали сыну. Сегодня девять дней. Они направляются на Московское кладбище. Могила в венках. Моросит мелкий дождь, дождинки смешиваются с бегущими по щекам слезами…

Лишь разбирая архивы отца, Вадим нашел его дневники и понял, как тот его любил, как им гордился, как в него верил. С каждой прочитанной и пропущенной через себя строкой боль все сильнее пронзала сердце.

Скупые слова, написанные размашистым отцовским почерком, говорили о многом. В первую очередь о том, о чем сам он молчал. Сложно сказать, что ему мешало произнести все это вслух: характер, воспитание или же опасение, что похвалой или одобрением помешает сыну в его стремлении всего достичь самому.

Уж в чем-чем, а в этом профессор Ладышев точно ошибался. Вадим не из тех, кому голову кружит любой мало-мальский успех. Скорее, наоборот, ему лишь требовалось знать, что он все делает правильно. И в этом отец мог бы ему помочь. Увы, он не нашел верных слов даже в момент, когда от Вадима все отвернулись.

Инцидент со смертью пациентки после оперативного вмешательства требовал специального разбирательства и особых мер. Это понятно, так что с основными действиями администрации больницы отец был согласен. Но вот с другими — категорически нет. Как и с коллегами сына. Практически все, в том числе научный руководитель, как один, вынесли ему вердикт — обвинили во всех грехах его одного. Как выяснилось позже, под давлением все той же администрации, на которую, в свою очередь, надавил Минздрав.

Но если вина не доказана, как можно травить человека и превращать в изгоя? Нельзя идти против собственной совести, боясь, что на тебя ляжет тень подозрения, чтобы позже не прятать глаза! Это первое. И второе: случай требовал тщательного изучения. На подобных ошибках надо учиться, а не заниматься пустыми отписками: примите наши извинения, виновные наказаны.

Изучив до мелочей историю болезни девушки, ход ведения как основной, так и повторных операций, скупые строки отчета патологоанатомов, Сергей Николаевич пришел к выводу: основной источник инфекции так и не был выявлен. И тогда он встал на защиту не просто сына, а коллеги. Причину надо искать не в действиях хирурга — упустили что-то другое. Вероятнее всего, гинекологию. Но доказать это могла только эксгумация и повторная экспертиза, сделанная высококлассными специалистами. Желательно независимыми экспертами судебной медицины, желательно — из Москвы.

Но Советского Союза уже не существовало, прежние правовые и служебные контакты были разорваны. И тогда Сергею Николаевичу пришлось поступиться собственными принципами и воспользоваться своим положением и дружескими связями в России.

Однако на переписку между ведомствами разных теперь стран требовалось время. И тогда он согласился с адвокатом, что лучше спрятать сына в следственный изолятор — подальше от разъяренных родственников погибшей. Он прекрасно понимал, как это будет истолковано и самим Вадимом, и коллегами, и недругами, которых в научном мире немало. Первым это могло быть воспринято как предательство, вторыми и третьими — как неопровержимое доказательство вины.

Больше записей не было… Они обрывались днем, когда Вадима упрятали в СИЗО. Какие мысли преследовали отца, как болела его душа, можно было только догадываться. И что было дальше, сын узнал со слов мамы и друзей.

Пока профессор занимался организацией повторной экспертизы, под шумиху кое-кто решил, что настал удобный момент сместить его самого. Слишком многим он мешал. В профессии нрава он был бескомпромиссного: закрывал бесперспективные исследования, пустые, высосанные из пальца диссертации, невзирая на заслуги и положение, мог открыто покритиковать коллегу на ученом совете. И если в отношении больных почитал правило «не навреди», то о себе не задумывался никогда. Терпеть не мог закулисных интриг и подковерных игр.

Потому и говорил открыто, что не согласен с выводами патологоанатомов, хотя ему советовали промолчать. Об этом говорил и профессор биологии Василий Андреевич Заяц — друг и сосед по даче. Свою дачу Сергей Николаевич продал, так как срочно понадобились деньги. Приезд комиссии из Москвы никто не собирался оплачивать, а все сбережения съела инфляция. Да и профессорская зарплата давно перестала конкурировать с ценами.

Наконец все подписи были собраны, даже в тех инстанциях, где бумаги застревали порой без объяснения причин. Недруги любыми путями старались воспрепятствовать приезду комиссии из другого государства. А когда поняли, что не получится, не дожидаясь результатов экспертизы, решили нанести моральный удар.

В тот день, когда из Москвы выехала бригада криминалистов, в газете «Городские ведомости» вышла статья, направленная в первую очередь против самого Сергея Николаевича.

…Хоронили профессора и проводили эксгумацию в один и тот же день. Выводов комиссии никто не оспаривал — слишком многим пришлось бы признать свою ошибку. Извиняться тоже никто не думал. Да и перед кем? Старшего Ладышева уже не было в живых, ну а его сын… О нем побыстрее постарались забыть. Да и строптивый Заяц, единственный, кто не очернил в объяснительной действий хирурга, перевелся в другую больницу.

Так что дело быстренько сдали в архив…

«…Катя… Неужели это была Катя? — продолжало протестовать сознание. — Как же так получается? Спустя годы я полюбил виновницу в смерти своего отца?.. Нет!!!» — в сердцах Вадим стукнул кулаком по столику.

Тот зашатался, бутылка виски накренилась, с тупым ударом грохнулась на ковровое покрытие, из-под неплотно закрытой пробки стала сочиться буроватая жидкость.

Подхватив бутылку, Вадим несколько секунд подержал ее в руке, затем провернул резьбу и глотнул прямо из горла. Раз, второй, третий…

Сколько было на часах, когда вторая пустая бутылка оказалась на ковровом покрытии, его не интересовало. Время для него остановилось несколько часов назад. Идентифицировав мутным взглядом кровать, он с трудом встал с кресла, сделал несколько неуверенных шагов и как подкошенный свалился поверх покрывала…

— …Неужели не нравится? — расстроилась Нина Георгиевна, заметив, как гостья мучит взглядом кусок пирога на тарелке. — По рецепту еще моей бабушки испечен.

— Что вы, очень аппетитный на вид, и запах изумительный, — сделав над собой усилие, Катя улыбнулась, демонстративно взяла кусочек и положила в рот. — Только поздно уже, есть совершенно не хочется.

И она не лукавила. Несмотря на то что за день во рту не было ни крошки, голода она не ощущала. Полная остановка всех жизнеобеспечивающих процессов, Даже этот крохотный кусочек долго не удавалось разжевать и проглотить.

— Что-то ты плохо выглядишь, Катенька, — забеспокоилась Нина Георгиевна. — Случайно не заболела?

— Нет-нет, не волнуйтесь. Дело в том… что я уже поужинала. С Ариной Ивановной в Ждановичах, — соврала она и опустила глаза.

— А отец? Уехал куда?

— Отец в больнице… Ой, только не волнуйтесь, — спохватилась Катя. — У него сердечный приступ, но уже гораздо лучше. Арина Ивановна — сама доктор. Нам везет на знакомство с докторами, — попыталась она улыбнуться.

— А Вадим знает?

— Да, конечно. Он… Как бы правильно сказать: он в курсе и контролирует ситуацию.

— Это хорошо, это правильно. Теперь мне понятно, почему он решил завтра прилететь. Переживает: не чужой человек.

— Он вам давно звонил? — Кате почему-то до сих пор не было звонка из Франкфурта.

— Да, с полчаса назад. Попросил найти одну газету.

— Какую? — напряглась она.

— Не помню, рассказывала я тебе или нет… — замялась Пина Георгиевна.

— Я знаю, почему он ушел из медицины, — тихо заметила Катя.

— Да. Грустная история… Вадим мог стать великолепным врачом, — сокрушенно вздохнула женщина. — Сергей Николаевич не раз отмечал, что у сына твердая рука. Он в него верил. А уж кто-кто, как не он, знал толк в подающих надежды хирургах! Да, видно, не судьба.

— И что за газета? — напомнила Катя.

— Ах, газета… Была такая в 90-х — «Городские ведомости». Хотя в полном смысле ее и газетой сложно назвать: реклама, объявления, какие-то перепечатки полезных советов, кулинарных рецептов. Слухи всякие, пара-тройка статеек на злободневную тему. Ну, тебе это знакомо. Тогда много разных газет пооткрывалось.

— Да, знакомо, — кивнула гостья.

— Вот однажды там и появилась статья о профессоре Ладышеве… Мерзкий пасквиль. Пересказывать не хочется. Да и тяжело.

— Если она у вас есть, можно я сама прочту? — подняла она взгляд.

— Ой, стоит ли на ночь глядя? — засомневалась Нина Георгиевна.

— Стоит. Мне это нужно, — твердо произнесла Катя. — Пожалуйста.

— Ну хорошо, — сдалась хозяйка, вышла из кухни и через пару минут вернулась с газетой в руках. — Поначалу Вадим пытался разыскать журналистку, которая ее написала. Не получилось… Много лет прошло, я думала, что он забыл. А сегодня отчего-то вспомнил. Наверное, болезнь твоего отца что-то всколыхнула в памяти.

— Наверное, — согласилась Катя. — А почему все считают, что именно эта статья погубила Сергея Николаевича? — встрепенулась она в какой-то надежде. — Как она к нему попала? Ведь вы сами сказали — газетенка.

— А вот до сих пор и неясно, кто ее прямо на профессорский стол положил. Секретарша тогда была в отпуске… Скорее всего, он и понятия не имел о таком издании. В 90-х мы вообще перестали читать газеты: одна шелуха, на которую не хотелось тратить время. А Сергей Николаевич, при всей его педантичности, мог быть рассеянным. Особенно если готовился к чему-то серьезному. К операции, например. Мог не закрыть дверь кабинета. Он и квартиру иногда забывал запереть. Видимо, в его отсутствие кто-то и зашел в кабинет…

Катя слушала Нину Георгиевну и не могла оторвать взгляд от газеты. Она сразу ее узнала. В памяти второй раз за день промелькнули три небольшие комнаты редакции, в которых ютились журналисты, бухгалтерия и отдел, куда люди приходили давать объявления. Бурлящий ритм, броуновское движение, стрекот пишущих машинок, так как компьютеры тогда только начали появляться. Шум, гам, смех, веселье.

Внезапно картинка перескочила вперед, и возник образ убитой горем Марии Ивановны. Накануне похоронила племянницу. В тот день в редакции даже разговаривали шепотом, сочувствовали. Затем был звонок неизвестной женщины, встреча, желание хоть как-то помочь коллеге.

Моментально вспомнилось все, шаг за шагом: и то, как ночью строчила на машинке статью, как наутро, мучимая сомнениями, пыталась связаться с кем-нибудь из Ладышевых. Главный редактор похвалил за злободневную тему, практически ничего не урезав, поставил материал в ближайший номер.

В день выхода статьи она, окрыленная успехом, познакомилась с Виталиком, а вечером отправилась с ним на первое свидание…

— Можно, я прочту? — нетерпеливо попросила Катя и, не дожидаясь согласия, подтянула к себе газету.

«КЛЯТВА ГИППОКРАТА И БЕСПРЕДЕЛ ПРОФЕССОРСКОЙ СОВЕСТИ» — скользнула она взглядом по заголовку.

В голове тут же зашумело, закружилось, буквы перед глазами стали расплываться…

— Ну вот, побледнела. Зря я тебе ее дала, — забеспокоилась Нина Георгиевна.

— Нет-нет. Все хорошо, — успокоила гостья. — День тяжелый выдался, мало спала. Я дочитаю, — впилась она глазами в текст.

Времени это заняло немного. Почти ничего. Во всяком случае, ей так показалось. Можно было вообще не читать. Память услужливо достала из своих глубин количество абзацев, слов, знаков. Даже то, сколько на самом деле ей тогда заплатили. Хватило, чтобы посидеть с девчонками в кафешке: съесть по мороженому и выпить кофе.

«…Екатерина Евсеева», — прочитала она подпись и тупо застыла над газетной страницей.

— Спасибо, — выдавила она и отодвинула газету.

— Катенька, с тобой все в порядке? — наблюдая за ее лицом, с тревогой спросила женщина.

— Все хорошо, не волнуйтесь… Нина Георгиевна, а помните, когда при первой нашей встрече вы рассказали мне историю вашего знакомства с Сергеем Николаевичем?

— Да, конечно, помню, — обрадовалась новой теме хозяйка. — Ты еще сказала, что об этом можно написать…

— Нужно! Нина Георгиевна, вы не будете возражать, если я снова включу диктофон и задам вам еще несколько вопросов?

— Нет, конечно. Вот только стоит ли это делать в столь поздний час? Ты и без того такая уставшая. Давай с утречка поговорим.

— Нет, сейчас. Если только вы не устали.

— Я? Нисколько! Включай свой диктофон и задавай вопросы, — повеселела женщина.

— Они будут не совсем простые, — опустила взгляд гостья. — Касательно этой статьи, — показала она взглядом на газету. — Но это важно.

— Ну, если важно… — развела руками Нина Георгиевна.

Разыскав в сумке диктофон, Катя довольно быстро нашла окончание записи предыдущего разговора.

«…Все вроде были счастливы. Вот только в погоне за карьерой мы совершенно забыли о сыне. Но это совсем другая история», — дала она прослушать женщине.

Тут же нажала «запись»:

— То есть как это вы забыли о сыне?

— Ну, не то чтобы забыли. Мы, конечно, о нем постоянно помнили, мы его любили, гордились его успехами. Но мы его не растили, вот в чем беда. Не понимали, что ему, окруженному любовью бабушки и дедушки, больше всего на свете хотелось, чтобы рядом были папа с мамой. Духовная связь между детьми и родителями не передается стенами, она воспитывается каждый день, начиная с дня рождения.

— И когда же вы это поняли?

— Когда умерли мои родители и мы стали жить вместе. Сыну тогда исполнилось четырнадцать. Он был сложившейся личностью.

— Так рано?

— Вот и нам казалось, что рано. Во мне вдруг проснулся материнский инстинкт, я стала всячески его опекать. Не желала понимать, что мальчик давно вырос. Сергей Николаевич, наоборот, повел себя иначе: ждал, что сын придет к нему сам, поделится своими проблемами. Такая мужская выжидательная позиция. А в результате все страдали поодиночке.

— Неужели это нельзя было исправить?

— Одноименные заряды отталкиваются, это еще в школе проходят. А сын — копия своего отца не только внешне, но и внутренне. Способность скрывать свои чувства передалась ему от рождения. Знаю одно: если он, как когда-то его отец, кому-либо признается в любви — это будет всерьез и надолго. Если не навсегда.

Когда сын заявил, что будущей профессией выбрал медицину, в частности хирургию, Сергей Николаевич очень обрадовался. Ночь не спал. Постоянно интересовался через друзей-знакомых его успехами, гордился… Увы, тайно. Сын по-прежнему ни о чем не догадывался. Хотя я, со своей стороны, как могла пыталась их сблизить.

— Например?

— Устраивала семейные ужины. За вечерним чаепитием иногда получалось нащупать общую нить разговора. Правда, чаще всего это касалось вопросов медицины, из серии ученик — учитель. А мне хотелось, чтобы они просто сказали друг другу: я тебя ценю, уважаю, люблю. Но увы! Разделявшая их пропасть никак не хотела сужаться. Скорее, наоборот. А однажды сын заявил, что не желает больше находиться в тени отца, а потому переходит на мою девичью фамилию.

— И что Сергей Николаевич?

— Переживал. Но скрывал. С одной стороны, он понимал его поступок и в душе был солидарен. С другой — Вадим единственный сын, продолжатель фамилии Ладышевых. Чисто по-мужски ему, конечно, было обидно.

Позже сын вернул себе фамилию. Жаль, о том, как его любил отец, он узнал лишь после его смерти.

— Простите, а как он умер?

— В рабочем кабинете, после того как прочитал статью о себе, в которой говорилось, что он, не гнушаясь никакими методами, пытается выгородить сына, по вине которого умерла больная. Это было неправдой. Он не собирался никого выгораживать, он хотел разобраться. Более того, он никогда никого не выгораживал. Сам всегда признавал свои ошибки и других учил признавать. Порой жестко. При этом не терпел несправедливости, непрофессионализма, лжи, лицемерия. У него было много друзей, учеников, последователей. Но и врагов тоже хватало. Я уверена, что именно они воспользовались ситуацией и опубликовали эту оскорбительную статью. Уж не знаю, сколько они заплатили той журналистке, но мне ее жаль.

— А вы могли бы ее простить? Столько лет прошло… Вдруг ее использовали? Вдруг она до сих пор не догадывается, что сотворила?

— Не знаю. Я уже говорила, что Сергей Николаевич терпеть не мог непрофессионализма. И если у нее есть хоть капля совести, я бы посоветовала ей извиниться, опубликовать опровержение. Или же оставить журналистику. Однажды посеяв горе, только горе и пожнешь. В самый неподходящий момент жизнь ее обязательно накажет.

— За что?

— За то, что медицина лишилась двух замечательных хирургов — отца и сына. Один умер, второй так и не нашел сил вернуться в профессию, так и не простил себе смерти отца…

Дослушав фразу, Катя отключила диктофон и задумалась.

— Спасибо, Нина Георгиевна… — пробормотала она. — Не могли бы вы дать мне несколько снимков из семейного архива? Я обязательно верну!

— Ну конечно, — согласилась та и вышла из кухни.

В это время, мысленно извинившись, Катя незаметно сложила газету и спрятала в сумочку.

— Вот, выбирай, — хозяйка положила перед ней несколько альбомов.

— Мне нужны три-четыре фотографии. Я даже помню, какие, — Катя пролистала альбомы. — Вот эту… эту… и эту. Можно?

— Пожалуйста. А теперь пойдем спать?

— Извините, но… мне пора домой, — быстро начала она собирать вещи. — Понимаете, я обещала, что буду ночевать на Сторожевке.

— Нет и нет! Ты останешься здесь, я уже тебе постелила, — попыталась она остановить гостью. — Я сама объясню Вадиму.

— Нина Георгиевна, пожалуйста, — с мольбой в голосе перебила ее Катя. — Мне пора домой. Простите…

Не дожидаясь ответа, она подхватилась с места и направилась в прихожую.

— Катенька, у тебя точно все в порядке? — вновь забеспокоилась хозяйка. — Ночь на дворе, куда же ты? — предприняла она последнюю попытку. — Если что случится, что я скажу Вадиму?

— Не волнуйтесь, — застегивая шубу, упавшим голосом почти прошептала та. — Хуже того, что уже случилось, ничего не случится.

— О чем ты? О чем ты, Катенька?

— Простите меня, — опустив глаза, тихо повинилась Катя. — Простите, если сможете…

— Господи, да что случилось-то? — всплеснула руками Нина Георгиевна.

— Пришел счет из прошлой жизни, — пробормотала та в ответ. — Простите. Не волнуйтесь. Теперь все будет хорошо, все будет правильно. Спокойной ночи!

Не помня себя, Катя доехала до Сторожевки, открыла квартиру, разулась, прошла на кухню, выпила стакан воды и присела за стол.

В голове не было ни единой мысли. Полная прострация и отупение.

«Что же я хотела? — обвела она отсутствующим взглядом кухню, затем гостиную. — Вадим так и не позвонил. Значит… Ему тоже все стало известно. И ему так же, как и мне, нечего сказать… Сказка закончилась. Пора собирать вещи. Везет же мне: третий переезд за три месяца», — горько усмехнулась она.

Сборы заняли довольно много времени. Катя сразу решила, что в квартире ничего не должно напоминать о ней хозяину. Но она даже не представляла, сколько разных мелочей поселилось здесь вместе с ней! К счастью, в гардеробной обнаружились пресловутые баулы, которые уже не раз ей послужили.

Около двух часов ночи она в последний раз обошла комнаты, поставила на место стул на кухне, погасила свет и остановилась у окна, за которым открывалась панорама запорошенного снегом спящего города.

«Вадиму нравится этот вид. И я к нему успела привыкнуть. В последний раз… — вдруг пронзило ее, к горлу подступил тугой комок. — Однако слезами горю не помочь, — судорожно вздохнула она. — Как быть с ключами? Оставить консьержу? Как раз Иван Иванович дежурит… Ах да! Едва не забыла! Надо забрать ноутбук!»

Включив свет в кабинете, она прошла к рабочему столу, закрыла программы, файлы. Неожиданно экран замигал и попросил не выключать компьютер, пока не загрузятся все обновления. Пришлось ждать. От нечего делать она стала поочередно выдвигать ящики и разглядывать их содержимое: вдруг завалялось что-то из ее вещей? Любительница порядка, Галина Петровна запросто могла спрятать туда что-нибудь со стола.

Так и есть: старая флэшка, ручка, файлы с распечатками. Внезапно ее взгляд зацепился за нечто весьма любопытное.

«Проскурина Екатерина Александровна, девичья фамилия Евсеева… — прочитала она. — Трудовую деятельность начала студенткой четвертого курса в газете „Городские ведомости“»…

Вытащив два распечатанных листа и ничего не понимая, она быстро пробежала глазами сухие строки.

Кровь прилила к вискам, в голове зашумело.

«Так, значит, он все знал?! Нет, этого не может быть! Это как-то не укладывается в голове… Он не способен на такую месть! Он так не мог… — перехватило у нее дыхание. — Боже мой! А ведь теперь становится понятной его настойчивость принять меня на работу, обаять, привязать к себе. И все перемены в настроении понятны: такое не каждый сможет выдержать… Как же так, Вадим? Ведь я успела тебя полюбить! Как же мне теперь со всем этим жить?» — хлынул из глаз поток слез.

