Филип Дик

Порог между мирами

Доктор Бладмани, или Как мы стали жить после бомбы

1

Ранним солнечным утром Стюарт Макконти подметал тротуар перед входом в «Модерн ТВ. Продажа и ремонт телевизоров», привычно отмечая шум машин, проезжающих по Шаттак–авеню, и перестук каблучков секретарш, спешащих в свои конторы, — все звуки и запахи новой наступающей недели, за время которой хороший продавец может многое успеть. Он думал о горячем рогалике и кофе часов в десять утра — его втором завтраке. Он думал о покупателях, с которыми уже имел дело: как они все возвращаются, чтобы сделать покупку — может быть, сегодня, — тогда его книга продаж переполнится подобно библейской чаше. Продолжая подметать, он напевал песенку из нового альбома Бадди Греко и думал, каково это: быть всемирно известным певцом, так, что все хотят тебя видеть и поэтому платят деньги за вход к Харраху в Рино или модные ночные клубы Лас–Вегаса, где Стюарт никогда не бывал, но о которых так много слышал.

Ему было двадцать шесть лет; в пятницу после работы он иногда ездил по десятиполосному шоссе из Беркли в Сакраменто и через Сьерру в Рино — там можно было сыграть и найти девушек. Он работал у Джима Фергюссона, владельца «Модерн ТВ», за жалованье и процент с продажи, считался хорошим продавцом и потому неплохо зарабатывал. Кроме того, в 1981 году дела шли недурно. Еще один год экономического бума, за время которого Америка стала сильнее и богаче, что ощущал каждый.

— Доброе утро, Стюарт, — крикнул ему через улицу пожилой ювелир мистер Кроди.

Он шел в свой магазинчик. Все конторы и лавки открывались, было уже больше девяти. Даже доктор Стокстилл, психиатр, специалист по психосоматическим расстройствам, появился с ключом в руке, чтобы начать дорогостоящий прием в своем стеклянном офисе, выстроенном на деньги страховой компании. Доктор Стокстилл ставил свою шикарную заграничную машину возле самого входа — он мог себе позволить платить по пять долларов в день за парковку. Затем прошла хорошенькая длинноногая секретарша доктора, на голову выше хозяина. И конечно, пока Стюарт, опершись на щетку, стоял и наблюдал, к офису доктора уже подбирался бочком первый псих.

Наблюдая за ним, Стюарт думал: в мире полно психов. Психиатры гребут деньги лопатами. Если бы мне пришлось идти к психиатру, я бы вошел и вышел через черный ход. Никто не увидел бы меня и не хихикал. Он думал: может быть, некоторые из пациентов доктора так и поступают, и черный ход существует для больных или, скорее, для тех (он поправился), кто не хочет выставлять себя на всеобщее обозрение, — для тех, у кого просто проблемы, война на Кубе, например, и кто вовсе не псих, а только встревожен.

У него у самого были основания для тревоги: его могли призвать на кубинскую войну, которая сейчас безнадежно завязла в горах, несмотря на новые миниатюрные бомбы, уничтожающие живую материю, — они доставали жирных китаез, как бы глубоко те ни закопались. Стюарт не обвинял президента — кто же знал, что китайцы решат выполнить договор о взаимопомощи. Только мало кто возвращался домой после сражений с китаезами, не заразившись вирусной костной инфекцией. Тридцатилетний боевой ветеран походил на высохшую мумию, пролежавшую на дворе не меньше ста лет… и Стюарт Макконти с трудом представлял себе, как можно прийти в себя после такого, снова продавать стереотелевизоры и продолжать делать карьеру продавца.

— Доброе утро, Стю! — Девичий голос вернул его к действительности. — Размечтался с утра? — Это прошла мимо, улыбнувшись ему, маленькая темноглазая официанточка из кондитерской Эди.

— Да нет, какого черта! — возразил Стюарт и снова начал энергично подметать тротуар.

На другой стороне улицы крадущийся пациент доктора Стокстилла — сплошное черное пятно: черные волосы и глаза, бледная кожа, плотно закутан в угольно–черный плащ — помедлил, чтобы зажечь сигарету и оглядеться. Стюарт увидел осунувшееся лицо, широко раскрытые глаза и заметил рот, особенно рот — крепко сжатый, но в то же время с обвисшей плотью, как будто зубы и челюсти давным–давно сточило непомерное давление, а напряжение осталось; и Стюарт отвел глаза от этого несчастного лица.

Значит, вот что это такое, подумал он. Быть сумасшедшим… Истончаться, как бы пожираться чем–то… он не знал чем. Временем или, может быть, водой — чем–то бесконечно текучим. Он видел подобные лица и раньше, наблюдая за тем, как приходят и уходят пациенты доктора, но никогда не видел такого полного и страшного износа.

Внутри «Модерн ТВ» зазвонил телефон, и Стюарт поспешил к нему. Когда он вернулся на улицу, человек в черном уже ушел, и день сразу снова стал ясным и многообещающим, но Стюарту, взявшемуся опять за щетку, было не по себе.

Я знаю этого человека, подумал он. Я видел его на фотографии или встречал в магазине. Либо он старый покупатель, может быть, даже друг Фергюссона, либо какая–нибудь важная шишка.

Раздумывая над этим, он продолжал подметать.

Своему новому пациенту доктор Стокстилл предложил:

— Кофе? Чай? Кока–кола? — И прочел про себя карточку, которую мисс Пурселл положила ему на стол. — Мистер Триз, — произнес он вслух. — Вы, случайно, не в родстве с известным семейством английских литераторов? Айрис Три, Макс Бирбом…[1]

Мистер Триз сказал с резким акцентом:

— Это не настоящее мое имя. — Голос его звучал раздраженно и нетерпеливо. — Оно пришло мне на ум, когда я разговаривал с вашей девушкой.

Доктор Стокстилл удивленно взглянул на пациента.

— Я известен всему миру, — сказал мистер Триз. — Странно, что вы меня не узнаете, вы, должно быть, затворник или того хуже. — Он резко провел дрожащей рукой по длинным черным волосам. — Меня ненавидят и хотели бы уничтожить тысячи, даже миллионы людей. Естественно, я должен принимать защитные меры — вот я и назвался вымышленным именем.

Он откашлялся и быстро затянулся сигаретой, держа ее по–европейски — горящим концом вниз, почти обжигая кисть руки.

О господи, подумал доктор Стокстилл. Теперь я узнал его. Это же Бруно Блутгельд, физик. И он говорит чистую правду — множество людей и здесь и на Востоке хотели бы добраться до него из–за неправильных расчетов 1972 года, из–за ужасного выхода из–под контроля ядерного атмосферного взрыва, который, по расчетам Блутгельда, не должен был никому причинить вреда.

— Вы хотите, чтобы я узнал вас? — спросил доктор Стокстилл. — Или вы предпочитаете оставаться мистером Тризом? Решайте — мне все равно.

— Давайте просто двигаться дальше, — проскрипел мистер Триз.

— Будь по–вашему. — Доктор Стокстилл устроился поудобнее и чиркнул пером по листу отрывного блокнота. — Продолжайте.

— Говорит ли вам что–нибудь, как психиатру, невозможность находиться в обычном автобусе с дюжиной или около того незнакомых людей? — Мистер Триз внимательно наблюдал за реакцией доктора.

— Может быть, — сказал Стокстилл.

— Я чувствую, как они пялятся на меня.

— Почему?

— Из–за моего уродства, — сказал мистер Триз.

Не подавая виду, доктор Стокстилл ухитрился быстро рассмотреть пациента. Он видел перед собой человека средних лет, крепкого телосложения, с черными волосами и заметной черной щетиной на необычно бледном лице. Он видел под глазами мешки от усталости и напряжения и отчаяние в самих глазах. У физика была угреватая кожа, ему следовало бы подстричься, черты лица искажало беспокойство, но никакого уродства доктор не заметил. За исключением явного переутомления, это было обычное лицо; оно не привлекло бы внимания в толпе.

— Разве вы не видите пятен? — хрипло спросил мистер Триз, указывая на щеки и подбородок. — Эти уродливые отметины, отличающие меня от всех.

— Нет, — сказал Стокстилл, рискнув говорить прямо.

— Они там, — продолжал мистер Триз, — под кожей. Но тем не менее люди замечают их и пялятся. Я не могу поехать на автобусе, войти в ресторан или театр. Я не могу пойти в Сан–Францисскую оперу, на балет, симфонический концерт и даже в ночной клуб — посмотреть на какого–нибудь из этих современных певцов. Если мне и удается войти незамеченным, то почти сразу приходится уходить. На меня начинают обращать внимание, я слышу реплики…

— Повторите их.

Мистер Триз замолчал.

— Вы сами только что сказали, — продолжал Стокстилл, — что вы известны всему миру, — разве не естественно для людей перешептываться, когда среди них появляется знаменитость собственной персоной? Разве не всегда так было? Ваша работа вызывает споры, как вы говорите… вражду, и, возможно, имеют место пренебрежительные замечания. Но ведь каждый, на кого обращают внимание…

— Не то! — прервал его мистер Триз. — К такому я привык. Я ведь пишу статьи, появляюсь на телеэкранах — я привык, я знаю, что такое публичное внимание… Это же связано с моей личной жизнью. С моими самыми затаенными мыслями. — Он пристально посмотрел на Стокстилла и сказал: — Они читают мои мысли и рассказывают мне о моей личной жизни во всех подробностях. У них есть доступ к моему мозгу.

Paranoia sensitiva, подумал Стокстилл. Хотя, конечно, надо провести тестирование… особенно тесты Роршаха. Эта болезнь может быть развитием вялотекущей шизофрении, это могут быть финальные стадии хронического болезненного процесса. Или…

— Одни люди могут видеть пятна на моем лице и читать мои мысли более четко, чем другие, — сказал мистер Триз, — я наблюдал целый спектр возможностей. Кто–то едва осознает, другие моментально оценивают гештальт[2] моих отличий, моих стигматов. Вот, например, когда я шел сюда, на другой стороне улицы негр подметал тротуар… он прекратил работу и уставился на меня. Конечно, он был слишком далеко, чтобы насмехаться, тем не менее он видел. Это типично, как я заметил, больше для представителей низших классов, чем для образованных и культурных людей.

— Интересно, почему так? — спросил Стокстилл, продолжая делать заметки в блокноте.

— Это уж вам виднее, если вы вообще хоть в чем–нибудь разбираетесь. Женщина, рекомендовавшая вас, говорила, что вы весьма компетентны.

Мистер Триз смотрел на доктора так, словно не замечал в нем пока никаких следов компетентности.

— Думаю, лучше узнать от вас предысторию, — сказал Стокстилл. — Я полагаю, меня рекомендовала Бонни Келлер. Как она поживает? Я не видел ее с апреля прошлого года или около того… Ее муж наконец оставил работу в сельской школе, как намеревался?

— Я пришел к вам не для того, чтобы обсуждать Джорджа и Бонни Келлер, — сказал мистер Триз. — Я загнан в угол, доктор. В любой момент может быть принято решение покончить со мной. Это состояние тревоги длится так долго, что… — Он остановился. — Бонни думает, что я болен, а я ее очень уважаю. — Голос его стал низким и почти неслышным. — Поэтому я обещал, что схожу к вам хотя бы один раз.

— Келлеры по–прежнему живут в Вест–Марине?

Мистер Триз кивнул.

— У меня там летний домик, — сказал Стокстилл. — Я поклонник парусного спорта. Стараюсь как можно чаще выходить в залив Томпалес. А вы ходили когда–нибудь под парусом?

— Нет.

— Расскажите мне, где и когда вы родились?

— В Будапеште, в тысяча девятьсот тридцать четвертом году, — сказал мистер Триз.

Доктор Стокстилл, искусно задавая вопросы, постепенно выяснял историю жизни своего пациента в деталях, факт за фактом. Это было важно для последующей работы: сначала диагноз, а затем, если возможно, лечение. Анализ, а затем терапия. Известный всему миру человек с бредовой идеей, что незнакомые люди пялятся на него, — как в таком случае отличить реальность от фантазии? Что является границей, отделяющей одно состояние от другого?

Было бы так легко, понял Стокстилл, найти в этом случае патологию. Легко и заманчиво. Человек, которого так ненавидят… И я разделяю их чувства, признался доктор сам себе, — их , о которых говорит Блутгельд, то есть Триз. Я ведь тоже часть общества, часть цивилизации, которую поставили под угрозу чудовищные ошибки в расчетах этого человека. Могло ведь быть так, что и мои дети погибли бы из–за этого человека, высокомерно заявившего, что он не может ошибаться.

Но здесь было нечто большее, чем простое высокомерие. Сейчас Стокстилл чувствовал в этом человеке искаженную личность. Он видел его интервью по телевизору, слушал, как он говорит, читал его фантастические антикоммунистические речи — и пришел к обоснованному выводу, что Блутгельд таил в душе ненависть к людям, глубочайшую и всепроникающую, достаточную для того, чтобы на каком–то уровне подсознания ему захотелось ошибиться, захотелось рискнуть жизнями миллионов.

Неудивительно, что директор ФБР Ричард Никсон так яростно выступал против «воинствующего поклонника антикоммунистов в высших научных кругах». Никсон тревожился задолго до трагической ошибки 1972 года. Элементы паранойи с манией величия были налицо — и проницательный знаток людей Никсон распознал их, так же как и многие другие наблюдатели.

И они явно были правы.

— Я приехал в Америку, — говорил мистер Триз, — для того, чтобы скрыться от коммунистических агентов, которые хотели убить меня. Они охотились за мной уже тогда… и нацисты, конечно, тоже. Они все охотились за мной.

— Понятно, — сказал Стокстилл, продолжая писать.

— Они все еще преследуют меня, но в конце концов они останутся с носом, — хрипло сказал мистер Триз, зажигая новую сигарету. — Потому что Бог на моей стороне. Он видит, что мне нужно, и Он часто говорит со мной и дарует мне необходимую мудрость, чтобы пережить моих преследователей. Сейчас я работаю над новым проектом недалеко от Ливермора. Его результаты будут сокрушительны для наших врагов.

Наши враги, думал Стокстилл. Кто наш враг, если не вы, мистер Триз? Не вы ли сидите здесь и несете параноидальный бред? Как вам удалось получить высокий пост, который вы сейчас занимаете? Кто ответит за вручение вам власти над жизнями других людей и за сохранение этой власти даже после фиаско 1972 года? Вы и они — вот наши настоящие враги.

Все опасения подтверждаются: вы безумны, ваше присутствие здесь доказывает это. Или нет? Стокстилл думал: нет, ничего не доказывает, и, возможно, я должен расписаться в собственном бессилии; возможно, с моей стороны неэтично пытаться иметь с вами дело, учитывая те чувства, которые я к вам питаю… Я не могу занять беспристрастную позицию, я не могу смотреть на вас только с научной точки зрения — поэтому и мой анализ, и мой диагноз могут оказаться ошибочными.

— Почему вы так смотрите на меня? — спросил мистер Триз.

— То есть? — прошептал Стокстилл.

— Вам отвратительно мое уродство?

— Нет, нет, — ответил Стокстилл, — совсем не поэтому…

— Тогда все дело в моих мыслях — вы их прочли, они кажутся вам отвратительными, и вы бы хотели, чтобы я никогда не обращался к вам?

Поднявшись на ноги, мистер Триз резко двинулся к выходу.

— Всего хорошего.

— Подождите. — Стокстилл пошел за ним. — Давайте закончим хотя бы с биографией, мы только–только начали…

Пристально глядя на доктора, мистер Триз сказал после некоторой паузы:

— Я доверяю Бонни Келлер. Я знаю ее политические взгляды… она не участвует в мировом коммунистическом заговоре, имеющем целью уничтожить меня при любой возможности.

Он снова сел и казался сейчас более собранным. Но в его позе чувствовалась настороженность. Он не позволит себе расслабиться в присутствии врача ни на момент, Стокстилл знал это. Он не откроется, не будет искренен. Он и дальше останется недоверчивым и, возможно, будет прав, думал доктор.

Паркуя машину, Джим Фергюссон, владелец «Модерн ТВ», увидел своего продавца Стюарта Макконти, который облокотился на щетку перед магазином и не подметал, а мечтал о чем–то. Следуя за его взглядом, Фергюссон увидел, что продавец не любуется проходящей мимо девушкой или какой–нибудь необычной машиной — Стю нравились девушки и машины, и это было нормально, — а рассматривает пациентов, входящих в офис доктора на другой стороне улицы, а это уже нормальным не назовешь. Так или иначе, какое до них дело Макконти?

— Ну–ка, — сказал Фергюссон, быстро подходя к магазину, — прекрати это. В один прекрасный день ты можешь заболеть, и как тебе понравится, если какой–нибудь тупица будет пялиться на тебя, когда ты пойдешь к доктору?

— Представляете, — повернул голову Стюарт, — я только что видел какого–то важного парня, входящего туда, но я не смог узнать его.

— Только псих следит за другими психами, — сказал Фергюссон, прошел в магазин к кассе и стал класть в нее мелочь и купюры.

Так или иначе, думал он, подождем, что ты скажешь, узнав, кого я нанял ремонтировать телевизоры, — тут тебе действительно будет на что посмотреть.

— Послушай, Макконти, — сказал Фергюссон, — знаешь этого парнишку без ног и рук, который приезжает сюда на коляске? Фокомелуса[3] с красивыми отростками, чья мать принимала тот порошок в начале шестидесятых? Того, что вечно вертится вокруг, потому что хочет чинить телевизоры?

Стюарт замер со щеткой в руках.

— Вы наняли его?

— Да, вчера, пока ты был на выездной торговле.

Подумав, Макконти сказал:

— Это плохо для дела.

— Почему? Его никто не увидит, он будет сидеть внизу в ремонтной мастерской. Кроме того, мы должны давать им работу. Ведь это не их вина, что они без рук и без ног, это немцы виноваты.

Помедлив, Стюарт Макконти сказал:

— Сначала вы наняли меня, негра, теперь фока. Ну, я должен пожать вам руку, Фергюссон, вы пытаетесь поступать правильно.

Чувствуя, как в нем закипает гнев, Фергюссон сказал:

— Я не только пытаюсь, я делаю. Я не предаюсь пустым мечтам, как ты. Я — человек, который принимает решение и выполняет его.

Он направился к сейфу.

— Его зовут Хоппи. Он будет здесь сегодня утром, попозже. Ты видел, как ловко он манипулирует своими электронными руками; они чудо современной техники.

— Видел, — сказал Стюарт.

— И тебе это неприятно?

Стюарт ответил, яростно жестикулируя:

— Это неестественно…

Фергюссон пристально посмотрел на него:

— Послушай, не вздумай передразнивать парнишку. Если я только поймаю на этом тебя или любого, кто у меня работает…

— Ладно, — проворчал Стюарт.

— Тебе скучно, — сказал Фергюссон, — и это плохо, потому что ты не выкладываешься полностью. Ты расслабляешься в рабочее время. Если бы ты вкалывал как следует, у тебя не было бы времени опираться на щетку и подшучивать над бедными больными людьми, идущими к доктору. Я запрещаю тебе торчать перед магазином. Если я тебя на этом поймаю, ты отсюда вылетишь.

— О господи, да как же мне приходить и уходить? Перво–наперво, как я попаду в магазин? Через стену?

— Ты можешь приходить и уходить, — решил Фергюссон, — но ты не должен слоняться без дела.

Пристально глядя в спину хозяина, Стюарт Макконти вяло протестовал:

— Испугался… как же…

Однако Фергюссон не обращал на своего продавца никакого внимания — он начал включать телевизоры и рекламу, готовясь к новому дню.

2

Обычно по утрам, часов около одиннадцати, фокомелус Хоппи Харрингтон подъезжал к зданию «Модерн ТВ». Он проскальзывал в магазин, останавливал свою электронную коляску у прилавка и, если Джим Фергюссон находился поблизости, спрашивал у него разрешения спуститься вниз: понаблюдать за работой двух телемастеров. Однако, если Фергюссона не было на месте, Хоппи, немного помедлив, уезжал, зная, что продавцы не разрешат ему спуститься; они только посмеивались и уклончиво отвечали на его вопросы. Фокомелус не возражал. Или, насколько мог судить Стюарт Макконти, не показывал виду, что возражает.

На самом деле, осознал Стюарт, он не понимает Хоппи. Хоппи — с его острым лицом, ясными глазами и быстрой нервной речью, которая часто прерывалась заиканием. Стюарт не понимал Хоппи психологически. Почему фокомелус так хотел ремонтировать телевизоры? Что особенного было в этой работе? Посмотреть на фока, когда он околачивался вокруг, так ремонт телевизоров был самой волнующей профессией на свете. На самом деле эта работа была тяжелой, грязной и низкооплачиваемой. Но Хоппи решительно настроился стать телемастером, и сейчас он своего добился, потому что Фергюссон тоже решительно настроился поступить правильно по отношению ко всем угнетенным меньшинствам мира. Фергюссон состоял членом Американского союза гражданских свобод, Национальной ассоциации содействия прогрессу цветного населения и Лиги помощи инвалидам. Последняя, насколько знал Стюарт, представляла собой не что иное, как общество международного масштаба, созданное, чтобы способствовать подбору посильной работы для всех пострадавших от ошибок современной науки и медицины, в том числе и для множества жертв катастрофы Блутгельда 1972 года.

А как теперь буду выглядеть я? — спрашивал себя Стюарт, сидя наверху в офисе и просматривая свой журнал учета продаж. Я имею в виду, думал он, если фок будет работать здесь… это практически сделает меня радиационным уродом, как будто я не цветной, а просто получил радиационный ожог первой степени. Думая об этом, он помрачнел.

Давным–давно, представил он себе, все жители Земли были белыми, а потом, скажем десять тысяч лет назад, какой–то сукин сын взорвал в верхних слоях атмосферы бомбу, и некоторые из нас получили радиационный ожог, и он стал постоянным, изменил наши гены. И вот мы такие, какие есть.

Пришел второй продавец, Джек Лайтхейзер, присел у стола наискосок от Стюарта и закурил сигару «Корина».

— Я слышал, Джим нанял этого парнишку в коляске, — сказал он, — знаешь, почему он так поступил? Для рекламы. Все газеты Сан–Франциско напишут о нем. Любит Джим видеть свое имя в газетах. Если вдуматься — это умно. Первый розничный торговец Западного побережья, который нанял фока.

Стюарт только хмыкнул.

— Джим себя идеализирует, — продолжал Лайтхейзер, — он не просто торговец, он — современный римлянин, граждански мыслящая личность. Конечно, он образованный человек, получил степень магистра в Стэнфорде…

— Теперь это никому не нужно, — сказал Стюарт. Он сам получил магистерскую степень в Калифорнийском университете в тысяча девятьсот семьдесят пятом, а посмотрите, где он сейчас?

— Когда он получал диплом, — настаивал Джек, — это еще имело значение. Ведь он заканчивал в тысяча девятьсот сорок седьмом, он был в списке ветеранов, участвовавших в войне.

Внизу, у входа в «Модерн ТВ», появилась коляска, в центре которой, перед приборной панелью, виднелась тонкая фигура.

— Вот паразит, — охнул Стюарт.

Лайтхейзер посмотрел на него:

— Он перестанет быть паразитом, когда приступит к работе. У парнишки почти совсем нет тела, одни мозги, и неплохие. И честолюбие у него есть. Господи, да все, чего он хочет, — уйти из школы и начать работать. Уважаю таких.