Плач перешел в безудержные рыдания, которые трансформировались в вой. Скулящий, бабий…. Скулеж снова перешел в рыдания. И так по кругу. С течением времени паузы между этими звуками-состояниями становились все короче, вот их совсем не осталось. Внезапно тугой комок, засевший в горле, превратился в готовый брызнуть фонтаном рвотный спазм. Зажав рот ладошкой, она сорвалась с места и побежала в санузел.

Выползла она оттуда, в прямом смысле слова держась за стенку. Слез не было. Как не было и сил на их воспроизводство.

Пошатываясь, Катя добрела до кабинета, облокотилась о стол, закрыла глаза.

«Если он изначально знал обо мне все, значит, это был план. Вызревший за годы план изощренной мести. И какова его конечная цель? Что может быть хуже, чем чувствовать себя брошенной женщиной… — усмехнулась она. — Эх, жаль, ноутбук уже выключен…»

Отыскав в ящике чистый лист бумаги, она схватила ручку и размашисто написала:

«Как ты мог, Вадим??? Я тебе так верила!!! А ты все знал с самого начала…»

Внезапно мысль сбилась, стала куда-то ускользать.

«Все неправда, это не может быть правдой! — заметалось сознание. — Я ведь люблю его… Даже если это был всего лишь план….» — скомкала она лист.

Локти безвольно упали на стол, следом голова, мозг полностью отключился, да и тело вот-вот готово было порвать связь со своей хозяйкой.

Собрав последние силы, она переползла на рядом стоявший диванчик, подтянула ноги и свернулась клубком.

«Спать… А еще лучше умереть. Навсегда…» — тенью промелькнула последняя мысль.

«Только не здесь», — послало слабый знак протеста угасавшее сознание.

«Тогда спать…»

8

В темноте ночи Катя раскрыла глаза и непроизвольно застонала: невыносимо болела голова. И не только. Все тело ныло, да так сильно, словно накануне его нещадно поколотили. А еще нестерпимо ныл живот. Похоже на начало месячных. Давно пора.

Снова застонав, она заставила себя подняться, прошла в прихожую, нащупала в сумочке упаковку таблеток, словно в тумане переместилась на кухню, налила в стакан воды, склонившись над раковиной, запила таблетку, приподняла голову и… тут же, больно задев ногой барную стойку, пулей понеслась в санузел.

«Сколько можно? Да что за напасть такая? — вымученная, стоя на коленках перед унитазом, терялась в догадках Катя. — А ведь ничего, кроме кусочка пирога, вчера не съела. Неужели все-таки кишечная инфекция? Говорят, бродит по городу, косит всех подряд. И боль в голове какая-то странная, пульсирующая. Вдруг на нервной почве вернулась проклятая мигрень?» — испугалась она.

Давно, еще в подростковом возрасте, был период, когда ее вдруг стали мучить головные боли. Те же симптомы: головокружение, слабость, рвота. К счастью, с окончанием периода полового созревания боли стали уходить, а с началом семейной жизни и вовсе исчезли.

Рвотный спазм наконец-то утих. Подождав еще немного, Катя осторожно, стараясь не качнуть головой и не усилить пульсацию в висках, встала и подошла к умывальнику. Надо как-то привести себя в чувства. Несколько раз ополоснув лицо холодной водой, она нащупала край полотенца и посмотрела на себя в зеркало.

«Страшилище… Одни глаза, и те куда-то провалились. Если так будет продолжаться, придется идти к врачу», — тяжко вздохнула она.

Худо-бедно, но состояние все же стало улучшаться: боль отпускала, в голове посветлело. Пора было покидать квартиру.

Вытащив за порог баулы с вещами, пошатываясь, она вернулась в прихожую, отодвинула дверцу шкафа, коснулась ладонью шубы.

«Нет… Вот уж что должно остаться здесь, так это шуба, — усмехнулась она. — Зря тратился: Екатерина Проскурина и без нее была готова отдаться. А Екатерина Евсеева такого щедрого подарка и вовсе не заслуживала… Вроде все, — Катя посмотрела на часы. — Надо же, восемь утра!»

Набросив на плечи видавшую виды курточку, она положила поверх баула обнаруженный в шкафу шарфик, задвинула зеркальную дверцу и растерянно глянула на связку ключей в руке.

Как теперь с ними быть? Иван Иванович уже сменился, а встречать Вадима в аэропорту она не собиралась. Говорить им больше не о чем. Все и так понятно.

«Как же поступить с ключами? Надо что-то придумать, найти доверенное лицо. Галине Петровне — нельзя: сразу сообщит Нине Георгиевне. Не хочется обеих расстраивать, пусть еще поживут в счастливом неведении. Андрею? Нет… Просто так не отпустит, устроит допрос с пристрастием. Кто же тогда? Поляченко! — осенило ее. — Заодно отправлю его в аэропорт встречать шефа!»

Похоже, другого варианта не было. Катя тут же набрала его номер.

— Андрей Леонидович? Доброе утро! — бодро поздоровалась она.

— Доброе утро, Екатерина Александровна, — удивленно ответил тот.

— Андрей Леонидович, я к вам с просьбой, — не дала она ему опомниться. — Сегодня из Франкфурта Вадим Сергеевич на пару дней прилетает. Я должна была его встречать, да вот только дело у меня возникло неотложное. Боюсь, не успею к самолету. Вы не могли бы его встретить?

Поляченко задумался. С одной стороны, звонок, приезд шефа и предложение встретить были неожиданными. Для таких случаев имелся Зиновьев. С другой — как нельзя кстати. По поводу сделки с покупкой автомойки появились вопросы, обсуждать которые по телефону не принято. Правда, немного обидно, что шеф сам не поставил его в известность о приезде. Но, видимо, на то у него имелись причины.

— Хорошо, — согласился он. — Я встречу его в аэропорту.

— Ой как здорово! — искренне обрадовалась Катя. — Тогда у меня к вам еще одна просьба: не могли бы вы передать ему ключи от квартиры? Вадим Сергеевич случайно оставил их дома.

— Не вопрос, конечно. Заехать к вам на Сторожевку?

— Нет. Я уже выезжаю, сама подвезу. Вы только адрес продиктуйте…

Катя сдала квартиру на сигнализацию, загрузила в машину баулы и направилась в сторону проспекта Пушкина. Поляченко, как выяснилось, жил неподалеку.

По дороге она набрала Арину Ивановну: та как раз была у отца и даже позволила ему немного поговорить с дочерью. Судя по всему, состояние Александра Ильича улучшилось. Завтра обещали перевести из реанимации в отделение. Катя вздохнула с облегчением: слава Богу! Хоть здесь какой-то просвет.

Спустя пятнадцать минут она уже стояла у подъезда Андрея Леонидовича.

— Вот, — опустив стекло, протянула она ключи.

— Что-то передать на словах? — спросил он на всякий случай.

— Нет… Хотя… Передайте, чтобы больше не волновался за автомойку. Он поймет, — добавила она, заметив на лице мужчины немое удивление. — И вообще, передайте, что… история одиннадцатилетней давности подошла к логическому финалу, — не сдержалась она. — Виновник получил по заслугам. Жестоко, слов нет, — блеснули слезы на ее ресницах. — Но никогда нельзя забывать, кто на что учился. До свидания.

Недоуменно глянув вслед машине, Поляченко перевел взгляд на связку ключей. Наконец-то и для него кое-что прояснилось. Зря голову ломал, для чего шефу автомойка. Для будущего тестя, для кого же еще!

О том, что Екатерина Проскурина почти месяц живет у Ладышева, Андрей Леонидович был осведомлен. Как и о том, что тот души в ней не чает. Уж слишком явно изменилось его поведение: стал улыбчивый, веселый, даже песенки под нос мурлычет. Что только не делает с человеком любовь!

И, по всей видимости, намерения у шефа в отношении Проскуриной были серьезные, потому и решился подружиться с будущим тестем. Заодно и бывшему мужу нос утереть.

Рано или поздно все женятся. Екатерина Александровна, конечно, женщина непростого нрава, так ведь и Вадим Сергеевич тоже с характером. Но сердцу не прикажешь… Ничего, уживутся.

«Однако что-то здесь не так, — снова глянул он на ключи. — Сто процентов, между ними кошка пробежала, — раздумывал он, поднимаясь в лифте. — И что там такого могло случиться, чего я не знаю? Вроде ничего. Может, дамочка какая всплыла из прошлого Вадима Сергеевича? Отсюда слезы и эмоции. Видно, и неожиданный приезд шефа как-то с этим связан. Ладно, милые бранятся — только тешатся. Не мое это дело. Мне вот теперь с женой надо объясняться, почему на рынок не поедем…»

Катя выехала из двора и неожиданно остро почувствовала, что с возвращенными ключами оборвалась последняя ниточка, соединявшая ее с Вадимом. Ей больше никогда не бывать в его квартире, не стоять у окна, не нежиться в его постели, не терять голову от его запаха, его прикосновений, не наслаждаться мелодией капель в душе… Ей больше никогда не быть счастливой… Права была Нина Георгиевна, ох как права!

Слезы выплескивались из глаз, размывали знаки, светофоры, текли по щекам… Как-то некстати повалил снег. Дорога моментально стала скользкой, машина — неуправляемой. Не помня, как, она добралась наконец до Чкалова, заглушила двигатель и замерла. Не хотелось ни двигаться, ни куда-то выходить. Полная прострация. Но не сидеть же так вечно?

Пришлось приводить себя в порядок тут же, в машине: неровен час, встретит кого из соседей. Лишние разговоры ей сейчас ни к чему.

Выгрузив из салона баулы, Катя переволокла их до подъезда, не без труда подняла на четвертый этаж, перевалила через порог, сбросила сапоги, куртку, переступила через груды разбросанных папок и упала без сил на диван.

Сколько она так пролежала и сколько бы пролежала еще, неизвестно, если бы не голод. Под ложечкой не просто засосало — есть захотелось зверски. Ничего удивительного: считай, двое суток без еды.

Пришлось вставать. Увы, в холодильнике обнаружились лишь пара яиц да соевый соус.

«Яичница сгодилась бы, но в моем состоянии кто его знает, что теперь можно, а что нельзя, — задумалась она. — Лучше сварю кашу. Рисовую, к примеру».

Однако риса в шкафчике не нашлось. Зато — о чудо! — отыскался целый килограмм гречки!

«Итак, в который раз новая жизнь, — помешав крупу в кипящей воде, она отложила ложку и подошла к окну. — Попытка номер два… Или три? Но сначала надо до конца разобраться с предыдущими. В первой — оформить развод с мужем. Алиса с Виталиком неплохо подходят друг другу: и прагматизмом, и мировосприятием. И дети у них будут, если, конечно, Селезнева не переусердствовала с абортами. Должен же кто-то в той, первой жизни остаться счастливым», — вздохнула она, провожая отсутствующим взглядом крупные снежинки, таявшие и стекавшие широкими дорожками по стеклу.

«Со второй попыткой сложнее, — вернулась она к плите. — Здесь моя вина, как ни крути. И в прошлом, и в настоящем… Жила себе счастливо профессорская семья, растила наследника — будущее светило медицины. Сын допустил ошибку. Вернее, даже не ошибку, так сложились обстоятельства. Судя по рассказам все тех же докторов, у каждого из них за годы работы появляется свое кладбище. Издержки профессии. Врачи не всесильны. Но сотни спасенных ими жизней с лихвой перекрывают отрицательный счет. С учетом многолетней практики профессора Ладышева, у отпрыска изначально был положительный баланс. Прошло бы время — и наработал свое. Но увы! Появилась недоученная журналистка и все разрушила. Профессор умер, подающий надежды хирург покинул профессию… Любящая жена осталась безутешной вдовой…»

Мыслительный процесс запнулся. Уж перед кем-кем, а перед Ниной Георгиевной Катя чувствовала особенную вину. В первый раз принесла горе по неведению. Во второй… Эх, если бы она хоть как-то догадалась, поняла, что за семья, если бы вспомнила! И пусть сложно сказать, чьей вины больше — ее или Вадима, от ответственности это не спасало. Ее приняли всей душой, а она… Да что тут говорить…

«Надо еще раз попросить прощения у Нины Георгиевны. Но как? Такое не прощается… И исправить ничего уже нельзя. Это я оскорбила и поспособствовала смерти любимого мужа… И притом сделала это публично. Так что обычные извинения здесь не подходят. Как же тогда быть? — ломала она голову. — Попросить прощения через газету!» — осенило ее.

Забыв о каше, она подхватила в прихожей сумку с ноутбуком, ткнула в сеть вилку. В голове, обгоняя друга, замелькали мысли, слова, предложения.

Присев на стул, Катя создала рабочий документ, на секунду замерла:

«КЛЯТВА ГИППОКРАТА И БЕСПРЕДЕЛ… ЖУРНАЛИСТСКОЙ СОВЕСТИ» — быстро набрала она на клавиатуре…

Вадим проснулся от непонятного звука, приоткрыл глаза, попытался поднять голову и тут же понял, что его разбудило. Собственный стон. Гудящая голова была абсолютно неподъемной, затекшее тело отдавало болью в пояснице, спине, плечах. При этом терзало ощущение какой-то мерзости, испачканности. А еще нестерпимо хотелось в туалет.

Не в силах сдержать очередной стон, а вернее, зарычав, он все же заставил себя встать с кровати, на непослушных ногах доковылял до санузла, распахнул дверь и ринулся к унитазу. С наступавшим облегчением понемногу прояснялось сознание.

Он в отеле, в номере… Во Франкфурте… Утром вылетать в Минск… За окном вроде светло… Вечер? Нет… Он помнит, как стемнело… Выходит, утро… Тогда почему он не в аэропорту?

«Регистрация заканчивается, — Вадим глянул на часы. — Проспал? Почему меня не разбудили, я же просил reception. И такси, наверное, заждалось… Заболел?.. Нет… Похоже, пьян… Как же так? — в полном недоумении приблизился он к умывальнику, мутным взглядом окинул свое отражение в зеркале и открыл кран. — Катя в Минске ждет… — набрал он полные пригоршни холодной воды и плеснул на лицо. — На самолет не успею… Что же такое приключилось?»

Вместе с повторным ополаскиванием в памяти начали появляться мозаичные воспоминания.

«Виски… С чего я так набрался? Ночной кошмар…» — тряхнул он головой и понял, что сделал это зря.

В мозгу что-то всколыхнулось и полоснуло сознание острой болью. Екатерина Евсеева… Журналистка, написавшая статью, и его Катя — один и тот же человек…

«Нет! — захотелось ему крикнуть. — Нет, нет, нет!» — стукнул он ладонью по мраморной столешнице.

— Не-е-ет, — выдавил он. — Это сон, кошмарный… Это не она… Такого не может быть…

Голова гудела. Как чугунная, будто по ней прошлись чем-то тяжелым. И гулкое эхо от удара не утихало, а наоборот, усиливалось.

«Спать… — прочувствовал он спасительную подсказку организма. — Спать… Все после… Потом… Спать…» — пошатываясь, заковылял он обратно к кровати.

Его второе падение в бездну отличалось от первого лишь тем, что он снял одежду. Правда, аккуратно сложить джемпер и джинсы был уже не в силах…

…Второе пробуждение случилось ближе к обеду. Сладострастная волна прокатилась по телу, сквозь сон он физически почувствовал рядом с собой присутствие Кати, потянулся рукой, чтобы приласкать, нежно коснуться любимых мест ее тела… И наткнулся на пустоту.

Все еще не веря своим осязаниям, рука машинально пошарила по простыне, поднялась по подушке.

— М-м-м, — с глухой обидой простонал он и раскрыл глаза.

Серая стена гостиничного номера, кровать, на которой он один. Никакой Кати. Переворачиваясь на другой бок, до того момента, пока глаза не резанул яркий свет из окна, он успел заметить брошенные на пол вещи, две пустые бутылки из-под виски, сдвинутый на край журнального столика раскрытый ноутбук.

Что же с ним происходит? Что в нем так нестерпимо страдает, болит, ноет? Воет волком? Душа…

Сознание прояснилось неожиданно быстро. Первое, что Вадим снова о себе понял, — он напился. Второе — ничего за время сна не изменилось, все случившееся накануне как было, так и осталось правдой. И доказательство тому — ноутбук. Там есть документ, состоящий из слов, букв, точек, тире, предложений. Все вместе — это ответ, который он так долго искал. Даже два ответа.

Первый: он нашел ту журналистку. И второй: он потерял женщину, которую полюбил. Два ответа, два финала. Первый — долгожданный. Второй — абсолютно непредвиденный.

Но почему так? Чем же он опять не угодил своему счастью? Ведь даже сейчас, несмотря на весь ужас того, что узнал, его тянет к ней с неимоверной силой… Он хочет ее видеть, слышать. Он скучает по ней, тоскует. Он ее любит!..

Сознание словно раздвоилось.

«Ну и что, если Катя написала ту статью? По глупости, по молодости. Все ошибаются. Ведь не со зла, она не такая, — принялось оправдывать ее его первое „я“. — Она нежная, добрая, заботливая, чуткая, всегда готова прийти на помощь. Я так долго ее искал… Женщину, которую боюсь потерять… Я не хочу ее терять!!! Я не готов терять ее вот так: раз и навсегда!!!»

И зачем только он прочитал этот сухой текст о ее прошлой жизни?! Мир перевернулся в один момент. Все планы, мечты — все рухнуло. Как и тогда, одиннадцать лет назад…

И как ни старался Вадим все эти годы забыть день, с которого все стало рушиться, ничего не получалось…

…После памятного знакомства с Лерой прошло чуть больше года, когда в одну из августовских пятниц он встретился с ней в приемном покое. На этот раз совпадение дежурств не было случайным: они давно заранее старались планировать не только совместные вечера, но и работу. В общем, увиделись они, обменялись нежными взглядами и отправились на осмотр поступившей больной. Девушка восемнадцати лет, четвертый день боли внизу живота с правой стороны, прямо с дачи доставила «скорая».

Осмотр гинеколога сразу исключил острую гинекологическую патологию — вирго. Девушка заявила, что она девственница. Пришлось положить под наблюдение в хирургию: холод на живот, никаких лекарств, антибиотиков. Через час Коренев снова посмотрел больную: изменений в состоянии нет, однако и уверенности в том, что это аппендицит, тоже не прибавилось. Повторили анализы. Все то же, даже хуже.

Тогда Вадим решил поделиться своими сомнениями с коллегами, но, как назло, заведующий отделением был в отпуске, других, более опытных хиругов, тревожить ночным звонком не хотелось. Поговорил лишь с одним.

Спросонья выслушав Коренева, тот согласился: данные в пользу острого аппендицита неубедительны, однако исключать острую хирургическую патологию нельзя. Тем более что налицо все признаки: боли держатся, температура и лейкоцитоз тоже. Возможно, атипичный аппендицит: лежит где-то в тазу, возле яичников. Отсюда и сомнения. Но если гинекология исключена, значит, аппендицит. И тогда Вадим принял решение оперировать.

Снова вызвали дежурного гинеколога, подошел анестезиолог, которым по стечению обстоятельств оказался Заяц. Все как всегда: помылись, спокойно начали операцию, раскрыли брюшную полость. И вот тут-то внутреннему спокойствию Коренева пришел конец. У хирургов ведь как — в животе гной или не гной, а здесь какие-то слюни. Да и при ревизии кишечника патологии не было выявлено, отросток малоизменен, не воспален.

Однако гинекологический осмотр в рамках доступного, опять же, ничего нового не выявил: внематочной беременности нет, кист, каких-либо разрывов тоже нет. Непонятно… Решили выполнить аппендиктомию: просанировали, помыли, убрали аппендицит, зашили. Классика, короче, но ощущение, будто что-то не так, Вадима не покидало. На всякий случай он отправил больную в реанимацию — пусть присмотрят. Как сердцем чувствовал…

Утром перед сдачей дежурства он заглянул в палату, побеседовал с врачом и немного успокоился: вроде ничего внештатного нет, к обеду перевезут в хирургию. Забежав домой, он принял душ, переоделся и отправился смотреть сдаваемые квартиры: через две недели Клюев должен был вернуться со стажировки, надо освобождать жилплощадь.

Возвращаться к родителям Вадим не хотел по двум причинам: во-первых, за этот год привык жить один; во-вторых, они так и не изменили своего отношения к его даме сердца. За выходные надо было подыскать приемлемый вариант — и по цене, и по удаленности от больницы. Тем более что сразу после дежурства Лера уехала к родителям в Полоцк: накануне у ее дочери был день рождения.

Вадим считал девочку почти своей, хотя ни разу не видел. Ну как же не навестить ребенка по такому случаю? Как не поздравить? Он и сам готов был поехать, но, туманно пояснив, что еще не время, ему отказали.

Квартиру он тогда так и не подобрал — то далеко, то дорого, то в ужасном состоянии, почти бомжатник. И спать в воскресенье вечером укладывался без настроения: Лера неожиданно сообщила, что задержится у родителей на некоторое время. Но утром в понедельник его ждала куда более неприятная новость: прооперированная больная до сих пор находится в реанимации. Состояние тяжелое — высокая температура, вздутый живот. Пригласили на консультацию профессуру с кафедры, собрали консилиум.

Выводов было сделано немного. Первый — ошибка в диагнозе: возможно, что-то не заметили и остановились на аппендиците. Второй — ошибка при проведении операции. Здесь уже могло быть все, что угодно. Значит, срочно необходима повторная операция.

Бригаду хирургов возглавил научный руководитель Коренева. Вадима от операции отстранили, хотя и разрешили присутствовать в операционной. Снова вскрыли брюшную полость, все промыли, внимательно осмотрели: швы держат, никаких абсцессов, никаких патологий и никаких погрешностей в проведении предыдущей операции. При этом все признаки вялотекущего перитонита, хотя источник воспаления не найден. Снова промыли, задренировали, закрыли живот. Снова определили больную в реанимацию: антибиотики, наблюдение. Никакого толку. А тут и результат гистологии подоспел: отросток неизмененный. Больную еще раз взяли на операцию, во время которой разгрузили кишечник и вывели кишку в бок. Ноль эффекта.

А спустя две недели девушка умерла от септической пневмонии. Заключение патологоанатомов — перитонит, последовавший после вмешательства в брюшную полость.

«Что я сделал не так? — ни на минуту не переставал мучиться Вадим. — Можно ли было ее спасти? Неужели не хватило квалификации, чтобы поставить верный диагноз?»

«У тебя не хватило ума и выдержки! — слышалось со всех сторон, в том числе и от отца, переживавшего трагедию сына, как собственную. — Операция выполнена не по показаниям. Зачем ты на нее пошел?!»

Лера же словно испарилась. Как выяснилось, еще накануне пятницы, когда они виделись в последний раз, она не только оформила отпуск, но и съехала из общежития. Ни слова не сказав Вадиму. Вслед за этой убийственной новостью последовал вызов в прокуратуру, и первое, что ему дали прочитать, — собственноручные показания Валерии Гаркалиной, из которых следовало, что она категорически возражала против операции, потому что хирург, который на ней настаивал, не обладал надлежащим опытом и квалификацией. Объяснительные коллег также указывали на низкую квалификацию Коренева, завышенную самооценку, сложные отношения с коллективом. И научный руководитель быстро открестился от своего ученика.

На время разбирательства Вадима перевели работать в приемный покой, вокруг него возникла стена молчания и отчуждения. Рядом оставались только Андрей да вернувшийся со стажировки Саня, которые пытались поддержать друга любыми доступными средствами: старались не оставлять одного, менялись дежурствами, ради того чтобы вывезти на дачу в Крыжовку и по-мужски разделить горе.

Состоялся очередной неприятный разговор с отцом, после которого Вадим ушел, хлопнув дверью. Как ему тогда показалось, тот его окончательно предал. Затем последовала драка у подъезда, где его поджидали разъяренные родственники погибшей, СИЗО, неожиданное освобождение и потрясающее своей несправедливой циничностью известие о смерти отца. До благополучной развязки дела он не дожил несколько дней…

И все эти годы Вадим винил в его смерти себя.

«Но ведь, как ни крути, статью написала Катя! — вступило в спор второе „я“, не менее чувствительное, не менее страдающее. — Почему она посмела вмешаться в нашу жизнь? Не разобравшись, не дождавшись окончания расследования? И ей даже в голову не пришло позже извиниться, дать опровержение! Что за женщина из стана врагов ее наняла? Не исключено, что ей хорошо заплатили. Хотя нет… Впрочем…»

Перевернувшись на спину, Вадим уставился в белоснежный потолок. Зацепиться взгляду было не за что: ни трещинки, ни пылинки. Глаза непроизвольно закрылись, и снова стало клонить в сон. Ни вспоминать, ни думать о чем-то больше не хотелось. Как не хотелось с кем-то разговаривать, покидать эту кровать, этот номер.

«Знакомая ситуация, прежде не раз пережитая: после обильной дозы спиртного следующий день напрочь выпадает из жизни. А ведь зарекался… — усмехнулся он. — Сколько там времени? Пора бы меня выселять из номера… Странно, что медлят… Надо позвонить на рецепцию… — заторможенно думал он, находясь практически в пограничном состоянии между реальностью и сном. — Или сделать это позже?»

Чувство ответственности пересилило. Нащупав на тумбочке телефонную трубку, он набрал короткий номер и с удивлением узнал, что рано утром, когда до него наконец дозвонились, он отказался от такси в аэропорт. Так как номер изначально был забронирован им до среды, его решили не беспокоить. Правда, поинтересовались, когда можно убрать комнату.

«Пить надо меньше, — с досадой шмякнул он трубку на место. — Давно со мной такого не случалось… Потерял квалификацию… — то ли грустно, то ли насмешливо подумал он о себе и тут же вернулся к больной теме: — От любви до ненависти бывает не только один шаг. Иногда достаточно одной прочитанной страницы. Да что там страницы — хватило и абзаца… А вот интересно, возможен ли обратный путь, от ненависти к любви? — задался он неожиданным вопросом. — Теоретически — да. Слышал. Но на практике — вряд ли… Да и нет у меня к ней ненависти. Самому странно: столько лет ненавидел в душе неведомую журналистку, а как только узнал, кто она, все куда-то испарилось… Эх, Катя, Катя! Ведь, не напиши ты много лет назад ту статью, все сейчас было бы иначе. И жили бы мы вместе долго и счастливо… Надо матери позвонить, чтобы не ждала».

Мобильник, к его удивлению, был отключен. Вернее, разряжен. По всей видимости, поутру он долго пытался разбудить хозяина и выработал весь заряд батареи.

Пришлось вставать, искать в чемодане зарядное устройство. Дождавшись загрузки, Вадим снова прилег и набрал домашний номер.

— Здравствуй, мама.

— Здравствуй, сыночек. Ты уже прилетел? Ну и слава Богу. А то я переволновалась: у нас такая пурга поднялась! Снег, ветер! Все думала, как же самолеты садиться будут? — скороговоркой выдала мать.

— Мама, я не прилетел. Я остался во Франкфурте.

— Ну вот, я так и знала, что погода нелетная, — расстроилась Нина Георгиевна. — А Кате ты сообщил, что рейс отменили? — заволновалась она и, не дожидаясь ответа, продолжила также скороговоркой: — Она вчера вечером заезжала, сразу после твоего звонка. Вид такой измученный, словно заболела. Ты бы поберег ее, Вадик.

— А что с ней, не сказала? — автоматически задал сын встречный вопрос.

— Не сказала. Я уж и так, и этак пыталась ее расспросить. Ну а после того, как газету прочитала, так вообще чуть сознание не потеряла.

— Какую газету?

— Ту, что ты вчера просил отыскать. Сто раз пожалела, что дала ей прочесть. Рассказала, что ты звонил и просил напомнить фамилию журналистки.

— …И как она отреагировала? — напрягся Вадим.

— Побледнела, бедняжка. Потому и говорю, поберег бы ты ее, Вадик. Девушка она впечатлительная, работа у нее нервная, вредная. А ей еще, — мать сделала недвусмысленную паузу, — детей рожать.

— Я не выбирал для нее работу, — буркнул он. — И вообще, по-моему, ты торопишь события.

— Ну, может, и тороплю, — согласилась Нина Георгиевна. — Только кто ж тебя поторопит, если не я? Наконец-то встретил женщину, которая тебе по душе, по сердцу. Разве я не вижу? Давно пора сделать предложение!

— Если ты помнишь, то официально она замужем, — стал раздражаться сын от столь явного напора. — Еще не известно, даст ли ей муж развод.

— Что значит «не даст», если она его не любит?.. Вадик, мне не нравится твое настроение.

— Мне оно тоже не нравится… К счастью или к сожалению, но ты пока многого не знаешь. Так что, пожалуйста, давай без подобных разговоров.

— Чего это я не знаю? — насторожилась мать. — Что-то случилось? Ты что-то от меня скрываешь? Вы поссорились?

— Никто ни с кем не ссорился.

— Тогда в чем причина? Не понимаю… — растерялась Нина Георгиевна. — Катя вчера была сама не своя, ты так нервно реагируешь. Ты ей хотя бы позвонил, что не прилетишь? Хочешь, я позвоню.

— Мама, я тебя прошу, не учи меня! И уж тем более не звони Кате! — разозлился Вадим.

— Но ведь это как-то не по-мужски получается, — предприняла мать очередную попытку образумить сына. — Если появилась проблема, ей надо идти навстречу, нельзя от нее прятаться. Тебя так отец учил.

— Вот именно! Отец! И я сам буду решать, что по-мужски, а что нет!

— Но, Вадик… Так нельзя… — забормотала женщина.

За все годы в подобном тоне он разговаривал с ней только раз. Много лет назад, когда они с отцом восстали против его отношений с женщиной.

— Можно. Иногда — даже нужно, — жестко ответил тот. — И на этом закончим… Да, забыл спросить, — сменил он тон, дав понять, что возврата к прежней теме быть не может. — Как ты себя чувствуешь?

— Хорошо, — односложно ответила Нина Георгиевна, которая все еще никак не могла прийти в себя.

— Вот и замечательно. Я тебе еще позвоню, — и он быстро отключился.

— …Хорошо… — опустив трубку, машинально повторила Нина Георгиевна и добавила: — Хорошо чувствовала… Ох, надо Гале звонить! Может, она что знает? Может, что заметила? — ухватилась она за спасительную мысль и, нащупав на полке очки, принялась нервно набирать номер. — Ох, глупые, глупые, что же они делают?..

Поговорив с матерью, Вадим отыскал в меню мобильника номер Кати и долго смотрел на дисплей. Так и не решившись нажать кнопку вызова, он положил телефон на тумбочку, присел на край кровати, закрыл глаза, потер пальцами виски, в которых после разговора на повышенных тонах что-то ритмично и надрывно пульсировало.

Судя по всему, до окончательного отрезвления организму было еще далеко. Хорошо хоть не мутит, качественный виски попался. В остальном ничего не изменилось: все та же тупая боль во всем теле. На душе — мерзко, грязно и… пусто. Ничего, кроме хаотичных обрывков мыслей, также переживающих похмелье.

«Надо принять душ, — зацепился он за одну из них, показавшуюся спасительной. — Побриться, переодеться, спуститься в ресторан и поесть. Но сначала заварить чай покрепче. И сахару побольше. Проверенный метод, должно помочь».

Заставив себя подняться, Вадим достал из холодильника бутылку воды, налил в чайник, щелкнул тумблером и, дожидаясь, пока закипит, подошел к окну. Открывшийся вид на город полностью совпадал с его настроением. Капли на стекле, серое небо, вязкая, низкая облачность, размывшая улицы и проспекты, поглотившая верхушки небоскребов.

Щелкнул тумблер. Залив кипятком два пакетика черного чая, Вадим поднял с пола джинсы, джемпер, разгладил их руками и аккуратно повесил на спинку кресла. Прихватил гигиенические принадлежности и поплелся в душ.

«Работа у нее вредная, — стоя под тугими струями, вспоминал он слова матери. — Еще какая! Особенно для окружающих… А ведь знала, не могла не знать, кто я такой! — вдруг осенило его. — Пускай даже поначалу не догадывалась, но после знакомства с мамой, после ее рассказов об отце не могла не понять, с какой семьей имеет дело! Зачем же тогда продолжала делать вид, что ничего не помнит?! И ведь, самое главное, это ее нисколько не тяготило, уж я бы заметил! Неужели думала, что никто не свяжет ту историю с сегодняшним днем? Вот оно, женское коварство!.. Почему я снова встретил не ту женщину? И почему именно она запала мне в душу? Потому что так долго ее искал? Но ведь, если честно, я давно отказался от этой идеи. Старался даже не вспоминать. А желание взяло и материализовалось! Но ведь так не бывает! Это, в конце концов, жестоко! — он крепко сжал кулаки. — Не хочу ее видеть, слышать, знать!.. Однажды я уже через это прошел. Надо взять себя в руки. Переключиться. Рвануть после похорон одному в горы, выбить из себя всю дурь одним махом… Как она могла?» — отбросив голову, Вадим подставил лицо струям.

Нестерпимая боль терзала душу, горло сдавливал ком обиды. Крепко, до рези, сомкнув веки, в последний момент он все же переборол себя и не дал волю готовым вот-вот появиться слезам.

«Я в принципе не против слез. С точки зрения медицины, они даже полезны, — снова вспомнились ему слова Флемакса. — Сентиментальность, если в меру, тоже не порок. Но раскисать в минуту, когда надо собраться и держать свои эмоции в узде, — это не по-мужски. Это называется малодушие. Нужно учиться принимать удары судьбы. Только так можно победить».

…Если бы не Саня с Андреем, его, скорее всего, давно уже не было бы на белом свете. И он хорошо помнил день, едва не ставший последним в его жизни.

Утром за ним заехали Заяц с Клюевым и отвезли на встречу со следователем, который объявил, что обвинения с него сняты.

Затем Вадим забрал из больницы мать, привез ее домой, попросил друзей подкинуть его к кладбищу и оставить одного.

Холодное ноябрьское солнце и ледяной ветер моментально высушивали скупые мужские слезы. Он долго разговаривал с отцом. Вслух просил прощения, каялся, что не слушал советов, дал обещание отомстить недругам, разыскать автора статьи и наполнить его жизнь такими же мучениями, через которые пришлось пройти Ладышевым. Вроде даже полегчало.

Но было еще одно дело, которое не давало покоя. Лера. Встреча с ней стала навязчивой идеей. Несмотря ни на что… он готов был ее простить.

«Испугалась. Женщина, на руках маленький ребенок», — оправдывал ее в душе Вадим, сидя вечерами над бутылкой.

После выхода из СИЗО он неожиданно для всех запил. Мать тогда впервые попала в больницу с высоким давлением, в квартире на Пулихова оставался тосковавший по умершему хозяину Гранд, и Вадим вынужден был туда переселиться. Пес почти все время лежал на коврике у входа в профессорский кабинет, а он, не включая света, сидел на кухне или впадал в пьяное забытье на кровати.

Так больно, как тогда, ему еще не было. Душа — одна сплошная рана. Беспрерывная боль не притуплялась, ни на миг не отпускала. Он падал в бездну и не пытался сопротивляться. Состояние усиливало похмельное ощущение мерзости и испачканности, что для него, с детства привыкшего к чистоте и порядку, было просто невыносимым. Тогда он брал Гранда, шел с ним гулять… и по пути покупал очередную бутылку водки.

Он потерял все — отца, профессию, веру в людей. Не видел Леру почти три месяца….

«Я не могу без нее», — зудело в затуманенном алкоголем сознании.

Он настойчиво пытался ее разыскать. Узнал, в какое лечебное учреждение она перевелась после отпуска, новый адрес, по которому прописана. Но на работе отвечали, что такой у них нет, а в новостройке, где она наконец получила квартиру, еще почти никто не жил. Телефон ее родителей молчал.

…На выходе с кладбища его поджидали друзья. И тогда он попросил подвезти его к дому-новостройке. Тяжело вздохнув и переглянувшись с Клюевым, Андрей открыл бардачок и протянул ему письмо. Вернее, записку на небольшом листочке школьной тетради в клеточку.

Вадим сразу узнал почерк Леры. Три коротких предложения: «Я тебя не люблю. Забудь. Прости».

Тупо сверля взглядом текст, он поначалу с трудом воспринимал рассказ Зайца. Накануне, оказывается, Андрею удалось ее разыскать и даже встретиться. И она сообщила, что еще два месяца назад вышла замуж за отца своей дочери, что беременна вторым ребенком, а Вадим был для нее лишь «полетом фантазии». Все эти годы она продолжала любить одного человека. Теперь она счастлива, чего и ему желает. Просит ее не беспокоить, не преследовать. Очень надеется, что он поступит по-мужски и не создаст ей никаких проблем.

Понимая, что Ладышев не поверит его словам, Андрей попросил черкануть записку, что она и сделала. Не задумываясь, без лишних слов и эмоций.

Дослушав до конца, Вадим смял записку, крепко сжал ее в кулаке и уставился в стекло. Только тут до него стало доходить, почему она никогда не приглашала его к себе. Там бывал другой человек. Только тут поверил слухам, которые витали вокруг Валерии. Как поговаривали, дочь она родила не от случайного человека, а от председателя исполкома городка, куда попала по распределению. Чиновник довольно быстро пошел на повышение: сначала в область, а затем и в столицу, в какое-то министерство. Скорее всего, именно он и похлопотал о переводе Гаркалиной в Минск.

Но тогда, ослепленный любовью, Вадим никого и ничего не желал слушать: сплетни! Коллеги просто завидуют ее красоте, ребенка она родила от большой, но несчастной любви! И за это достойна не порицания, а уважения!

А здесь получается… Вадимом она просто пользовалась. Выходит, и здесь отец был прав…

Тут же выяснилось, почему друзья не торопятся на работу: взяли отгулы. Предложили поехать на дачу в Крыжовку — помянуть Сергея Николаевича, выпить за благополучный исход дела. Ладышеву было все равно, куда ехать…

Уже при свете луны они подкатили к железнодорожному переезду и пристроились в хвост машин, дожидавшихся, пока погаснет красный свет светофора. Под луной блеснули рельсы. Повинуясь какому-то безудержному внутреннему порыву, Вадим открыл дверцу, скрылся за густым кустарником, поднялся на насыпь и… лег на рельсы. Зачем жить, когда в жизни нет ни справедливости, ни смысла, ни любви? Почему-то в эти минуты самой нестерпимой была мысль о предательстве Валерии.

Поезда долго ждать не пришлось. Вдали появился яркий фонарь, задрожала земля, машинист дал пронзительный гудок. Вадим закрыл глаза, мысленно со всеми попрощался, попросил прощения…

Внезапно кто-то схватил его за ноги и рывком стащил с рельсов. Под грохот проносящегося грузового состава и отборный мат над ухом вместе с навалившимся на него Андреем он скатился с насыпи, но, едва придя в себя, оттолкнул друга и упрямо пополз обратно. Сделать это на сей раз ему не позволил Клюев, мертвой хваткой вцепившийся в ноги. Вскочивший с земли Заяц, не раздумывая, ударил кулаком в лицо.

Какое-то время Вадим пытался с ними бороться, но силы были неравны. Вместе с проследовавшим мимо последним вагоном они покинули его окончательно. Дальше все пронеслось как в тумане: слезы отчаяния, полная прострация, машина, дача, дед Зайца Серафим Иванович, его проницательный взгляд, стакан водки на столе. Последний. Наутро его ждал по-мужски жесткий разговор, после которого Ладышев довольно долго не прикасался к спиртному.

Здесь под присмотром академика он провел почти неделю. В основном ел, спал или помогал по хозяйству, стараясь не смотреть в сторону своей проданной дачи. А в выходные Серафим Иванович впервые взял его и внука на охоту…

Шли годы, жизнь брала свое, но нет-нет да и заползала в душу предательская мысль: а вдруг Андрей что-то напутал? Вдруг Лера солгала ему в силу обстоятельств? В такие минуты почему-то нестерпимо хотелось напиться.

Все прекратилось одномоментно. Пять лет назад в одной из больниц его специалисты монтировали оборудование. Возник вопрос к администрации, пришлось самому выехать на объект и встретиться с начмедом. Им оказалась давно носившая другую фамилию Лера.

Глянул — и как рукой сняло преследовавшее столько лет наваждение. Ничего в душе не дрогнуло, ни один нерв. Даже говорить о чем-то, кроме дела, не захотелось. Отрезало раз и навсегда. Решил вопрос и уехал в офис. Даже подумал, что, случись такая встреча раньше, давно бы спал спокойно. Вскоре он купил квартиру на Сторожевке, сделал ремонт, запер душу на крепкий засов и окончательно вернулся к жизни…

…После принятого душа Вадиму стало легче.

«Не получится сбежать. Слишком много дел скопилось в Минске, — начал он мыслить реально. — И от разговора с Катей не уйти: надо расставить все точки на „i“. Здесь не должно оставаться недоговоренностей, иначе они не дадут покоя. Как когда-то с Лерой… Поговорить — и выжечь каленым железом, чтобы даже не вспоминать, не накручивать себя, не доводить до грани… — Вадим допил вторую чашку чая и вдруг нахмурился. — Сейчас о другом надо подумать: что делать с автомойкой, которая мне не нужна? По сути, она уже никому не нужна — ни Проскурину, ни Евсееву с его больным сердцем. Задаток, конечно, не вернуть, но от покупки следует отказаться прямо сейчас. Пусть Поляченко дает отбой».

Однако звонить Андрею Леонидовичу не пришлось. Тот сам объявился, стоило только о нем подумать.

— Вадим Сергеевич? Добрый день. У вас все в порядке? Самолет прилетел с опозданием, давно уже приземлился, а вас все нет, — услышал он обеспокоенный голос.

— Добрый… — ответил Ладышев после некоторого замешательства. — У меня все в порядке. А вы где?

— В аэропорту. Екатерина Александровна попросила вас встретить. У вас точно все в порядке? — недоверчиво повторил Поляченко.

— Все хорошо. Если… не считать того, что я не полетел в Минск. Обстоятельства, — кратко объяснил он.

— Вот как? Странно… Екатерина Александровна вам ключи от квартиры передала, — растерялся Андрей Леонидович. — Она не знала, что вы не прилетите?

— А что она еще просила передать? — вопросом на вопрос ответил он.

— Чтобы вы не волновались по поводу автомойки. Я тут хотел…

— И я хотел, — перебил тот, — чтобы вы сообщили продавцу, что мы отказываемся от покупки.

— То есть? Если я правильно понял…

— Вы правильно поняли: я не покупаю автомойку.

— А как же…

— Далее — по договору. Задаток остается продавцу.

— Как скажете, — только и смог произнести удивленный нелогичным решением шефа Андрей Леонидович.

«Значит, все серьезно. Дело близится к разрыву», — мгновенно проанализировал он ситуацию.

На какие-то секунды ему даже стало грустно: как человек Екатерина Александровна была ему симпатична.

— Что-нибудь еще просила передать? — после небольшой паузы уточнил Ладышев.

— Да, — напряг он память. — Сказала приблизительно так: история одиннадцатилетней давности подошла к логическому финалу. Виновник получил по заслугам. Жестоко, слов нет… Нельзя забывать, кто на что учился.