Они наблюдали за Хоппи — как он катил к лестнице, ведущей в отдел ремонта.

— Парни внизу уже знают? — спросил Стюарт.

— Конечно. Джим сказал им еще вчера. Они отнеслись философски; ты же знаешь ремонтников — поворчали, но это ничего не значит, они ворчат по любому поводу.

Услышав голоса продавцов, Хоппи быстро взглянул вверх. Его тонкое, бледное лицо бросало им вызов, глаза сверкали.

— Эй, мистер Фергюссон на месте?

— Нет, — сказал Стюарт.

— Мистер Фергюссон нанял меня.

— Да, — сказал Стюарт.

Ни он, ни Лайтхейзер не двинулись с места; они оставались сидеть у стола, глядя вниз на фока.

— Могу я спуститься вниз? — спросил Хоппи.

Лайтхейзер пожал плечами.

— Пойду выпью кофе, — сказал Стюарт, вставая. — Поглядывай тут за залом, ладно?

— Конечно, — ответил Лайтхейзер, кивнув, и продолжал курить сигару.

Когда Стюарт проходил через зал, фок был там; он еще не начал трудный спуск по лестнице, ведущей в подвальный этаж.

— Привидение тысяча девятьсот семьдесят второго года, — сказал Стюарт, проходя мимо.

Фок покраснел и сказал, заикаясь:

— Я родился в тысяча девятьсот шестьдесят четвертом, у меня нет ничего общего с тем взрывом.

И пока Стюарт шел через зал к выходу, фок продолжал кричать ему вслед:

— Это порошок… талидомид… Об этом знают все…

Ничего не отвечая, Стюарт направился к кофейне.

Фокомелусу было трудно спускаться в коляске по лестнице в подвал, где работали у своих верстаков телемастера, но через некоторое время он приноровился, крепко сжимая перила механическими экстензорами, которыми правительство США заботливо снабдило его. На самом деле экстензоры были не так уж хороши. Их изготовили годы назад, и они не только частично износились, но и устарели, о чем Хоппи, изучавший литературу по теме, хорошо знал. Теоретически правительство было обязано заменить коляску на более современную модель, акт Ремингтона четко оговаривал это. Хоппи уже обращался к старшему сенатору от штата Калифорния Альфу М. Партланду, но ответа пока не получил. Но Хоппи был терпелив. Много раз он писал конгрессменам США по самым разным поводам, и часто ответы представляли собой отписки, приходили с опозданием или не приходили вовсе.

Однако в этом случае закон был на стороне Хоппи Харрингтона. Заставить власть имущих дать ему то, на что он имел право, являлось только вопросом времени. Здесь он был непреклонен — терпелив и непреклонен. Они обязаны помочь ему, хотят они того или нет. Так учил его отец, владелец овечьего ранчо в долине Сонома, — всегда требовать то, на что имеешь право.

Он услышал звуки: телемастера работали. Хоппи помедлил, открыл дверь и оказался лицом к лицу с двумя мужчинами, сидящими у длинного верстака, по которому были раскиданы в беспорядке инструменты и тестеры, приспособления и телевизоры в различных стадиях разборки. Мастера заметили его.

— Послушай, — сразу же сказал один из них, ошеломив Хоппи. — На ручной труд смотрят свысока. Почему бы тебе не заняться чем–нибудь умственным, вернуться в школу и получить аттестат?

Он повернулся к Хоппи, выжидательно глядя на него.

Нет, думал Хоппи, я хочу работать руками…

— Ты бы мог стать ученым, — сказал другой мастер, не отрываясь от работы; он проверял цепь вольтметром.

— Как Блутгельд, — сказал Хоппи.

Мастера одобрительно засмеялись.

— Мистер Фергюссон говорил, что вы дадите мне какую–нибудь работу, — сказал Хоппи. — Какой–нибудь несложный блок для начала, ладно?

Он ждал, боясь, что они не откликнутся, но один из них указал ему на проигрыватель–автомат.

— Что с ним? — спросил Хоппи, изучая ремонтный ярлык. — Я уверен, что могу починить его.

— Пружина сломалась, — ответил мастер, — не выключился после последней пластинки.

— Понятно, — сказал Хоппи. Он поднял проигрыватель экстензорами и перетащил его на свободное место на дальнем конце верстака. — Я буду работать здесь.

Никто не протестовал. Он взял плоскогубцы. Это легко, думал он, я тренировался дома. Он сосредоточился на проигрывателе, одновременно краем глаза наблюдая за мастерами. Я проделывал это много раз; почти всегда все получалось, и с каждым разом все лучше и лучше, аккуратнее. И более предсказуемо. Пружина — маленькая деталь, думал он, самая маленькая, какую они смогли найти. Такая легкая, дунешь — улетит. Я вижу, где ты сломана. Молекулы металла не соединены как надо. Он сосредоточился на поврежденном месте, держа плоскогубцы так, чтобы ближайший к нему ремонтник не мог ничего видеть; он притворился, что вытягивает пружину, пытаясь удалить ее.

Заканчивая работу, он понял, что кто–то вошел, встал за его спиной и наблюдает. Он повернулся — это был Джим Фергюссон, его наниматель. Фергюссон ничего не говорил, просто стоял со странным выражением лица, засунув руки в карманы.

— Готово, — нервно сказал Хоппи.

— Дай–ка посмотреть, — сказал Фергюссон. Он взял проигрыватель и поднес его поближе к лампе.

Видел ли он? — гадал Хоппи. Понял ли он? И если понял — что он думает? Возражает он, не возражает — или просто испуган?

Молчание продолжалось, пока Фергюссон проверял проигрыватель.

— Где ты взял новую пружину? — вдруг спросил он.

— Нашел на верстаке, — не моргнув глазом ответил Хоппи.

Все обошлось. Фергюссон если и видел что–то, то ничего не понял. Фокомелус расслабился и почувствовал ликование, полное удовольствие вместо тревоги; он улыбнулся мастерам и оглянулся вокруг в поисках нового задания.

Фергюссон спросил:

— Ты нервничаешь, если за тобой наблюдают?

— Нет, — сказал Хоппи, — люди могут пялиться на меня сколько душе угодно. Я знаю, что я — другой. На меня пялятся с тех пор, как я родился.

— Я имею в виду, когда ты работаешь?

— Нет, — снова сказал Хоппи, и его голос звучал громко, может быть, слишком громко. — Прежде чем у меня появилась коляска, — сказал он, — прежде чем правительство обеспечило меня хоть чем–то, мой папаша обычно таскал меня на спине в одеяле. Как рюкзак. Как индианка — ребенка.

Он застенчиво рассмеялся.

— Понятно, — сказал Фергюссон.

— Так было в Сономе, — продолжал Хоппи, — где я вырос. У нас были овцы. Однажды баран боднул меня, и я полетел в воздух. Как мяч.

Он снова засмеялся; оба мастера молча смотрели на него, прервав работу.

— Держу пари, — сказал один из них после паузы, — что ты приземлился и покатился.

— Да, — подтвердил Хоппи, смеясь. Сейчас они все смеялись: и Фергюссон, и мастера; они представили, как это было: семилетний Хоппи Харрингтон, без рук и ног, только голова и туловище, катится по земле, вопя от испуга и боли. Это выглядело смешно, Хоппи знал и рассказывал так, чтобы было смешно; он заставил их смеяться.

— Теперь–то ты лучше вооружен, — сказал Фергюссон, имея в виду коляску.

— О да, — ответил Хоппи, — и я разрабатываю новую, моей собственной конструкции, сплошная электроника. Я столько читал об управлении непосредственно из мозга, так делают в Швейцарии и Германии. Ты связан прямо с двигательными центрами мозга, так что нет запаздывания, ты можешь двигаться даже быстрее, чем… обычная физиологическая конструкция. — Он чуть не сказал «чем человек». — Через пару лет я усовершенствую коляску, — продолжал фок, — и это будет шагом вперед даже по сравнению со швейцарской моделью. И тогда я смогу выбросить этот правительственный хлам.

Фергюссон торжественно провозгласил:

— Я восхищен твоим мужеством.

Смеясь, Хоппи сказал с запинкой:

— С–спасибо, мистер Фергюссон.

Один из мастеров подал ему ЧМ–тюнер.

— Он дрейфует. Глянь–ка — что можно подрегулировать.

— Ладно, — сказал Хоппи, беря блок металлическими экстензорами. — Я уверен, что у меня получится. Я много раз пробовал дома. У меня есть опыт.

Такую работу он считал самой легкой; ему даже не надо было особо сосредотачиваться на блоке. Как будто ее придумали специально, чтобы показать его возможности.

Взглянув на календарь, висевший на стене в кухне, Бонни Келлер вспомнила, что сегодня ее друг Бруно Блутгельд должен был отправиться к психиатру доктору Стокстиллу в Беркли. Видимо, он уже провел час со Стокстиллом, получил первый сеанс терапии и ушел. Сейчас он, без сомнения, едет назад в Ливермор в свой офис, находящийся в Радиационной лаборатории — той самой, из которой Бонни ушла несколько лет назад из–за своей беременности. Там, в 1975–м, она и познакомилась с Бруно Блутгельдом. Сейчас ей был 31 год, она жила в Вест–Марине, ее муж Джордж стал вице–президентом школьного совета, и она была очень счастлива.

Она продолжала ходить на сеансы психоанализа — раз в неделю вместо трех, как раньше, — и во многих отношениях она понимала себя, свои подсознательные импульсы и паратактические систематические искажения реальности. Психоанализ в течение шести лет сделал для нее большое дело, но полностью она не вылечилась. На самом деле возможности вылечиться не существовало; сама жизнь была болезнью, и постоянное развитие (вернее, явно увеличивающаяся адаптация) должно было либо продолжаться, либо привести к психическому застою.

Она вовсе не собиралась впадать в застой. Прямо сейчас она читала «Закат Европы» на немецком; она уже прочла 50 страниц, и они того стоили. А кто еще из тех, кого она знала, читал эту книгу хотя бы по–английски?

Ее интерес к немецкой культуре, литературе и философии возник несколько лет назад под влиянием знакомства с доктором Блутгельдом. Хотя она три года учила немецкий в колледже, он не пригодился ей в ее взрослой жизни, как и многое другое, что она тогда тщательно изучала. Это откладывалось в подсознании, пока она заканчивала колледж и поступала на работу. Магнетическое присутствие Блутгельда оживило и расширило многие ее академические интересы — любовь к музыке и живописи, например… Она многим была обязана Блутгельду и благодарна ему.

Конечно, сейчас почти каждый в Ливерморе знал, что Блутгельд болен. У него была слишком чувствительная совесть, и он никогда не переставал мучиться со времени ошибки 1972 года, которая, как знали все, кто был тогда в Ливерморе, не являлась только его ошибкой, не была его персональным грехом, но он так считал — и заболел из–за этого, и болезнь усугублялась с каждым годом.

Множество специалистов, качественная аппаратура, лучшие компьютеры были задействованы в ошибочных вычислениях, которые были ошибочными не по отношению к объему знаний 1972 года, но только по отношению к реальной ситуации. Чудовищные массы радиоактивных облаков не выбросило в космос, а притянуло гравитационным полем Земли, и они вернулись в атмосферу. Никто не удивился этому больше, чем персонал Ливермора. Сейчас, конечно, слой Джемисона–Френча изучили подробнее. Даже популярные журналы вроде «Тайм» и «ЮС ньюс» могли доступно объяснить, что и почему было сделано неправильно. Но ведь прошло девять лет…

Подумав о слое Джемисона–Френча, Бонни вспомнила и о главном сегодняшнем событии, которое она чуть не пропустила. Она сразу же пошла к телевизору в гостиной и включила его. Неужели старт уже был, подумала она, поглядев на часы. Нет, еще полчаса. Экран зажегся, показались ракета и стартовая башня, персонал, грузы, оборудование; все это пока находилось на Земле, и, может быть, Уолтер Дейнджерфильд и миссис Дейнджерфильд еще не поднялись на борт.

Первая пара, эмигрирующая на Марс, лукаво подумала она, представив, как чувствует себя в эту минуту Лидия Дейнджерфильд, высокая светловолосая женщина, знающая, что их шансы добраться до Марса составляют, по оценке компьютера, 60 процентов. Они везли с собой великолепное оборудование, просторные жилища и мощные конструкции, но что, если все это и они вместе с ним превратятся в пепел по дороге? По крайней мере, попытка произведет впечатление на Советский блок, которому не удалось основать колонию на Луне. Русские то ли задохнулись все разом, то ли умерли с голоду — никто не мог сказать точно. Как бы то ни было, колония исчезла. Она выпала из истории так же таинственно, как и вошла в нее.

Идея НАСА — послать не группу людей, а только пару, мужа и жену, — страшила Бонни. Она инстинктивно чувствовала, что, делая ставку только на эту пару, НАСА рискует проиграть. Надо было бы послать несколько человек из Нью–Йорка, несколько из Калифорнии, думала Бонни, наблюдая на экране техников, проводящих последние предстартовые проверки. Как это называется? Страховаться от возможных потерь? Так или иначе, не все должно быть поставлено на карту… хотя именно так НАСА всегда делало: один астронавт за один запуск и множество шумихи вокруг. Когда в 1967–м Генри Ченселлор сгорел дотла на своей космической платформе, человечество наблюдало за этим по ТВ, охваченное ужасом, конечно, но тем не менее ему позволили наблюдать. И реакция общества была такова, что освоение космоса западным миром отодвинулось на пять лет.

— Итак, вы видите, — негромко, но настойчиво говорил комментатор программы «Новости», — последние приготовления закончены. С минуты на минуту ожидается прибытие мистера и миссис Дейнджерфильд. Давайте мысленно окинем взглядом весь громадный объем проделанной работы, чтобы быть уверенными…

Вздор, сказала про себя Бонни Келлер, задрожав, и выключила телевизор. Я не могу видеть это.

С другой стороны, чем занять себя? Просто сидеть, полируя ногти, все шесть часов, а фактически — и две последующие недели тоже? Единственным выходом было бы не помнить, что сегодня день, когда первая пара должна отправиться в путь. Однако сейчас это было невозможно.

Ей нравилось думать о них как о первой паре… что–то из сентиментального, старомодного научно–фантастического рассказа. Снова Адам и Ева — только Уолт Дейнджерфильд не был Адамом. С его ненавязчивым саркастическим остроумием, с его запинающейся, почти циничной манерой речи, когда он говорил с репортерами, он более походил на последнего (по времени, конечно), чем на первого человека. Бонни обожала его. Дейнджерфильд не был ни простофилей, ни стриженным «под ежик» юным блондином–автоматом, нанятым когда–то для выполнения новейшей задачи воздушных сил. Уолт был реальной личностью. За это–то, без сомнения, НАСА и выбрало его. Гены Дейнджерфильда впитали всю культуру, все наследие человечества за несколько тысяч лет, чтобы расцвести сейчас. Уолт и Лидия должны найти некую terra nova… и там будет жить множество рассудительных маленьких Дейнджерфильдов, расхаживающих по Марсу и говорящих умно, но с тем же оттенком легкой живости, которым обладал Дейнджерфильд.

«Представьте себе длинное, свободное от движения шоссе, — сказал однажды Дейнджерфильд, отвечая на вопрос репортера о степени опасности путешествия, — миллион миль широченного шоссе без всякого транспорта, никаких медленных грузовиков. Представьте себе, что вы отправились в путь в четыре часа утра… только ваш автомобиль — и никого. Как говорится, о чем беспокоиться?» И затем последовала чудесная дейнджерфильдовская улыбка.

Нагнувшись к телевизору, Бонни снова включила его. На экране возникло круглое, в очках лицо Уолта Дейнджерфильда. Он был уже в скафандре, но пока без шлема. Лидия молча стояла за ним, в то время как Уолт отвечал на вопросы.

— Я слышал, — Уолт растягивал слова, как будто прожевывал вопрос перед ответом, — я слышал, что в Буа, штат Айдахо, есть одна ПМС, которая беспокоится о нас. — Он бросил быстрый взгляд на кого–то в комнате, кто, видимо, задал вопрос. — ПМС? Ну, это великий, сейчас давно забытый термин Герба Кайена для Порядочных Маленьких Старушек, которых вы найдете всюду. Может быть, одна из них уже на Марсе, и мы будем жить на одной улице с ней. Как бы то ни было, если я правильно понял, старушка из Буа немного беспокоится о Лидии и обо мне, боясь, что с нами может что–нибудь случиться. Поэтому она послала нам талисман на счастье.

Он поднял что–то, неуклюже держа его пальцами в перчатке скафандра.

Репортеры оживились.

— Мило, не так ли? — спросил Дейнджерфильд. — Я скажу вам, что это такое. Это средство от ревматизма.

Репортеры расхохотались.

— На всякий случай, если мы схватим ревматизм на Марсе. Или подагру? Кажется, это все–таки от подагры, так она пишет в письме.

Он взглянул на жену:

— Подагра, не правда ли?

Я полагаю, думала Бонни, у них нет талисманов от метеоров или радиации. Ей было грустно, как от нехорошего предчувствия. Или это оттого, что сегодня — день посещения Бруно Блутгельдом психиатра? Этот факт наводил на мысли о смерти и о радиации, о неправильных расчетах и ужасных неизлечимых болезнях.

Я не верю, что Бруно стал параноидальным шизофреником, думала она. Это только временное ухудшение ситуации, и при надлежащей психиатрической помощи — парочка каких–нибудь пилюль — все будет в порядке. Просто эндокринное расстройство проявляет себя таким образом, а эндокринологи сейчас творят чудеса. И это совсем не дефект личности — это психотическая основа раскрывает себя в стрессовой ситуации.

Но откуда мне было знать, мрачно думала Бонни. Бруно пришлось сесть перед нами и рассказать, что «они» отравили ему питьевую воду, прежде чем и Джордж, и я догадались, как он болен. До этого он казался просто подавленным.

Прямо сейчас она могла представить Бруно с рецептом на какие–то таблетки, которые стимулировали бы кору головного мозга или подавили бы промежуточный мозг; как бы то ни было, современный западный эквивалент китайского лекарства на травах подействовал бы, изменяя метаболизм мозга Бруно, избавляя его от мании, как будто сметая паутину. И снова все было бы хорошо; она, Джордж и Бруно снова вместе, составляя гармоничное трио, играя Баха и Генделя по вечерам… Это было бы как в старые времена — две деревянные флейты «Black Forest» (настоящие) и ее пианино. Дом, полный музыки барокко и аромата свежеиспеченного хлеба, и бутылка вина «Буэна Виста» из старейшего винного погреба в Калифорнии…

Уолт Дейнджерфильд на экране выглядел так, как будто он сделал удачное замечание в манере Вольтера и Уилла Роджерса, вместе взятых.

— О да, — отвечал он женщине–репортеру в смешной соломенной шляпе, — мы надеемся открыть много неизвестных форм жизни на Марсе. — И он смотрел на шляпу, как будто хотел сказать: «Видимо, вот одна из них».

И снова репортеры смеялись.

— Мне кажется, это приближается к нам, — сказал Дейнджерфильд своей тихой, спокойной жене, указывая на шляпу. — Милая, да оно нападает на нас!..

Он по–настоящему любит ее, поняла Бонни, наблюдая за Дейнджерфильдами. Интересно, испытывал ли Джордж такие же чувства ко мне, как Уолт к своей жене? Честно говоря, сомневаюсь. Если бы испытывал, то никогда не позволил бы мне сделать два аборта. Она стала еще печальнее и повернулась к телевизору спиной.

Они должны были бы послать Джорджа на Марс, думала она с горечью. Или, еще лучше, послать нас всех: Джорджа, меня и Дейнджерфильдов. Джордж мог бы завести интрижку с Лидией, если бы осмелился, а я могла бы пойти в постель с Уолтом. Я была бы прекрасным товарищем в великом приключении. Почему нет?

Хочу, чтобы случилось хоть что–нибудь, сказала она себе. Пусть позвонит Бруно и скажет, что доктор Стокстилл вылечил его. Или пусть Дейнджерфильды вдруг вернутся, или китайцы начнут Третью мировую, или Джордж разорвет наконец контракт с этой ужасной школой… он давно собирается так поступить. Что угодно, что–нибудь. Может быть, думала она, я должна достать свой гончарный круг и горшок, вернуться снова к так называемому творчеству, анальной форме или чему угодно. Я могла бы сделать неприличный горшок. Сделать, обжечь в печи у Вайолет Клэтт и послать его в Сан–Ансельмо, в Общество народного творчества, в то бабское общество, которое в прошлом году отклонило мою сварную бижутерию. Мне кажется, они бы одобрили неприличный горшок, если бы это был хороший неприличный горшок.

Небольшая толпа собралась перед витриной «Модерн ТВ», чтобы наблюдать на экране цветного стереотелевизора отлет Дейнджерфильдов. Это событие показывали каждому американцу, где бы он ни был — дома или на работе. Стюарт Макконти стоял позади толпы, скрестив руки на груди, и тоже смотрел на экран.

— Дух Джона Л. Льюиса, — в своей обычной сдержанной манере говорил Уолт Дейнджерфильд, — понял бы истинное значение повременной оплаты… если бы не он, мне бы, возможно, заплатили за этот полет около пяти долларов с условием, что моя работа начнет засчитываться только по прибытии на место.

Лицо Уолта было спокойно; приближалось время, когда он и Лидия должны были войти в кабину корабля.

— Только запомните: если что–то случится с нами, если мы исчезнем… не ищите нас. Оставайтесь дома — и я уверен, что мы с Лидией где–нибудь внезапно проявимся.

— Удачи вам, — жужжали репортеры, пока должностные лица и техники НАСА не вытеснили Дейнджерфильдов из поля зрения телекамер.

— Это продлится долго, — сказал Стюарт Лайтхейзеру, стоявшему за ним и тоже наблюдавшему за происходящим.

— Дурак он, что летит, — сказал Лайтхейзер, жуя зубочистку, — он никогда не вернется, этого даже не скрывают.

— А с чего ему хотеть вернуться? — спросил Стюарт. — Что здесь у нас такого хорошего?

Он завидовал Уолту Дейнджерфильду, он хотел, чтобы он, Стюарт Макконти, стоял там перед телекамерами — на глазах у всего мира.

Из подвала по лестнице поднялся Хоппи Харрингтон и энергично протиснулся вперед на своей коляске.

— Они уже взлетели? — нервно спросил он Стюарта, вглядываясь в экран. — Он сгорит, случится так, как в шестьдесят пятом. Я этого, конечно, не помню, но…

— Заткнись ты, — беззлобно оборвал его Лайтхейзер, и фокомелус, покраснев, замолк.

Все продолжали смотреть на экран, думая каждый о своем, а в это время с конического носа ракеты при помощи крана сняли последнюю группу техников. Отсчет времени должен был вот–вот начаться; ракету уже заправили топливом, проверили — и двое людей вошли в нее. Маленькая толпа перед витриной оживилась и начала переговариваться.

Позднее, сегодня, в какой–то момент после полудня, их ожидание будет вознаграждено. «Голландец–IV» взлетит, выйдет на орбиту вокруг Земли за час или около того, и люди будут стоять перед телевизором, наблюдая, как ракета делает виток за витком, пока наконец кем–то внизу не будет принято решение и на командном пункте не включат зажигание последней ступени. Тогда орбитальная ракета изменит траекторию и оставит наш мир. Они видели подобное и раньше, каждый запуск походил на предыдущий, но сейчас все было по–другому, потому что на этот раз люди никогда не вернутся. Стоило провести день перед телевизором ради такого зрелища — и толпа готова была ждать.

Стюарт Макконти думал о ланче и как потом он вернется сюда, снова займет свой пост и вместе с другими будет стоять и наблюдать. Сегодня он сделает мало или не сделает ничего, не продаст никому ни одного телевизора. Но это было не важно. Он не мог пропустить такое событие. Может быть, и я когда–нибудь, сказал он себе, может быть, и я эмигрирую. Позже. Когда накоплю достаточно денег, чтобы жениться, забрать жену и детей и начать новую жизнь на Марсе. Когда там будет действительно настоящая колония, а не только машины.

Он представил себя Уолтом Дейнджерфильдом, привязанным в кабине на вершине конуса ракеты, рядом с привлекательной женщиной. Пионеры, он и она, основывающие новую цивилизацию на новой планете. Но затем в желудке у Стюарта заурчало, и он понял, до чего проголодался; он больше не мог оттягивать ланч.

И пока он стоял, наблюдая громадную колонну ракеты на экране, мысли его обратились к супу и булочкам, бифштексу и яблочному пирогу с мороженым в кафе Фреда.

3

Почти каждый день Стюарт Макконти обедал в кафе Фреда, расположенном на той же улице, что и «Модерн ТВ». Сегодня, войдя в кафе, он, к своему негодованию, увидел, что коляска Хоппи Харрингтона стоит в глубине зала и Хоппи спокойно ест — так непринужденно, как будто он здесь завсегдатай. Черт побери, подумал Стюарт. Куда ни сунься — всюду фоки! Я ведь даже не заметил, как он исчез из магазина.

Все–таки Стюарт уселся за столик и взял меню. Фоку не удастся испортить мне обед, сказал он себе, просматривая меню, чтобы увидеть, нет ли сегодня чего–нибудь особенного и подешевле. Приближался конец месяца, деньги у Стюарта кончались, и он с нетерпением ждал очередной выплаты; чек должен был вручить ему лично Фергюссон в конце недели.

Когда Стюарт приступил к супу, до него донесся пронзительный голос фока. Хоппи рассказывал какой–то анекдот, но кому? Конни, официантке? Стюарт повернул голову и увидел, что действительно и официантка, и Тони бармен стоят возле коляски, слушают и никто из них не проявляет к фоку ни малейшего отвращения.

Тут Хоппи заметил Стюарта.

— Привет, — сказал он.

Стюарт кивнул и отвернулся, сосредоточившись на супе.

Фок разглагольствовал о своем изобретении, о каком–то электронном приспособлении, которое он то ли построил, то ли собирался строить — Стюарт не мог сказать точно и, признаться, не заботился об этом. Не его дело, что там Хоппи строит, какие сумасбродные идеи выдает мозг этого человечка. Без сомнения, что–нибудь извращенное, сказал себе Стюарт. Какая–нибудь причудливая штука вроде вечного двигателя… может быть, вечнодвижущаяся коляска для самого Хоппи. Стюарт рассмеялся про себя, идея ему понравилась. Я должен рассказать это Лайтхейзеру, решил он. Вечное движение Хоппи — и затем он подумал: фокомобиль. Тут он рассмеялся громко.

Хоппи услышал смех и, без сомнения, решил, что Стюарт смеется над его рассказом.

— Эй, — позвал он, — перебирайся сюда, я угощу тебя пивом.

Придурок, подумал Стюарт. Разве он не знает, что Фергюссон запрещает нам пить пиво в обед? Это закон. Только глотни пива — и можешь не возвращаться в магазин, а окончательный расчет получишь по почте.

— Послушай, — сказал он фоку, повернувшись к нему вместе со стулом. — Когда ты поработаешь на Фергюссона подольше, ты крепко подумаешь, прежде чем выдавать такую чушь.

Покраснев, фок пролепетал:

— Что ты имеешь в виду?

Тони сказал:

— Фергюссон не позволяет своим служащим выпивать. Это против его религии, да, Стюарт?

— Точно, — ответил Стюарт. — И лучше не забывать об этом.

— Меня никто не предупреждал, — сказал фок, — и, кроме того, я не собирался пить пиво сам. Но я не вижу, по какому праву наниматель диктует своим работникам, чем они могут заниматься в свободное время. Это их законный обед, и они, если хотят, могут выпить пива.

Голос его стал резким и полным непримиримого негодования. Сейчас Хоппи уже не смеялся.

Стюарт сказал:

— Фергюссон не хочет, чтобы от его продавцов несло, как от пивоваренного завода. Так можно отпугнуть какую–нибудь пожилую леди–покупательницу.

— Может быть, это и правильно для тебя, — сказал Хоппи, — но я–то не продавец… Я — телемастер, и я буду пить пиво, если хочу…

Бармен Тони выглядел смущенным:

— Послушай, Хоппи… — начал он.

— Молод ты заказывать пиво, — сказал Стюарт.

Сейчас все окружающие смотрели на них и прислушивались к разговору.

Фок стал совершенно пунцовым.

— Я совершеннолетний, — сказал он тихо, но упрямо.

— Не давай ему пива, — сказала Конни бармену, — он всего лишь ребенок.

Запустив экстензор в карман, Хоппи вынул паспорт и, открыв его, положил на прилавок.

— Мне двадцать один год, — сказал он.

Стюарт рассмеялся:

— Чушь!

Должно быть, фок предъявил какую–нибудь подделку. Хитрюга сделал ее сам или спер у кого–нибудь. У него навязчивая идея: он должен быть как все.

Внимательно рассмотрев паспорт, бармен сказал:

— Да, там написано, что он — совершеннолетний… Но, Хоппи, помнишь, как в прошлый раз я налил тебе пива, и помнишь…

— Ты обязан обслужить меня, — сказал фок.

Хмыкнув, бармен вышел и принес бутылку пива, которую поставил перед Хоппи, не открывая.

— Открывашку, — потребовал фок.

Бармен снова вышел и принес консервный нож. Он бросил его на стойку, и Хоппи открыл бутылку.

Фок сделал глубокий выдох и залпом выпил пиво.

Что будет? — удивился Стюарт, заметив, как странно смотрят на Хоппи Тони, Конни и даже пара завсегдатаев. Он что, потеряет сознание или еще хуже? Может быть, станет берсерком? Стюарт чувствовал отвращение и неловкость одновременно. Я бы хотел просто сидеть и есть, думал он. Я бы хотел очутиться подальше отсюда. Что бы ни случилось, я не хочу это видеть. Я пойду обратно в магазин, решил он, и буду смотреть репортаж с космодрома. Я хочу наблюдать за полетом Дейнджерфильда, за важным для Америки событием, а не за этим уродом. У меня нет на него времени.

Но он оставался на месте, потому что с Хоппи Харрингтоном творилось что–то непонятное, и Стюарт, как ни пытался, не мог оторвать от него глаз.

Фокомелус развалился в коляске, словно собираясь заснуть: он сполз вниз, голова его лежала на рычаге управления, глаза почти закрылись, взгляд остекленел.

— Господи, — сказал бармен, — он снова проделал это.

Тони обращался к окружающим, как будто просил их придумать что–нибудь, но никто не шевельнулся; все замерли на своих местах.

— Я знала, что так будет, — сказала Конни. В голосе ее слышались упрек и горечь.

Губы фока шевельнулись, и он пробормотал:

— Спросите меня… Кто–нибудь, сейчас, спросите меня…

— О чем тебя спрашивать? — сердито сказал Тони. Он повернулся и с негодующим видом направился к своей стойке с грилем.

— Спросите меня, — опять повторил Хоппи бесцветным, потусторонним голосом, как будто в обмороке. Наблюдая за ним, Стюарт понял, что это и был обморок, род эпилепсии. Он жаждал очутиться подальше от фока, но все еще не мог двинуться; он должен был наблюдать вместе с остальными.

Конни сказала Стюарту:

— Ты не отвез бы его обратно в магазин? Ну–ка, подтолкни коляску…

Она сердито смотрела на него, но он ничего не мог поделать; он отпрянул и жестом выразил свою беспомощность.

Фок дергался в коляске и что–то бормотал, его металлические и пластмассовые экстензоры изгибались.

— Спрашивайте меня, — повторял он, — спрашивайте, пока не поздно. Я могу рассказать вам сейчас… я вижу…

Тони сказал из–за стойки:

— Задали бы вы ему какой–нибудь вопрос, ребята. Пришли бы вы в себя. Я знаю, что кто–нибудь соберется и спросит его, а если не вы, то я — у меня есть к нему парочка вопросов.

Он отложил лопатку и подошел к фоку.

— Хоппи, — громко сказал он, — прошлый раз ты говорил, что там сплошная тьма. Это действительно так? Там вовсе нет света?

Губы фока дрогнули:

— Света мало… Он тусклый… Желтый… Как будто догорающий…

За спиной Стюарта появился пожилой ювелир из лавки через улицу.

— Я был здесь в прошлый раз, — шепнул он Стюарту. — Хочешь знать, что он видит? Могу сказать тебе, Стю, — он видит то, что после .

— После чего? — спросил Стюарт, став так, чтобы лучше видеть и слышать. Сейчас все придвинулись ближе, боясь пропустить что–нибудь.

— Ты знаешь, — сказал мистер Кроди, — то, что за могилой. После смерти. Ты можешь смеяться, Стюарт, но это правда: когда он выпьет пива, он впадает в транс, вот как сейчас, и начинает видеть потусторонний мир или что–то вроде этого. Спроси Тони, Конни или кого–нибудь из посетителей — тех, кто был в прошлый раз.

Сейчас над сползшей скрюченной фигурой в центре коляски склонилась Конни.

— Хоппи, откуда исходит свет? От Бога? — Она нервно рассмеялась. — Ты знаешь, как в Библии? Я хочу сказать — это правда?

Хоппи бормотал:

— Серая тьма… Как пепел… Там громадная равнина. Ничего, кроме пожаров, свет исходит от них… Они горят всюду… Ничего живого…

— А ты где? — спросила Конни.

— Я плыву, — ответил Хоппи, — плыву над землей… нет, сейчас я очень высоко. Я невесом. У меня больше нет тела, поэтому я плыву высоко, так высоко, как хочу. Если мне захочется, я могу остановиться и зависнуть, и мне не надо спускаться вниз. Мне здесь нравится, я могу облететь Землю… Она подо мной, и я могу летать вокруг, сколько хочу.

Нависая над коляской, мистер Кроди, ювелир, сказал:

— Хм, Хоппи, а нет ли там еще кого–нибудь? Или каждый из нас приговорен к изоляции?

Хоппи пробормотал:

— Сейчас я… вижу других. Я спустился вниз и приземлился в сумерках. Я иду.

Он идет, думал Стюарт. На чем? Ноги без тела? Так это выглядит после смерти? Он рассмеялся про себя. Что за представление? — думал он. Ну и осадочек после пива! Но все–таки он подошел к коляске поближе и протиснулся вперед, чтобы лучше видеть.

— Значит ли это, что ты возродишься в другой жизни, как учат на Востоке? — спросила пожилая дама–посетительница в пальто из искусственной кожи.

— Да, — удивленно сказал Хоппи, — новая жизнь. У меня другое тело. Я могу делать все, что угодно.

— Ходить, — сказал Стюарт.

— Да, — пробормотал Хоппи, — и ходить… Я — как все. Нет, лучше всех! Я могу делать все то же, что они, и гораздо больше. Я могу идти куда хочу, а они — нет. Они не могут двигаться.

— Почему они не могут двигаться? — требовательно спросил бармен.

— Просто не могут, — ответил Хоппи. — Они не могут перемещаться по воздуху, по дорогам или на кораблях. Они просто застыли. Здесь все другое. Я могу видеть их, как будто они мертвы, как будто они приколоты булавками и мертвы. Как трупы.

— Они могут говорить? — спросила Конни.

— Да, — сказал фок, — они могут разговаривать друг с другом. Но они должны… — Он помолчал, и затем его тонкое лицо исказилось торжествующей улыбкой. — Они могут говорить только через меня.

Интересно, что бы это значило, думал Стюарт. Звучит как мегаломаниакальные мечтания, в которых Хоппи правит миром. Компенсация за то, что он на самом деле ущербен… чего еще ждать от фока.

Сейчас, когда Стюарт все понял, происходящее уже не казалось ему таким интересным, и он вернулся к своему столику.

Бармен продолжал спрашивать:

— Это хороший мир? Скажи мне, он лучше нашего или хуже?

— Хуже, — сказал Хоппи. И затем добавил: — Хуже для тебя. Это то, что заслужил каждый. Это справедливость.

— Тогда для тебя — лучше? — спросила Конни.

— Да, — ответил фок.

— Послушай, — крикнул официантке со своего места Стюарт, — разве ты не понимаешь, что это психологическая компенсация за его уродство? Таким способом он защищается. Как ты можешь относиться к этому серьезно?

— Я и не отношусь серьезно, — сказала Конни. — Но это интересно. Я читала о медиумах, так они, кажется, называются. Они впадают в транс и могут сообщаться с потусторонним миром, совсем как он. Разве ты не слышал? Вроде бы и наука это подтверждает… Так, Тони?

Она повернулась к бармену за поддержкой.

— Не знаю, — угрюмо сказал Тони, возвращаясь к своему грилю и поднимая лопатку.

Сейчас фок, казалось, еще глубже впал в послепивной транс; казалось, он заснул, ничего не видя. По крайней мере, он никак не реагировал на попытки окружающих увидеть потусторонний мир — или что это там было — его глазами. Сеанс окончился.

Да уж, сказал себе Стюарт. Интересно, как бы отнесся к этому Фергюссон: нанял бы он на работу не просто калеку, но калеку, подверженного эпилептическим припадкам или чему–то вроде этого? Интересно также, стоит ли мне рассказывать ему что–нибудь, когда я вернусь в магазин? Если Фергюссон узнает, может быть, он сразу вышвырнет Хоппи за порог. И я бы не винил Фергюссона за это. Пожалуй, мне лучше ничего не говорить ему, решил он.

Фок открыл глаза и позвал слабым голосом:

— Стюарт…

— Чего тебе?

— Я… — Голос фока звучал слабо, почти болезненно, как будто попытка говорить была слишком тяжела для его немощного тела. — Послушай, ты не можешь… — Он остановился, затем медленно подъехал к столику Стюарта. — Ты не можешь отвезти меня назад в магазин? Не сейчас, когда поешь. Я был бы тебе очень благодарен.

— С чего это? — спросил Стюарт. — Ты что, сам не можешь?

— Мне плохо, — сказал фок.

Стюарт согласился:

— Ладно. Когда поем.

— Спасибо, — сказал фок.

Полностью игнорируя его, Стюарт продолжал есть. Лучше бы фок не показывал так явно, что мы знакомы, думал он. Лучше бы фок выкатился отсюда и ждал где–нибудь в другом месте. Но Хоппи сидел, потирая лоб левым экстензо ром, и выглядел слишком измученным, чтобы двигаться снова, даже по кафе.

Позднее, когда Стюарт вез коляску с фоком по тротуару обратно в «Модерн ТВ», тот сказал тихим, слабым голосом:

— Это большая ответственность — видеть то, что после…

— Да, — буркнул Стюарт, оберегая свою независимость, выполняя свой долг, не более того: он толкал коляску — и все. Если я тебя везу, думал он, это не значит, что я должен разговаривать с тобой.

— Первый раз, когда это случилось… — начал фок, но Стюарт резко оборвал его:

— Меня это не интересует. — И добавил: — Я хочу одного: скорее вернуться назад и увидеть, стартовала ли ракета. Может быть, она уже на орбите.

— Думаю, что так, — сказал фок.

Они стояли на перекрестке, ожидая, когда изменится сигнал светофора.

— Первый раз, когда это случилось, — сказал фок, — я очень испугался…

Он продолжал говорить, пока Стюарт перевозил коляску через улицу.

— Я сразу узнал, что это… то, что я видел. Дым и пожары… все полностью черное, грязное… Как шахта или место, куда сваливают шлак. Ужасно, — он задрожал, — но так ли ужасно по сравнению с нынешним положением? Для меня — нет.

— Меня устраивает, — коротко сказал Стюарт.

— Конечно, — сказал фок, — ты ведь не отклонение от биологической нормы.

Стюарт хмыкнул.

— Знаешь, какое мое первое воспоминание детства? — спросил фок тихо. — Меня принесли в церковь завернутым в одеяло. Положили на церковную скамью, как… — Его голос прервался. — Принесли и унесли в одеяле, завернутым, чтобы никто не заметил. Это придумала мать. Она не могла видеть, как отец несет меня на спине и все смотрят…

Стюарт опять хмыкнул.

— Это ужасный мир, — сказал фок. — Некогда и вы, негры, должны были страдать. Если бы ты жил на юге, ты бы и сейчас страдал. Ты об этом забыл, потому что тебе позволили забыть, но мне… мне не дают забыть. Кроме того, лично я не хочу забывать. В том, другом мире все будет иначе. Ты узнаешь это, ты тоже будешь там.

— Нет, — сказал Стюарт, — когда я умру, я — умру. У меня нет души.

— Ты тоже, — продолжал фок, — один раз я видел тебя там.

Испуганный, несмотря ни на что, Стюарт сказал:

— Пошел ты…

— Один раз, — настаивал фок, — я видел тебя, это был ты, сомнений нет. Хочешь знать, чем ты занимался?

— Нет.

— Ты ел дохлую сырую крысу.

Стюарт ничего не сказал, он только быстрее и быстрее толкал коляску по тротуару к магазину, так быстро, как мог.

Когда они вернулись назад в магазин, они увидели, что толпа все еще стояла перед телевизором. Ракета взлетела; она только что оставила Землю, и еще не было известно, вовремя ли отделились ступени.

Хоппи спустился вниз, а Стюарт остался наверху перед телевизором. Но слова фока так расстроили его, что он не мог сосредоточиться на экране. Он бесцельно бродил из угла в угол, затем, увидев наверху, в офисе, Фергюссона, поднялся туда.

Фергюссон сидел за столом, изучая кипу контрактов и счетов. Стюарт подошел к нему.

— Послушайте, этот чертов Хоппи…

Фергюссон оторвался от счетов.

— Да нет, ничего… — сказал Стюарт, чувствуя, что смелость покидает его.

— Я видел, как он работает, — сказал Фергюссон, — я спускался вниз и наблюдал за ним, когда он не подозревал о моем присутствии. Согласен, в нем есть что–то неприятное. Но он умеет работать. Я наблюдал за тем, что он делает, и это было сделано грамотно — вот и все, на что стоит обращать внимание.

Он строго посмотрел на Стюарта.

— Я же сказал: ничего… — буркнул Стюарт.

— Ракета взлетела?

— Только что.

— Из–за этого цирка мы не продали сегодня ни одного наименования, — сказал Фергюссон.

— Цирк! — Стюарт сел на стул напротив Фергюссона, так, чтобы время от времени поглядывать в зал. — Это же история!

— Это, парни, ваш способ делать историю: стоять вокруг и глазеть.

Фергюссон снова начал разбирать счета.

— Послушайте, — наклонился к нему Стюарт, — я расскажу вам, что натворил Хоппи. В кафе Фреда.

Фергюссон прервал работу и посмотрел на него.

— С ним случился припадок, — сказал Стюарт. — Он спятил.

— Только без вранья. — Фергюссон выглядел недовольным.

— Он спятил, потому что… он выпил пива. И он видит то, что случится после смерти. Он видел, как я ел дохлую крысу. Сырую. Так он сказал.

Фергюссон рассмеялся.

— В этом нет ничего смешного.

— Как раз есть. Он отплатил тебе за то, что ты его дразнил, а ты настолько глуп, что поверил.

— Он действительно видел это, — стоял на своем Стюарт.

— А меня он видел?

— Он не сказал. Он поступает так все время: они дают ему пива, он впадает в транс, и они задают ему вопросы. О том, на что это похоже. Я случайно был там, обедал. Я даже не видел, как он оставил магазин. Я не знал, что он будет там.

Мгновение Фергюссон сидел, хмурясь и размышляя, затем нажал кнопку внутренней связи, которая соединяла офис и ремонтную мастерскую.

— Хоппи, поднимись в офис. Я хочу поговорить с тобой.

— Я не хотел причинять ему неприятности, — сказал Стюарт.

— А я уверен, что хотел, — возразил Фергюссон, — но я должен убедиться; я имею право знать, что делают мои служащие, находясь в общественном месте, не совершают ли действий, которые могут дискредитировать фирму.

Они подождали и через некоторое время услышали приглушенный звук коляски, поднимающейся по ступенькам в офис.

Едва успев появиться, Хоппи сказал:

— Чем я занимаюсь в обеденное время — это мое дело, мистер Фергюссон. Я так считаю.

— И ты не прав, — сказал Фергюссон, — это и мое дело тоже. Ты видел меня после смерти, как Стюарта? Что я делал? Я хочу знать, и тебе лучше рассказать мне правду, или ты вылетишь отсюда сегодня же — в первый день работы.

Фок тихим твердым голосом ответил:

— Я не видел вас, мистер Фергюссон, потому что ваша душа погибнет и не возродится.

Некоторое время Фергюссон изучал фока.

— Почему так? — спросил он наконец.

— Это ваша судьба, — сказал Хоппи.

— Я не совершил ничего преступного или аморального.

Фок сказал:

— Это космический процесс, мистер Фергюссон. Не вините меня.

Затем он замолчал.

Повернувшись к Стюарту, Фергюссон сказал:

— Да уж! Дурацкий вопрос — дурацкий ответ.

Снова повернувшись к фоку, он спросил:

— Видел ли ты еще кого–нибудь из тех, кого я знаю, мою жену например? Хотя нет — ты ведь никогда не встречал ее. А Лайтейзер? Что случится с ним?

— Я не видел его, — сказал фок.

Фергюссон спросил:

— Как ты починил проигрыватель? Как ты на самом деле починил его? Такое впечатление, что ты исцелил его, сделал сломанную пружину снова целой. Как тебе это удалось? С помощью какой–нибудь экстрасенсорной силы или чего–то подобного?

— Я починил его, — сказал фок металлическим голосом.

Фергюссон повернулся к Стюарту.

— Он не признается. Но я наблюдал за ним. Он сосредоточился на пружине каким–то особенным образом. Может быть, ты и прав, Макконти, может, и не стоило нанимать его. Но в конце концов, важен результат… Слушай, Хоппи, сейчас ты работаешь на меня, и я не хочу, чтобы ты бездельничал и будоражил нашу улицу своими трансами. Ты мог заниматься этим прежде, но сейчас — прекрати. Впадай в транс дома, ясно?

Он снова принялся за счета.

— На этом все. Идите вниз, парни, и работайте, вместо того чтобы стоять здесь.

Фок сразу же развернул коляску и начал спускаться по лестнице. Стюарт, держа руки в карманах, медленно последовал за ним.

Когда Стюарт спустился и вернулся к телевизору, он услышал, как комментатор взволнованно сказал, что первые три ступени ракеты, кажется, отошли нормально.

Хорошие новости, думал Стюарт. Яркая глава вписана в историю человеческой расы. Сейчас он чувствовал себя немного лучше и пристроился у прилавка, откуда мог хорошо видеть экран.

С чего это я должен есть дохлую крысу, спросил он себя. Наверное, следующее воплощение ужасно, если придется так жить. Даже не приготовить крысу, но только схватить и жадно съесть. Всю целиком, со шкурой. Шкурой и хвостом. Он вздрогнул.