«На хирурга я учился», — мрачно усмехнулся Вадим.

— По-моему, к концу она заплакала, — неуверенно добавил Андрей Витальевич.

— Понятно, — спокойно отреагировал шеф. — Прямо сейчас позвоните продавцу, сообщите о моем решении. Затем — мне. Буду ждать. За беспокойство извините. Выходной, а вам пришлось ехать в аэропорт.

— Ничего страшного. Я перезвоню.

Отключив телефон, Вадим заварил еще чаю, сел в кресло и откинул продолжавшую гудеть голову.

«Вот и все, вот и доказательство, что она с самого начала все знала, — устало подумал он. — Иначе не съехала бы так быстро с квартиры».

Неожиданно снова зазвонил мобильник.

«Поляченко? Так быстро?» — и он удивленно глянул на дисплей.

Звонил Заяц.

— Привет, — как-то неуверенно поздоровался тот. — Ты уже в Минске?

— Нет, во Франкфурте.

— Не полетел? Я почему-то так и думал, — после паузы вздохнул Андрей. — Напился, небось.

— С чего ты решил?

— Кто же тебя лучше меня знает? Надеюсь, из окна там не собираешься сигануть?

— Не дождешься.

— Ну и хорошо… А то вспомнилось тут… Значит, это она.

— Она, — подтвердил Вадим.

— И что теперь?

— Ничего.

— Я тут… В общем, ночь почти не спал, все думал, а с самого утра снова к Ирке поехал. В общем, женюсь я, — немного стесняясь, сообщил Андрей.

— Поздравляю.

— Неловко, конечно, говорить об этом в такую минуту…

— Нормальная минута, — успокоил Вадим. — Если в одном месте убыло, то в другом обязательно прибудет. Рад за тебя. Когда свадьба?

— Не решили пока, но скоро. Срок поджимает, сам понимаешь, — оживился друг. — Завтра поеду в Пуховичи знакомиться с родителями.

— Свататься, что ли? — улыбнулся Вадим.

— Ну да. Надеюсь, не попрут, — шутливо подтвердил Андрей. — Жаль, что ты не прилетел. Поехали бы вместе, побыл бы в роли свата.

— Не умею я. Так что как-нибудь без меня.

— Ну тогда хоть свидетелем будешь?

— Во второй раз? Нет, даже не проси. Я несчастливый свидетель.

— А кто тогда? — озадачился Андрей. — Санька сам женится.

— Вот и побудете друг у друга свидетелями.

— А что? Даже интересно, — загорелся он идеей, но тут же почувствовал неуместность своей радости. — Слышь, ты это… не расстраивайся сильно. Будет и на твоей улице праздник.

— Надеюсь, — без всяких эмоций согласился Вадим. — В общем, если других новостей нет, то я снова пошел спать. Ты угадал, состояние у меня сейчас еще то. Отходняк.

— Ладно, понял. Придешь в себя — набери. Чтобы спокойней было.

— Маленький я, что ли?

— Большой… Самый большой друг. Потому и прошу.

— Хорошо, — вздохнув, пообещал Вадим. — Позвоню…

9

Для Кати утро понедельника один к одному повторило то, что было в субботу и воскресенье: стоило ей покинуть кровать и принять вертикальное положение, как тут же подкатывал рвотный спазм, который никак не удавалось снять. При этом от глотка воды становилось только хуже, приступ рвоты повторялся. Затем наваливалась невероятная слабость, дрожали руки и ноги, ныли мышцы живота.

А на смену всему этому приходил зверский приступ голода. Да такой, что, несмотря на совет Арины Ивановны поголодать, она тут же одевалась и бежала в магазин. Мачеха даже категорически запретила ей навещать в таком состоянии отца, которому стало гораздо лучше. Неровен час, передастся непонятная инфекция, а он и без того еще слаб. И настоятельно рекомендовала Кате показаться врачу. Уж слишком настораживало ее течение болезни: непрекращающаяся рвота, слабость — засыпала прямо на ходу.

С аппетитом все понятно — истощенный организм требовал пищи. Но такая сонливость настораживала не только Арину Ивановну: спала в эти дни Катя предостаточно. Правда, не привязываясь ко времени суток, так же много и работала. Это единственное, что отвлекало от душевной боли. А болело там нещадно, невыносимо. Стоило отключиться — ныло так, что хоть на стенку лезь, хоть головой об нее бейся!

Молчание Вадима только усугубляло упадническое настроение. Честно говоря, она ждала от него хоть какой-то реакции еще в субботу. Как наяву представляла: вот он прилетел, Поляченко его встретил, передал ключи. Вот он зашел в квартиру, прочитал смятую записку, которую она забыла выбросить, увидел собранное на нее досье… Не может быть, чтобы он не захотел с ней поговорить. И неважно, с чего бы начался разговор, чем бы закончился. Зато появилась бы ясность. Хоть какая-то.

Но Ладышев так и не дал о себе знать ни в субботу, ни в воскресенье. Она даже интересовалась в справке аэропорта, был ли самолет. Был, правда, прилетел с опозданием.

Значит, она абсолютно права относительно его намерений. Значит, это такая редкая разновидность мести…

Надо как-то учиться жить без него. Но как? Она даже не подозревала, насколько к нему привязалась, прямо приросла душой и телом. Как мучительно ей не хватает его глаз, губ, рук, его голоса, присутствия рядом. Почему он так с ней поступил? Неужели нельзя было найти другой способ мести? Не такой безжалостный?

Чтобы хоть как-то абстрагироваться, Катя и заставляла себя работать. Отредактировала материал о женской колонии, написала большую, почти на две полосы, статью о профессоре Ладышеве.

Первый порыв — дать опровержение — прошел. Появилось понимание, что этого будет недостаточно. Великое счастье — знать таких людей, как Сергей Николаевич, учиться у них при жизни. А уж после смерти о таких людях обязательно следует помнить. Они оставляют свой след в истории.

К счастью, в Интернете на медицинских форумах обнаружилось немало ссылок на труды профессора. Даже несколько забавных, но поучительных историй, записанных его учениками. Но самое главное для нее — рассказ Нины Георгиевны. Рассказ-исповедь, рассказ-признание в любви к человеку, которого давно нет, но который живет в сердце. Редкая на сегодняшний день тема и редкая удача для журналиста — столкнуться с такой судьбой.

Так что, несмотря ни на что, выходные не пропали даром. И первая, и вторая статьи были именно тем, в чем сейчас, на ее взгляд, нуждалась газета. Сомнений, что Камолова с ней согласится, не было.

«Хорошо бы увидеться и переговорить с ней до начала планерки, — думала она, засыпая в воскресенье. — Евгения Александровна — тонкий, умный человек. Она должна понять, почему это так важно для меня».

Но в понедельник утром планы в очередной раз «откорректировала» проклятая инфекция! Пришлось звонить в редакцию, предупреждать, что в силу обстоятельств пропустит планерку. Судя по опыту выходных, опоздает как минимум часа на два.

Так оно и вышло. На ступеньках редакции Катя оказалась в начале двенадцатого. Пока бежала от машины к зданию, успела промерзнуть до костей — мороз, ледяной ветер. В такую погоду лучше бы в шубе ходить, а не в курточке на меху.

«Вот так, Екатерина Александровна, и остались вы с носом: были две шубы, да сплыли. Одну, скорее всего, Алиска носит. Арина Ивановна говорила, что Виталик ее забрал. Вторую тоже найдут кому пристроить, — грустно усмехнулась она. — Да Бог с ней, не в шубе дело. И не в погоде… На душе минус сорок… — и вдруг поймала себя на мысли: — А ведь я мучаюсь не только потому, что он так со мной поступил. Я за него волнуюсь. Где он? Что с ним? Не заболел ли? Умом понимаю, что меня все это уже не должно касаться, а вот поди ж ты… Ладно, хватит хандрить. Надо учиться принимать удары судьбы. Сколько их еще впереди?»

Вопрос совпал с открытием дверей лифта.

— Катюня, привет! — наткнулась она на Венечку. — Тебя твой полуолигарх на диету посадил, что ли?

— Привет! С чего ты решил? — нахмурилась она.

— Тебя ж ветром качает! Как после голодовки. Решила стать 90-60-90?

— Почему бы нет? Может, я тоже на подиум хочу, — буркнула она, направляясь к дверям редакции.

Забыв о лифте, Потюня неожиданно пошел следом.

— Кать, если хочешь знать мое мнение, то худоба тебе не идет. Ты, цветущая, пышущая здоровьем молодая женщина. Во что ты себя превратила? Синячищи под глазами… Терпеть не могу худосочных! Ну что с ними делать?

— То же, что и с остальными, — на ходу, не оборачиваясь, бросила Катя.

Признаться честно, Венечкины слова, с одной стороны, порадовали. Если заметили окружающие, значит, она в самом деле прилично похудела: джинсы сваливаются, ремень утром на две дырочки пришлось переместить. Вот ведь как бывает: стараешься-стараешься, моришь себя голодом, не жрешь ни черта — а вес не уходит. Зато стоит поймать на пару-тройку дней какую-нибудь заразу, как — раз, и неизвестно что куда подевалось!

«И все же Бог с ними, с килограммами, — подумалось ей. — Только бы не наступило очередное утро в обнимку с унитазом».

— Хочешь, я тебе фотосессию устрою? И без всякой голодовки! Так отфотошоплю, отец родной не узнает!

— Не люблю я фотошоп, Венечка. Все равно как петь под фонограмму.

— Не хочешь фотошоп — не надо! Давай так сфоткаемся, а? Сколько раз предлагал, а ты все отказываешься, — насупился он.

— Ладно, уговорил. Как только, так сразу. Надо запечатлеть момент, пока снова не наберу вес после инфекции.

— А-а-а… Вот в чем дело, — дошло до него. — А я-то думаю: чего ты такая бледная? Сочувствую. Могла бы объяснить Жоржсанд, отлежалась бы дома. Кстати, не ты одна. Мария Ивановна тоже заболела.

— А с ней что?

— Не знаю. На планерке сообщили. Вместо нее Любашу вызвали.

Любашей звали два года назад ушедшую на пенсию сотрудницу, которая появлялась в редакции по первому зову. Не столько ради лишней копейки, сколько чтобы пообщаться, отвлечься от домашних хлопот. Всю жизнь проработала в больших коллективах — в редакциях газет, на радио, телевидении. И на пенсию не хотела уходить, да дети настояли. Стыдно, мол, перед знакомыми — будто они не в состоянии обеспечить мать.

— Это хорошо, — кивнула Катя и задумалась.

Выходит, не одну ее задело продолжение истории многолетней давности. Чисто по-человечески Марии Ивановне можно было только посочувствовать. Добрая она женщина, сердобольная. А тут такую рану разбередили. Да еще выяснилось, что сама неправа в отношении людей, которых винила в смерти племянницы. Такое тяжело принять. Правда, как и простить.

— Жоржсанд на месте? — поинтересовалась Катя.

— Была на месте. Я тут хотел спросить: ты когда материал про колонию собираешься сдавать?

— Сегодня. Прямо сейчас пойду и покажу.

— Я так и думал, потому и вернулся. Фотки тебе перекину, посмотришь, что подойдет.

— Хорошо. Только никуда не уходи. Я постараюсь быстро поговорить с Евгенией Александровной, — спрятав в шкаф курточку, включила она компьютер.

— А ты чего без шубы в такую холодрыгу?

— Моль съела, — как отрезала она, дав понять, что разговор окончен. — Все, Веня, не отвлекай. Дел много…

Периодически впадая в сонное забытье, субботу и воскресенье Вадим провел в номере. Даже в ресторан при отеле не спускался. Заказывал еду, когда чувство голода становилось нестерпимым. Затем щелкал пультом телевизора и снова засыпал. Сон был спасением, и он это понимал. Иначе мыслительный процесс обязательно довел бы его до очередного падения в бездну. В баре было достаточно спиртного.

В понедельник около пяти утра он раскрыл глаза, выключил продолжавший бубнить телевизор, прислушался к себе и понял: с ним все в порядке. И выспался на неделю вперед.

Встав с кровати, потянулся и, разминая шею, подошел к окну: сонный город тоже просыпался. Пока еще полупустые магистрали, редкие машины и фигурки людей, ярко светящаяся реклама. Через пару часов все кардинально изменится: посветлеет, появятся пробки, толпы спешащего на работу люда.

Повернувшись, Вадим окинул взглядом номер. В выходные он так и не дал горничной прибраться. Раздосадованно вздохнув, он разобрал дорожную сумку, аккуратно разложил в шкафу вещи и приступил к зарядке.

«Что там у меня на сегодня? — вспоминал он, отсчитывая количество отжиманий. — Пять, шесть, семь… Вступление в права основного владельца „Моденмедикал“, знакомство с персоналом. Звучит официально, хотя на самом деле всех давно знаю. К девяти утра прибудут юрист с Хильдой — хорошо хоть не рассказал ей, что не летал в Минск… Восемь, девять… Лишнего она не спросит, но неловкость появится: остался во Франкфурте и не навестил… А так позвонил, сказал, что вернулся, справился о самочувствии… Десять, одиннадцать… Что там дальше? Вместе с Хильдой заехать в офис UAA Electronics, где будут обсуждаться завтрашние похороны Флемакса. Правильно, что все расходы корпорация взяла на себя. Мартин это заслужил… Двенадцать, тринадцать, четырнадцать… Пожалуй, хватит на сегодня, не стоит перегружаться, — решил Вадим, перевернулся на ковровом покрытии, потянулся, расслабился, потянулся, снова расслабился. — Сейчас в бассейн, на завтрак и на свежий воздух. Пройдусь в офис пешком. Полчаса, больше не займет, — прикинул он. — Не зря Мартин любил ходить на работу, в этом что-то есть. Настраиваешься на дело, ни о чем другом не думаешь… Как все рассказать маме? Ладно, потом…»

Неожиданно зазвонил мобильник.

«Кто это в такую рань? — с удивлением взял он трубку. — Мама? Что-то случилось?» — тут же обдало его холодной волной.

— Вадик! Вадик, что ж это такое происходит? — даже не поздоровавшись, запричитала та. — Не успела я проснуться, как… как… Галя только что зашла к тебе в квартиру, а там… там… — дрожал ее голос.

— Что там? — начиная догадываться, что же такое обнаружила в его жилище Галина Петровна, спросил он спокойно, сетуя при этом на себя, что не подумал и не предусмотрел такую ситуацию. Надо было попросить Галину Петровну не приходить в квартиру, пока он не вернется. — Там… Там нет Катиных вещей… — растерянно сообщила Нина Георгиевна. — И ее самой нет…

— Я знаю. Ну и что из того?

— Как это — что из того?

— «Что из того» означает, что мы расстались, — беспристрастно пояснил Вадим.

— Когда? — опустошенно выдохнула Нина Георгиевна.

— По всей видимости, еще в пятницу. Именно поэтому я и не прилетел в субботу. Прости, не хотел тебя расстраивать.

— Но почему? Катя такая хорошая…

— Наверное, именно поэтому. Она слишком хороша для меня, — перебил он ее. — Или — я для нее. Что, по сути, ничего не меняет: мы расстались — и точка. Придется с этим смириться, — добавил он чуть мягче. — А теперь слушай меня внимательно: прямо сейчас идешь к аптечке, берешь таблетки по списку, принимаешь, запиваешь водой… Давай, я жду…

— Вадим, какие сейчас таблетки?..

— Мама, ты идешь к аптечке и берешь лекарства, — чуть жестче повторил сын. — Мне и без того хватает проблем: завтра — похороны Мартина. И я не хочу по возвращении заняться тем же дома.

— Ну хорошо, хорошо, — послушно согласилась Нина Георгиевна. Какое-то время в трубке был слышен шорох, затем шум воды. — Все, выпила. Вадик, так что же такое случилось?

— О том, что случилось, я расскажу тебе, когда приеду. Всю правду, обещаю. А теперь опять слушай меня внимательно: ты ничего не пытаешься выяснять сама и ни в коем случае не звонишь Кате. Обещаешь? — строго спросил он.

— Обещаю, — только и смогла вымолвить бедная женщина.

— Вот и хорошо. Вечером позвоню.

Закончив разговор, он полистал меню, нашел нужный номер и послал вызов.

— Галина Петровна? Доброе утро.

— Доброе утро, Вадим. Я тут прибираться начала…

— Галина Петровна, зачем вы сообщили матери, что… В общем, вы сами знаете, что, — строго произнес он. — Вам разве ничего не известно о ее здоровье?

— Я… — растерялась женщина. — Я в квартиру зашла, а она пустая, никого нет. И вещей Катеньки нет, — стала она оправдываться. — Вас не хотела беспокоить, набрала, не подумав, номер Нины.

— Так вот, отныне и навсегда: что бы вы ни увидели в моей квартире, чему бы ни удивились, что бы вас ни взволновало — сначала будете думать и говорить об этом со мной и только со мной. Иначе нам придется расстаться. Вы все поняли?

— Все.

— Екатерина Александровна ничего не оставила?

— Ничего… Вот только записка смятая под столом в кабинете… — растерянно пробормотала женщина. — Наверное, Катя писала.

Последовала долгая пауза.

— Вы ее читали?… Понятно, — сказал Вадим после затянувшегося молчания. — Значит, так. Сейчас вы закрываете квартиру, сдаете ее на сигнализацию и отправляетесь к Нине Георгиевне. Это первое, — холодно отчеканил он. — Второе. Никаких разговоров о Екатерине Александровне и обо мне. Более того, ни в коем случае не поддерживать с мамой эту тему. И третье: я вернусь в среду. До момента, пока не позвоню, что прилетел, и не приеду, вы не должны оставлять маму одну. Вам все ясно, Галина Петровна?

— Хорошо, Вадим Сергеевич, — испуганно согласилась женщина.

Честно говоря, по имени-отчеству она назвала его первый раз в жизни. Познакомились ведь давно, когда тот был подростком. Воспитанный, культурный мальчик, сын профессора, шестидесятилетие которого отмечали у нее в ресторане. И с женой за время подготовки торжества сложились приятельские отношения.

Подругами они стали гораздо позже, когда у обеих, с разницей в пару месяцев, умерли мужья: сначала у Галины Петровны, затем у Нины Георгиевны. Пережитое горе сблизило окончательно. С тех пор они практически не расставались.

— Я на вас надеюсь, тетя Галя, — неожиданно добавил Вадим с болью в голосе.

— Да, Вадик, конечно. Я прямо сейчас еду на Пулихова, — спохватилась та.

— Спасибо, — только и смог выдавить он.

Опустившись в кресло, он крепко сжал в руке телефон, изо всех сил сомкнул веки и подумал:

«Ну вот и все…»

— Катя, ты сошла с ума? — прочитав текст, Камолова сдвинула на лоб очки и внимательно посмотрела на Проскурину. — Ты хочешь, чтобы мы это напечатали? Я согласна, такие личности, как профессор Ладышев, имеют право на увековечение памяти — на мемориальных досках. Пусть даже улицу назовут его именем, я не против. Но как это связано с сегодняшним днем? Рейтинга такая публикация нам не добавит. Кроме лично тебя и еще пары человек, кого взволнует судьба этого человека? В обществе мало проблем, что ли? Материал из колонии — это да, это актуально. Можно сказать, эксклюзив. Но какое отношение «ВСЗ» имеет к тому, что было напечатано много лет назад в маленькой газетенке, которой, к слову, давно нет? Молодая неопытная журналистка допустила ошибку, которая, возможно, и стала косвенной причиной чьей-то смерти. Почему именно в «ВСЗ» должно выйти опровержение того, к чему мы не имеем ни малейшего отношения? — в недоумении повысила она голос.

— Имеем. Потому что эта журналистка сейчас работает здесь. Потому что из молодой и неопытной она превратилась в матерую, получила известность. И теперь она хочет исправить давнюю ошибку, — опустив глаза, тем не менее стояла на своем Проскурина.

— Вот именно! Свою, личную ошибку! Катя, что с тобой? Прежде ты никогда не путала личные проблемы с делом!

— Я и сейчас не путаю. Но есть профессиональная ответственность. И еще совесть, которая не атрофировалась даже под грудой заказных статей или валом третьестепенных событий, которые приходится освещать. Поймите, здесь судьба человека, личности с большой буквы. Люди, которым я поломала жизнь.

Жоржсанд нахмурилась и свела брови.

— То есть ты хочешь сказать…

— Я хочу сказать, что для меня сейчас это крайне важно. Можно сказать, вопрос жизни и смерти. Как журналистки.

Камолова сняла очки, положила их на стол, встала, сложив руки на груди, подошла к окну комнаты совещаний. С минуту так постояв, она вдруг резко развернулась и схватила листы с распечатанным текстом.

— Ты понимаешь, что все это чушь?! Вот это все! — подняла она их вверх и бросила на стол.

Соскользнув, те веером упали на пол.

— И что значит вопрос «жизни и смерти»? Это всего лишь твоя работа, которая не терпит ни сентиментальности, ни чрезмерных сюсюканий, ни слез! Как и глубоко личных переживаний, понимаешь? Да кому какое дело, что там у тебя на душе? Хочешь покаяться — сходи в церковь, поставь свечку! Ведь если это появится в печати… — едва не задохнулась она от негодования. — Неужели ты не понимаешь, что угробишь себя как журналистку?!

— Журналист, как и доктор, не имеет права на ошибку. Но, если уж так случилось, надо ее признать, сделать все возможное, чтобы…

— Да будь же честна сама с собой! Ничего, ни-че-го, — повторила она по слогам, — ты уже не исправишь! После того как прошло столько лет, это не имеет смысла! Или ты окончательно решила поставить крест на своей карьере, на своей репутации?