Как я могу наблюдать за тем, как делается история, сердито думал он, если я должен думать о дохлых крысах? Я хочу полностью погрузиться в великий спектакль, разворачивающийся перед моими глазами, а вместо этого — такой мусор в мозгу из–за этого садиста, этого радиационного выродка, которого Фергюссону приспичило взять на работу. Свинство!

Затем он подумал о Хоппи, не связанном больше со своей электронной коляской. Не о безруком и безногом инвалиде, а, как говорил сам Хоппи, парящем властелине мира. Эта мысль была даже противнее мысли о крысе.

Держу пари, он там кое–что видел, сказал себе Стюарт. То, о чем не собирается рассказывать и неспроста хранит при себе. Он сообщает нам ровно столько, чтобы смутить нас, а потом замолкает. Если он может впадать в транс и видеть следующее воплощение, тогда он может видеть все, потому что куда уж дальше. Не верю я во все эти восточные штучки, сказал он себе. То есть не по–христиански это.

Но он верил во все, что говорил Хоппи, потому что верил своим глазам. Это действительно был транс. Все правда.

Хоппи видел что–то . И это «что–то», без сомнения, было ужасающим.

Что еще он видит? — думал Стюарт. Хотел бы я заставить паршивца рассказать, что еще знает его злой извращенный мозг обо мне и об остальных, обо всех нас…

Хотел бы я, думал Стюарт, видеть так же, как он. И это казалось ему настолько важным, что он больше не смотрел на телевизионный экран. Он забыл об Уолтере и Лидии Дейнджерфильдах и об истории, творящейся на его глазах; он думал только о Хоппи и происшествии в кафе. Он хотел бы перестать, но не мог.

Он думал и думал.

4

Отдаленное пыхтение, послышавшееся со стороны дороги, заставило мистера Остуриаса повернуть голову и посмотреть, что происходит. Стоя на опушке дубовой рощи, разросшейся по склону холма, он взглянул вниз из–под руки и увидел на дороге маленький фокомобиль Хоппи Харрингтона. Посередине, в своей коляске, восседал фокомелус; управляя фокомобилем, он объезжал дорожные рытвины. Но пыхтение исходило не от фокомобиля, тот ездил на электрических батареях.

Это грузовик, сообразил мистер Остуриас. Один из грузовиков Ориона Страуда с мотором, переделанным под дровяное топливо. Сейчас он видел его — грузовик мчался с большой скоростью прямо на Хоппи. Фокомелус, казалось, не слышал, как громадная машина догоняет его.

Дорога принадлежала Ориону Страуду, он купил ее у округа год назад и имел полное право разрешать или не разрешать какому–нибудь транспорту, кроме его грузовиков, ездить по ней. Но он не должен был взимать пошлину. Несмотря на это, грузовик на дровяном топливе явно намеревался смести фокомобиль со своего пути. Он мчался, не замедляя хода.

Господи, подумал мистер Остуриас и непроизвольно поднял руку, как бы останавливая грузовик. Сейчас тот был почти за коляской, а Хоппи все еще не обращал на него внимания.

— Хоппи! — закричал мистер Остуриас, и голос его вызвал эхо в послеполуденной лесной тишине — только его голос и пыхтение грузовика.

Фокомелус посмотрел вверх, но, никого не увидев, продолжал ехать дальше. Грузовик был сейчас так близко от Хоппи, и мистер Остуриас закрыл глаза. Когда он снова их открыл, то увидел, что фокомобиль стоит на обочине. В последний момент грузовик просигналил, Хоппи успел свернуть — и был спасен.

Усмехаясь, Хоппи помахал экстензором вслед грузовику. Казалось, что происшедшее ни в малейшей степени не испугало и не взволновало фокомелуса, хотя он должен был сообразить, что грузовик мог расплющить его. Хоппи повернулся и помахал мистеру Остуриасу, не видя его, но зная, что тот здесь.

Руки мистера Остуриаса, руки обычного школьного учителя, дрожали. Он нагнулся, поднял пустую корзину и направился по склону холма в сырую тень старого дуба. Мистер Остуриас собирал грибы. Повернувшись спиной к дороге, он вошел в тень, зная, что Хоппи спасен и теперь он может забыть о происшедшем. Мысли его обратились к громадным рыжим Cantharellus cibarius, грибам–лисичкам.

Да, в черном перегное сиял цветной круг, мягкая, бесформенная масса, почти похороненная в гниющих листьях. Мистер Остуриас уже мог представить себе, каков гриб на вкус; она была молодой, но большой, эта лисичка, ее вымыли на поверхность недавние дожди. Нагнувшись, он подрезал гриб под самый корень, чтобы как можно больше попало в корзину. Еще одна такая лисичка — и ужин обеспечен. Он посмотрел вокруг, не двигаясь с места и не разгибаясь.

Другая… менее яркая… возможно, более старая… Он разогнулся и бесшумно пошел к ней, как бы боясь спугнуть и потерять. По его мнению, ничто не могло сравниться с лисичкой по вкусу, даже нежные ворсистые шляпки других грибов. Он знал все грибные места на поросших дубами склонах холмов и в лесах округа Марин. Всего он собирал восемь разновидностей лесных и пастбищных грибов. Почти все эти годы он провел, изучая их, и дело того стоило. Большинство людей боялись собирать грибы, особенно после Катастрофы; они опасались новых неизвестных мутантов, ведь книги теперь не могли помочь.

К примеру, думал мистер Остуриас, лисичка, которую я только что срезал: не бледновата ли она? Перевернув гриб, он внимательно изучил его прожилки. Возможно, что это псевдолисичка, которая раньше здесь не встречалась. Она могла оказаться ядовитой и даже смертельно опасной. Он понюхал ее и уловил слабый запах плесени.

Стоит ли бояться есть эту штуку? — спросил он сам себя. Если фокомелус встречает свою опасность лицом к лицу, то и я должен смотреть в лицо своей.

Он положил лисичку в корзину и пошел дальше.

Снизу, с дороги, до него донеслись отрывистые, резкие звуки; он остановился и прислушался. Звуки повторились, и мистер Остуриас, поколебавшись, пошел назад, пока снова не оказался на том же месте над дорогой.

Фокомобиль все еще стоял на обочине, он не уехал. В нем сидел, согнувшись, его безрукий и безногий создатель. Что он делает? По телу Хоппи прошла судорога, он поднял голову, и мистер Остуриас, к своему удивлению, увидел, что фокомелус плачет.

Это страх, понял мистер Остуриас. Фокомелус перепугался насмерть, но, сделав над собой сверхчеловеческое усилие, не подавал виду, пока грузовик не скрылся за поворотом, пока Хоппи не убедился, что он один и может дать волю своим чувствам.

Если ты так боялся, думал мистер Остуриас, почему так долго ждал, почему не свернул с пути грузовика?

Тощее тело фокомелуса сотрясалось, раскачивалось взад–вперед, тонкие ястребиные черты его лица искажало отчаяние. Интересно, что сделал бы доктор Стокстилл, наш местный врач? — думал мистер Остуриас. Он все–таки был психиатром перед Катастрофой, и у него всегда имелись какие–то теории насчет того, что заставляет фокомелуса лезть на рожон.

Потрогав грибы в корзинке, мистер Остуриас подумал: мы все время на грани смерти. Но разве раньше было лучше? Химикаты, вызывающие рак, смог, отравляющий целые города, пожары, авиакатастрофы… никогда мы не жили легко, ни раньше, ни теперь. Всегда надо было быть начеку. Нам следует не падать духом и, насколько это возможно, наслаждаться жизнью, сказал он себе. Он снова подумал о сковородке вкусных жареных грибов, пахнущих настоящим маслом, чесноком и имбирем, и о своем домашнем пиве… Какой это будет великолепный обед, кого бы ему пригласить разделить с ним трапезу? Кого–нибудь, кто ему очень нравится, или кого–нибудь важного? Джорджа Келлера, подумал он. Джорджа, директора школы, моего начальника. Или кого–нибудь из членов школьного совета, может быть, самого Ориона Страуда — большого, толстого и круглого человека.

И затем он пригласит также жену Джорджа, Бонни Келлер, самую хорошенькую женщину в Вест–Марине, может быть, даже во всей округе. Вот, думал он, те, кто ухитряется неплохо существовать в теперешнем обществе… Келлеры даже преуспели после Катастрофы. Во всяком случае, они жили лучше, чем прежде.

Взглянув на солнце, мистер Остуриас определил время. Было уже около четырех часов пополудни — самое время поспешить назад в город, чтобы послушать сателлит, когда он будет в зоне слышимости. Не хотелось бы пропустить передачу, сказал себе мистер Остуриас. Даже за миллион серебряных долларов, так, кажется, говорится. «Бремя страстей человеческих»… Сорок глав были уже прочитаны, и становилось действительно интересно. Все внимательно слушали это особенное чтение; без сомнения, человек на сателлите сделал удачный выбор. Интересно, знает ли он об этом? — спросил себя мистер Остуриас. У меня нет возможности сообщить ему — я могу только слушать, я не могу подать реплику отсюда, из Вест–Марина.

Жаль, это могло бы поддержать его.

Должно быть, Уолт Дейнджерфильд ужасно одинок на своем сателлите, сказал себе мистер Остуриас. День за днем крутиться вокруг Земли! После ужасной трагедии — смерти жены Уолт никогда больше не был таким, как раньше, это чувствовали все. Если бы мы только могли вернуть его на Землю, но тогда мы бы никогда больше не услышали, как он говорит с нами. Нет, решил мистер Остуриас. Если бы мы вернули его, ничего хорошего из этого не вышло бы, он бы не вернулся назад по–настоящему. Он свихнулся бы, если б решил покинуть сателлит после всех этих лет.

Подхватив корзину с грибами, мистер Остуриас поспешил на станцию Пойнт–Рейс, где находился приемник — их единственная связь с Уолтом Дейнджерфильдом на сателлите, а через него — со всем миром.

— Компульсивная личность, — сказал доктор Стокстилл, — существует в загнивающем мире. Это требует развитой интуиции. Только представьте себе.

— Тогда все мы должны быть компульсивными, — ответила Бонни Келлер, — потому что именно это и происходит вокруг нас… не так ли?

Она улыбнулась доктору, и он не смог удержаться от ответной улыбки.

— Можете смеяться, — сказал он, — но психиатрия нужна сейчас даже больше, чем раньше.

— Она вообще не нужна, — решительно возразила Бонни, — я даже не уверена, что в ней когда–нибудь была необходимость, но тогда, при моем энтузиазме… вы ведь помните, доктор?

Они разговаривали в большой комнате, где настраивала радио Джун Рауб. Она строго сказала:

— Потише, пожалуйста. Мы почти поймали волну.

Наша начальница говорит, подумал доктор Стокстилл.

И мы делаем так, как нам велят. Подумать только, что перед Катастрофой она была всего лишь машинисткой в местном отделении Американского банка.

Бонни нахмурилась, начала отвечать миссис Рауб, затем внезапно наклонилась к доктору и сказала:

— Давайте выйдем отсюда. Джордж придет вместе с Эди. Пойдемте.

Она схватила его за руку и протащила мимо рядов стульев с сидящими людьми к выходу. Доктор Стокстилл очутился вместе с ней за дверьми на крыльце.

— Эта Джун Рауб, — сказала Бонни, — раскомандовалась…

Она всматривалась в дорогу, которая шла мимо Форестерхолла:

— Я не вижу ни мужа, ни дочери, я даже не вижу нашего дорогого учителя Остуриаса. Он, конечно, как всегда, в лесах, собирает поганки, чтобы прикончить нас всех. И один бог знает, где сейчас Хоппи. Болтается где–нибудь, по своему обыкновению.

Она размышляла вслух, стоя на крыльце в сумерках раннего вечера, и, на взгляд доктора Стокстилла, выглядела особенно привлекательно; на ней был вязаный свитер и длинная тяжелая самодельная юбка, волосы ее были собраны сзади в пламенеющий рыжий узел. Красавица, сказал себе доктор. Плохо только, что о ней говорят всякое. С невольным раздражением он подумал: а ведь нет дыма без огня.

— Вот идет мой дражайший супруг, — сказала Бонни. — Он ухитрился оторвать себя от школьных дел. А с ним и Эди.

На дороге показалась высокая стройная фигура директора школы; рядом с ним, держа его за руку, шла уменьшенная копия Бонни — маленькая рыжеволосая девочка с ясными, умными, неожиданно темными глазами. Они приблизились к крыльцу, и Джордж приветствовал их улыбкой.

— Началось? — спросил он.

— Еще нет, — ответила Бонни.

Эди сказала:

— Чудесно, потому что Билл не любит пропускать передачу; он очень расстраивается.

— Кто это — Билл? — спросил доктор Стокстилл.

— Мой брат, — ответила Эди со всей невозмутимостью своих семи лет.

Не знал, что у Келлеров двое детей, недоумевал доктор. К тому же он не видел никакого другого ребенка, кроме Эди.

— А где же Билл? — спросил он.

— Со мной, — ответила Эди, — как всегда. Вы разве не знакомы с Биллом?

Бонни сказала:

— Воображаемый приятель, — и сразу как–то поскучнела.

— Вовсе не воображаемый, — возразила ей дочь.

— Хорошо, — раздраженно сказала Бонни. — Он реален. Познакомьтесь с Биллом, — обратилась она к доктору, — с братом моей дочери.

Лицо Эди стало сосредоточенным, и она сказала после некоторой паузы:

— Билл рад наконец познакомиться с вами, доктор Стокстилл. Он говорит: привет.

Стокстилл рассмеялся:

— Передай ему, что и я рад познакомиться с ним.

— А вот и Остуриас, — сказал Джордж Келлер, сопроводив сказанное указующим жестом.

— Вместе со своим обедом, — ворчливо сказала Бонни. — Почему он не учит нас собирать грибы? Разве он не наш учитель? Должна сказать, Джордж, я иногда удивляюсь, что человек, который…

— Если он нас научит, — сказал Стокстилл, — мы съедим все грибы в округе.

Он знал, что ее вопрос был в большей степени риторическим; нравилось им это или не нравилось, но они все уважали стремление мистера Остуриаса хранить свои секреты при себе — он имел право распоряжаться своими микологическими познаниями по собственному усмотрению. Каждый обладал каким–то объемом знаний и черпал из него. В противном случае мы бы не выжили, размышлял доктор, мы бы присоединились к громадному большинству, молчаливым мертвецам под ногами, к миллионам, которых, в зависимости от точки зрения, можно причислить к счастливым или несчастным.

Иногда ему казалось, что пессимизм неуместен, в другие дни он думал о мертвых как о счастливчиках. Но пессимизм был для него преходящим состоянием, и он уж точно не ощущал его сейчас, стоя в сумерках рядом с Бонни Келлер, всего лишь в шаге от нее. Так близко, что мог легко коснуться… но этого делать не стоило. Даст по носу, думал он. Хороший точный удар, да еще при Джордже… как будто получить по носу от Бонни — недостаточно.

Он громко рассмеялся. Бонни подозрительно посмотрела на него.

— Простите, — извинился он, — я витал в облаках.

Мистер Остуриас шел прямо к ним, лицо его раскраснелось от волнения.

— Давайте войдем, — сказал он, тяжело дыша, — а то пропустим чтение Дейнджерфильда.

— Вы ведь знаете все, что будет дальше, — сказал Стокстилл. — Вы знаете, что Милдред вернется и снова войдет в жизнь героя, снова сделает его несчастным; вы знаете об этом так же хорошо, как я, как мы все.

Его тронуло волнение учителя.

— Я сегодня не собираюсь слушать, — сказала Бонни, — мне не вытерпеть замечаний Джун Рауб.

Искоса поглядев на нее, доктор Стокстилл сказал:

— Вы ведь можете стать главой общины на следующий месяц.

— Думаю, что Джун нуждается в лечении у психоаналитика, — сказала Бонни доктору. — Она так агрессивна и мужеподобна, это неестественно. Почему бы вам не увести ее куда–нибудь и не дать ей пару сеансов психотерапии?

Стокстилл сказал:

— Опять посылаете мне пациента, Бонни? Я пока еще помню предыдущего…

Трудно было бы забыть, думал он, потому что это случилось в тот самый день, когда на заливы упали бомбы. Годы назад. В прежнем воплощении, как сказал бы Хоппи.

— Вы добились бы улучшения, — сказала Бонни, — если бы начали лечить его. Просто времени не хватило…

— Спасибо за защиту, Бонни, — улыбнулся он.

Мистер Остуриас сказал:

— Кстати, доктор, мне довелось сегодня наблюдать за странным поведением нашего маленького фокомелуса. Я бы хотел знать ваше мнение, когда представится возможность. Должен сказать, что он привел меня в недоумение… я удивляюсь ему. Способность противостоять неблагоприятным условиям у Хоппи, конечно, есть. Это вселяет мужество во всех нас, если вы понимаете, что я имею в виду… — Учитель остановился. — Но пора в зал.

Стокстилл сказал Бонни:

— Кто–то говорил мне, что Дейнджерфильд как–то упоминал вашего старого приятеля.

— Упоминал Бруно? — Бонни сразу же оживилась. — Он уцелел, да? Я была уверена, что он жив.

— Нет, этого Дейнджерфильд не говорил. Он сказал что–то ехидное о первой великой Катастрофе. Вы помните тысяча девятьсот семьдесят второй?

— Да, — коротко ответила она. — Я помню.

— Дейнджерфильд, как мне рассказывали… — На самом деле он прекрасно помнил, кто рассказал ему о словах Дейнджерфильда. Это была Джун Рауб, но ему не хотелось еще больше настраивать Бонни против нее. — Вот что он сказал: «Сейчас мы все живем в катастрофе Блутгельда, мы все — привидения семьдесят второго». Конечно, это не так уж оригинально, мы слышали такое и раньше. Мне просто недоставало того напора, с каким Дейнджерфильд сказал это… Тут все дело в его манере речи. Никто, кроме него, так не скажет.

Задержавшись у дверей в Форестер–холл, мистер Остуриас повернулся и прислушался к их разговору, затем вмешался.

— Бонни, — спросил он, — вы знали Бруно Блутгельда перед Катастрофой?

— Да, — ответила она, — я некоторое время работала в Ливерморе.

— Сейчас он, конечно, мертв…

— Я всегда думала, что он жив, — задумчиво сказала Бонни, — он был — или есть — великий человек. То, что случилось в семьдесят втором, не его ошибка. Только тот, кто ничего о нем не знает, считает его виновным.

Не сказав ни слова, мистер Остуриас повернулся к ней спиной, поднялся по ступенькам холла и ушел.

— В одном вас нельзя обвинить, — заметил Стокстилл, — в скрытности.

— Кто–то должен сказать людям правду, — возмутилась Бонни. — Он судит о Бруно, начитавшись газет. Эти газеты! Единственное, чем наша жизнь стала лучше, так это тем, что исчезли все газеты, кроме этой мелкой дурацкой «Ньюс энд вьюс», которую я лично газетой не считаю. О Дейнджерфильде так не скажешь: он не лжец.

Вслед за мистером Остуриасом Бонни и доктор прошли в заполненный до отказа Форестер–холл, чтобы послушать передачу, которую Дейнджерфильд вел для них с сателлита.

Слушая знакомый голос, пробивающийся через атмосферные помехи, мистер Остуриас думал о Бруно Блутгельде и о том, что, может быть, физику удалось выжить. Возможно, Бонни и права. Она знала этого человека, и, как он мог понять из ее разговора с доктором Стокстиллом (подслушивание — опасное занятие в наши дни, но он не мог устоять), она послала Блутгельда к психиатру для лечения, подтверждая этим одно из глубочайших убеждений самого мистера Остуриаса, что доктор Блутгельд был психически болен в течение нескольких последних лет перед Катастрофой, был опасным безумцем, и это проявлялось в его личной и, что более важно, в его общественной жизни.

Собственно, в этом никто не сомневался. Общество на свой лад отдавало себе отчет, что с этим человеком творится неладное, что в публичных выступлениях физика присутствует какая–то навязчивая идея, патология, и мучительная гримаса, искажающая его лицо, как бы находит отражение и в его речах. Он говорил об изощренной тактике врага, систематически разлагающего государственные учреждения и организации, даже дом и семью. Блутгельд видел врага повсюду — в книгах и фильмах, людях и политических организациях, придерживавшихся взглядов, отличных от его собственных. Конечно, он сделал все возможное, чтобы придать своим взглядам наукообразный вид; он не был разглагольствующим недоучкой из заштатного городка на юге. Нет, Блутгельд излагал свои теории в интеллигентной, возвышенной, хорошо продуманной манере. Но на поверку они были не более разумны, не более рациональны и не более трезвы, чем бредовые речи пьяницы и женоненавистника Джо Маккарти или ему подобных.

Надо сказать, что в свои студенческие годы мистер Остуриас однажды встречал Джо Маккарти и нашел его довольно приятным. Но ничего приятного не было в Бруно Блутгельде, а мистер Остуриас тоже встречал его, и не просто встречал. Оба они состояли в штате Калифорнийского университета в одно и то же время, хотя, конечно, Блутгельд был профессором, начальником отдела, а Остуриас — простым преподавателем. Но они часто встречались и спорили, сталкиваясь в коридорах после занятий, — и на людях, и один на один. В конце концов, именно Блутгельд организовал увольнение Остуриаса.

Это было легко, потому что мистер Остуриас всячески поддерживал небольшие, радикально настроенные студенческие группы, выступавшие за мир с Китаем и Советским Союзом; вдобавок он был против испытаний бомбы, на которых доктор Блутгельд настаивал даже после 1972 года. Он непочтительно отзывался об испытаниях 72–го и называл их примером психотического мышления в высших научных кругах — реплика, направленная в Блутгельда и, без сомнения, так и понятая им.

Кто трогает змею — рискует быть укушенным, думал мистер Остуриас; увольнение не удивило его, но еще больше укрепило его взгляды. Возможно, если бы Блутгельд дал себе труд подумать… Но скорее всего, Блутгельд никогда больше не думал о случившемся; Остуриас был рядовым преподавателем, и университет не заметил его отсутствия — все шло по–прежнему, чего, без сомнения, и хотел Блутгельд.

Я должен поговорить с Бонни Келлер, сказал себе Остуриас. Я должен выяснить все, что ей известно об этом человеке. Она всегда с удовольствием вступает в разговоры, так что здесь проблем не будет. Мне интересно также, что может сообщить на эту тему доктор Стокстилл. Я уверен, если он видел Блутгельда хотя бы раз, то в состоянии подтвердить мой диагноз: параноидальная шизофрения.

Из громкоговорителя доносился голос Уолта Дейнджерфильда, монотонно читающего «Бремя страстей человеческих», и мистер Остуриас начал внимательно слушать, как всегда захваченный силой повествования. Проблемы, которые казались ему важными в былые дни, думал он: невозможность убежать от страстей, от несчастливых человеческих связей… Сейчас мы рады любой человеческой связи. Мы многому научились.

Сидя неподалеку от школьного учителя, Бонни Келлер думала: еще один ищет Бруно. Еще один осуждает его, делает козлом отпущения за все случившееся. Как будто один человек мог вызвать мировую войну и принести смерть миллионам, даже если бы хотел.

С моей помощью, сказала она себе, вы его не найдете. Я могла бы очень помочь вам, мистер Остуриас, но я не стану. Поэтому возвращайтесь к вашей маленькой пачке книг без обложек и к вашей охоте за грибами. Забудьте о Бруно Блутгельде, или, вернее, о мистере Тризе, как он называет себя сейчас. С того самого дня семь лет назад, когда начали падать бомбы и он шел среди развалин Беркли и не мог, как и все мы, понять: что же произошло?

5

Перекинув плащ через руку, сгорбившись и не глядя по сторонам, Бруно Блутгельд шел по Оксфорд–стрит через территорию Калифорнийского университета. Дорогу он знал хорошо, а видеть студентов и прочий юный народ не имел ни малейшего желания. Его не интересовали ни проезжающие мимо машины, ни окружающие здания, многие из которых были недавно построены. Он не видел города Беркли, потому что тот не интересовал его. Он думал, и ему казалось, сейчас он ясно понимает, что довело его до болезни. Он не сомневался, что болен, он чувствовал себя очень больным — оставалось только определить источник заражения.

Болезнь, думал он, пришла к нему извне — отвратительная инфекция, вынудившая его пойти на прием к доктору Стокстиллу. Сделал ли психиатр какие–нибудь определенные выводы на основе сегодняшнего первого визита? Бруно Блутгельд не был в этом уверен.

Так он шел и вдруг заметил, что все боковые улицы с левой стороны уходят вниз, как будто город накренился и постепенно опрокидывается. Блутгельд расстроился; явление было знакомо ему — его астигматизм всегда усиливался в стрессовых ситуациях. Из–за него он чувствовал себя как бы идущим по наклонному тротуару, вздыбившемуся с одной стороны, так что все соскальзывало с панели; он ощущал, что постепенно соскальзывает и сам, ему стало трудно переставлять ноги. Его разворачивало, клонило влево, как и весь окружающий мир.

Всего лишь ощущения, но как жизненно, как похоже на реальность, думал он. Оказывается, важно не только, что вы воспринимаете, но и как. Он шел и посмеивался. Легко потерять равновесие, сказал он себе, когда у тебя обострение астигматизма. Все–таки как глубоко вошло чувство равновесия в наше осознание окружающего мира. Слух зависит от чувства равновесия; это неосознанное базовое ощущение, лежащее в основе других чувств. Возможно, я подцепил labyrinhitis в мягкой форме — вирусную инфекцию среднего уха. Похоже на то.

Да, вот оно: нарушение чувства равновесия, как он и ожидал, начинало влиять на слух. Просто восхитительно, как объединяют усилия глаз и ухо, чтобы получился такой гештальт: сначала зрение, затем чувство равновесия, а сейчас неполадки со слухом.

Он шел и слышал глухое глубокое эхо, которое вызывали его собственные шаги, эхо от его ботинок, ударявших по асфальту; не резкий перестук, который могли бы произвести женские каблучки, а слитный, низкий гул, почти грохот, как если бы звуки исходили из глубины пещеры.

Они были неприятны, они отзывались болью у него в голове. Он пошел медленнее, изменил походку, стал смотреть под ноги, стараясь ступать мягче.

Я знаю причину, сказал он себе. Так уже бывало раньше: нормальные шумы отдаются эхом в лабиринте ушных ходов. Как и нарушение зрения, явление имело простую физиологическую основу, хотя многие годы оно озадачивало его и пугало. Все объяснялось просто — неловкая поза, скелетное напряжение, особенно у основания шеи. И действительно, поворачивая голову из стороны в сторону, он мог проверить свою теорию; он услышал, как хрустнул шейный позвонок — короткий резкий звук, который немедленно вызвал самые болезненные реверберации в ушных каналах.

Должно быть, я сегодня переволновался, сказал себе Бруно Блутгельд. Сейчас пошли такие искажения чувственных восприятий, которых раньше не было.

Сверху начал опускаться тусклый дымный туман, оседая на зданиях и автомобилях и придавая им вид мрачных, безжизненных могильных холмов без цвета и движения.

Но где же люди? Казалось, что он бредет, предоставленный сам себе, совершая свое трудное путешествие от Оксфорд–стрит до того места, где он оставил «кадиллак». Невозможно представить, думал он, чтобы никого не было на улице. Как будто все попрятались от дождя… дождя легких черных хлопьев, которые, казалось, заполнили воздух, мешая дышать, видеть и двигаться.

Он остановился. И, стоя там, на перекрестке, глядя на поперечную улицу, которая, понижаясь, переходила во что–то вроде темноты, и затем направо, где она поднималась и обрывалась, он увидел, к своему изумлению, — и этого уже нельзя было сразу же объяснить специфическим повреждением каких–нибудь физиологических функций, — он увидел, как появились трещины. Здания слева от него раскололись. В них появились зубчатые разломы, как будто самое твердое из веществ, бетон, который составлял основу города, образуя улицы и дома, фундаменты вокруг него, — все рассыпалось в прах.

Господи, подумал он, что это? Он вглядывался в туман из частичек сажи; небо сейчас исчезло, полностью затопленное потоком тьмы.

И затем, пробираясь в темноте среди разрушенных бетонных секций, он увидел в развалинах маленькие дрожащие тени: люди, те пешеходы, которые были здесь прежде и затем исчезли, — сейчас они вернулись, но все уменьшились в размерах и глядели на него изумленно и слепо, ничего не говоря, просто с праздным любопытством.

— Что это? — снова спросил он себя, на этот раз говоря громко, и услышал, как глухо отдавался его голос. Все разбито; город разбит на куски. Что разрушило его? Что случилось с ним? Он сошел с тротуара, пробираясь среди разбросанных, разъединенных частей Беркли. Дело не во мне, понял он, произошла какая–то чудовищная катастрофа. В ушах у него грохотало, от этого шума сажа шевелилась и перемещалась. Добавляясь к грохоту, звучал автомобильный гудок — но очень далеко и слабо.

Стоя в зале «Модерн ТВ» и наблюдая за репортажем о полете Дейнджерфильдов, Стюарт Макконти, к своему удивлению, увидел, что изображение на экране пропало.

— Потеряли картинку, — с возмущением сказал Лайтхейзер.

Люди перед телевизором недовольно зашевелились, но Лайтхейзер продолжал жевать зубочистку.

— Сейчас налажу, — сказал Стюарт, наклонившись, чтобы переключиться на другой канал; репортаж о полете передавали по всем программам.

На всех каналах было пусто. Не было и звука. Он переключил каналы еще раз. Ничего.

Из подвала выбежал на улицу один из телемастеров, крича:

— Атомная тревога!

— Что–что?.. — изумленно спросил Лайтхейзер, лицо его вдруг стало старым и усталым, и, увидев это, Стюарт Макконти без каких–нибудь дальнейших слов или даже мыслей все понял. Ему не надо было думать, он знал, и он выбежал из магазина на улицу, он выбежал на пустой тротуар и остановился — и люди перед телевизором, увидев его и бегущего телемастера, тоже побежали в разные стороны: кто — через улицу, свободную от транспорта, кто — прямо, кто стал крутиться на месте, как будто каждый из них видел что–то свое, как будто не одно и то же происходило со всеми.

Стюарт с Лайтхейзером бежали по тротуару к серым металлическим дверцам люка, ведущего в подземный склад, который когда–то, давным–давно, использовался аптекой для хранения товаров, но сейчас пустовал. Стюарт колотил по металлическим дверцам, то же делал Лайтхейзер, и оба они кричали, что люк заперт, что его можно открыть только изнутри. Когда у входа в магазин мужской одежды показался продавец и увидел их, Лайтхейзер заорал на него, чтобы тот бежал вниз и отпер люк.

— Открывай! — вопили Лайтхейзер и Стюарт и еще несколько человек, стоящих или сидящих на корточках у люка, ожидая, пока его отопрут. Наконец продавец повернулся и побежал обратно в магазин. Минутой позже под ногами у Стюарта раздался лязг.

— Отойдите, — сказал коренастый пожилой человек, — сойдите с люка.

Люди смотрели вниз в холодную тьму, пещеру под тротуаром, пустую полость. И они прыгнули в нее, упали на дно; они лежали, вжавшись в сырой бетонный пол, свернувшись клубком или распластавшись, — они извивались, как червяки, и вжимались в крошащуюся грязь с мертвыми жуками и запахом гнили.

— Закройте люк, — сказал какой–то мужчина.

Казалось, в подвале не было ни одной женщины, или если они и были, то молчали. Уткнувшись головой в бетонный угол, Стюарт прислушивался, но слышал только мужчин, слышал, как они цеплялись за створки наверху, пытаясь закрыть их. Сейчас в подвале собралось больше людей; они падали, кувыркаясь и крича, как будто их сбрасывали сверху.

— Когда, о господи! — сказал кто–то.

Стюарт сказал:

— Сейчас.

Он знал, что это случится сейчас; он знал, что бомбы приближаются, — он чувствовал их. Казалось, все происходило внутри его. Бам, бам, бам, падали бомбы, или, может быть, это было что–нибудь посланное армией на помощь — остановить бомбы; может быть, это была защита. Дайте мне спуститься ниже, думал Стюарт, как можно ниже. Дайте мне уйти в землю. Он вжался в пол, перекатываясь, чтобы проделать ложбинку. Сейчас люди лежали на нем сверху; плащи и пальто душили его, но он был рад, он не возражал — он не хотел пустоты вокруг себя; он хотел, чтобы его закрыли со всех сторон. Он не нуждался в дыхании. Глаза его были закрыты, так же как и все другие отверстия тела: нос, уши и рот, все закрыто; он заделал все щели и ждал.

Бам, бам, бам.

Земля вздрогнула.

Мы уцелеем, сказал себе Стюарт. Здесь, внизу, в земле, безопасно. Мы — внутри, здесь — безопасно. Он пройдет поверху, этот ветер. Над ними с громадной скоростью мчался ветер; Стюарт знал это, знал, что сам воздух уплотнился и стал подобен твердому телу.

В кабине на острие конуса «Голландца–IV», все еще испытывая большие перегрузки, Уолт Дейнджерфильд слышал в наушниках голоса, доносившиеся снизу из контрольного бункера:

— С третьей ступенью все в порядке, Уолт. Ты на орбите. Мне тут передают, что зажигание последней ступени включат в 15.45, а не в 15.44.

Орбитальная скорость, сказал себе Дейнджерфильд, изогнувшись и стараясь рассмотреть жену. Она была без сознания; он сразу же отвернулся и сосредоточился на своем кислородном баллоне; он знал, что с ней ничего не случилось, но не хотел видеть ее мучений.

Все в порядке, думал он, с нами обоими все в порядке. Мы на орбите, в ожидании последнего ускорения. Это не так плохо.

Голос в наушниках сказал:

— Пока что все идет по плану, Уолт. Здесь президент. До начальной коррекции зажигания еще восемь минут шесть секунд. Если в коррекцию вкрались небольшие…

Статические разряды заглушили голос, и он исчез.

Если в коррекцию вкрались небольшие, но важные вычислительные ошибки, сказал себе Уолт Дейнджерфильд, нас сразу же вернут назад. Мы проверяли эту ситуацию на автоматических моделях. И позднее мы повторим попытку. Опасности нет, повторное вхождение в атмосферу отработано.

В наушниках опять возник голос:

— Уолт, нас атакуют!

— Что? — спросил он. — Что ты сказал?

— Господи, помилуй нас! — сказал голос в наушниках. Он уже умер, этот человек, голос его звучал бесстрастно, а потом наступила тишина.

— Кто? Кто атакует? — кричал в микрофон Уолт Дейнджерфильд. Он подумал о пикетах и демонстрациях, представил себе летящие кирпичи и разъяренные толпы. На бункер напали психи или кто–нибудь в этом роде…

Он с трудом освободился от привязных ремней и посмотрел в иллюминатор на Землю. Облака и океан — настоящий глобус. То тут, то там на нем как будто чиркали спичками; он увидел дымки и вспышки. Его охватил ужас. Неслышно плывя в космосе, он глядел вниз на пылающие островки, понимая, что они значат.

Это смерть, думал он. Смерть пылает пятнами, сжигая, секунда за секундой, жизнь мира.

Он продолжал наблюдение.

Доктор Стокстилл знал, что под зданием одного из больших банков находится квартальное бомбоубежище, но он не мог вспомнить — под каким именно. Держа за руку свою секретаршу, он выбежал из офиса, пересек Сентр–стрит, ища черно–белый указатель, который давно уже был частью постоянного фона дневной деловой жизни шумной улицы. Указатель примелькался, стал незаметным, а сейчас Стокстилл нуждался в нем; он хотел, чтобы указатель появился перед ним, как в первый раз, — реальный знак чего–то очень важного, средство для спасения жизни.

Но первой заметила знак его секретарша и дернула доктора за рукав, указывая дорогу; она кричала ему в ухо снова и снова, пока он не услышал, — и тогда он тоже увидел знак. Доктор Стокстилл повернул, они пересекли улицу, огибая замершие машины и лавируя между пешеходами, и потом они сражались за то, чтобы попасть в подвальное бомбоубежище.

Пробиваясь все ниже и ниже в подвал, все глубже и глубже втискиваясь в людскую массу, доктор Стокстилл вспомнил о пациенте, которого он только что видел, он думал о мистере Тризе и мысленно обратился к нему: ты сделал это. Посмотри, что ты сделал, ты убил нас всех.

Его секретаршу оттерли от него, и доктор остался один среди незнакомых людей; он дышал им в лица и ощущал их дыхание. И все время он слышал вопли, крик женщин и, наверное, маленьких детей. Сюда попали покупательницы из окрестных магазинов, обычные домохозяйки. Закрыты ли двери? — подумал доктор. Началось ли уже? Началось. Он закрыл глаза и стал громко молиться, пытаясь услышать свой голос. Но голос терялся в шуме.

— Прекратите причитать, — сказала какая–то женщина так близко около его уха, что оно заболело.

Он открыл глаза; пожилая дама свирепо смотрела на него, как будто не происходило ничего особенного — только он слишком громко молился. Все ее силы были направлены на то, чтобы заставить его замолчать, и он, изумленный, действительно замолчал.

— Это все, о чем вы думаете? — удивился он, почти восхищаясь прямизной ее мышления и ее сумасшедшей настойчивостью.

Конечно, сказал он про себя.

— Ты, чертова дура, — сказал он громко, но она не услышала. — Я что, тебе мешаю? — продолжал он, но она по–прежнему не слышала его, она уже свирепо смотрела на кого–то другого, кто ударил или толкнул ее. — Извините, — сказал он, — извините, но вы — старая глупая корова, вы…

Он бранился с женщиной вместо того, чтобы молиться, и чувствовал при этом большое облегчение; это было даже лучше молитвы.

И вдруг, в середине его возмущенной речи, к нему пришла таинственная необъяснимая уверенность: началась война, их бомбят, возможно, они погибнут, но уронил на них бомбы Вашингтон, а вовсе не китайцы и не русские; что–то случилось с автоматикой космической системы обороны, она вышла из строя — и никто ничего не может сделать. Да, война и смерть, но в то же время и ошибка — отсутствует цель. Он не ощущал враждебности к силам наверху. Они не мстили, не действовали обдуманно; они были глухи, холодны, полностью равнодушны. Как будто его же автомобиль переехал его; это могло произойти и не было бы осознанным действием. Не политика — просто авария, неудача, случайность.

Сейчас он чувствовал себя полностью свободным от ненависти к врагу, потому что не мог вообразить, действительно не верил и даже не понимал самой идеи. Как будто его последний пациент мистер Триз, он же доктор Блутгельд, или как там его, собрал всю ненависть, ничего не оставив кому–нибудь еще. Блутгельд превратил Стокстилла в другую личность, которая не могла ненавидеть даже сейчас. Безумный Блутгельд сделал безумной саму идею Врага.

— Мы отплатим им, мы отплатим, мы отплатим… — монотонно твердил кто–то рядом с доктором.

Стокстилл удивленно посмотрел на него: кому тот собирается отплатить? На них падали с неба неодушевленные предметы, как отплатить за них небу? Повернуть вспять естественные силы, как бы пустить фильм задом наперед? Своеобразно, но бессмысленно. Похоже, что человек находился в тисках своего подсознания. Он не был больше живущим, рационально мыслящим существом, он скатился к некоему архетипу.

Когда началась атака, Джим Фергюссон как раз спустился вниз в отдел ремонта. Взглянув на Хоппи Харрингтона, он увидел выражение его лица в тот момент, когда по ЧМ–радиосети передали сигнал атомной тревоги и сразу же включилась система защиты. Он увидел на тонком, костлявом лице фокомелуса ухмылку, как будто, услышав и осознав сообщение, Хоппи исполнился радости, радости самой жизни. Фок засиял в то же мгновение, сбросил все, что ограничивало его или держало на поверхности земли, все, что замедляло его движения. Глаза его закрылись, губы искривились; он, казалось, высунул язык, поддразнивая Фергюссона.

Фергюссон сказал ему:

— Ты грязный маленький уродец.

Фок засмеялся:

— Это конец!

Лицо его уже приняло обычное выражение. Возможно, он даже не слышал, что сказал ему Фергюссон; он, казалось, находился в состоянии самопогружения. Он весь дрожал, и его искусственные ручные экстензоры, торчавшие из коляски, ходили ходуном.

— Все слушайте меня, — сказал Фергюссон, — мы ниже уровня улицы.

Он поймал и удержал телемастера Боба Рубинштейна.

— Ты, слабоумный осел, стой, где стоишь. Я поднимусь наверх и приведу сюда людей. Расчистите для них место, как можно больше…

Он отпустил телемастера и побежал по лестнице вверх.

Когда он поднялся на одну–две ступеньки, держась за перила, используя их как опору, что–то произошло с его ногами. Нижняя часть туловища осталась на месте, а сам он завалился назад, упал и покатился, и на него дождем посыпались тонны белой штукатурки. Он ударился головой о бетонный пол и понял, что здание разрушено, исчезло вместе со всеми находившимися в нем людьми. Он тоже ранен, разорван на две половины, и только Хоппи и Боб Рубинштейн, может быть, остались в живых.

Он попытался заговорить, но не смог.

Хоппи все еще находился у верстака, когда почувствовал толчок и увидел, как дверной проем наполнился кусками штукатурки и деревянными обломками лестницы, а среди них виднелось что–то мягкое, куски плоти; если это было Фергюссоном, то он был мертв. Здание содрогнулось и ухнуло, как будто одновременно захлопнулись все двери. Мы заперты, подумал Хоппи. Верхний свет погас, и сейчас он не видел ничего. Тьма. Пронзительно закричал Боб Рубинштейн.

Фок покатил свою коляску назад в черную пустоту подвала, направляя себя экстензорами. Он ощупью находил путь среди штабелей больших картонных коробок с телевизорами; он забирался как можно дальше, медленно и осторожно прокладывая себе путь, прокапывая ход от дверей в глубь подвала. На него ничего не упало. Фергюссон был прав: здесь, ниже уровня улицы, безопаснее. Все, кто оставался наверху, превратились в лохмотья плоти, перемешанные с белым сухим порошком, бывшим некогда зданием, но здесь — другое дело. У нас просто не хватило времени, подумал Хоппи. Они объявили тревогу, и все сразу же началось — и до сих пор продолжается. Он мог чувствовать ветер, который сейчас беспрепятственно гулял по поверхности, — все, что могло встать на его пути, исчезло. Наверх спешить не стоит, решил фок. Радиация. Не будем повторять ошибку япошек, которые сразу же вылезли наружу и заулыбались.

Интересно, сколько я смогу продержаться здесь, подумал он. Месяц? Без воды, разве что труба лопнет. Без воздуха, разве что его молекулы просочатся через развалины. Все же лучше оставаться тут, чем пытаться пробиться наверх. Я не выйду, повторял он. Я знаю, что делаю. Я не так глуп, как другие.

Сейчас он не слышал ничего. Никаких толчков, никакого дождя падающих обломков в темноте вокруг него: только дребезжали маленькие предметы, не закрепленные на стеллажах и полках. Молчание… Он не слышал и Боба Рубинштейна… Спички. Он достал из кармана спички, зажег одну и увидел, что коробки с телевизорами упали и отрезали его от остального помещения. Он был один в своем собственном укрытии.

Парень, сказал он себе с ликованием, ты счастливчик! Это место предназначено как раз для тебя. Я останусь здесь надолго; я могу провести здесь много дней и все равно выживу, я знаю, я избран , чтобы остаться в живых, как Фергюссон был избран, чтобы умереть немедленно. Это воля Господа. Господь знает, что делает. Нет никаких сомнений в том, что Он следит за нами. Проводится большая чистка мира. Надо же освободить место для избранных, например для меня.

Он погасил спичку, и темнота вернулась, но он не возражал. Скрючившись в середине коляски и ожидая, он думал: это мой шанс, все это не случайно. Когда я выберусь отсюда, начнется другая жизнь. Судьба целенаправленно поработала над этим с самого начала, еще до моего рождения. Сейчас я все понял: я вижу, почему мое существование так отличалось от других. Причина ясна. Интересно, сколько уже прошло времени, подумал он, начиная испытывать нетерпение. Час? Я не могу сидеть и ждать, понял он. То есть, если я должен, я буду ждать, но хотелось бы, чтобы все произошло скорее. Он старался уловить звуки, которые могли бы означать, что наверху работают люди — спасательные армейские команды, но нет — ничего до сих пор не слышно.

Надеюсь, сказал он себе, это продлится не слишком долго. Так много дел, работы выше головы.

Когда я выберусь отсюда, мне следует взяться за организацию, думал он, потому что именно это будет нужнее всего: организация и руководство, каждый будет вкалывать. Может быть, я и сейчас могу кое–что обдумать.

Сидя в темноте, он строил планы. Воображение его разыгралось. Он не тратил времени зря, не ленился только потому, что не мог двигаться. Голова его распухла от оригинальных идей; он с трудом выносил ожидание, представляя себе, как эти идеи заработают, стоит только начать. Большая часть их касалась изменения образа жизни. Исчезнет любая зависимость от большого общества. Маленькие города будут полностью обособлены, как описывает в своих книгах Эйн Рэнд. Конец подчинения, массового сознания и ненужного хлама; никакого фабричного барахла вроде этих штабелей коробок с цветными телевизорами, окружающих его со всех сторон. Сердце Хоппи колотилось от волнения и нетерпения, он еле выдерживал ожидание — ему казалось, что прошли уже миллионы лет. А его все еще не нашли, хотя поиски уже начались. Он знал это, он чувствовал, как они работают, приближаются к нему…

— Скорее! — громко закричал он, размахивая ручными экстензорами, концы которых ударяли по коробкам с телевизорами, издавая глухой звук. Барабанная дробь неслась из темноты, как будто в подвале собралось множество живых существ, целый выводок людей, а не только один Хоппи Харрингтон.

Находясь в своем доме на склоне одного из холмов округа Марин, Бонни Келлер услышала, что классическая музыка, лившаяся из стереоприемника в гостиной, прекратилась. Она вышла из спальни, вытирая акварельную краску с рук и гадая, перегорела ли опять та же самая лампа, которую Джордж недавно менял. И тут, поглядев в окно, она увидела на юге, на фоне неба, толстый столб дыма, плотный и коричневый, как обрубок дерева. Пока она изумленно рассматривала его, оконное стекло лопнуло, рассыпалось в пыль, и Бонни упала и заскользила по полу вместе с порошкообразными остатками стекла. И все предметы домашней обстановки, перекувырнувшись, упали и разбились, как будто дом наклонился в сторону.