— Именно ради своей репутации я должна это сделать, — стояла на своем Катя, хотя внутри, если честно, появилась растерянность.

Почему-то она была убеждена, что Камолова поймет ее, как никто другой.

— Н-да-а-а… — разочарованно протянула главный редактор. — Я-то надеялась, что отпуск пойдет тебе на пользу. Ошиблась.

— Нет, не ошиблись. За эти месяцы я многое поняла: все, что с нами происходит, не просто так. Это испытания, через которые мы обязательно должны пройти на пути к счастью. За все в жизни надо платить, за все рано или поздно придется держать ответ. Особенно за причиненное кому-то горе. Это бумеранг, который обязательно вернется и попадет в самое больное место!

— …Ну что ж. Мне все понятно… — после долгого молчания многозначительно вздохнула Евгения Александровна. — Значит, так: материал из колонии дадим в завтрашний номер. Можно считать его заданием редакции, и ты с ним справилась. Второе. Так и быть, статью о профессоре Ладышеве можешь разместить в своем блоге на редакционном сайте. Мы изучим реакцию читателей и, возможно, опубликуем ее ко Дню медработника. При одном условии: ты уберешь личностные моменты. Никаких опровержений! — показала она взглядом в сторону разбросанных листов. — Я не мать Тереза, а главный редактор, и буду заботиться исключительно об интересах газеты, — как отрезала она.

— Жаль, что мы с вами перестали понимать друг друга, — проглотила обиду Катя. — Извините, Евгения Александровна, но в таком случае… я не вижу смысла в дальнейшей работе. Я ухожу.

— А вот этим пугать меня во второй раз не стоит. Пожалуйста. Пиши заявление и неси в отдел кадров. Останавливать больше не буду, — дав понять, что разговор окончен, направилась к двери Жоржсанд.

Посмотрев ей вслед, Катя молча собрала с пола разбросанные распечатки.

«Вот и финальный аккорд попытки „начнем жизнь сначала“, — грустно усмехнулась она. — От вновь начатой жизни ничего не осталось. Ну что ж… Будем считать попытку номер два переходным периодом. И уместилась она ровно в три месяца…»

Ни словом не обмолвившись о разговоре с главным редактором, она отобрала с Венечкой несколько фотографий, переслала Любаше на вычитку статью о колонии и, как мышка, затаилась в своем углу. Надо было все обдумать, собрать вещи, которых на сей раз скопилось немного, написать заявление, дождаться минуты, чтобы незаметно положить его в папку к кадровикам, и так же незаметно исчезнуть.

К счастью, ее почти никто не тревожил. Все привыкли: если Проскурина спряталась в своем уголочке за шкафами да стеллажами, значит, работает и лучше ее не беспокоить. Золотое перо редакции, как никак.

Вот только знали бы они, чем она занималась на сей раз: чистила ящики стола, компьютер, что-то перекачивала на флэшку. Даже создала для этого папку «Былое». Хотела добавить «…и думы», но остановила себя. Зачем? Думать об этом она и так будет до конца жизни. Но обратного пути нет — эта страница для нее перевернута. Навсегда.

Наверное, внутренне она давно была готова уйти, но всегда что-то останавливало, не позволяло сделать решительный шаг. История с профессором Ладышевым и разговор с Жоржсанд оказались теми последними песчинками, которые склонили чашу весов в пользу расставания с некогда любимым делом.

Прав Вадим: Катя давно переросла свою газету. Ей давно стало неинтересно то, чем она занимается, более того, ее это тяготило. Но вот признаться в этом себе не хватало духу. В силу ответственности тянула взваленный когда-то груз и не задумывалась, почему он становится все тяжелее.

Статьи, заметки, репортажи, колонки, блоги, газетные полосы, презентации, тусовки, интервью, снова статьи… Ноша все тяжелела, сгибала все ниже, двигаться с ней вперед было уже невозможно. Она и не заметила, когда остановилась. Видно, хотела лишь перевести дух, но сдвинуться с места, чтобы идти дальше, уже не смогла. Так и стояла, не отдавая себе отчета в том, что пригвоздившее к земле бремя продолжает увеличиваться в размерах. Как свалка мусора, которой всегда мало отведенного места. Завоевывая пространство, она растет сначала вверх, затем вширь, и метр за метром погребает под собой благую идею, когда-то породившую ее на свет.

Вот так и Катя, выбрав журналистику, поначалу с энтузиазмом хваталась за любую тему: все казалось важным, заслуживающим внимания. Но незаметно для себя потеряла изначальную цель и стала невольной пленницей даже не журналистики, а рутины, так как писала много. И пусть она изо всех сил пыталась сохранить индивидуальность, делать это с каждым днем становилось все труднее, внутри что-то стало атрофироваться: если нет движения вперед — нет и жизни.

«Неужели рано или поздно всех ждет один и тот же финал? — неожиданно пришло ей в голову. — Или все-таки есть люди, которые не просто преданы своей профессии, не просто тянут лямку, а остаются неисправимыми энтузиастами до конца дней и при этом чувствуют себя счастливыми? Как им это удается?» — задумалась она.

Ответ был прост и сложен. Главное, казалось бы, лежало на поверхности они изначально выбрали правильный путь. Однако и здесь есть свои секреты. Нельзя жить одним только делом. Надо периодически отключаться от него, абстрагироваться, чтобы не зациклиться, не разучиться смотреть на мир свежим, незамыленным взглядом. Что-то должно идти параллельно. Примеров-подтверждений тому полно: академик в свободное время с удовольствием копается в теплице, банкир выращивает орхидеи, директор завода возится с внуками.

«Еще есть семья, дети… Семья вроде и у меня была, без детей, правда. И все же одной семьи для счастья мало, — продолжал анализировать мозг, не утруждая себя другим — механическими действиям на компьютере: выделить, скопировать, вставить. — И что такое счастье? Оно может длиться мгновение, а может растянуться на всю жизнь. Этакий миг бесконечности. У кого-то этот миг ярче, у кого-то тускнее. Как звезды. Одна упала, но ее никто и не заметил, а другая пролетела по небу яркой кометой, ею восторгались, даже желание успели загадать. В чем между ними разница? В яркости, это понятно. Но ведь можно отражать свет, а можно его излучать. В чем источник этого излучения? А ведь это любовь! — осенило ее. — Только она. Как путеводный свет в бесконечности времени и пространства… Любовь и есть миг бесконечности…»

«Бесконечность любви, бесконечность печали. Бесконечная нежность, которой не знали, — тут же родились у нее строки. — …Н-да, занесло меня!» — Катя тряхнула головой, откинулась к спинке кресла и взглянула на часы.

То-то еще надумается до конца дня — торопиться ей сегодня некуда. Разве что вечером навестить отца в кардиоцентре, куда его сегодня перевезли. Со слов Арины Ивановны, даже для нее это стало сюрпризом. Если честно, она и сама об этом подумывала, так как кардиоотделение в ее больнице не шло ни в какое сравнение с республиканским центром. Но не успела она с кем-то поговорить, как вопрос решился сам собой: транспортировка, двухместная палата, максимум обследований в первый же день. Для родной медицины повышенное внимание к рядовому пациенту совсем нетипично. Она даже поинтересовалась, не имеет ли Катя к этому отношения.

Нет, не имеет. Но кто мог быть к этому причастен, знала наверняка: только Вадим с его связями и знакомствами. Что ни говори, а сердце у него доброе. Оставалось только мысленно его поблагодарить. Других возможностей не было.

Если считать с вечера пятницы, Катя не слышала его голоса больше трех суток, не видела почти неделю. Целая вечность, которая волей судьбы стала самой счастливой и самой несчастной в ее жизни. Понять, что любит, и тут же потерять свою любовь! Она даже не успела до конца это осознать, надышаться нежданно свалившимся счастьем, не успела им насладиться!

Странное дело, но она уже не чувствовала обиды на Вадима. Даже если он что-то спланировал заранее и в его отношении к ней не было ни капли искренности, а только игра, она ему благодарна. За любовь и свет этой любви, который ее спас, помог иначе взглянуть на жизнь. Словно зажгли в душе лампочку, и все сразу стало заметно: плохое, хорошее, ненужное и то, чему следует научиться. И бесконечное падение в бездну, какими порой казались последние три дня, ее не пугало: что-то неведомое хранило ее, не позволяло достичь дна — раз за разом подхватывало на лету, опять возвращало к краю, заставляло трезво мыслить, оценивать ситуацию, убеждало жить. Но уже без него, без Вадима. Потому что их навсегда разлучило прошлое — пропасть, которую они не смогут преодолеть.

Стоило ковырнуть в душе больную рану, как на глаза навернулись слезы, а сердце вновь зашлось от невыносимой тоски.

«Как же больно! И как же это вынести, кто бы подсказал, — едва не застонала она. — Может, попробовать излить свою боль, записать? Говорят, иногда помогает…»

«Как же больно! — набрала она на клавиатуре и вытерла ладошкой бегущую по щеке слезу. — Как же невыносимо больно терять то, что свалилось тебе с небес, озарило мир ярким светом! Прости меня, моя Любовь, ты ошиблась. Не ту выбрала… Я отпускаю тебя туда, откуда ты пришла… В бесконечность… Спасибо тебе за твой миг… На свете обязательно найдутся двое, которых ты сделаешь счастливыми, для которых твой миг бесконечности растянется на всю жизнь. Прости меня, моя Любовь…» — написала она и остановилась.

Легче, увы, не стало. Скорее, наоборот. Слезы потекли без остановки, еще чуть-чуть — и она заплачет навзрыд.

«Нельзя! — Катя промокнула салфеткой глаза, несколько раз глубоко вдохнула, выдохнула. — Держаться! Никто ничего не должен заметить. Сяду в машину — наревусь вдоволь… Вот только что теперь делать с этой болью?» — окинула она взглядом текст на мониторе.

Сработала привычка: если что-то написано, следует сохранить — вдруг пригодится?

«Надо как-то переключиться, до конца дня успеть отредактировать текст о Ладышевых и разместить в блоге», — вернула она себя в реальность.

Времени это заняло не так уж много. Помогло выработанное годами отношение к делу: выдерживать стилистику, править по ходу обнаруженные компьютером ошибки.

Часы показывали без пятнадцати шесть, когда она поняла, что пора закругляться. Последний рабочий день подошел к концу. К тому же нестерпимо хотелось есть и спать, к чему она уже стала привыкать.

Оставалось вывести на печать заявление об увольнении и положить его в папку на подпись. Она специально не сделала этого раньше: не хотела, чтобы кто-то случайно прочитал и стал приставать с расспросами. А так — ушла и ушла. Как и не было.

Расписавшись в заявлении, Катя закрыла опустевшие рабочие папки и заглянула в содержимое флэшки. Внутренний голос подсказывал: что-то не так, упустила что-то важное. Ах да, есть одно «но»!

Жоржсанд позволила ей разместить статью в блоге, но по опыту Катя знала, что с уходом журналиста его блог автоматически закрывается. И в чем тогда смысл? Ей ведь надо, чтобы текст прочитало как можно больше пользователей сети.

Самый простой вариант — перепостить его в «ЖЖ». Но туда, честно говоря, последнее время она и сама редко заглядывала: для общения и самовыражения хватало рабочего сайта. Надо подумать… А что, если отправить ссылку на блог и «ЖЖ» всем зарегистрированным подписчикам интернет-версии газеты и друзьям в соцсетях? Даже если завтра утром удалят блог, останется адрес «Живого журнала». Там можно сделать пометку: данная статья — последний материал журналистки Проскуриной. Публикация в свободном доступе, и автор не возражает, если она увидит свет в любом другом СМИ… Но если уж идти по такому пути, то обязательно надо дать и опровержение. Тем более что оно написано.

Воодушевившись идеей, Катя вновь подключилась к Интернету. Спустя полчаса все было сделано: ссылки автоматически стали расходиться по зарегистрированным адресам. Теперь, даже если она выключит свой компьютер, начатое завершит основной сервер. Можно со спокойной совестью ехать к отцу в кардиоцентр.

Хотя нет… Надо поставить финальную точку — отправить одну из ссылок на адрес Ладышева. А с ней — и письмо о своей боли, попросить прощения и проститься навсегда. Ведь он и есть ее Любовь…

Найдя адрес, Катя прикрепила к посланию последний написанный файл, на несколько секунд задумалась, зажмурила глаза и решительно нажала ввод. Спустя секунду на мониторе появился отчет об отправке.

«Вот теперь все… Теперь финал…»

Почувствовав полное опустошение, она выключила компьютер, набросила на плечи куртку, прихватила сумку с вещами и, не оглядываясь, поспешила к выходу…

— Добрый день, я прилетел, — пройдя паспортный контроль, Вадим набрал номер Галины Петровны. — Как там мама? Почему у нее телефон отключен?

За два последних дня у них установились особо доверительные отношения. То ли повинуясь приказу, то ли по собственной воле женщина сообщала ему о каждом шаге матери: как спала, какое давление, какое настроение, чем занималась, о чем говорили, какую тему удалось благополучно обойти. За это истерзанный переживаниями Ладышев был ей безмерно благодарен. Во всяком случае, хотя бы за одно он был спокоен: с самым дорогим человеком все в порядке.

Правда, он предполагал, что после обещанного разговора все могло измениться к худшему. Уж слишком быстро мать успела привязаться к Кате. И в том была его вина.

— Нина спит, — едва слышно ответила Галина Петровна. — А телефон я отключила по ее просьбе. И домашний тоже.

— Что-то случилось? — насторожился Вадим. — Мама никогда не спит днем.

— Я ей всяких капель успокаивающих накапала, вот и спит. Ой, Вадим Сергеевич, прямо не знаю, как вам все рассказать, — зашептала она в трубку. — После того как она прочитала статью, заплакала и плачет не переставая. А тут еще люди стали звонить: знакомые и незнакомые. И на мобильный, и на домашний. Кто со словами сочувствия, кто со словами поддержки, что наконец-то правда восторжествовала. Из газеты попросили дать комментарии к статье.

— Что за статья? — напрягся Вадим. — Подробнее можно?

— Статья о Сергее Николаевиче. Сегодня вышла. А разве вы не знаете?

— Нет, в первый раз слышу. И что там?

— Там… Ну как вам сказать? Лучше самому прочитать…

— Хоть кратко можете пересказать?

— Ну… О Сергее Николаевиче много хорошего сказано, о его жизненном пути, достижениях, преданности профессии. О любви, о том, как после смерти мужа Нина Георгиевна продолжает его любить, хранит память, ходит по кабинетам чиновников, пытается пробить установку мемориальной доски, — Галина Петровна замялась.

— А еще? — не утерпел Вадим.

— О том, что его погубило… Вся правда. В общем… В общем, статью Екатерина Проскурина написала. В девичестве… Секундочку… — в трубке послушался шелест страниц. — В девичестве Евсеева.

— Какая газета?

— «ВСЗ». Нина на нее подписку с февраля оформила, а пока каждый номер по утрам покупала, когда Кельвина выгуливала. Или меня просила. Вот я и купила сегодня на беду, — сокрушенно вздохнула женщина. — Кто мог подумать, что статью, от которой умер Сергей Николаевич, написала Катя? Такая милая молодая женщина, добрая, умная, справедливая. И допустила такую ошибку. Очень переживает теперь.

— Раньше надо было переживать, — заметив свой чемодан на ленте транспортера, буркнул Вадим.

Неожиданная новость ввела его в полное смятение, а четко выстроенная линия поведения в отношении Проскуриной в одну минуту сломалась.

«Забыть. Вырвать с корнем все, что с ней связывало. Никаких воспоминаний!» — безостановочно повторял он себе два дня подряд. Что-то даже стало получаться. Во всяком случае, за вчерашний день, наполненный траурными мероприятиями, он не так часто вспоминал о Кате.

Зато сегодня проснулся с мыслями о ней, о матери. В самолете только и думал о том, как преподнести ей правду о Кате. Но так ничего и не придумал. И вот сюрприз. Разве он мог предвидеть, что Проскурина напишет новую статью? Зачем она опять вмешивается в их жизнь? Кто ее просил?!

— Галина Петровна, не отходите от мамы ни на минуту. Если что — немедленно вызывайте «скорую». Я заеду домой и сразу к вам, — проходя мимо таможенника, посмотрел на часы. — Буду максимум через час.

Глянув на до предела напряженное лицо мужчины, услышав обрывок фразы и жесткий тон разговора по телефону, таможенник, сделавший было шаг навстречу, непроизвольно отступил назад. Зачем задавать глупые вопросы: откуда прилетел, что везет? И без того заметно, что добропорядочный гражданин, у которого возникли проблемы. Таможенники тоже люди.

— Добрый день, Вадим Сергеевич, — поздоровался дожидавшийся шефа в толпе встречающих Поляченко. — Как долетели?

— Добрый. Нормально, — коротко ответил тот и, отпустив ручку чемодана на колесиках, окинул взглядом зал прилета. — Где здесь газетный киоск, не знаешь? — спросил он.

— Не нужен вам киоск, — опустил глаза Андрей Леонидович. — Я «ВСЗ» из офиса забрал, знал, что захотите прочитать. В машине лежит.

— Тогда пошли. Чего стоим? — подхватил чемодан Ладышев.

«МИГ БЕСКОНЕЧНОСТИ ЛЮБВИ…» — выхватил взгляд знакомую фразу-заголовок.

Однажды он уже слышал ее от отца, когда тот пытался отговорить его от встреч с Гаркалиной.

«Что он тогда еще сказал? „…Когда-нибудь ты поймешь разницу между мигом влюбленности и мигом любви…“», — вспомнил он.

«Ладно, с этим разберемся… Что там дальше?» — вернулся он к двум газетным страницам.

Биографическая справка, в которой подробно указаны звания, регалии отца. Три фотографии. На первой — смеющийся молодой человек, очень похожий на Вадима, в белом халате поверх гимнастерки, на фоне палатки с красным крестом. На второй — зрелый, сурового вида мужчина, все в том же белом халате, но уже за институтской кафедрой. И, наконец, любимая мамина фотография: счастливое семейство втроем.

«Где она ее взяла? Кто позволил? — ревниво отреагировал он, чувствуя нарастающее раздражение. — Это семейная реликвия!»

«…Дом в глубине улицы Пулихова, уютная квартира, порядок и тишина. Кабинет, стол, настольная лампа, научная библиотека — немые свидетели радостей, горестей, сомнений, трудов человека, к имени которого по сей день с почитанием относятся в медицинском мире.

Сергей Николаевич Ладышев — военно-полевой хирург, фронтовик, профессор. Любящий муж, отец. Человек-глыба, человек-легенда. И его супруга — Нина Георгиевна Ладышева, светлая и удивительная женщина, общение с которой еще раз убеждает: настоящая любовь не имеет временных рамок и возрастных границ…» — прочитал он вступление и, не отвлекаясь больше на мысленные комментарии, продолжил:

«…— Нина Георгиевна, вы помните, как познакомились с Сергеем Николаевичем?

— Очень хорошо помню. Я тогда была совсем маленькой девочкой, — листаем мы семейный альбом со старыми черно-белыми фотографиями. — Когда в Москве арестовали моего отца — сотрудника МИДа и известного переводчика, мы с мамой гостили в семье ее брата, хирурга-травматолога, который после войны осел в Минске. Он убедил маму не возвращаться домой и, конечно же, рисковал, приютив нас у себя. Как рисковали и все те, кто был вхож в его дом. Я тогда мало что понимала, была болезненной, плаксивой девочкой и хлопот родным доставляла немало.

Однажды у меня разболелся живот. Подозревая аппендицит, дядя решил проконсультироваться у коллеги. Стоило его увидеть, как я сразу перестала хныкать. Уж не знаю, что меня тогда так впечатлило: то ли голос, то ли то, что доктор был в форме, при этом необыкновенно красив и подтянут. Сергей Николаевич тогда служил в военном госпитале.

Аппендицит он исключил и посоветовал родным посадить меня на диету. Спустя несколько дней боли прошли, а доктор стал захаживать в гости. Все сразу отметили, что в его присутствии я меняюсь до неузнаваемости: не капризничаю, становлюсь послушной. Скорее всего, мне не хватало отца, и я выбрала среди окружающих этакий его „заменитель“.

Пришло время идти в школу. На семейном совете в присутствии доктора у меня в шутку спросили, с кем я хочу пойти первый раз в первый класс. Не задумываясь, я по-детски искренне ответила: с дядей Сережей, потому что я его люблю. Все посмеялись, но пожелание выполнили. Вот так и отвел он меня за руку в страну знаний.

Вскоре выпустили папу. Он приехал в Минск, устроился на работу, ему выделили комнату, и мы съехали от дяди. Отец вернулся, но я сильно скучала по Сергею Николаевичу: постоянно упоминала его имя в разговорах, бегала в гости к дяде по поводу и без в надежде, что Сергей Николаевич заглянет к нему на дружеский огонек и нам удастся пообщаться. Моя детская привязанность стала раздражать родителей, и они решили со мой поговорить довольно жестко. Девочке так вести себя непозволительно, тем более если есть отец. В общем, так получилось, что я не видела любимого доктора до самого окончания школы и поступления в институт…»

Нина Георгиевна улыбнулась, закрыла один альбом и открыла следующий.

«Здесь я студентка иняза, — показала она на фотографию улыбающейся слегка полноватой девушки. — Я была пухленькой от природы. Не толстой, а пухленькой. Как выяснилось позже, Сергею Николаевичу всегда нравились именно такие женщины. Когда, спустя годы, мы встретились на юбилее у дяди, я так обрадовалась! Ведь все это время я продолжала тайно скучать по „дяде Сереже“. Он тоже обрадовался, не сводил с меня глаз и вдруг признался, что, повзрослев, я стала похожа на его первую жену. Ее звали Мартина, но она всем представлялась Мартой. Она была дочерью одного из командиров латышских стрелков и служила в том же госпитале, что и Сергей Николаевич. Марта погибла накануне праздника Победы на последнем месяце беременности. Он ее очень любил, продолжал любить, потому так больше и не женился. В День Победы постоянно навещал ее могилу в Калининграде. Кстати, как позже выяснилось, моя бабушка и мама Марты вместе учились в Смольном.

Загадка природы, но я действительно оказалась на нее похожа. Вот, смотрите, — с улыбкой протягивает она мне две фотографии, на которых, на первый взгляд, снята одна и та же женщина. — Я даже косы на голове укладывала так, как она: веночком. Сын до сих пор не знает, что на одной из фотографий вовсе не я».

«Что-то слышал о Марте, но фотографии… Не помню… — удивленно оторвался от чтения Вадим, потянулся в карман за сигаретами, но тут же себя остановил: — Нельзя в чужой машине».

— Курите, — тут же отреагировал Андрей Леонидович, отбросил на панели пепельницу и опустил стекло со стороны пассажира. — Курите, я все понимаю. Читать такое непросто.

Ладышев перевел на него благодарный взгляд, закурил и продолжил чтение.

«…Следующие пять лет мы изредка виделись все у того же дяди. Но я уже была не той девочкой, которая признается в своих чувствах. Жутко смущалась, стеснялась, мы почти не разговаривали. При этом я не переставала думать о нем и мучительно понимала всю нелепость ситуации: он годится мне в отцы. Тем не менее по собственной инициативе в институте я сделала упор на медицинскую тематику. Лелеяла надежду, что мои знания когда-нибудь ему пригодятся.

Так и случилось. Однажды меня вызвали в деканат и предложили перевести с немецкого цикл статей по полевой хирургии. Пояснили, что это нужно для докторской диссертации преподавателя мединститута Ладышева. Услышав фамилию, я едва в обморок не упала. Испуганно залепетала, что не справлюсь. Но никто и слушать не захотел.

Почти год я переводила статьи. Мы часто встречались с Сергеем Николаевичем для их обсуждения или у него в кабинете, или в парке Горького, который оба любили. Много общались, разговаривали о медицине, о жизни, о литературе. Шаг за шагом я раскрепощалась, отпускало внутреннее напряжение, в душе росло нечто другое — большое, чистое, светлое. Каждое случайное прикосновение словно пронзало током, отдавалось в сердце необыкновенной нежностью. Мне не хотелось расставаться, я желала одного: быть все время рядом. Как позже выяснилось, Сергея Николаевича обуревали те же чувства. Но мы еще год тщательно скрывали это друг от друга. И причиной тому была все та же разница в возрасте: ведь он вдвое старше.

Но однажды я не выдержала и, совершенно забыв о гордости, прямо на прогулке призналась ему в любви. Краснела от стыда, дрожала как осиновый лист. А он вдруг обнял, крепко прижал, поцеловал сначала в лоб, затем в губы и неожиданно попросил прощения за то, что мне пришлось признаться первой. Мол, он не имел на это морального права».

«Ничего себе! Впервые об этом слышу… Как же глубоко удалось Кате проникнуть маме в душу, если она решилась открыть ей такие тайны?» — опять с ревностью подумал Вадим.

«— Преклоняюсь перед вашей смелостью. Устои, воспитание того времени… Даже в наши дни как-то не принято женщине первой признаваться в любви. Но ведь кто-то должен сделать первый шаг?

— Вот именно! — улыбается Нина Георгиевна. — Сергей Николаевич вряд ли бы на него решился, и я это понимала. В тот же вечер он сделал мне предложение. Естественно, близкие были в шоке. Мыслимо ли — разница в двадцать пять лет! К тому же он — друг семьи. Могу себе представить, что пришлось выслушать ему от моих родных. Мне же в очередной раз категорически запретили даже думать о нем и поставили перед выбором: или они, или „выживший из ума старик“. Это была пытка. Невыносимая. Любовь — не только большая ответственность, но и мужество. И мне тогда его не хватило.

Мы не виделись с Сергеем Николаевичем несколько месяцев, пока однажды, в начале зимы, не столкнулись в парке, все на той же дальней аллее, где признались друг другу в любви. Как выяснилось, надеясь на случайную встречу, мы ходили туда все эти месяцы, но не совпадали по времени.

После короткого разговора пошли к моему дому, я собрала вещи в чемоданчик, оставила родным записку и ушла. Вскоре стала Ладышевой, а ровно через девять месяцев у нас родился сын.

Я до сих пор с ужасом думаю: а если бы мы не встретились тогда на той аллее?

— А как родные?

— Смирились. Более того, мама взяла внука под свою опеку и позволила нам с головой уйти в науку. Сергей Николаевич защитил докторскую, возглавил кафедру, стал профессором, много оперировал. Я тоже защитилась, стала доцентом. Сын окончил школу с золотой медалью, пошел по стопам отца, поступил в мединститут.

Все вроде были счастливы. Но, увы, слишком многие не любят успешных людей. А уж если успешные люди бескомпромиссны, не терпят пустословия, лжи, непрофессионализма и говорят об этом прямо в глаза, что и делал Сергей Николаевич, недоброжелатели становятся врагами. Тайными. И выжидают удобного момента, чтобы нанести удар…»

Потянувшись за очередной сигаретой, Вадим быстро пробегал глазами текст. Практически все он знал, но и откровений хватало. К примеру, что родители страдали не меньше от того, что не могли найти с ним общий язык. А еще до него вдруг впервые дошло то, о чем твердила мать: они с отцом похожи не только внешне, но и внутренне. Почему он не понимал этого раньше?

«…Таким ударом для Сергея Николаевича явилась статья в одной газете, изобиловавшая подробностями, которые были известны узкому кругу лиц. Контекст — профессор Ладышев всеми силами выгораживает сына, виновного в смерти пациентки. На самом деле все было совершенно не так, что и доказала в последующем судебно-медицинская экспертиза. Но одной статьи оказалось достаточно, чтобы сердце мужа не выдержало.

Тысячи спасенных жизней, сотни учеников и последователей — и одна-единственная статья, в один миг погубившая уважаемого человека. Я не держу зла на журналистку, которая ее написала, я ее давно простила. Время все расставило по местам: Сергея Николаевича Ладышева помнят, почитают и уважают даже после смерти. Надеюсь, в скором времени решится вопрос об установке мемориальной доски на доме, где он жил и работал в последние годы. Мне в этом активно помогают энтузиасты, для которых фамилия Ладышев что-то значит: кого-то он вылечил, кого-то учил. А вот фамилии Евсеева я больше нигде не встречала. И даже если на сегодняшний день она стала известной журналисткой, вряд ли ей будет сопутствовать счастье. Посеяв однажды горе — горе и пожнешь. Если же несешь людям добро, даришь свет, надежду — они будут тебе благодарны, будут любить и помнить.

— Нина Георгиевна, вы счастливая женщина?

— Да. Потому что я знаю, что такое любовь, я люблю и, когда наступит мой час, уйду в мир иной с любовью в сердце.

Вот такая история любви. Вечной, бесконечной во времени и пространстве.

Из разговора с этой необыкновенной женщиной я открыла для себя удивительную истину: это не мы впускаем в себя любовь, не она нас настигает, поселяется в наших душах. Все с точностью до наоборот: это мы, блуждая, попадаем на ее территорию. Это особый мир, особое энергетическое поле: восторг, эйфория. Сами того не замечая, мы пытаемся ему соответствовать: стараемся быть лучше, учимся быть добрее. Дарим другим радость, счастье и сами становимся счастливыми. У любви много счастья, оно на каждом шагу, куда ни глянь. Но…

Люди так устроены, что быстро привыкают к хорошему, пресыщаются. Становится скучно, хочется чего-то нового, более впечатляющего. Они перестают ценить гостеприимство любви, перестают уважать ценности хозяйки. Кто-то уходит сам, кого-то выдворяет она. Остаются лишь самые преданные, они же — самые счастливые люди на свете. Именно им любовь открывает свой главный секрет, свою главную тайну — свой миг бесконечности…

P.S. Но история была бы незавершенной, если бы не еще одна правда, о которой я не имею права умолчать. И не только потому, что мне не позволяет этого внутренний кодекс журналиста, в котором честь и совесть — не пустые слова. Есть еще и суд человеческой совести.

А потому, как это ни тяжело, как ни прискорбно, но приходится признать: Екатерина Евсеева и Екатерина Проскурина — один и тот же человек.

Да, это я когда-то написала статью, причинившую людям такое горе. Это я, поддавшись эмоциям, нарушила основное правило журналистики и встала по одну сторону баррикад, совершенно забыв, что по другую сторону — тоже люди, и им тоже больно! Это я не проверила — хотя была обязана! — всю информацию. Оправдания — мол, пыталась, но не вышло — здесь не срабатывают. Потому что, выдвинув обвинение, я обязана была отследить историю до конца и в данном случае не только принести свои извинения, но и дать в печать опровержение.

Увы, я этого не сделала. И не только потому, что газета закрылась. Я элементарно на долгие годы об этом ЗАБЫЛА!!! До тех пор, пока волею судеб не познакомилась с семьей Ладышевых.

Мне стыдно и больно. У таких ошибок нет срока давности, как нет срока давности у причиненного кому-то горя. В этом вы правы, Нина Георгиевна. Простите меня… Простите и за то, что по неведению, без злого умысла я снова вмешалась в вашу жизнь.

Простите меня, Сергей Николаевич Ладышев. Я была целиком и полностью неправа. Вы были и остаетесь той редкой личностью, которые заслуживают памятника при жизни, а не обивания порогов кабинетов разного рода чиновников, чтобы в память о вас разрешили установить мемориальную доску. Простите за тех, кому вы не успели помочь. Очень надеюсь, что это сделали ваши ученики.

Простите за сломанную судьбу вашего сына. Ведь он расстался с профессией, о которой мечтал с детства, отчасти и по моей вине. Но он — достойный сын своих родителей, нашел в себе силы состояться на другом поприще, близком к медицине.

И спасибо вам всем за жизненный урок. Теперь мне есть с кого брать пример.

Этой публикацией я прощаюсь с „ВСЗ“, которая по-прежнему остается моей любимой газетой, прощаюсь с замечательным коллективом редакции, с читателями. Прощаюсь с журналистикой, которой отдала столько лет и которая мне так нравилась.

Решение это зрело давно, и вышеописанная история стала лишь последней каплей, которая помогла понять: пора уходить и начинать новую жизнь. Рано или поздно на пути каждого человека становится Его Величество Выбор. Я свой выбор сделала.

Спасибо всем, кто был со мной рядом.

Отдельное спасибо главному редактору, который решится опубликовать этот материал.

Ваша ЕКАТЕРИНА ПРОСКУРИНА».

Вадим дочитал до конца. Переполненный эмоциями, снова закурил и невидящим взглядом уставился в лобовое стекло. Думать о том, что сказать матери, больше не было надобности. Катя сделала это сама. Честно и открыто.

Почему же тогда так муторно на душе?

Неожиданно прямо в глаза ударил яркий солнечный свет: редкое явление для зимы. Взгляд сфокусировался — машина подъезжала к Сторожевке.

Остановившись у подъезда, Андрей Леонидович открыл багажник и достал чемодан.

— Спасибо, — перехватил ручку Ладышев и направился к ступенькам.

— Вас сегодня ждать в офисе? — осмелился уточнить Поляченко, не будучи уверенным, что шеф его услышал: понимал, что в состоянии, в котором он сейчас находился, слушать и слышать можно только себя.

— К концу дня буду… Передайте Зине, — тем не менее ответил он.

Попав в квартиру, Вадим разулся, отодвинул дверь встроенного шкафа, чтобы повесить одежду, и сразу наткнулся взглядом на шубу.

«Катя здесь?!» — мелькнула мысль, которой он не успел ни порадоваться, ни огорчиться.

Нет, ее здесь не было. Как не было ставших привычными перчаток на тумбочке, сумочки, шарфика… А шуба… этого стоило ожидать.

Вздохнув, первым делом он направился в кабинет. На столе поверх файла с какими-то распечатками лежала смятая записка.

«Как ты мог, Вадим??? Я тебе так верила!!! А ты все знал с самого начала…» — прочитал он и от неожиданности присел на стул.

«Что я знал? Что за чушь?» — не понял он и машинально скользнул взглядом по бумагам в файле.

«Проскурина Екатерина Александровна, девичья фамилия — Евсеева… — прочитал он знакомый до мелочей текст. — Трудовую деятельность начала студенткой четвертого курса в газете „Городские ведомости“»…

«Так вот оно что! — дошло до него. На душе сразу стало еще муторнее. — Она нашла бумаги Поляченко…»

«Как ты мог, Вадим???» — вернулся он к записке.

«Теперь в ее глазах я полный мерзавец, — с горечью подумал он, забросил руки за голову, откинулся к спинке кресла и закрыл глаза. — Кто после такого поверит, что до последнего не знал, кто она такая? Влюбился по уши и лишь затем узнал, в кого… И что теперь? — глухо застонал он. — Оправдываться, доказывать, что я сам не читал это досье до прошлой пятницы? Но какой смысл? Того, что было, уже не вернуть… — опустил он руки и машинально включил компьютер. — А ведь у нее сегодня день рождения… Подарок в чемодане… Нет. Надо как-то это пережить. Отболит. И встречаться не стоит. Пусть для нее все останется так, как она считает. Может, так будет легче, — вздохнул он. — Раз уж включил, придется почту просмотреть», — бросил он взгляд на засветившийся монитор.

Последний раз он заглядывал в почтовый ящик в понедельник днем, и за два дня там скопилось немало сообщений. Большая часть — обычная деловая переписка. Но было два личных письма, заслуживающих внимания. Одно пришло с адреса Зайца, другое — от Кати. Наверное, боясь себе в том признаться, Вадим его очень ждал. Он уже привык к переписке с ней, к ее сообщениям, к ее стихам….

Письмо от Андрея оказалось ни чем иным, как ссылкой на статью, которую он уже успел прочитать. Вадим прокрутил страницу до самого низа. Судя по комментариям, ее не просто читали и активно обсуждали. Кое-кто делился воспоминаниями о профессоре Ладышеве, кто-то его благодарил, кто-то рассуждал о журналистской этике, хвалил автора, а иные осуждали.

Глянув на часы, Ладышев решил оставить комментарии на потом и открыл наконец письмо от Кати. Кому на самом деле оно адресовано, на первый взгляд было непонятно.

«Как же больно… Как же невыносимо больно терять то, что свалилось тебе с небес, озарило мир ярким светом! Прости меня, моя Любовь, ты ошиблась. Не ту выбрала… Я отпускаю тебя туда, откуда ты пришла… В бесконечность… Спасибо тебе за твой миг…. На свете обязательно найдутся двое, которых ты сделаешь счастливыми, для которых твой миг бесконечности растянется на всю жизнь. Прости меня, моя Любовь…» — дочитал он.

«И меня прости», — прошептал Вадим…

Проведя очередное утро над унитазом, Катя не выдержала, включила молчавший вторые сутки телефон и позвонила Ольге. Арина Ивановна права. Она явно нездорова. Надо идти к доктору, потому что ей никак нельзя болеть, пока отец не встанет на ноги и не выпишется из больницы. Только бы все прошло хорошо! Отец — сильный, выкарабкается. Должен же прийти конец испытаниям, выпавшим на их голову! Сколько можно? Надо в это хоть из последних сил, но верить.

Вот только чем больна она? Нервы? Или все-таки это инфекция? Оля была почти подругой, с нее Катя и решила начать.

Выслушав ее, Оля назначила время на четыре часа дня — перед началом приема в медицинском центре, где консультировала по вечерам. И предупредила, что откладывать визит не стоит, так как она уходит в отпуск по случаю свадьбы.

Ничего откладывать Проскурина не собиралась: она сама устала от приступов рвоты по утрам, ноющего живота, валящей с ног слабости, сонливости по вечерам. К тому же чем еще ей было заняться? На работу уже не надо, к отцу тоже. Вчера она провела у него почти весь день, якобы в отгуле была. Даже телефон демонстративно отключила.

Отец вроде поверил, но все допытывался, отчего такая бледная да исхудавшая. И попросил сегодня не приезжать, не отпрашиваться с работы, спокойно отметить день рождения. О том, что работы теперь у нее нет и ей совсем не до веселья, Катя, понятное дело, ничего не сказала.

Она и сегодня телефон не включила — разговаривать ни с кем не хотелось. Наверняка тарабанят: кто поздравить, кто с вопросами после рассылки. Только зачем? Что сделано, то сделано. Лишь одно волновало: решится ли кто-нибудь опубликовать ее материал? На Камолову она уже не рассчитывала.

Закончив разговор с Ольгой, Катя глянула на дисплей. Оживший телефон моментально наполнился доставленными СМСками. Больше сорока штук. Поправив очки, она просмотрела список адресатов. Восемь сообщений пришло от Вени. А вот Вадим молчал, хотя в глубине души она надеялась, что он даст о себе знать. Все-таки день рождения…

«Позвони на Чкалова», — написала она ответ Потюне и снова отключила телефон.

Никому другому из адресатов ни отвечать, ни перезванивать желания не возникло.

Тут же раздался звонок.

— Привет, — невесело произнесла Катя, уверенная, что это Потюня.

— Катя! Катька, какая же ты умница, какая же ты молодчина!

— Генка, ты?

— Я. Привет! Рано утром прилетел, сразу тебя набрал, хотел с днем рождения поздравить. Но твой мобильный не отвечал. Зашел в Интернет — а там сразу несколько ссылок на твой блог! В общем, я бы блог так и так прочитал, я всегда тебя читаю, но то, что ты сделала!.. — едва не захлебнулся от восторга Вессенберг.

— А что я сделала? — недоуменно спросила Катя.

— Как что? Ты представляешь, какой это пиар-ход? Ты хотя бы понимаешь, что сделала себе имя? Да ты открой «ЖЖ», статистику посмотри. Я уверен, количество посещений зашкаливает!

— Какой пиар, Гена? Зачем он мне нужен, пиар? — непонимающе захлопала та ресницами.

— Как зачем? Какие деньги на популярности в сети можно зарабатывать, ты хотя бы знаешь? — не унимался собеседник.

— Какие деньги? При чем здесь деньги? — направившись в сторону кухни к ноутбуку, никак не могла она взять в толк.

— Ну ты даешь! Активные блогеры и ЖЖисты получают деньги от рекламных компаний! Технология проста как мир: среди энного количества постов, размещенных на их странице, не меньше десяти процентов — разные ссылки на другие сайты. Мол, меня впечатлило, впечатлитесь и вы! Хитрая такая реклама, многие о ней и не подозревают! Дальше дело техники: проследить, через кого тот или иной пользователь посетил ту или иную страницу. И денежки в кармане! Так что теперь главное — не останавливаться. Интересно писать ты умеешь, а несколько коротких постов в день для тебя — семечки. Здесь самое важное, как и в газете, — громкий заголовок. Да что мне тебя учить, сама все знаешь. Уверен, в твоей почте уже есть предложения по рекламе!

— Генка, ты с ума сошел? Я ненавижу рекламу! Особенно с некоторых пор! Ты ведь знаешь, почему! — раздраженно напомнила Катя, до которой наконец стало доходить, что к чему.

— А ты не горячись, ты успокойся, послушай меня и подумай. Все прекрасно знают, что журналисты — люди циничные, никаких порывов и эмоций — один голый расчет. Стыд вообще не свойствен нашей профессии. И все прекрасно понимают, на что их «подписывают». Я общаюсь Интернете кое с кем из ваших журналистов, просматриваю иногда вашу периодику: да, есть неплохие, умные ребята. Но когда им говорят, что нужно повосторгаться очередным достижением экономики, они высокопрофессионально восторгаются. А затем сами же над собой издеваются в узком кругу. Профессиональный цинизм. Толстокожесть, которая нарабатывается с годами. Это поначалу мы все белые, честные и пушистые. И очень страдаем, когда чья-то судьба из-за неверно сказанного слова катится под откос. До тех пор, пока не научимся рассматривать профессию как средство зарабатывания денег. Как правило, после восьмидесяти лет профессиональной практики журналист уже просто не обращает внимания на такие мелочи. Так что у тебя всего лишь запоздалая ломка.

— А как же совесть? Она что, тоже «ломается»?

— Катя, да повзрослей же наконец! Сколько можно быть белой вороной? Суд совести для журналиста противоестествен. Не зря нашу профессию называют второй древнейшей. И ты придумала гениальный ход!

— Какой ход?

— Как зарабатывать деньги! Ты показала, что не такая, как все. Теперь для обывателей ты — на самом деле честь и совесть журналистики. У народа к тебе стопроцентное доверие! И если ты действительно ушла из газеты…

— Я действительно ушла. Сам сказал, что белые вороны в журналистике долго не живут, — усмехнулась Катя, пытаясь подключиться к Интернету.

В душе — полная растерянность. То, как Генка, прекрасно ее знавший и считавшийся другом, отреагировал на статью, сбило с толку. Что же тогда думают другие, кто с ней не знаком? Неужели она совершила очередную ошибку и как-то не так подала материал? Надо срочно войти в сеть.

Но с Интернетом ничего не получилось. Видно, на счету закончились деньги. Переехав к Вадиму, она его не пополняла.

— И я не собираюсь ничего рекламировать, — зажав ухом трубку, добавила она.

— А что же ты будешь делать? Сидеть дома с твоим характером смерти подобно.

— Не волнуйся, не умру, — отстраненно-холодно парировала Катя. — В школу пойду работать, как мама, — неожиданно даже для самой себя нашла она выход.