Опять разлом Сан–Андреас, подумала Бонни. Опять такое же ужасное землетрясение, как восемьдесят лет назад, и все, что мы построили, — все погибло. Перекатываясь, она ударилась о противоположную стену дома, только сейчас стена была под ней, а пол поднялся; она увидела, как лампы, столы и стулья мчатся вниз, разбиваются и разламываются, — и так странно было вдруг осознать их непрочность. Она не могла понять, как ее вещи, которыми она владела годы, могли так легко распасться. Сейчас одна лишь стена под ней оставалась прочной.

Мой дом, думала она, исчез. Все, что принадлежало мне, все, что я любила… Как это несправедливо.

Она лежала, тяжело дыша, голова ее болела. Ощупывая себя, она увидела свои дрожащие руки, белые, покрытые светлым порошком. На запястье засыхали полоски крови из невидимой раны. На голове, подумала она, потерла лоб — и кусочки штукатурки упали с ее волос. Сейчас — хотя она и не понимала этого — пол снова был на месте, и стена стояла прямо, как всегда. Все вернулось в нормальное положение. Но вещи — они все были разломаны и расколоты. Дом, полный мусора, думала она. Недели, месяцы понадобятся, чтобы привести его в порядок… но никогда ничего не будет по–прежнему. Пришел конец нашей жизни, нашему счастью.

Она встала и начала пробираться к выходу; она споткнулась об обломки стула и отбросила их к мусоропроводу у дверей. В воздухе клубились какие–то частицы, она вдыхала их, задыхалась от них и ненавидела их. Стекло было повсюду; все ее прекрасные зеркальные окна разбиты. Теперь они представляли собой пустые квадратные дыры с несколькими уцелевшими осколками, которые падали и разбивались у нее на глазах. Она нашла дверь — створки перекосило. Толкая их, навалившись на них всем телом, она заставила дверь приоткрыться ровно настолько, чтобы протиснуться в нее. Пошатываясь, Бонни вышла из дома и отошла от него на несколько ярдов, чтобы осмотреться и понять, что произошло.

Головная боль стала сильнее. Неужели я слепну? — удивилась она, поняв, что ей тяжело держать глаза открытыми. Разве я видела свет? Смутное воспоминание о какой–то вспышке у нее осталось: как будто неожиданно открылся затвор фотоаппарата, так быстро, что ее глазные нервы не среагировали, — фактически она ничего не видела . И все–таки с ее глазами произошло что–то неладное, она чувствовала это. Казалось, что и с ее телом творилось что–то не то, — и неудивительно. Но с землей ничего не случилось, Бонни не видела никаких трещин. И дом стоял; только окна были разбиты и все вещи повреждены. Скелет, пустой контейнер без всякого содержимого.

Она медленно пошла прочь от дома, думая: лучше я схожу за помощью. Мне нужна медицинская помощь. Потом, когда она оступилась и чуть не упала, она посмотрела вокруг и сразу же снова увидела на юге колонну коричневого дыма. Неужели Сан–Франциско уже в огне? — спросила она себя.

Он горит, решила она. Пришла беда. Пострадал весь город, не только мы в Вест–Марине. Не только несколько сельских жителей, но все горожане. Наверное, тысячи погибли. Должны объявить национальную тревогу, задействовать армию и Красный Крест; мы не забудем этого до самого смертного часа. Она начала плакать, закрыв лицо руками, не в идя и не заботясь, куда идет. Сейчас Бонни плакала не о себе и не о своем разрушенном доме, она плакала о городе на юге. Она плакала обо всех его жителях, обо всем, что в нем было, и о том, что случилось с ним.

Я никогда не увижу его снова, знала она. Сан–Франциско больше нет, все кончено. Сегодня. Так, плача, она брела по направлению к городу; она уже могла слышать людские голоса, доносящиеся снизу, и шла туда.

Возле нее остановилась машина. Дверца открылась, водитель протянул ей руку. Она не знала его, не знала даже, живет он поблизости или приехал издалека. Тем не менее она уцепилась за него.

— Успокойтесь… все хорошо… — сказал мужчина, обнимая ее за талию.

Рыдая, она прижалась к нему, откинулась на сиденье машины и притянула его к себе.

Позже Бонни опять шла по дороге, на этот раз по ведущему вниз прямому шоссе, обсаженному дубами, старыми узловатыми дубами, которые она так любила. Небо над ней было черным и серым, затянутым тяжелыми облаками, которые монотонной процессией тянулись к северу. Должно быть, это дорога к ранчо Медвежьей долины, сказала она себе. Ступни Бонни болели, и когда она остановилась, то обнаружила, что где–то потеряла туфли. На ней были все те же заляпанные краской джинсы, в которых ее застало землетрясение… Но после всего — землетрясение ли это? Водитель машины, напуганный и лепечущий, как дитя, сказал что–то, но речь его была слишком бессвязной, он был охвачен паникой, и она не смогла понять его. Я хочу домой, сказала себе Бонни. Я хочу назад в мой собственный дом, и я хочу мои туфли. Конечно, их взял тот человек, конечно, они в его машине. И я никогда не увижу их снова.

Она брела, морщась от боли, мечтая встретить хоть кого–нибудь, дивясь небу над головой и становясь все более одинокой с каждым мгновением.

6

Трогая с места пикап, Эндрю Джилл бросил последний взгляд на женщину в заляпанных краской джинсах, с которой он только что расстался; он увидел, как она устало бредет босиком по обочине, а затем поворот дороги скрыл ее от него. Он не знал ее имени, но ему казалось, что она, с ее рыжими волосами и маленькими изящными ступнями, была самой хорошенькой женщиной, которую он когда–нибудь видел. И я, изумленно думал он, только что занимался с ней любовью на заднем сиденье моего «фольксвагена».

Все происшедшее казалось ему каким–то карнавальным шествием выдумок — и женщина, и грандиозные взрывы на юге, которые разворотили местность и окрасили небо над головой в серый цвет. Он знал, что либо началась война, либо произошло еще что–то, скверное и совершенно новое и для всего мира, и для него лично.

Сегодня утром он выехал из Питаламы в Вест–Марин, чтобы доставить в аптеку на станции Пойнт–Рейс груз вересковых английских курительных трубок из своего магазина. Он торговал легкими спиртными напитками, преимущественно винами, табачными изделиями и всем, что необходимо настоящему курильщику, вплоть до маленьких никелированных приспособлений для чистки и набивки трубок. Он ехал и думал: цел ли его магазин, задет ли район Питаламы?

Скорее, я спущусь в ад, чтобы посмотреть, как там дела, сказал он себе, а затем сразу же вспомнил маленькую рыжеволосую женщину в джинсах, которая то ли вскочила в его пикап, то ли позволила ему втянуть себя в машину (сейчас он не помнил, как это случилось на самом деле), и ему показалось, что он должен ехать за ней и убедиться, что с ней все в порядке. Далеко ли она живет? — думал он. Как мне найти ее? Он уже хотел снова увидеть ее, он никогда не встречал и не видел никого похожего на нее. Было ли все случившееся между ними результатом шока? Поступала ли она так раньше и — что важнее — поступит ли так снова?

Однако он не поворачивал назад; руки его онемели, казалось, из них ушла жизнь. Он был измотан до крайности. Я знаю, что еще ничего не кончено, сказал он себе. Им удалось сбросить одну бомбу в район заливов, и они не остановятся, они будут расстреливать нас и дальше. Сейчас он видел в небе короткие очереди световых вспышек, и через некоторое время дальний гром сотрясал его пикап и заставлял машину дергаться и становиться на дыбы. Это прекращают свое существование бомбы, решил он. Может быть, вступили в действие силы обороны. Сколько нам еще предстоит вынести!

Не стоило также забывать о радиации.

Облака над его головой медленно плыли на север. Он знал, что облака радиоактивны, но, казалось, они были слишком высоко, чтобы как–то повлиять на жизнь внизу, на его жизнь и жизнь этих кустов и деревьев вдоль дороги. Может быть, все мы через несколько дней лишимся сил и умрем, думал Эндрю Джилл. Может быть, это только вопрос времени. Стоит ли прятаться? Не лучше ли повернуть к северу и попытаться убежать подальше? Но радиоактивные облака идут именно на север… Я лучше останусь здесь, сказал он себе, и попытаюсь найти какое–нибудь пристанище. Вроде бы я когда–то где–то читал, что этот район наименее опасен: воздушные потоки проходят в глубь материка к Сакраменто, минуя Вест–Марин.

Пока что ему не встретилось ни единого человека. Только та женщина — единственное человеческое существо, которое он видел после падения первой мощной бомбы, после того, как осознал, что происходит. Ни машин, ни пешеходов. Но они скоро покажутся, думал он. Скоро тысячи людей начнут подниматься сюда, умирая по пути. Беженцы. Может быть, надо как–то подготовиться, чтобы помочь им… Но у него в «фольксвагене» не было ничего, кроме курительных трубок, тюков с табаком и бутылок калифорнийского вина из маленьких винных погребов; никакого медицинского оборудования, да он и не знал, как им пользоваться. Кроме того, ему было уже за пятьдесят и у него было больное сердце: пароксизмальная тахикардия. Чудо, что он не получил сердечного приступа, когда они с этой женщиной занимались любовью на заднем сиденье «фольксвагена».

Моя жена и двое детей, думал он. Может быть, они мертвы. Я должен немедленно вернуться в Питаламу. Позвонить?.. Чепуха. Телефон, конечно же, не работает… Он продолжал ехать: бесцельно, не представляя куда и зачем. Он не знал размеров опасности, не знал, окончена атака врага или только началась. В любую секунду меня могут уничтожить, подумал он.

Пока что в своем старом «фольксвагене», который купил шесть лет назад, он чувствовал себя в безопасности. Что бы там ни случилось, автомобиль не изменился; он был по–прежнему крепким и надежным, тогда как — и Эндрю Джилл это чувствовал — весь мир, все остальные вещи ужасно и бесповоротно изменились.

Он не желал видеть это.

Что, если Барбара и мальчики мертвы? — спросил он себя. Странно, но это предположение вызвало у него вздох облегчения. Начинается новая жизнь, свидетельство чему — встреча с рыжеволосой женщиной. Со старым покончено… кстати, табак и вино могут стать теперь очень ценным товаром. Не лежит ли в моем пикапе целое состояние? Если я не поверну сейчас обратно в Питаламу, я могу запросто исчезнуть, и Барбара никогда не найдет меня. Он почувствовал неожиданный прилив энергии и веселья.

Но тогда он, боже упаси, должен расстаться со своим магазином, а это похуже всякой опасности и любого разделения. Я не могу бросить свое дело, решил он. Двадцать лет постепенного налаживания крепких связей с клиентами, кропотливое изучение людских потребностей и служение им.

Хотя… возможно, все мои покупатели мертвы, как и моя семья. Я должен понять, что все изменилось, не только то, что меня не касается.

Медленно ведя машину, он пытался обдумать каждую возможность, но чем больше он размышлял, тем тяжелее и неуютнее чувствовал себя. Не думаю, что кто–нибудь из нас останется в живых, решил он. Возможно, мы все получили дозу облучения, и моя встреча с женщиной на дороге — последнее значительное событие и в моей и в ее жизни; без сомнения, она тоже приговорена.

Господи, думал он с горечью. Какой–то болван из Пентагона прошляпил; у нас должно было быть два или три часа после сигнала тревоги, а было пять минут. Не больше!

Он не питал никакой ненависти к врагу, он ощущал только стыд и чувствовал себя преданным. Возможно, штабные крысы из Вашингтона остались живы и невредимы, забившись в свои бетонные бункеры, как Адольф Гитлер перед концом войны. А нас бросили на произвол судьбы — умирать. Эта мысль не давала ему покоя, это было ужасно.

Вдруг он заметил на сиденье рядом с собой два поношенных шлепанца. Их оставила та женщина. Он печально смотрел на них. Некая память, думал он мрачно.

И затем он вдруг понял: нет, не только память. Это знак для меня: остаться в Вест–Марине, начать все с самого начала. Если я останусь, знаю, я найду ее снова. Надо только быть терпеливым. Вот почему она оставила туфельки; она уже тогда знала, что я поломаю свою жизнь, останусь здесь, что после того, что произошло, я не смогу уехать. К черту мой магазин в Питаламе! К черту жену и детей!

И, весело насвистывая, Эндрю Джилл поехал дальше.

Теперь у Бруно Блутгельда не осталось никаких сомнений: он видел нескончаемый поток машин, стремящихся выбраться из города в одном направлении — на север. Беркли превратился в решето, из каждой ячейки которого выдавливало людей. Жители Окленда, Сан–Леандро и Сан–Хосе — все они протискивались сквозь улицы, ставшие сейчас улицами с односторонним движением. Значит, дело не в моей болезни, сказал себе доктор Блутгельд, стоя на тротуаре и не имея возможности перейти улицу, чтобы добраться до своего автомобиля. Однако он отдавал себе отчет, что, хотя все произошло в действительности, хотя и пришел конец всему, он все равно в ответе за разрушение городов и гибель людей.

Он думал: в каком–то смысле я — причина случившегося.

Нервно стиснув напряженные руки, он сказал себе: я должен внести коррективы. Этого не должно быть. Я должен прекратить это.

Вот что случилось, понял он: они предприняли атаку, чтобы погубить меня, но они не учли некоторых способностей, которые, видимо, заложены в моем подсознании. Я и сам управляю ими только отчасти; они исходят со сверхличностных уровней, которые Юнг назвал «коллективным бессознательным». Враги не учли почти бесконтрольную силу моей ответной психической энергии, и сейчас она излучается на них, являясь реакцией на их действия. Я тоже не могу управлять ею; она просто подчиняется психическому закону причины и следствия, но я должен взять на себя моральную ответственность за происшедшее, потому что это я, мое сверх–Я, Я–Сам, превышающее пределы сознательного эго. Я должен утихомирить его сейчас, когда оно сделало свое дело. Несомненно, сделано уже достаточно, но не слишком ли я пострадал при этом?

Нет, в чисто физическом смысле, в чистой области действия и противодействия, ущерб не так уж велик. Закон сохранения энергии, поддержания равновесия, сработал: его «коллективное бессознательное» откликнулось пропорционально злу, причиненному ему врагами. Однако сейчас пришло время возместить потерянное; логически рассуждая, это следующий этап. Только вот исчерпало ли себя его подсознание… или нет? Он испытывал сомнение и сильное смущение — действительно ли реактивный процесс окончен, завершила ли его метабиологическая система защиты ответный цикл или «продолжение следует»?

Пытаясь прийти к определенному выводу, он сделал глубокий вдох. Небо — смесь частиц. Раздробленного ими света достаточно для того, чтобы осмотреться. Что лежит за ними, скрытое, как в утробе матери? «Утроба», думал он, чистая сущность находится внутри меня, в то время как я стою здесь и рассуждаю. Хотел бы я знать: все эти люди, проезжающие мимо меня, эти мужчины и женщины с пустыми лицами, — знают ли они, кто я? Понимают ли они, что я — средоточие, центр катаклизма? Наблюдая за ними, Блутгельд вскоре получил ответ: они знали, что он был источником всего случившегося, но боялись проявить какое–нибудь неуважение к нему. Они усвоили урок.

Протянув к ним руку, он провозгласил:

— Не бойтесь, больше ничего не случится. Обещаю вам.

Поняли они? Поверили? Он чувствовал, как их мысли притекают к нему, ощущал их панику, боль и ненависть, бездействующую сейчас, потому что они увидели, на что он способен. Я понимаю ваши чувства, подумал он в ответ или сказал громко — ему самому было неясно. Вы получили горький, тяжелый урок. И я — тоже. Я должен следить за собой более тщательно; в будущем я должен охранять доверенные мне силы с большим благоговением, относиться к ним с большим почтением.

Куда мне теперь надлежит отправиться? — спросил он себя. Подальше отсюда, так, чтобы все постепенно затихло естественным образом? Ради них. Хорошая идея, мягкая, гуманная, беспристрастное решение проблемы.

Могу ли я уйти? — спросил он себя. Конечно. Потому что, начав действовать, силы стали в какой–то мере управляемыми. Как только он осознал их, он смог подчинить их. Все происшедшее просто результат его невежества. Возможно, что с помощью интенсивного психоанализа он вызвал бы их вовремя, и тогда можно было бы избежать таких разрушительных последствий. Но что сейчас беспокоиться об этом! Он повернул обратно. Я могу пройти сквозь поток машин и уйти отсюда, доказывал он сам себе. Чтобы убедиться в своих возможностях, он сошел с тротуара прямо на дорогу; другие люди тоже пытались так сделать, другие пешеходы, многие из которых несли домашний скарб, книги, лампы, кошек и даже птиц в клетках. Он помахал им, показывая, что они должны следовать за ним, переходить вместе с ним, потому что он может пройти через автомобильный поток по своей воле.

Движение почти прекратилось. Казалось, что его застопорили машины, пытающиеся выехать из боковой улицы, но Блутгельд знал, что это была только видимость. Настоящая причина — его желание перейти на другую сторону. Прямо перед ним оказался промежуток между двумя автомобилями, и доктор Блутгельд повел группу пешеходов через дорогу.

Куда я, собственно, направляюсь? — спросил он себя, не обращая внимания на людей, толпившихся вокруг, пытающихся высказать ему свою благодарность. Куда–нибудь подальше, прочь из города? Я опасен, думал он. Я должен уйти на пятьдесят — шестьдесят миль к востоку, возможно, дойти до Сьерры и найти какое–нибудь уединенное место. Вест–Марин! Я могу вернуться туда. Там Бонни. Я могу остаться с ней и с Джорджем. Думаю, это достаточно далеко, но если нет — я продолжу путь. Надо изолировать себя от этих бедняг, которые не заслуживают дальнейшего наказания. Если необходимо, я буду странствовать вечно и никогда нигде не остановлюсь.

Конечно, раздумывал он, я не смогу попасть в Вест–Марин на машине; никакой из этих автомобилей больше не сдвинется с места: слишком перегружены дороги. Да и Ричардсон–Бридж наверняка разрушен. Мне придется идти пешком. Это займет несколько дней, но в конечном счете я доберусь до места. Я пойду по дороге Блэк–Пойнт по направлению к Валледжо и далее прямо через болота. Земля ровная; я могу, если необходимо, срезать путь.

Во всяком случае, я наложу на себя епитимию за содеянное мною. Добровольное паломничество — путь к исцелению души.

Он двинулся в путь, сосредоточившись в то же время на окружающих его разрушениях. Он смотрел вокруг с мыслью о восстановлении, о возвращении городу, если возможно, прежнего вида. Когда он подходил к обрушившемуся дому, он замедлял шаг и говорил: «Пусть этот дом снова станет целым!» Когда он видел раненых, он говорил: «Пусть эти люди будут признаны невинными и прощены!» Каждый раз он делал придуманное им движение рукой, которое должно было означать, что отныне он позаботится, чтобы ничего подобного не случилось снова. Возможно, враги наконец усвоили урок, думал он, и оставят меня в покое сейчас.

Но ему пришло в голову, что, возможно, они поступят как раз наоборот: выбравшись из–под руин, они исполнятся даже большей решимости погубить его. Их враждебность скорее усилится, чем пойдет на убыль.

Подумав о том, как они будут мстить, он испугался. Может быть, мне следует скрыться, думал он. Сохранить имя «мистер Триз» или использовать какое–нибудь другое в целях маскировки. Сейчас–то они осторожны… но, боюсь, ненадолго.

И все же, даже сознавая это, он продолжал идти и делать рукой особенный, понятный им жест. Несмотря ни на что, он прикладывал усилия для их блага. Он не испытывал к ним чувства враждебности, ненависть таили только они.

На набережной доктор Блутгельд выбрался из потока движения, чтобы бросить взгляд на белый, разбитый вдребезги город Сан–Франциско, лежащий на другой стороне залива. Все, что могло стоять, упало. Желтое пламя и дым поднимались над городом так высоко, что Блутгельд не верил своим глазам. Казалось, город превратился в сухую, сгорающую без следа ветку. Однако из него все еще выбирались люди. Блутгельд видел прыгающие на поверхности залива обломки; люди бросали в воду все, что могло плавать, и пытались переправиться в округ Марин.

Доктор Блутгельд стоял там и не мог продолжать путь, он забыл о своем паломничестве. Сначала он должен позаботиться о них, а затем, если сможет, и о самом городе. Забыв обо всем, он сосредоточился на городе, обеими руками делая новые жесты, которых не знал прежде; он перепробовал все и наконец после долгого времени увидел, что дым начал светлеть. Это вселило в него надежду. Но качающихся на воде людей, беглецов, становилось все меньше и меньше, пока залив совсем не опустел и на поверхности его не остались только обломки.

Поэтому теперь Блутгельд сосредоточился на спасении непосредственно людей; он продумывал пути отхода на север и то, что ожидает там беженцев. Во–первых, вода, во–вторых, пища. Он не забыл ни об армии, доставляющей провиант, ни о Красном Кресте; он подумал и о маленьких провинциальных городках, открывающих свои склады для пострадавших. Наконец то, чего он желал, со скрипом начало осуществляться, и он долго еще оставался на месте, управляя процессом. Обстановка улучшалась. Люди находили медицинскую помощь, лечили ожоги — он позаботился об этом. Он подумал также и об исцелении их душ; важно было, чтобы они избавились от страха, снова почувствовали уверенность в себе, пусть самую рудиментарную.

И тут, к своему изумлению и ужасу, Блутгельд заметил, что, пока он заботился об улучшении их состояния, его собственное резко ухудшилось. Он отдал все для общего блага. Одежда его превратилась в лохмотья и напоминала дерюгу. Пальцы ног вылезали из туфель. Борода отросла, усы лезли в рот, а волосы свободно закрывали уши и доходили до рваного воротника. Он чувствовал себя старым, больным и опустошенным, но ни о чем не жалел. Проделанная работа стоила того. Но как долго он простоял здесь? Поток машин уже давно прекратился, только правее, на шоссе, лежали поврежденные и брошенные остовы автомобилей. Прошли недели? Может быть, месяцы? Он проголодался, ноги его дрожали от холода, поэтому он снова двинулся дальше.

Я отдал им все, что у меня было, сказал он себе и почувствовал обиду и даже гнев. И что я получил взамен? — думал он. Только то, что сейчас я слишком устал, чтобы дойти до округа Марин; мне придется остаться здесь, на этой стороне залива, пока я не отдохну и не приду в себя. Он медленно продолжал идти, и его негодование росло.

Но как бы то ни было, свою работу он выполнил. Невдалеке от себя он увидел пункт первой помощи с рядами потрепанных палаток; он увидел женщин с нарукавными повязками и знал, что это медсестры. Он увидел мужчин в касках с оружием. Закон и порядок, понял он. Благодаря моим усилиям все восстанавливается. Они в неоплатном долгу передо мной, но, конечно, и не подозревают об этом. Пожалуй, я оставлю их в неведении, решил он.

Когда он подошел к первой палатке, один из вооруженных мужчин остановил его. Подошел другой мужчина с блокнотом. Блутгельда спросили, откуда он.

— Из Беркли.

— Имя?

— Мистер Джек Триз.

Они записали все это, затем оторвали талон и дали ему. На талоне был номер, и мужчины объяснили, что он должен беречь талон, потому что без него ему не выдадут продуктовый паек. Его также предупредили, что, если он попытается — или уже пытался — получить паек на другом пункте, его расстреляют. Затем мужчины ушли, оставив его стоять с нумерованным талоном в руке.

Надо ли рассказать им, что все это — моих рук дело? — колебался он. Что только я виноват и навечно осужден за мой смертельный грех, за то, что я — причина случившегося? Нет, решил он, если я им скажу, они заберут у меня талон и не дадут паек. А я ужасно, ужасно хочу есть.