В разговоре возникла недолгая пауза.

— Шутишь? С твоим-то опытом? Какая школа?

— Обыкновенная, общеобразовательная. На элитную не претендую.

— Ты серьезно? С твоим-то именем… — пришел черед растеряться Вессенбергу.

— Серьезней некуда. Еще раз повторяю, если не понял: я ушла из журналистики и хочу начать жизнь сначала. Надеюсь, что, когда верну себе прежнюю фамилию, о журналистке Проскуриной все забудут.

— Для меня ты никогда ею и не была. Для меня ты была и есть Евсеева. Помнишь, как мы тебя Ксивой звали, а ты злилась? — попытался перевести разговор на шутливый лад Вессенберг. — Ладно, Кать, так и быть, не буду тебя больше донимать. Давай о другом поговорим, — посерьезнел он. — Знаешь, какая у меня первая мысль возникла, когда прочитал? Что ты подумала над моим предложением и решилась.

— На что решилась? Каким предложением? — раздосадованная отсутствием Интернета, не поняла Катя.

— Ясно, — вздохнул он после недолгого молчания. — Тогда ставлю вопрос иначе. Ты не думала переехать куда-нибудь? Начинать жизнь с нуля на новом месте гораздо проще, поверь. Например, все в той же Германии.

— Это не для меня. Пусть моя родина и уродина, но я ее люблю.

— Здесь я реально могу тебе помочь. И с работой тоже, — пропустил он ее ответ мимо ушей.

— Я немецкого не знаю. Ты что, забыл?

— На начальном этапе это и неважно. Здесь полно русскоязычных изданий. Телеканалы, опять же. Специалисты твоего уровня всегда нужны. Немного осмотришься, проникнешься местным колоритом — и вперед.

— Для меня твое «вперед» в данной ситуации — шаг назад, — устало заметила Катя. — Почему ты никак не хочешь меня понять? В одну и ту же воду дважды не входят! Что здесь, что там, что на другом конце земного шара — журналистика меня больше не интересует. Это первое. Второе и самое главное на сегодняшний день: я не могу оставить отца. А уж тем более сейчас, когда он в больнице в предынфарктном состоянии.

— Я не знал, что он болен… Ты об этом ничего не говорила, — слегка растерялся Генрих.

— Я и сама не знала. В пятницу «скорая» забрала, вот все и открылось. Так что не до переездов мне.

— Ну, это вопрос легко решаемый, — тут же нашелся он. — Устроишь свою жизнь, позовешь отца. Это не проблема, вопрос времени. И с лечением можно будет здесь все решить.

Катя тяжело вздохнула. Похоже, разговор с Геной складывался, как у слепого с глухим.

— Ген, я знаю своего отца — он никогда и никуда не поедет. Так что давай закроем тему переезда. И вообще, если честно, ничего не имею против тех, кто ищет райской жизни за тридевять земель. Но я живу по другому принципу: где родился — там и пригодился. Только нечто из ряда вон выходящее может меня сдвинуть с места.

— Никогда не говори «никогда», — упрямо стоял на своем Вессенберг. — Тогда уж честность за честность: неужели не понятно, что я хочу, чтобы ты была рядом, чтобы мы были вместе? Вместе с твоим отцом, с твоей мачехой. Да с кем угодно!

— Гена, я люблю другого человека, — тихо произнесла Катя.

— То есть?

— Я люблю другого человека, — чуть громче повторила она.

На этот раз пауза продлилась еще дольше.

— Ясно… Не вовремя я позвонил, — выдавил он, огорошенный. — Почему-то я так и подумал, когда первый раз услышал, что ты собралась разводиться. Показалось, будто что-то не договариваешь.

— Тебе в самом деле показалось. Я полюбила этого человека после того, как подала на развод.

— А он тебя любит? — после раздумья спросил Вессенберг.

— На сегодняшний день для меня это неактуально.

— Почему?

— Потому что мы расстались.

— Вот как? В таком случае я даже не буду спрашивать, кто он и что собой представляет, — повеселел Генрих. — Влюбленность это. Мимолетное увлечение. Пройдет. Считай, что я этого не слышал. Ладно. Мне тут надо по делам… В общем, ты меня, конечно, отчасти расстроила, но я готов ждать дальше. Надежда умирает последней. Все, побежал. Пока, — словно боясь услышать еще что-то не очень приятное, быстро окончил он разговор.

— Пока, — Катя вернула трубку на место и задумалась.

«Ничего ты, Генка, не понимаешь в законах времени.

И в бесконечности тоже… Не влюбленность это, — вздохнула она. — А поздравить меня в итоге забыл. Ну, с днем рождения вас, Екатерина Александровна… „Я сама себя поздравлю и итоги подведу“, — вспомнила она строчки своего же стихотворения. — Пора чего-то поесть», — прислушалась она к желудку, настойчиво подававшему сигналы голода.

Тут же снова зазвонил телефон. На сей раз это действительно был Потюня.

— Привет! Слава Богу, нашлась, — облегченно выдохнул он. — С днем рождения тебя.

— Спасибо.

— Спасибо, — хмыкнул он. — В прямом и в переносном смысле с днем рождения! Или возрождения. Я вчера полгорода перевернул, не знал, где тебя искать. И на Чкалова дважды был: ни тебя, ни машины. Боялся утром сводки милицейские читать.

— А что так? На самоубийцу вроде не похожа.

— Еще как похожа! Хотя, если сказать точнее, на камикадзе, — угрюмо заметил он. — Ты в Интернет давно заглядывала? Свой блог не возникало желания почитать?

— У меня Интернет не работает. К тому же была уверена, что блог еще вчера удалили.

— Как же, попробуй его теперь удали! — усмехнулся Венечка. — Разве что вместе с газетой. У нас благодаря твоей странице рейтинг до небес подскочил. Самая читаемая газета за последние двое суток. Народ жалуется, что сайт тормозит, медленно открывается из-за наплыва посетителей. Майков только что заходил: судя по статистике, тебя полмира читает: Россия, Украина, Германия, Америка. Статистика зашкаливает, народ бросился все твои публикации изучать. Не удивлюсь, если кому-то придет в голову выдвинуть тебя на журналистскую премию. Пулитцеровскую, к примеру.

— Ну, это ты загнул, Венечка, — грустно улыбнулась Катя.

— Вот так: век живи, век учись. Можно всю жизнь чего-то там кропать — и никто твоей фамилии не запомнит. А можно одномоментно стать звездой. Со вчерашнего вечера даже форум открыли: протестуют против увольнения.

— Кто протестует?

— Кто-кто, читатели, народ. Что удивительно, даже журналисты тебя поддерживают. Есть, конечно, те, кто язвит, но в общей массе они погоды не делают. Быстро затыкаются, вернее, их затыкают твои сторонники. Представляю, что начнется, когда сегодняшний номер прочитают.

— А что там?

— Твоя статья и послесловие. Практически без купюр. Мария Ивановна только слегка подкорректировала.

— Мария Ивановна? Она выздоровела?

— Любаша ее вызвала. Что да как — не знаю, только та сразу после ее звонка прибежала. Сделала — и заплаканная до вечера ходила. Нам тут всем вчера впору было зарыдать. Такой сыр-бор разгорелся, не передать!

— Из-за статьи? — тихо уточнила Катя.

— А из-за чего еще? В редакцию из других газет трезвонили, спрашивали, будем ли печатать. Никто не знал, что ответить. Жоржсанд даже планерку отменила. Закрылась в кабинете, все кому-то названивала, с кем-то советовалась. А затем приказала передвинуть материал о колонии на четверг, а в номер дать статью о профессоре.

— А выпускающим кто был?

— Росомахин. До последнего момента ждал. Все бормотал: правильно Катька делает, что уходит и концы обрубает. Мол, ты слишком тонкая натура, не выжить тебе здесь. Признался, что по молодости не раз пытался порвать с журналистикой, но возвращался. О чем до сих пор периодически сожалеет… Кать, если между нами: ты куда собралась переходить? Никто не поверит, что ты решила остаться без работы. Вчера вдруг все вспомнили о слухах месячной давности: тебя то ли в Москву позвали, то ли в Германию. И по всем законам жанра ты обязана была громко хлопнуть дверью, что ты и сделала. Этакий пиар-грохот. Так куда лыжи навострила, признавайся?

— И ты туда же, — тяжело вздохнула Катя. — Почему всем так хочется меня куда-нибудь отправить, трудоустроить?

— А почему бы и нет? Тем более там у тебя друг-однокурсник, сама рассказывала. Поможет. Если выгорит, перетянешь и меня. Я здесь больше не могу. Так все задрало: и страна, и экономика, и жены, и дети. Германия, конечно, предпочтительней.

— Германия так Германия. Как скажешь… — согласилась Катя.

Настроение, которого, в общем-то, и не было, испарилось окончательно. Как и эмоции: о чем здесь спорить, что доказывать, если уж и Потюня, друг, ничего не понял, то чего ждать от других? Неужели мир настолько погряз в меркантильности, что в поступке по зову совести каждый норовит отыскать скрытый смысл?

— Для полноты картины можешь добавить, что замуж туда собралась, — усмехнулась она.

Судя по всему, к подобному вопросу ей теперь придется привыкать. Объяснять каждому, что ушла в никуда, глупо. Все равно не поймут и не поверят. Но за Веню было обидно до глубины души.

— Серьезно, что ли? — оторопел тот.

— Серьезней некуда.

— Ясно… В домохозяйки, значит, уходишь, — разочарованно протянул он. — Видать, твой полуолигарх пообещал тебе райскую жизнь с домохозяйкой в придачу. Н-да… Бабла у него навалом, раз может себе такое позволить.

— Завидуешь?

— Кому? Ему? Делать мне больше нечего, — шмыгнул носом Венечка. — За тебя радуюсь, глупая.

— Спасибо, но здесь я тебя разочарую. Я теперь в положении, когда ни мужа, ни любовника. С «полуолигархом», Венечка, мы расстались.

— И чем ты ему не угодила? Или он тебе? — после недолго молчания стал тот допытываться.

— Не сошлись характерами.

— Темнишь, — убежденно заявил Веня. — Не верю, что расстались. Поссорились — да, возможно. Но расстаться… Я ведь видел твои глаза, Катя. Да ты влюблена по уши!

— Влюблена, — не стала она отрицать. — Ну и что из того?

— Давай, выкладывай все до конца. Небось, еще одну бабу завел? Все у них, у олигархов, не так, как у людей, — сочувствующе проворчал он. — Ладно, не хочешь — не говори. Но в Интернет зайди. Ждут тебя и в «ЖЖ», и в блоге, и на форуме.

— Не пойду. Может, оно и к лучшему, что Интернет не оплачен. Не хочу возвращаться к прошлому.

— Неправильно это. Даже если ты ушла как журналист, то осталась как человек, как личность, мнение которой интересно людям, — попытался образумить ее Веня.

— Спасибо тебе на добром слове. Но, увы, не могу и не хочу.

— Н-да… Настроение у тебя в день рождения… — разочарованно вздохнул он.

— Это верно: день рожденья — грустный праздник. Но за поздравление спасибо, — Катя помолчала. — Вень, у меня к тебе просьба.

— Какая?

— В твоем столе, во втором ящике сверху, лежит запечатанный конверт. Отвези его по адресу, который там указан. В нем фотографии. Они из семейного архива, я обещала их вернуть.

— Это к последней статье? Сейчас посмотрю… Да, есть… «Улица Пулихова, дом…» — прочитал он. — Хорошо, закину в течение дня. А когда ты успела их положить?

— В понедельник вечером. Там еще папка, которая тебе нравилась, и так, кое-что по мелочам… Тебе пригодится для работы, а мне уже ни к чему.

— Спасибо. Только теперь начинаю верить, что ты в самом деле ушла, — погрустнел Веня. — Даже когда вчера за твой стол снова Стрельникову посадили, не верилось. А сейчас… Не знаю, что и сказать.

— А ты ничего не говори. Если какое-то время мобильный не будет отвечать, сам знаешь, где меня искать. Только это между нами, хорошо?

— Да понял я, не маленький. Ладно, не пропадай. Мне тебя будет не хватать.

— И мне. Пока.

Снова положив трубку, она посмотрела на часы. В животе урчало. Пора было предпринять попытку позавтракать.

Поставив на плиту кастрюлю, Катя подошла к зеркалу в прихожей и всмотрелась в свое отражение. Ничего хорошего: ввалившиеся глаза, впалые щеки, мертвенно бледная, с землистым оттенком, кожа, всклокоченные волосы.

«Краса ненаглядная, — усмехнулась она и обхватила руками талию. — Вот ведь жизнь: пришла любовь, а вместе с ней под ручку — счастье и беда. Так теперь и будем маяться втроем… Хоть одному можно порадоваться: кажется, еще больше похудела. Даже бедра сошли, — переместила она ладони чуть ниже. — Такими темпами скоро кожа да кости останутся. Надо ехать к докторам… Но о плохом лучше не думать, — приказала она себе. — И так хуже некуда…»

Открыв дверь родительской квартиры, Вадим неслышно вошел в прихожую. Не хотел потревожить мать, если она еще спала. Но неслышно не получилось: из гостиной с радостным лаем выбежал Кельвин, за ним появилась Галина Петровна.

— Тихо! Тише! — зашипели они на пса.

Но тому было все равно. В приступе неудержимого восторга он скакал, крутился, поскуливал, подпрыгивал, пытаясь лизнуть в нос.

— Галя, кто там? — приглушенно послышалось из-за двери спальни.

— Это Вадим, — громко ответила женщина, тяжело вздохнула, опустила глаза и ушла на кухню.

— Привет, мама, — зашел он в комнату.

Привычно поцеловав в щеку, он присел в стоявшее рядом с кроватью кресло и легонько сжал в руках ее ладошку. Переместив пальцы к запястью, профессиональным движением отыскал пульс, прислушался к ритму. Сердце вроде стучало нормально. Значит, лекарства приняты и действуют. Это немного успокоило.

Но выглядела она неважно: бледное лицо, заплаканные, без искры жизни, глаза. Во всем облике — какая-то изможденность, немощность, присущая лишь безнадежно больным, умирающим людям. От жалости перехватило дыхание, душу полоснуло острой болью.

— Вот, вернулся, — не зная, что сказать, улыбнулся он.

— Вадик, скажи, что это неправда, — как-то обреченно попросила мать.

В глазах мелькнул слабый лучик надежды и тут же, не дожидаясь ответа, сам по себе погас.

Тяжело выдохнув, сын нагнулся, приподнял безвольную руку матери, потерся щекой, уткнулся в нее лицом и замер.

— Как же так, Вадик? — зашептала она. — Как же так?

— Не знаю, мама, — не поднимая головы, тихо ответил он. — Прости меня.

— Мы должны ее простить… — добавила она едва слышно.

Сын только вздохнул. В комнате воцарилась тишина — ни звука, ни шороха. Никаких движений. Даже слабая пульсация в запястье, как показалось Вадиму, в какой-то момент стала затухать.

Он поднял обеспокоенный взгляд. По щекам матери текли слезы, мелко подрагивал подбородок. Явно удерживалась из последних сил, чтобы не зарыдать. Или сил на это уже просто не осталось?

— Мама, — обеспокоился Вадим. — Мама! — легонько тряхнул он ее за плечо.

— Все хорошо, сыночек, — пошевелила она бескровными губами, слегка приоткрыла заплаканные глаза и тут же опустила веки.

Моментально напрягшись, Вадим нащупал лежащий на столике тонометр, быстро закрепил манжетку, накачал грушу и в первую секунду не поверил собственным глазам. Такого низкого давления у матери никогда не было!

Вскочив, он метнулся из спальни на кухню, где хранилась аптечка.

— Галина Петровна, вызывайте «скорую»! — столкнувшись со встревоженной женщиной, попросил он. — Скажите: гипертоник, низкое давление, теряет сознание.

Заахав и заохав, та бросилась к телефону, трясущимися руками стала набирать номер.

— Давайте я сам, — с пузырьком нашатыря в руке Вадим перехватил трубку, прижал ее к уху. — Скорая? Срочный вызов… — склонился он над матерью.

Продолжая диктовать, он сунул открытый пузырек под нос Нине Георгиевне. Спустя несколько секунд та дернула головой, затем еще раз, приоткрыла глаза.

В прихожей раздался звонок, открылась дверь, радостно тявкнул Кельвин.

— Извини, раньше не получилось приехать, — появился за спиной Андрей. — Все слышал, все знаю, — кивнул он на телефонную трубку и скомандовал: — Давай, ноги приподними.

Подложив под них декоративную подушечку, он оттеснил в сторону Ладышева, сунул в уши стетоскоп, нащупал вену и стал накачивать грушу.

— Так. Понятно, — произнес он спустя минуту. — Достань капельницу, пока я руки вымою, — и кивнул на старенький дипломат у стенки.

«Скорая» приехала довольно быстро, но к этому времени на щеках Нины Георгиевны уже появился румянец.

— Иди пока покури, я сам с ними разберусь, — бросил Андрей другу.

Послушно покинув спальню, Вадим достал из кармана дубленки сигареты с зажигалкой, вышел на лестничную площадку и поднялся на один пролет. Там у окна обычно курил сосед, примостивший в уголке подоконника жестяную баночку-пепельницу.

«На удивление солнечный день», — отрешенно глянул он в бесконечно синее небо.

Из открытой форточки доносились детские голоса: мамы и бабушки вывели детишек на прогулку. По отливу за стеклом барабанили капли.

«Вот и капель… Весной пахнет. Радоваться бы, а нечему. Сплошная черная дыра в душе… „Мы должны ее простить…“ — вспомнил он слова матери. — Мама, мама… Какое же у тебя доброе сердце! Да я ее уже простил. Решиться на такой поступок могла только Катя. И как тут не простить, если я ее люблю? Вот только трудно со всем этим ужиться. Надо как-то успокоиться, переосмыслить все… Хочу ее увидеть, не могу больше себя мучить… „Прости меня, моя Любовь“… А ведь ей больно не меньше моего… Чуть позже позвоню, поздравлю с днем рождения. Или заеду… А там — будь что будет», — решил он.

В этот момент внизу открылась дверь лифта, на площадке с конвертом в руках появился невысокий, плотного телосложения мужчина. Круглый, как колобок. Впечатление усиливал короткий пуховик на широкой резинке. Оглянувшись по сторонам, он что-то сверил с конвертом и нерешительно остановился у приоткрытой двери Ладышевых.

— Простите, вы не из этой квартиры? — обратился он к Вадиму.

— Из этой. А вы кто?

— Потюня. Вениамин, — представился «колобок». — А вы…

— Вадим Ладышев, — ответил тот. — Вы по какому вопросу?

— Да вот, просили передать, — стал он подниматься по ступенькам.

Зажав во рту сигарету, Вадим взял конверт, вытащил из него черно-белые фотографии, слегка пожелтевшую газету.

— Понятно, — коротко ответил он. — Спасибо. Это можете выбросить, — протянул он обратно газетный лист.

— Как скажете, — пожал плечами Веня, пристально всматриваясь в лицо собеседника. — Ну, тогда я пошел… — он сделал шаг к лифту, однако тут же обернулся и неуверенно спросил: — Может, что-то хотите передать?

Профессиональная память фотокора не подвела. Он практически сразу узнал «полуолигарха».

Ответа не последовало.

— Ну, вам видней, — пожал он плечами, быстро соображая, что бы такое еще предпринять и разговорить собеседника. — У Екатерины Александровны, между прочим, сегодня день рождения…

— Я знаю, — коротко ответил «полуолигарх».

Спустившись, Потюня нажал кнопку лифта и оглянулся:

— Так, может, все-таки что-то передать?

Мужчина молча загасил в жестяной баночке сигарету, закрыл форточку и пошел вниз по ступенькам.

Пропуская его, Веня чуть посторонился и, чувствуя некую обиду за Катю, с явным вызовом произнес:

— На вашем месте я бы поторопился. Она в Германию уезжает. К бывшему однокурснику. Можете опоздать.

— …Желаю счастья, — без всяких эмоций бросил тот после небольшой паузы.

Захлопнулась дверь, щелкнул замок.

— Ну и козел! — буркнул под нос Веня, шагнув в лифт. — Ладышев… Елы-палы!!! — вдруг осенило его. — Так ведь это и есть сын того самого профессора! Бедная Катька!.. И я дурак!.. — в сердцах хлопнул он себя по лбу.

— Катя… Катя, я даже не знаю… — Оля перевела изумленный взгляд с монитора на лежавшую на кушетке пациентку.

— Что там? — напряглась та. — Говори как есть, не томи.

— Подожди, еще раз проверю… Катя, кажется, ты беременна, — наконец смогла выговорить она.

— То есть? — Катя посмотрела на нее недоуменно.

— Мы беременны! — гораздо более уверенно повторила доктор, снова глянув на экран. — Мы определенно беременны! Смотри, — повернула она монитор. — Пятая неделя, скоро сердечко начнет биться.

Лишь сейчас до Кати стало что-то доходить. Недоверчиво захлопав ресницами, она попыталась всмотреться в черно-белые перемещающиеся тени.

— Где?

— Да вот же! — Ольга коснулась пальцем шевелящегося темного пятна. — Вот, смотри.

— Вижу… И что это?

— Как что? Эмбрион.

— А ты не ошибаешься? — Катя подозрительно свела брови.

— Иногда очень хочется ошибиться, но не в этот раз! Да и аппарат не соврет! — рассмеялась женщина в голубом халате. — Ты только представь: у нас сегодня просто наплыв беременных, здесь по записи — четыре! Думала, что на тебе отвлекусь. И вот — на тебе! Еще одна беременная! Мы беременны!