Одна из медсестер подошла к нему и деловым, бесстрастным голосом спросила:

— Рвота? Головокружение? Изменение цвета стула?

— Нет, — сказал он.

— Какие–нибудь поверхностные ожоги, которые не заживают?

Он покачал головой: нет.

— Тогда идите, — сказала медсестра, — и избавьтесь от своих тряпок. Вас проверят на вшивость, побреют голову и сделают уколы. Только не требуйте противотифозную вакцину, у нас ее нет.

К своему смущению, он увидел человека с электробритвой, питающейся от бензинового генератора. Мужчины и женщины терпеливо стояли в очереди, ожидая, когда им побреют голову. Санобработка? — удивился он. Мне казалось, что я ее предусмотрел. Или я забыл про болезни? Видимо, забыл. Он пошел в указанном направлении, недовольный своей оплошностью. Должно быть, я не учел многих жизненно важных вещей, думал он, присоединяясь к очереди.

На Берклийских холмах, в подвале разрушенного дома на Цедар–стрит, Стюарт Макконти заметил что–то жирное и серое, мелькнувшее между бетонными блоками. Он поднял щетку — конец ее ручки был заострен, как пика, — и пополз вперед.

Человек по имени Кен, вместе с которым он был в подвале, болезненно желтый, умирающий от радиационного облучения, сказал:

— Ты ведь не собираешься есть это?

— Еще как собираюсь, — сказал Стюарт, продолжая ползти по пыли, осевшей в открытом подвале, пока он неподвижно лежал за разбитым бетонным блоком. Напуганная крыса громко пищала. Это существо вылезло из берклийского коллектора и сейчас хотело бы вернуться обратно, но между ним и коллектором был Стюарт. Правильнее сказать, думал Макконти, между нею и коллектором. Без сомнения, это женская особь. Мужские варианты поменьше.

Крыса взвизгнула в панике, и Стюарт вонзил в нее заостренный конец палки. Животное опять издало долгий, пронзительный крик. Насаженная на палку, она все еще была жива, она продолжала визжать, поэтому Стюарт стряхнул ее на землю и размозжил ей голову каблуком.

Кен сказал:

— Ты хоть приготовь ее как–нибудь.

— Нет, — ответил Стюарт, уселся поудобнее, достал перочинный ножик, который он нашел в кармане мертвого школьника, и принялся свежевать крысу.

Кен неодобрительно наблюдал за ним и, когда Стюарт кончил есть, сказал:

— Странно, что ты еще меня не съел.

— Крысы не противнее сырых креветок, — возразил Стюарт. Сейчас он чувствовал себя намного лучше — за последние несколько дней крыса была его первой пищей.

— Почему бы тебе не добраться до одного из спасательных пунктов, о которых вчера объявляли с вертолета? — спросил его умирающий. — Если я правильно понял, они говорили, что такой пункт есть неподалеку, в здании хиллсайдской школы, всего за несколько кварталов отсюда. Ты легко дойдешь до него…

— Нет, — буркнул Стюарт.

— Почему?

Ответ, хотя Стюарт и не собирался отвечать, заключался в том, что Стюарт просто боялся выбраться из подвала на улицу. Он не знал почему. Может быть, потому, что на поверхности, поднимая осевший пепел, что–то двигалось и он не мог понять что. Он предполагал, что это американцы, но, может быть, это были китайцы или русские. Их голоса звучали странно и отдавались эхом даже днем. И вертолет — Стюарт не доверял ему. Может быть, это вражеский трюк, чтобы выманить людей наружу и пристрелить. Во всяком случае, со стороны равнинной части города все еще доносились выстрелы. Они начинались перед рассветом и продолжались с перерывами до наступления темноты.

— Ты не можешь сидеть здесь вечно, — сказал Кен, — это неразумно.

Он лежал, укутанный в одеяла, взятые с одной из кроватей в доме; саму кровать выбросило наружу, когда здание рухнуло, и Стюарт с Кеном нашли ее среди развалин — аккуратно заправленную, со всеми постельными принадлежностями, включая две пуховые подушки.

Сейчас Стюарт думал о том, что за пять дней в развалинах Цедар–стрит он набрал тысячи долларов, извлекая их из карманов мертвецов и из домов. Другие «мусорщики» охотились за пищей и разными полезными вещами — огнестрельным оружием, ножами, и ему было стыдно, что только он один искал деньги. К тому же он догадывался, что, выйдя наружу и добравшись до спасательного пункта, он узнает правду: деньги не имеют сейчас никакой цены. И если он, такой осел, покажется на спасательном пункте, неся наволочку, полную денег, все животики надорвут — и правильно: так ему, ослу, и надо.

И крыс, казалось ему, никто не ел. Возможно, вокруг было полно нормальной еды — один он ничего об этом не знал. Вполне в его духе — сидеть здесь внизу и есть такое, от чего любой откажется. Может быть, с вертолетов сбрасывают упаковки с аварийными пайками; может быть, это происходит рано утром, когда он спит, и, конечно, все пайки подбирают до того, как он их хотя бы увидит. Уже несколько дней в нем росло и крепло глубокое убеждение, что его обошли, что где–то что–то свободно выдается — возможно, при полном свете дня — каждому, кроме него. Такое уж мое счастье, мрачно сказал он себе, и крыса, которую он только что съел, уже не казалась ему роскошью.

За последние несколько дней, которые Стюарт провел, прячась в разрушенном бетонном подвале, он имел возможность поразмышлять о себе и понял, что ему всегда было тяжело поступать, как другие люди; только прикладывая величайшие усилия, он действовал как они, казался одним из них. Проблема не имела ничего общего с его негритянским происхождением: одни и те же затруднения возникали при общении как с белыми, так и с черными. Не зависело это и от социальных трудностей в обычном смысле слова; причина лежала глубже. Взять, например, Кена, умирающего человека, лежащего перед ним. Стюарт не мог понять его; он чувствовал себя отделенным от него. Может быть, барьер воздвигло то, что произошло; мир сейчас четко разделился на два новых лагеря — на тех, кто слабел с каждым днем, кто погибал, и на таких, как Стюарт, кто собирался выжить. И возможностей сообщения между ними не существовало, потому что миры эти слишком отличались друг от друга.

Однако не только это отделяло его от Кена, существовало нечто большее, та же самая старая проблема, которую бомбовая атака не создала, но просто вытащила на поверхность. Сейчас пропасть стала шире; было очевидно, что он, в сущности, не понимал смысла большинства действий, происходящих вокруг него… Он мрачно вспомнил своей ежегодный визит в автоинспекцию для продления автомобильных прав. Теперь, когда он лежал в подвале, ему казалось яснее с каждой минутой, что другие люди ходили в автоинспекцию на Сакраменто–стрит по уважительным причинам, а он ходил потому, что ходили они; он, как малолетка, просто повторял их действия. Сейчас вокруг не было никого, за кем можно было бы следовать, сейчас он был один. И поэтому он не мог ничего придумать и не мог принять хоть какое–нибудь решение даже ради собственной жизни.

Поэтому он просто лежал и ждал, и, пока он ждал, он размышлял о вертолете, летающем у них над головой, о неясных тенях на улице, но больше всего на свете он хотел бы знать — осел он или нет.

И вдруг он вспомнил еще кое–что: Хоппи Харрингтона в кафе Фреда. Хоппи видел его, Стюарта Макконти, поедающего крыс, но от волнений и страхов последних дней Стюарт совершенно забыл о фоке. Сейчас то, о чем говорил Хоппи, сбылось, значит, вот что это было — реальность, а вовсе не загробная жизнь!

Будь ты проклят, маленький урод, думал Стюарт, лежа и ковыряя в зубах кусочком проволоки. Ты обманщик, ты навлек на нас несчастье.

Удивительно, как доверчивы люди. Мы ведь верили ему, может быть, оттого, что он так отличался от нас… и казалось более вероятным, что именно с ним происходит такое — или происходило? Сейчас он, должно быть, мертв, погребен в ремонтной мастерской. Вот то единственно хорошее, что принесла с собой война, — все уроды погибли. Но затем Стюарт сообразил, что война породила новых и следующий миллион лет уроды будут расхаживать всюду. Рай Блутгельда, сказал себе Стюарт. Физик небось доволен сейчас — бомбу испытали по–настоящему.

Кен пошевелился и прошептал:

— Может, удастся убедить тебя хотя бы переползти улицу? Там лежит труп… у него могут быть сигареты…

К черту сигареты, думал Стюарт. У него может быть бумажник, набитый деньгами. Он посмотрел туда, куда указывал Кен, и отчетливо увидел среди разбитых камней на противоположной стороне улицы труп женщины. Его сердце забилось сильнее: он увидел объемистую сумку, которую женщина все еще прижимала к себе.

Кен сказал устало:

— Плюнь ты на деньги, Стюарт. Это у тебя навязчивая идея, символ неизвестно чего…

Когда Стюарт выполз из подвала, Кен повысил голос и крикнул ему вслед:

— Символ богатого общества. — Он зашелся в кашле, напрягся, но ухитрился добавить: — А его нет больше…

Да, подумал Стюарт, для тебя — и пополз дальше. Действительно, когда он добрался до сумки и открыл ее, он нашел пачку банкнот достоинством в один, пять и даже двадцать долларов. Еще там лежали сладкие леденцы, которые он сначала прихватил с собой, но потом ему пришло в голову, что они могут быть радиоактивными, и он их выбросил.

— Сигареты есть? — спросил Кен, когда он вернулся.

— Никаких, — ответил Стюарт, развязывая наволочку, в которой хранились деньги; он сложил туда сегодняшнюю добычу и снова спрятал наволочку в узкую щель, зарыв ее в сухой пепел, заполнявший подвал.

— Как насчет партии в шахматы? — слабым голосом предложил Кен, открыв деревянную коробку с фигурами, которую они нашли в развалинах дома. Он уже обучил Стюарта правилам игры; до войны тот ни разу не играл.

— Не хочется, — ответил Стюарт. Он наблюдал за движущейся в сером небе далекой тенью. Самолет? Ракета?.. Какой–то цилиндр…

Господи, думал Стюарт, неужели это бомба? Он мрачно следил, как цилиндр спускается все ниже и ниже, но не пытался лечь и спрятаться, как в первый раз, в те несколько начальных минут, от которых так много зависело — хотя бы то, что они выжили.

— Что это? — спросил он.

Кен внимательно всмотрелся в приближающийся предмет и сказал:

— Аэростат.

Стюарт не поверил ему:

— Это китайцы!

— Нет, действительно аэростат. Небольшой… Я думаю, это то, что называется дозорным аэростатом. Не видел ничего подобного с самого детства.

— А не мог китайский десант перебраться через Тихий океан на аэростатах? — спросил Стюарт, представив тысячи маленьких сигарообразных аэростатов и на каждом из них — взвод солдат–монголоидов с крестьянскими лицами, вооруженных чешскими автоматами, держащихся за каждый крюк или скобу, прилипших к каждой складочке. — Чего еще ждать от них — они понижают мир до своего уровня, отбрасывают его на пару веков назад. Вместо того чтобы поучиться у нас…

Он остановился, потому что увидел на аэростате надпись по–английски: «Военно–воздушная база Гамильтон».

Кен сказал сухо:

— Это один из наших.

— Интересно, где они его взяли, — удивился Стюарт.

— Как просто, — сказал умирающий. — Я думаю, что с бензином и керосином сейчас покончено. Нам предстоит увидеть теперь много странных средств передвижения. Вернее, тебе предстоит…

— Прекрати жалеть себя, — сказал Стюарт.

— Я не жалею ни себя, ни кого–нибудь другого, — сказал Кен, осторожно доставая шахматы из коробки. — Хороши… Сделаны в Мексике, как я вижу. Ручная работа, без сомнения… но очень тонкая.

— Объясни мне еще раз, как ходит слон, — попросил Стюарт.

Аэростат с базы военно–воздушных сил Гамильтон становился все больше и больше по мере приближения. Но оба человека в подвале склонились над шахматной доской, не обращая на него никакого внимания. Возможно, он фотографирует. Или выполняет стратегическое задание, и на нем установлено переговорное устройство для связи с Шестой армией к югу от Сан–Франциско. Кто знает? И кому это интересно? Аэростат плыл над ними, а Кен в это время двинул вперед на две клетки свою королевскую пешку, начав игру.

— Игра начинается, — объявил он и добавил глухо: — Во всяком случае, для тебя, Стюарт. Странная, незнакомая, новая игра впереди… можешь даже поспорить со мной на свою наволочку, если хочешь.

Фыркнув, Стюарт обдумал положение и решил передвинуть пешку, стоящую перед ладьей, для начала гамбита, но, как только коснулся ее, сразу понял, что сделал глупость.

— Можно взять ход назад? — спросил он с надеждой.

— Если ты прикоснулся к фигуре, ты должен ею пойти, — сказал Кен, выдвинув вперед одного из своих коней.

— Это нечестно… Я ведь только учусь… — заныл Стюарт. Он глянул на Кена, но болезненно желтое лицо умирающего было непреклонно. — Ладно, — сказал он покорно и сделал ход королевской пешкой, повторив ход Кена. Я буду ходить так, как ходит Кен, решил он. Так безопаснее.

Из аэростата, зависшего прямо у них над головой, кружась и разлетаясь, посыпались вниз белые листовки. Стюарт и Кен прервали игру. Одна из листовок упала рядом с ними, Кен дотянулся до нее и поднял. Он прочел листовку и передал ее Стюарту.

— Барлингэйм, — прочел Стюарт. — Они призывают нас отправиться пешком в Барлингэйм и присоединиться к ним. Это же в пятидесяти или шестидесяти милях отсюда, весь залив надо обойти. Психи!

— Точно, — сказал Кен, — к ним не явится ни одна душа.

— Черт побери! Я не могу дойти даже до Леконт–стрит, до ближайшего спасательного пункта, — сказал Стюарт. Он с негодованием поглядывал на аэростат базы Гамильтон, все еще плывущий над ними. Им меня не заполучить, сказал он себе. Пошли они…

— Здесь написано, — продолжал Кен, читая листовку, — что, если ты доберешься до Барлингэйма, они гарантируют тебе воду, пищу, сигареты, уколы против чумы и лечение радиационных ожогов. Каково? А о девочках ни слова.

— Ты еще способен интересоваться девочками? — разволновался Стюарт. — Господи, я ничего не чувствовал с тех пор, как упала первая бомба; похоже, что эта штука скукожилась от страха и атрофировалась.

— Это потому, что промежуточный мозговой центр подавляет сексуальный инстинкт перед лицом опасности, — сказал Кен, — но он восстановится.

— Нет, — сказал Стюарт, — любой ребенок, родившийся теперь, будет уродом. Надо издать закон: никаких связей в течение, скажем, десяти лет. Мир, населенный уродами… я такого не перенесу. У меня есть кое–какой опыт: один такой работал в «Модерн ТВ» вместе со мной, то есть в отделе ремонта. С меня хватит. Я хочу сказать, что Блутгельда следовало повесить вниз головой за то, что он сделал.

— То, что сделал Блутгельд в семидесятые, — сказал Кен, — пустяк по сравнению со всем этим…

Он обвел рукой развалины.

— Согласен, — сказал Стюарт, — но он положил начало…

Сейчас аэростат плыл над их головами обратно. Возможно, что запас листовок на нем истощился и он возвращался на аэродром базы Гамильтон, на другую сторону залива или еще куда–то. Глядя на него, Стюарт сказал:

— Поговори с нами еще немного.

— Он не может, — улыбнулся Кен, — это очень простое существо. Он сказал все, что мог… Ты собираешься играть или я должен двигать твои фигуры? Мне без разницы…

Стюарт неуверенно передвинул слона — и сразу же, по выражению лица Кена, понял, что опять пошел неправильно.

В углу подвала, среди бетонных блоков, какое–то юркое существо шлепнулось сверху и, разглядев их, испуганно заметалось в поисках спасения. Стюарт сразу же отвлекся от игры и оглянулся, ища свою щетку.

— Играй, — прикрикнул на него Кен.

— Хорошо, хорошо, — сказал Стюарт раздраженно. Он сделал ход, почти не думая, его внимание было приковано к крысе.

7

В девять часов утра Элдон Блэйн стоял перед аптекой станции Пойнт–Рейс, ожидая, пока она откроется. Под мышкой он держал потертый чемоданчик, перевязанный веревкой. Тем временем внутри здания аптекарь с трудом отпирал засовы и боролся с металлической дверью. Элдон нетерпеливо прислушивался к его возне.

— Минуточку, — крикнул аптекарь срывающимся голосом. Отперев наконец дверь, он извинился: — Она была раньше задней стенкой вагонетки. Ее надо открывать руками и ногами. Входите, мистер.

Он отвел высокую створку в сторону, и Элдон увидел темное помещение аптеки с безжизненной колбой электролампочки, свисающей с потолка на ветхом проводе.

— Мне нужен антибиотик широкого спектра действия, — быстро сказал Элдон, — тот, что применяется при респираторных заболеваниях.

Он старался не проявлять особой настойчивости и не собирался рассказывать аптекарю ни о том, сколько городов Северной Калифорнии он посетил за последние несколько дней, пешком и на попутках, ни о том, как больна его дочь. Он знал, что все это только повысит цену. К тому же он не заметил, чтобы в аптеке было много товара. Может быть, того, что ему надо, тут не окажется.

Внимательно разглядывая Элдона, аптекарь сказал:

— Не вижу, чтобы вы принесли что–нибудь в обмен. Что вы можете предложить, если, допустим, у меня есть то, что вы ищете?

Маленький пожилой человек нервно пощипывал седую бородку и явно подозревал, что Элдон — грабитель. Возможно, он видел грабителя в каждом.

— Там, где я живу, меня знают как оптика, — сказал Элдон.

Раскрыв чемоданчик, он показал аптекарю ряды целых и почти целых линз, оправы и готовые очки, найденные им на всех помойках района заливов, особенно в громадных развалах возле Окленда.

— Я могу скорректировать почти любой дефект зрения, — сказал он, — у меня тут целый оптический набор. У вас близорукость, дальнозоркость или астигматизм?

— Дальнозоркость, — медленно проговорил аптекарь, — только, боюсь, у меня нет того, что вам надо.

Он жадно заглядывал в чемоданчик.

— Так бы и сказали сразу, — разозлился Элдон. — Я бы уже давно ушел. Мне сегодня надо добраться до Питаламы, там много аптек — только бы найти попутный грузовик.

— Может быть, вы обменяете пару стекол на что–нибудь другое? — жалобно попросил аптекарь. — У меня есть редкое сердечное лекарство, глюконат хинидина. Вы могли бы потом обменять его на что угодно. Во всем округе Марин ни у кого нет глюконата хинидина, только у меня.

— А врач здесь поблизости есть? — спросил Элдон, помедлив на краю заросшей травой провинциальной улицы с несколькими жилыми домами и магазинчиками.

— Да, — сказал аптекарь с ноткой гордости в голосе, — доктор Стокстилл. Он переехал сюда несколько лет назад. Но вы не найдете у него никаких лекарств — только у меня.

Держа под мышкой чемоданчик, Элдон Блэйн шел по улице и с надеждой вслушивался в хлопанье дровяного мотора грузовика, далеко разносившееся в тишине раннего калифорнийского утра. Но звук удалялся. Грузовик, увы, ехал в другую сторону.

Раньше все эти районы к северу от Сан–Франциско принадлежали нескольким зажиточным скотоводам. На лугах паслись коровы, но сейчас они исчезли — так же как овцы, волы и вообще все животные мясной породы. Акр земли выгоднее было использовать для выращивания зерновых культур или овощей. Теперь об этом знали все. По обеим сторонам дороги Элдон видел тесно посаженные ряды рано созревающего гибрида кукурузы, а между рядами — высокие волосатые стебли, на которых росли странные желтые тыквы, похожие на кегельные шары. Это был необычный восточный сорт тыкв. Их употребляли в пищу целиком — с мякотью и кожурой. Когда–то такими тыквами в калифорнийских долинах пренебрегали… но сейчас все изменилось.

Стайка ребятишек, торопясь в школу, перебежала заросшую дорогу перед ним. Элдон Блэйн увидел их потрепанные книги и пакеты с завтраками, услышал звонкие голоса и подумал: хорошо, что есть и другие дети, здоровые и занятые делом, непохожие на его собственного ребенка. Если Гвен умрет, другие заменят ее. Мысль эта, промелькнув, не вызвала в нем особых эмоций. Каждый понимал, как обстоят дела, и каждый должен был смириться.

Школа стояла в седловине двух холмов. Судя по тому, что осталось от одноэтажного здания современной архитектуры, оно, без сомнения, строилось перед самой войной амбициозными, общественно активными гражданами, которые связали себя десятилетними обязательствами, не подозревая, что не доживут до внесения платы. Таким образом, сами того не предполагая, они получили школу бесплатно.

Вид школьных окон заставил Блэйна рассмеяться. Стекла, собранные по кусочкам в развалинах старых сельских зданий, были самого разного размера. Их удерживали на месте замысловатые переплеты. Конечно, прежние стекла вылетели в один миг, думал он. Стекло… Большая редкость в наши дни… если у вас есть хоть какое–нибудь стекло, вы богаты. Он покрепче прижал к себе чемоданчик и пошел дальше.

Несколько ребятишек, увидев незнакомого человека, остановились, поглядывая на него с опаской и любопытством. Он улыбнулся им, гадая, чему они учатся и кто их учит. Древняя старушка, вызванная с пенсии, чтобы снова сесть за учительский стол? Местный житель, когда–то окончивший колледж? Или, что более вероятно, несколько матерей объединились и учат своих детей сами, используя бесценные запасы книг из местной библиотеки.

Он повернулся, услышав велосипедный звонок. Его окликнул женский голос.

— Вы — оптик?

Темноволосая женщина, строгая и в то же время симпатичная, в джинсах и мужской хлопчатобумажной рубашке, быстро крутила педали велосипеда, догоняя Элдона, подпрыгивая вверх–вниз на каждой колдобине.

— Пожалуйста, подождите. Я только что разговаривала с Фредом Квинном, нашим аптекарем, и он рассказал мне о вас.

Поравнявшись с ним, она остановилась, с трудом переводя дыхание.

— Мы не видели оптика несколько месяцев. Почему бы вам не приходить чаще?

— Я не торговец, — сказал Элдон Блэйн, — я просто пытаюсь отыскать антибиотики, которые мне нужны. — Он чувствовал раздражение. — Мне надо в Питаламу, — добавил он, а затем понял, что с завистью смотрит на велосипед и по его лицу это видно.

— Мы можем их достать, — сказала женщина. Сейчас она выглядела старше, чем на первый взгляд. Судя по морщинкам на ее слегка загорелом лице, ей было около сорока. — Я член комитета Вест–Марина по планированию, и я знаю, что мы можем найти то, что вам надо, если вы немного подождете. Задержитесь на два часа. Нам нужно несколько пар очков… Короче, я не собираюсь вас отпускать.

Она говорила твердо и убедительно.

— Вы, случайно, не миссис Рауб? — спросил Элдон Блэйн.

— Да, — удивилась она, — как вы догадались?

— Я из района Болинаса, — сказал он. — Мы знаем все, что вы здесь делаете. Если бы кто–нибудь вроде вас был в нашем комитете…

Он побаивался ее. Насколько он знал, миссис Рауб всегда добивалась своего. Она и Ларри Рауб организовали жизнь в Вест–Марине после того, как прошел первый шок. В старые дни она была никем, и Катастрофа дала ей — как и многим другим — возможность показать, на что она действительно способна.