— Это как?

— А вот так! Скажу по секрету, что у меня срок на три недели больше! — заговорщицки подмигнула она. — Но об этом почти никто не знает! Представляю, как твой муж обрадуется! Это ведь настоящее чудо: столько лет лечились от бесплодия, пережили ЭКО, готовились ко второй попытке, пропустили сроки, и — здравствуйте! Беременность! Разве это не чудо?

— Оль, я говорила тебе в прошлый раз… — Катя замялась. — В общем, я уже три месяца не живу с Виталиком.

— То есть? — пришел черед удивиться доктору. — Вы не помирились?

— Нет. И если это беременность, то… от другого мужчины.

— Вот как… — приподняла бровь Ольга. — Ну, тогда я оказалась права. У вас с ним классическая несовместимость.

— Но ведь мы же делали тест?

— Ни один тест не дает стопроцентной гарантии. Несовместимость — малообъяснимая и непонятная штука. В таких случаях достаточно одного сексуального контакта с другим партнером… — продолжая что-то замерять и записывать, объясняла она. — Только как же теперь? — повернула она голову к кушетке. — Вроде как нежелательная беременность получается.

— Желательная, — после недолгой паузы твердо произнесла Катя. — Это награда. А еще раз можно посмотреть?

— Насмотришься еще, — понимая ее состояние, улыбнулась Ольга. — Я тебе сейчас фотографию распечатаю. Одевайся.

Через несколько минут Проскурина держала в руках тонкий листок все с тем же непонятным пятном, которое и было самым настоящим чудом.

— А ему расскажешь? — осторожно поинтересовалась доктор.

— Кому?

— Отцу ребенка. Можно и фотографию показать. Он не женат?

Словно не услышав вопроса, Катя с улыбкой продолжила рассматривать снимок.

— Что ты спросила?.. — прижала она его к груди. — А… Нет, не женат. Но я не стану ничего ему рассказывать. Мы расстались… Он уехал.

— Это плохо… Послушайся моего совета: если у вас, кроме секса, были романтические отношения, то обязательно покажи.

— Зачем?

— Ну, иногда на мужиков это очень даже действует.

— Зачем? — еще больше удивилась Катя. — Это мой ребенок. И потом, это уже ничего не изменит. А если он узнает, даже наоборот, усугубит, — скользнула тень по ее лицу. — А ты не пошутила? — снова закралось сомнение.

— Катя, я доктор. Разве такими вещами шутят? Я так понимаю…

— Ты правильно понимаешь. Я буду рожать, — предугадала следующий вопрос Проскурина.

— Ну что ж… Я рада, — улыбнулась Ольга. — В таком случае завтра… хотя знаешь… нет, прямо сегодня ляжешь на сохранение ко мне в больницу. Ранний токсикоз, матка в тонусе. Очень опасное время. К тому же поздняя долгожданная беременность. Лучше не рисковать. Тебя с работы отпустят?

— Отпустят, — кивнула Катя и добавила: — Я теперь безработная. Вчера уволилась.

— А как же?.. — снова появилась неуверенность в голосе Ольги.

— Это неважно. Без работы не останусь, — успокоила она. — Не это сейчас главное.

— Ой, Катя!.. А справишься одна?

— Еще как справлюсь! — убежденно заявила та. — Отец сердце подлечит, восстановится — возьму в няньки. Он давно мечтал о внуках. А я пойду работать.

— Ну, если так… Тогда я прямо сейчас направление выпишу и позвоню коллеге в отделение. Предупрежу. А завтра утром увидимся! — перешла она в соседний кабинет. — С одной стороны, я за тебя рада, с другой — жаль, что тебя не будет на моей свадьбе.

— А когда свадьба? — застегивая джинсы, уточнила Катя.

— Через неделю.

— Надо же… Я тоже была приглашена на свадьбу на следующей неделе, — вспомнила она.

— А к кому, если не секрет?

— Да так, хорошие люди. Правда, я с ними так и не успела познакомиться. Это друзья… Короче, теперь уже неважно, чьи. Все остальное в сравнении с этим, — с улыбкой кивнула она на фотографию, — не имеет никакого значения.

— Это верно. К тому же, как сказал Саша, холостяков среди его друзей больше нет, — поведала Ольга. — Один объявил, что женится, и второй вот-вот объявит.

— Да не нужен мне теперь никто, кроме моего ребеночка, — приложив ладони к животу, прислушалась к собственным ощущениям Катя. — Оля, ты не представляешь, какая я счастливая!

— Еще как представляю! — точно так же приложила ладонь к животу Ольга. — Не поверишь: вторая беременность, а ощущения — будто в первый раз. Как на крыльях летаю! А ты его любила? Ну, этого… Отца ребенка.

— Очень, — на секунду задумавшись, ответила Катя. — И сейчас люблю. Даже больше. За него, — опустила она взгляд на живот.

— Тогда вдвойне за тебя рада. Ребенок от любимого мужчины — это…

— Это продолжение мига бесконечности любви, — подсказала Катя.

— Точно! — с ходу согласилась Ольга. — Ну что? Ты на машине? — уточнила она. — Тогда тихонько, не торопясь, домой. Собираешь вещи в больницу, вызываешь такси и… В добрый путь! — протянула она направление. — Тебя там уже будут ждать.

— В добрый, — кивнула Катя. — Спасибо тебе.

— Не меня надо благодарить, — замотала та головой и показала взглядом наверх: — А того, кто услышал твои молитвы, простил тебе твои грехи, если они были.

— Были… Но больше их нет, — подумав о чем-то своем, ответила Катя и направилась к выходу: — А ведь у меня сегодня день рождения! — обернулась она.

— Правда? Поздравляю! Жаль, подарка нет…

— Так ты меня уже поздравила самым дорогим подарком на свете!

— Ну тогда береги его!

Покинув медицинский центр, Катя остановилась на крыльце, еще раз раскрыла направление.

«Беременность 5 недель. Угроза выкидыша», — прочитала она диагноз, спрятала листок в сумку и опасливо глянула на ступеньки, поблескивающие в лучах опустившегося к горизонту зимнего солнца.

«Самый красивый диагноз в мире: беременность, — осторожно спускаясь вниз, с нежностью подумала она. — Я уже люблю тебя, малыш, — подойдя к машине, она снова провела ладонью вдоль живота и закрыла глаза: — Я все отдам ради тебя, на все готова. Отныне и навсегда мы с тобой вместе, — словно дала она клятву и вдруг… — Так вот почему во сне я слышала колокольный звон! Как благословение», — подумала она, улыбнулась и прошептала: — Спасибо!

«Миг бесконечности любви, — взглядом из окна Ольга проводила машину Кати. — Надо же: столько лет работаю, а никогда об этом не задумывалась. Надо с Сашей вечером поделиться».

— Позови следующий миг бесконечности любви, — попросила она отлучавшуюся из кабинета медсестру и добавила: — Да-да, именно так, — и улыбнулась недоуменно посмотревшей на нее девушке…

Включив настольную лампу, Вадим который час сидел в кабинете отца и пролистывал его дневниковые записи. Он не открывал их много лет. С тех самых пор, как поехал в Германию и познакомился с Флемаксом. И даже в кабинет старался не заглядывать без надобности, как и бывать в родительской квартире.

Сложно сказать, что мешало. То ли чувство вины, которое закостенело в его душе, то ли что другое. Фактически сегодня он впервые решил ночевать здесь по собственной воле. Как и впервые не захотел остаться на Сторожевке. По одной простой причине: настолько пусто и холодно, как сейчас, прежде там никогда не было. Он прочувствовал это сразу, едва переступил порог…

Выехав днем от матери, он все же решился и набрал номер Кати. Телефон был отключен. Значит, она не ждала его звонка или же не хотела. На всякий случай Вадим завернул во двор на Чкалова: знакомой машины не было.

«Может, к отцу поехала?» — подумал он, не догадываясь, что разминулся с Катей буквально на пару минут: когда он поворачивал во двор, она выезжала на Чкалова через другой проезд.

После работы Вадим снова завернул к ее дому. «БМВ» стояла на площадке у подъезда, но в окнах было темно. Он даже поднялся, позвонил в дверь — тишина. Где она могла быть? Или с подружками в кафе, или…

«Снег пошел, — сидя в машине, наблюдал он за крупными снежинками, обгонявшими друг друга в свете близстоящего фонаря. — Как и обещали… А ведь виза открыта, в любой день можно отправиться туда, где тебя любят и ждут. Все-таки, Генрих, — кольнула сердце игла ревности. — Нет… Судя по времени, когда здесь появилась машина, на самолет она не успела бы. Значит, отмечает… Что ж, может оно и к лучшему, что встретимся завтра. Со всем, что случилось сегодня, надо переспать. Утро вечера мудренее», — решил он и поехал домой.

Переоделся, принял душ, собрал кое-какие вещи, сел в «Range Rover» и поехал к матери. Снег усилился и за какой-то час успел накрыть город пушистым белым покрывалом.

Пытливо заглянув ему в глаза, Нина Георгиевна все поняла без лишних слов: с Катей он не встречался. Поужинали молча, попили чай и разошлись: она к себе в спальню, а он — в кабинет. Присел в отцовское кресло, выдвинул ящик стола, достал потертые временем тетрадки. И стал читать. Запись за записью, страница за страницей. Сопоставлял даты, события, пытался понять, что же такое иногда хотел сказать отец. Останавливался, делал небольшие перекуры, смотрел в окно, за которым начался настоящий снегопад и думал, думал…

Возвращался, замирал у двери маминой комнаты и снова шел в кабинет. Похоже, состояние Нины Георгиевны стабилизировалось, она спала. Кельвин тоже дрых. Лениво повиливал обрубком хвоста, когда хозяин проходил мимо, отрывал голову от подстилки и провожал укоризненным взглядом. «И чего не спится, когда ночь на дворе? Попробуй пойми этих людей?» — шумно вздыхал он и снова укладывал морду на лапы.

«Хорошо Кельвину, — думал Вадим. — Поел, поспал, поиграл, снова поел… А здесь то места себе не находишь, то в пропасть срываешься… Завтра первым делом надо обязательно найти Катю, — вздохнул он. — Душа не на месте… Зря сегодня не занялся ее поисками…»

Глянув на полную окурков жестяную банку, он вытряхнул ее в мусоропровод, поставил на место, снова потянулся к пачке с сигаретами, но тут же себя остановил: «Хватит на сегодня. Голова разболится, а завтра на работу».

Заперев дверь, он виновато погладил в очередной раз потревоженного Кельвина, прошел в кабинет, прихватив одну из тетрадей отца, погасил настольную лампу, направился в свою комнату и расстелил кровать. Он не спал в ней много лет — вычеркнул из жизни и кабинет отца, и свою комнату. И вот теперь вернул все на место, вернулся сам…

* * *

«…Это ж надо, поганец, пробрался в кабинет и исписал латиницей незаконченный лист монографии! Полиглот новоявленный: всего четыре с половиной, а уже пытается писать на двух языках! Хотелось надрать уши, но только отчитал. И зауважал. Взгляд не прятал, не юлил. Знал, что попадет, но все равно решился сделать да еще и признаться. Смелый, задиристый, упрямый… Сам когда-то таким был», — читал Вадим и вспоминал до мельчайших подробностей прошлое.

…Вот они с бабушкой и дедушкой пришли в гости к родителям в маленькую двухкомнатную квартиру на Интернациональной. Одна из комнат служила кабинетом, куда его старались не пускать: отец заканчивал работу над книгой. Но запретный плод всегда сладок. А уж особенно в столь юном возрасте…

«…Вот и произошло то, чего я ждал, — читал он дальше. — Не надеялся, а именно ждал, был уверен: сын пойдет по моим стопам, так как он — истинно мой сын. Но прийти к этому решению он должен был сам. Очень рад. Очень».

…Вадиму пятнадцать. Надо делать выбор: либо продолжать учебу в лингвистической школе, либо определяться с профессией и переходить в другую. И он делает выбор, о чем и сообщает родителям перед ужином…

«…Сменил фамилию, паршивец! Хотя… Я бы на его месте поступил точно так же. Сын за отца не отвечает. Каждый должен пожинать плоды, взращенные собственными руками, каждый должен заслужить свою славу. Переживаю, но поддерживаю! Молодец!»

…Конец пятого курса. Окончательный выбор сделан давно. Хирургия. Вот только он устал от постоянного шепота за спиной: «Ладышев? Не сын ли Сергея Николаевича?»

И многозначительно-унизительное вслед: «Ну, тогда понятно… Теплое местечко обеспечено!..»

«…Приехал из Калининграда, навещал могилу Марты. Что-то мне подсказывает: в последний раз… Как же на нее похожа Нина и как я люблю их обеих! Надо попросить Вадима, если у него родится дочь, назвать девочку ее именем. Ведь выполнил же я свое обещание, назвал сына так, как хотела Марта.

Жаль, что пока такой разговор невозможен. Рядом с сыном не та женщина. Я это чувствую, и Нина тоже. Ничего, придет время… Миг бесконечности — вовсе не миг. Рано или поздно он это поймет… — прочитал Вадим в кровати при свете бра и почувствовал, что вот-вот отключится. — Странно, что раньше я не придал этому значения: Мартин… Марта…» — выключив свет, успел он провести аналогию.

«…Катю… найти… завтра…» — напомнило последним проблеском сознание и позволило погрузиться в сон…

* * *

…Катя резко оторвала голову от подушки, повернулась на разбудивший ее звук и не сразу сообразила, где находится. В свете фонаря за окном блеснули покрытые краской стены, проступили смутные очертания спинок кроватей, тумбочек, стульев. В углу кто-то храпел. Все ясно: она в больничной палате, а храпит одна из соседок — довольно молодая грузная женщина: не зря предупреждала и даже заранее извинялась за неудобства.

— Люся, перевернись на другой бок! — раздался громкий шепот другой соседки.

К счастью или несчастью, но в палате проснулась не одна Катя.

— Да сколько можно мучиться? Третья ночь без сна! Хоть бы ее выписали завтра! — в сердцах подхватил еще один женский голос… — Своего такого счастья дома хватает, так еще и здесь! — и чуть громче приказным тоном добавил: — А ну перевернись!

Приказ возымел действие — скрипнула кровать, храп в углу прекратился. Облегченно вздохнув, соседки по очереди также перевернулись, и вскоре в палате послышалось их синхронное сопение.

Катя последовало было их примеру, но, увы, также быстро снова уснуть у нее не получилось. То ли очнувшееся перевозбужденное сознание было тому виной, то ли светивший прямо в лицо фонарь, то ли мысли… О себе, о своей судьбе, о так неожиданно свалившемся счастье, когда, казалось бы, лучше умереть. Неужели у нее будет ребенок? Неужели он в ней уже есть и живет своей жизнью? Такой крохотный, такой беззащитный.

Хотя почему беззащитный? У него есть мама, для которой он теперь самое главное, самое важное, самое дорогое на свете. И она готова защитить его от всего на свете. Не важно, какой ценой, пусть даже ценой собственной жизни. Потому что он — плод ее желаний, фантазий, любви. Награда…

«А ведь Вадим был бы счастлив, узнай он о моей беременности… Во всяком случае, если бы это выяснилось до того, как все случилось… И как его мучил бы сей факт сейчас… — в который раз перевернулась она и, пытаясь скрыться от света фонаря и усиливавшегося в углу сопения, натянула на голову одеяло. — Нельзя, чтобы он узнал, нельзя, чтобы у него на душе появилась еще одна рана… Как он? Только бы у него было все хорошо… И почему, как ни пытаюсь заставить себя о нем не думать, — никак не получается…» — и она, поняв, что сна нет и довольно долго еще не будет, открыла глаза.

Стараясь не шуметь, Катя присела на край кровати, нашарила ногами шлепанцы, надела очки и посмотрела в окно, за которым разыгралась самая настоящая погодная драма: наперекор кратковременной дневной оттепели крупными хлопьями валил такой снег, что к утру, пожалуй, по улицам будет не проехать.

«Хорошо, что в машине Вадима полный привод, — непроизвольно отметила она и с горечью осознала: — А ведь я уже не смогу о нем не думать… хотя бы потому, что это не только мой ребенок, но и его… И он всегда будет живым напоминанием о своем отце, которого я люблю… А мои мысли о нем будут оберегать нас обоих… Я не могу не думать о тебе, Вадим… Я не могу не думать о тебе…»

Внезапно Катя подхватилась, открыла дверцу тумбочки, нащупала ручку, стопку стикеров, торопливо записала «Я не могу не думать о тебе…» и попыталась перечитать. К сожалению, света от фонаря, который так мешал спать, оказалось до обидного мало: ничего нельзя было разобрать. Досадливо оглянувшись, она вдруг заметила светлую полоску под дверью, набросила халат, неслышно пересекла палату, вышла в коридор: свет шел от поста медсестры, за столом никого не было.

Не долго думая, она на цыпочках подбежала к столу, осмотрелась и замерла: прикрывшись пледом и поджав ноги, на кушетке спала медсестра. Бесшумно присев на бесхозный стул, Катя перечитала строчку, на секунду задумалась и продолжила:

Свет фонаря, рассеянный во мгле…

Засыпан город бесконечным снегом…

Я не могу не думать о тебе —

Мне мои мысли стали оберегом.

И ставшая привычною тоска

Не кажется такой уж бесполезной.

Я не могу не думать о тебе —

Подхватит оберег меня над бездной.

Под стук колес, под двигателей рев

Я тайно улыбнусь на крае взлетной.

Не запрещай мне думать о тебе —

Забвенье не бывает мимолетным!

Жива, пока во мне, пока со мной…

Но если вдруг растаю где-то эхом,

Всего лишь раз подумай обо мне —

И я твоим останусь оберегом…

Катя отложила ручку, перечитала записанные на одном дыхании строки, зажав в руке листки, неслышно вернулась в палату, заползла под одеяло и тут же уснула…

01.12.2005 — 02.09.2011.

От автора

…Завтра для героев наступит новое утро и история продолжится.

Она не может завершиться, пока длится крепко связавший Катю и Вадима миг бесконечности. Никто из них пока не знает, что там, впереди, долгая ли выпала разлука, легок или сложен будет их путь к счастью. Так же, как неведомо это и нам.

А ведь не исключено, что кто-то там, наверху, пишет книгу о каждом из нас, продумывает наши судьбы, завязывает на них узелки….

Почему именно мне было позволено записать эту историю? Поверьте, вовсе не потому, что я люблю сказки, которыми переболела еще в детстве. Нет, просто я до сих пор верю в любовь! Верю в ее бесконечную чарующую силу, в то, что если люди, засыпая и просыпаясь, думают друг о друге и вопреки невзгодам хранят волшебный свет любви в душе, — они в самом деле становятся один для другого незримым оберегом.

Но об этом я расскажу в продолжении…

Спасибо всем, кто был со мной рядом, пока писалась эта книга. Особенно родным и близким — за их терпение, а также друзьям, из поля зрения которых я периодически выпадала.

Спасибо всем, кто вольно или невольно помогал собирать материал, консультировал, открывал профессиональные секреты.

Спасибо журналистам. Некоторые из них даже не подозревали, что точно так же, как они в процессе интервью пытались понять Наталью Батракову, она пыталась понять их, уловить нюансы профессии. Уж теперь я точно знаю, что вас всех объединяет — практически каждый мечтает написать книгу. Личное спасибо Наташе Кривец и Маше Эйсмонт.

Огромное спасибо докторам. Преклоняюсь перед теми, для кого клятва Гиппократа не прозвучала когда-то мимолетным пафосным набором слов, а навсегда осталась в сердце, трансформировавшись в девиз: «Главное — чтобы больной поправился». Вас было очень много в моей судьбе, имена и фамилии некоторых даже не смогу вспомнить по давности лет. От души благодарна моим подругам Ирине Александровне Будкевич и Светлане Евгеньевне Бокановской; замечательному доктору Виктору Юрьевичу Малюгину, вырастившему моих детей здоровыми; Людмиле Владимировне и Олегу Ивановичу Дулуб — за то, что когда-то поставили на ноги сына; Сергею Александровичу Корчевскому, боровшемуся с внезапно атаковавшим меня «синдромом хронической усталости». Большое спасибо коллективу хирургов 11-й больницы г. Минска во главе с Валентином Мефодьевичем Кравченко, а также преданным детворе докторам-Айболитам ДХЦ Александру Владимировичу Башкевичу и Василию Аркадьевичу Кепетю; стоматологам Ивану Евгеньевичу Назарову и Василине Анатольевне Андреевой.

Отдельное спасибо Юрию Анатольевичу Атрофимовичу — за тему бизнеса.

Спасибо закоренелым холостякам, посвятившим меня в секреты своей жизни и пожелавшим остаться неизвестными.

Спасибо Валерию Сафонову — за его взгляд на мир и мышление, безошибочно выделяющее главное. За обложку книги и иллюстрации — огромное СПАСИБО!

Спасибо компьютерным гениям компании «СмартСофт», не единожды возвращавшим из небытия «умершие» флешки с последней версией романа!

Спасибо Марии Ивановне Авхимович за первую читку и редактуру книги.

Профессионалы, пожалуйста, будьте снисходительны. Все ошибки по тексту мои и только мои. Все совпадения имен и фамилий случайны. Никого не хотела обидеть.

Все, с чем не согласны, примите за плод моей разгулявшейся фантазии.

Со всеми, кого заинтересовали судьбы героев, встретимся в продолжении «Мига бесконечности».

Всех люблю!

Content

Наталья Батракова
Миг бесконечности
Том 2

Часть третья

1

2

3

4

5

6

7

8

Часть четвертая

1

2

3

4

5

6

7

8

9

От автора