Когда они двинулись обратно, миссис Рауб спросила:

— Кому нужны антибиотики? Явно не вам, вы выглядите совершенно здоровым.

— Моя маленькая дочь умирает, — сказал он.

Миссис Рауб не говорила утешительных слов — их не осталось больше в этом мире; она просто кивнула.

— Инфекционный гепатит? — спросила она. — Откуда вы берете воду? У вас есть устройство для хлорирования? Если нет…

— Это не гепатит. Похоже на стрептококковую инфекцию горла.

— Прошлой ночью мы слышали с сателлита, что несколько фармацевтических фирм в Германии снова начали работать, поэтому, если повезет, мы опять увидим немецкие лекарства, по крайней мере на Восточном побережье.

— Вы принимаете передачи с сателлита? — взволнованно спросил он. — У нас сломан приемник, а наш мастер сейчас где–то на юге Сан–Франциско разыскивает по свалкам детали для холодильника и вернется не раньше чем через месяц. Скажите, что Дейнджерфильд сейчас читает? Когда мы последний раз слышали его, а это было чертовски давно, он читал «Провинциальные письма» Паскаля.

Миссис Рауб сказала:

— Сейчас он читает «Бремя страстей человеческих».

— Это, случайно, не про того парня, который никак не может развязаться со своей девушкой? — спросил Элдон. — Кажется, я помню эту книгу… Дейнджерфильд читал ее несколько лет назад. Девушка все время возвращается к герою. Она не погубит его жизнь в конце концов?

— Не знаю. Боюсь, что в прошлый раз мы еще не принимали передач.

— Дейнджерфильд — великий диск–жокей, — сказал Элдон, — лучший из всех, кого я слышал до Катастрофы. Знаете, мы ведь не пропускали ни одной его передачи. Каждый вечер на нашей пожарной станции собиралось по две сотни человек. Думаю, что кто–нибудь из нас мог бы починить приемник, но комитет решил, что следует оставить аппаратуру в покое и дожидаться возвращения нашего мастера. Если он вообще вернется… Тот, кто был до него, тоже отправился в путешествие по свалкам и не вернулся.

Миссис Рауб сказала:

— Теперь–то ваша коммуна поняла необходимость резервного оборудования? Я всегда утверждала, что без него не обойтись.

— Нельзя ли послать к вам нашего представителя? Он послушает вместе с вами, а потом перескажет нам.

— Пожалуйста, — сказала миссис Рауб, — но…

— Конечно, это будет не то, — согласился Элдон. — Совсем не то…

Он замолчал. Что говорить о Дейнджерфильде? Он сидит там, наверху, на сателлите, проходящем над ними каждый день. Связь с миром… Дейнджерфильд смотрит вниз и видит все — все изменения, к лучшему и к худшему. Он принимает каждую передачу, записывает ее, а затем прокручивает запись. Только благодаря ему мы все объединены.

В голове Элдона до сих пор звучал знакомый голос, которого уже давно не слышала их коммуна. Но он все еще мог вспомнить его: глухой смешок, правдивые интонации — никогда никакой фальши. Никаких лозунгов, никаких воззваний к 4 июля — никогда ничего из той дряни, которая довела их всех до нынешнего состояния.

Однажды он слышал, как Дейнджерфильд сказал:

— Хотите узнать, почему я не попал на войну? Почему они предусмотрительно запустили меня в космос перед самым ее началом? Они понимали, что не стоит давать мне пистолет… я бы пристрелил командира.

И он засмеялся, превратив все в шутку, но то, что он сказал, было правдой, все, что он говорил, было правдой, даже когда казалось шуткой. Политически неблагонадежный Дейнджерфильд сейчас поднялся выше всех, проносясь над их головами год за годом. Он был тем единственным человеком, которому они верили.

От расположенного на склоне холма дома Раубов хорошо был виден весь Вест–Марин — его поля, засаженные овощами, ирригационные канавы, коза, отвязавшаяся от колышка, и, конечно, лошади. Стоя у окна в гостиной, Элдон Блэйн видел внизу около фермы большого першерона, который, без сомнения, использовался для того, чтобы таскать плуг… а когда приходило время ехать в округ Сонома за припасами, мог тащить и автомобиль.

Он видел на дороге автомобиль, запряженный лошадью. Если бы миссис Рауб не догнала Блэйна, он вскоре был бы в Питаламе. Сейчас она бодро крутила педали своего велосипеда, направляясь на поиски антибиотиков. К удивлению Элдона, она оставила его одного в доме, не боясь, что он может что–нибудь украсть. Он повернулся, чтобы осмотреться. Стулья, книги, одежда в шкафах, еда и даже бутылка вина на кухне… Он бродил по дому, в котором сохранилось все. Дом был почти таким, как перед войной, кроме, разумеется, бесполезных, давно отключенных электроприборов.

Сквозь окна, выходящие во двор, он заметил зеленый бок деревянной цистерны и догадался, что у Раубов был свой источник воды. Действительно, выйдя наружу, он увидел чистый, незамутненный ручей.

У ручья притаилось какое–то устройство, похожее на тележку. Он с изумлением смотрел, как манипуляторы, отходящие от тележки, наполняли ведра и выливали воду в цистерну. В центре тележки сидел человек без рук и без ног. Он кивал, как будто дирижировал механизмами вокруг себя. Это фокомелус, понял Элдон, фокомелус, вмонтированный в свой фокомобиль — соединение тележки и управляемых манипуляторов, служащих механическим замещением отсутствующих конечностей. Но что он делает здесь? Ворует воду Раубов?

— Эй, — сказал Элдон.

Фокомелус мгновенно повернул голову, тревожно взглянул на Элдона, и затем что–то сильно ударило оптика по туловищу — он откинулся назад, изогнувшись, стараясь сохранить равновесие, и обнаружил, что его руки плотно прижаты к туловищу. Проволочная петля, вылетевшая из фокомобиля, захлестнула его. Фокомелус оборонялся.

— Вы к–кто? — спросил фокомелус, заикаясь от желания поскорее получить ответ. — Я вас н–не знаю.

— Я из Болинаса, — сказал Элдон. Проволочная петля врезалась туже. — Я оптик. Миссис Рауб сказала, чтобы я подождал ее здесь.

Петля, казалось, ослабла.

— Я не могу рисковать, — сказал фокомелус, — и не отпущу вас, пока не вернется Джун Рауб.

Ведра снова начали черпать воду. Они размеренно поднимались и опускались до тех пор, пока цистерна, прицепленная к фокомобилю, не наполнилась доверху.

— А ты что здесь делаешь? — спросил Элдон. — Воруешь воду?

— Имею право, — сказал фокомелус, — каждый в округе получает от меня намного больше, чем я беру у него.

— Отпусти меня, — попросил Элдон, — я только пытаюсь найти лекарство для моей маленькой дочери. Она умирает…

— Моя дочь… она умирает… — передразнил его фокомелус, точно имитируя голос оптика. Он откатился от ручья и приблизился к Элдону. Фокомобиль его блестел как новенький. Это была одна из самых совершенных конструкций, которые Элдон Блэйн когда–либо видел.

— Отпусти меня, — снова попросил Элдон, — и я дам тебе пару очков бесплатно. Любую пару, по твоему выбору.

— Мои глаза безупречны, — сказал фокомелус, — все во мне совершенно. А без того, что отсутствует, я отлично обхожусь. На этот холм, например, я заберусь быстрее тебя.

— Кто построил твой фокомобиль? — спросил Элдон. За семь лет, прошедших после Катастрофы, машина, конечно, поизносилась бы и частично сломалась, как и все вокруг.

— Я сам построил его, — ответил фокомелус.

— Как ты мог построить свой собственный фокомобиль? Это невозможно.

— Раньше я управлял манипуляторами с помощью тела, теперь — с помощью мозга. И все сделал сам. Я здешний мастер. Те старые экстензоры, которые выдавало правительство до войны, — они были хуже, чем даже такие руки и ноги из плоти, как у тебя.

Фокомелус скривился. Его тонкое худое лицо с острым носом и очень белыми зубами идеально подходило для выражения того чувства, которое он демонстрировал сейчас Элдону Блэйну.

— Дейнджерфильд говорит, что мастера теперь — самые нужные люди в мире, — сказал Элдон. — Однажды мы слышали, как он объявил Всемирную неделю мастеров и назвал имена самых известных. Как тебя зовут? Может быть, он и тебя упоминал?

— Меня зовут Хоппи Харрингтон, — сказал фокомелус. — Но я знаю, что он не называл меня. Пока что я держусь в стороне, еще не пришло время открыться миру. Но я собираюсь… Я позволяю здешним аборигенам видеть малую толику того, на что я способен, но они предпочитают не распространяться об этом.

— Конечно, они молчат, — сказал Элдон, — они не хотят потерять тебя. Вот у нас сейчас нет мастера, и мы это чувствуем. Как ты думаешь: смог бы ты ненадолго съездить в Болинас? У нас есть чем тебе заплатить. После Катастрофы к нам через горы мало кто добрался, так что мы почти не пострадали от грабежей.

— Я был в Болинасе, — сказал Хоппи. — Вообще–то я объездил все вокруг, добрался даже до Сакраменто. То, что я видел, не видел никто. Я могу проехать на своем «мобиле» пятьдесят миль в день! — По его худому лицу прошла судорога, и он запнулся. — Я не вернусь в Болинас, потому что около него водятся морские чудовища.

— Что за чушь! — возмутился Элдон. — Суеверие! Кто сказал такое о нашей колонии?

— Думаю, что Дейнджерфильд.

— Нет, он не мог. На него можно положиться, он такую ерунду не пересказывает. Я никогда, ни в одной из его программ, не слышал, чтобы он повторял суеверную чепуху. Может быть, он шутил? Держу пари — он просто пошутил, а ты принял все за чистую монету.

— Водородная бомба разбудила морских чудовищ и вызвала их из глубины, — сказал Хоппи.

Казалось, он говорил серьезно.

— Ты должен приехать и посмотреть на нашу коммуну, — сказал Элдон. — Мы развиваемся и преуспеваем больше, чем любой другой город. У нас есть даже уличные фонари, целых четыре штуки. Вечером их зажигают на час. Ты ведь мастер — как ты можешь быть таким суеверным…

Фокомелус выглядел раздосадованным.

— Ни в чем нельзя быть уверенным, — проворчал он, — может быть, я слышал об этом и не от Дейнджерфильда.

Снизу донесся стук лошадиных копыт, и они обернулись. На дороге показался всадник — полный краснолицый человек, поднимавшийся к ним. Подъехав ближе, он крикнул Элдону:

— Вы оптик?

— Да, — сказал Элдон и, пока всадник сворачивал на подъездную дорожку, ведущую к дому, спросил его: — Вы привезли антибиотики, мистер?

— Их привезет Джун Рауб, — сказал краснолицый толстяк и остановил лошадь возле Элдона. — Слушайте, оптик, дайте–ка поглядеть — что там у вас? Я близорук, и у меня сильный астигматизм левого глаза. Можете мне помочь?

Он спешился и подошел к ним.

— Не могу обслужить вас в настоящий момент, — сказал Элдон. — Хоппи Харрингтон связал меня.

— Господи, Хоппи, — встревожился толстяк, — отпусти оптика. Я ждал его несколько месяцев и не хочу больше ждать ни минуты.

— Ладно, Лерой, — угрюмо согласился Хоппи. И металлическая петля спала с Элдона, развернулась и скользнула по земле к фокомелусу, восседающему в центре своего сверкающего хитроумного «мобиля».

Когда сателлит проходил над Чикаго, его крылоподобные вытянутые антенны поймали далекий слабый сигнал, и Уолтер Дейнджерфильд услышал в наушниках тихий голос:

— …и, пожалуйста, передайте «Вальсирующую Матильду», многие из нас хотели бы ее послушать. И передайте «Песню дятла» и… — Слабый сигнал исчез, и слышались только помехи.

Да уж, насмешливо подумал Дейнджерфильд, это вам не лазерная связь.

Он сказал в микрофон:

— Что ж, друзья, к нам поступила заявка на «Вальсирующую Матильду». — Он нажал переключатель на контрольной панели. — Великий баритональный бас Питер Доусон — кстати, «Питер Доусон» это еще и название очень хорошего шотландского виски — исполняет «Вальсирующую Матильду».

С помощью довольно изношенного блока памяти он нашел нужный ролик, и через несколько мгновений «Вальсирующая Матильда» уже транслировалась на Землю.

Пока играла музыка, Уолт Дейнджерфильд настраивал приемник, пытаясь снова поймать тот слабый сигнал. Вместо этого он влез в переговоры между воинскими подразделениями, задействованными в какой–то полицейской операции в Иллинойсе. Их оживленная болтовня заинтересовала его, и он слушал, пока не кончилась музыка.

— Удачи вам, парни в военной форме, — сказал он в микрофон, — поймайте этих «уличных горлопанов», и — благословляю вас всех.

Он хихикнул, потому что если какое–нибудь человеческое существо могло не бояться возмездия со стороны военных, то это он. Никто на Земле не мог до него добраться — уже шесть попыток после Катастрофы окончились неудачей.

— Поймайте этих нехороших мальчиков… или мне следует сказать: этих хороших парней? Скажите, кто хорош, кто плох в наши дни?

Его приемник за последние несколько недель принял множество жалоб на жестокость армии.

— Дайте–ка я вам кое–что скажу, — мягко произнес он. — Приглядывайте получше за своими винтовочками — вот и все.

Он начал просматривать фонотеку сателлита в поисках «Песни дятла».

— Вот она, — сказал он и включил запись.

Внизу под ним лежал во тьме мир, повернутый к нему ночной стороной. Однако он уже мог видеть ореол дневного света, появившийся из–за кромки. Скоро его сателлит влетит в новый день. То тут, то там светились огоньки, похожие на дырочки, проколотые в поверхности планеты, которую он покинул семь лет назад — покинул для другого места назначения и с другими целями, куда более грандиозными.

Сателлит Дейнджерфильда не был единственным сателлитом в околоземном пространстве, но только на его борту еще теплилась жизнь. Обитатели других сателлитов давно погибли. Правда, у них не было таких запасов, как у него и Лидии, — запасов, рассчитанных на десятилетия жизни в чужом мире. Ему повезло: кроме пищи, воды и воздуха у него были миллионы миль аудио— и видеозаписей, чтобы не дать ему соскучиться. И сейчас с их помощью он не давал скучать остальным — осколкам цивилизации, успевшим запустить его на Марс. На свое счастье, они не довели дело до конца. Их неудача принесла им с тех пор неплохие дивиденды.

— Там–та–ра–рам, — пропел Уолт Дейнджерфильд в микрофон, используя устройство, предназначенное для передачи его голоса на миллионы миль, а не только на нынешнюю пару сотен. — На что годится таймер от старой мойки–сушилки? Эту информацию передал мастер из района Женевы. Спасибо вам, Георг Шильпер. Я знаю — всем будет интересно послушать, как вы рассказываете о своей идее.

Он подключил к передатчику запись с голосом мастера. Сейчас Георг Шильпер поделится частицей своих знаний со всеми жителями района Великих озер США. Без сомнения, они сумеют с толком распорядиться полученной информацией. Мир изголодался по знаниям, разбросанным по разным уголкам мира, знаниям, которые, если бы не Дейнджерфильд, оставались бы там, где появились, может быть, навсегда.

После пленки с Георгом Шильпером он поставил запись со своим чтением «Бремени страстей человеческих» и поднялся, задыхаясь, уставший от долгого сидения.

Его беспокоила боль в груди. Однажды появившись, боль осталась и локализовалась пониже грудной клетки. Он в сотый раз прокручивал один из медицинских микрофильмов, медленно просматривая часть, относящуюся к сердцу. Что я чувствую? Как будто какая–то рука сдавила меня и не дает дышать? — спросил он себя. Как будто кто–то навалился всем своим весом? Во–первых, трудновато вспомнить, что такое «вес»… Может быть, я ощущаю жжение внутри… и если так — до еды или после?

На прошлой неделе ему удалось связаться с госпиталем в Токио и описать симптомы своей болезни. Врачи не смогли сказать ничего определенного. Они присоветовали ему сделать электрокардиограмму. В этих–то условиях? Вообще как кто–нибудь мог сейчас сделать кардиограмму? Либо японские врачи жили в прошлом, либо Япония возрождалась быстрее, чем он предполагал, чем предполагали все. Он взволнованно подумал: я уже столько продержался. Хотя ему этот срок не показался таким уж долгим, может быть, из–за того, что он потерял чувство времени. И он был занят. В этот момент шесть его магнитофонов работали на шести частотах, и, прежде чем закончится чтение книги Моэма, он обязан прослушать пленки. Может быть, они окажутся пустыми или на них запишутся часы бессмысленной болтовни? Неизвестно. Если бы только я мог, думал он, использовать высокоскоростную передачу… но подходящих декодеров в мире больше не существовало. Можно было бы сжать часы до секунд и передавать по очереди в каждую зону полный отчет. А сейчас ему приходилось делить информацию на небольшие части и многократно повторять их. Чтобы прочесть таким способом роман, требовались иногда месяцы.

По крайней мере, он сумел снизить частоту передатчика сателлита до частоты, которую люди на Земле могли принимать на обычный приемник с амплитудной модуляцией. Это было его личное большое достижение, оно, собственно, и сделало его тем, кем он стал.

Чтение книги Моэма закончилось, и автомат перемотал пленку к началу. При переходе в следующую зону слышимости чтение начнется снова. Уолт Дейнджерфильд не обращал внимания на переключения, он консультировался со справочными медицинскими микрофильмами. Я думаю, это только спазмы пилорического клапана, решил он. Если бы у меня был фенобарбитал… но он кончился несколько лет назад. Лидия в последнем приступе самоубийственной депрессии проглотила все таблетки — проглотила и умерла. Как ни странно, ее депрессию вызвало внезапно наступившее молчание советской космической станции. До этого момента она верила, что их всех найдут и благополучно вернут на Землю. Русские умерли от голода, все десять человек. Никто не мог предположить этого, потому что они выполняли свои должностные обязанности и скороговоркой передавали данные научных наблюдений почти до самого конца, до самого последнего часа.

Там–та–ра–рам, сказал себе Дейнджерфильд, прочтя о пилорическом клапане и его спазмах, люди, я заполучил эту симпатичную болячку, потому что слишком потакал своим слабостям. Разве вы не согласны, что мне сейчас нужнее всего общественные работы?

Он щелкнул по микрофону, прерывая магнитофонное вещание.

— Помните старую довоенную рекламу? — спросил он свою тихую, невидимую аудиторию внизу. — Как же она звучала?.. У вас–то как — по–прежнему: больше Эйч–бомб — меньше радости? — Он засмеялся. — Термоядерная война не слопала вас всех? Нью–Йорк, можете вы поймать меня еще раз? Каждый, кто слышит мой голос, все шестьдесят пять, быстро чиркните спичкой, чтобы я знал — вы здесь…

В его наушниках раздался громкий сигнал:

— Дейнджерфильд, это нью–йоркский порт. Можете вы дать нам прогноз погоды?

— О, — сказал Дейнджерфильд, — у нас ожидается прекрасная погода. Вы можете выходить в море на своих маленьких лодочках и ловить маленькую радиоактивную рыбку. Беспокоиться не о чем.

Заговорил другой голос:

— Мистер Дейнджерфильд, не могли бы вы передать некоторые из имеющихся у вас оперных арий? Нам бы особенно хотелось «Твоя маленькая рука замерзла…» из «Богемы».

— Черт возьми! Я могу спеть ее, — сказал Дейнджерфильд и, доставая ролик, начал тенором напевать в микрофон.

Вечером, вернувшись в Болинас, Элдон Блэйн дал дочке первую дозу антибиотика и затем быстро отвел жену в сторону.

— Слушай, у них в Вест–Марине есть первоклассный мастер, о котором они никому не говорят. Всего в двадцати милях отсюда. Я думаю, нам надо послать туда группу, похитить его и привезти к нам. И добавил: — Он фок, но ты бы видела фокомобиль, который он построил. Никто из наших мастеров в подметки ему не годится.

Надевая шерстяной пиджак и собираясь выйти на улицу, он добавил:

— Я собираюсь просить комитет проголосовать за мое предложение.

— А как же наш декрет против людей с отклонениями от нормы? — запротестовала Патриция. — И этот месяц в комитете председательствует миссис Уоллес, ты же знаешь ее, она никогда больше не позволит никакому фоку прийти сюда, а тем более поселиться. Я хочу сказать, что четверо таких у нас уже есть, и она всегда на них жалуется.

— Этот декрет касается только тех, кто может стать обузой для коммуны, — сказал Элдон, — я–то знаю, я помогал писать его. Хоппи Харрингтон не обуза, он приобретение. Декрет не относится к нему, и я собираюсь поспорить с миссис Уоллес и побороться за Хоппи. Я уверен, что смогу получить официальное разрешение, и уже придумал, как мы все организуем. Они пригласили нас прийти послушать сателлит. Мы придем, но только для виду, совсем не для того, чтобы слушать Дейнджерфильда. Пока они будут заняты, мы похитим Хоппи, выведем его фокомобиль из строя и отбуксируем сюда. И они никогда не узнают, что случилось. Пусть неудачник плачет! А наши полицейские сумеют нас защитить.

— Я побаиваюсь фоков. Говорят, что они обладают особенными, неестественными силами. Возможно, и твой Хоппи построил фокомобиль при помощи колдовства.

Элдон Блэйн с издевкой рассмеялся:

— Тем лучше. Может быть, именно этого нам и не хватает — колдовских чар. Введем должность колдуна коммуны. Я — за!

— Пойду посмотрю на Гвен, — сказала Патриция, направляясь к отгороженной части комнаты, где лежал ребенок. — Не хочу иметь ничего общего с твоими планами. То, что ты собираешься делать, кажется мне отвратительным.

Элдон Блэйн вышел в ночную тьму. Через мгновение он уже вышагивал по тропинке к дому Уоллесов.

Пока граждане Вест–Марина один за другим входили в Форестер–холл и рассаживались, Джун Рауб настраивала переменный конденсатор двенадцативольтного автомобильного приемника. Она заметила, что Хоппи Харрингтон не пришел. Как это он сказал?

— Не люблю слушать больных.

Странно, подумала Джун Рауб, что он имел в виду?

Из динамика послышались шумы и затем — первые слабые сигналы сателлита. Через несколько минут они будут ясно слышны… Если вдруг не сядет электролитическая батарея приемника. Такое уже случалось раньше.

Ряды сидящих внимательно слушали первые слова Дейнджерфильда, которые начали пробиваться сквозь помехи.

— …Тиф, вызванный вшами, вспыхнул в Вашингтоне и распространился до самой границы с Канадой, — говорил Дейнджерфильд, — поэтому, друзья мои, держитесь подальше от тех мест. Если это правда, дела плохи. А вот информация из Портленда в Орегоне — повеселее. С востока прибыли два корабля. Неплохая новость, правда? Согласно тому, что я слышал, это два больших зафрахтованных судна, нагруженные мануфактурой маленьких фабрик Японии и Китая.

Слушатели, полный зал людей, взволнованно зашевелились.

— И еще — домашний совет от консультанта на Гавайях… — сказал Дейнджерфильд, но сейчас же его голос затих, и снова слышались лишь помехи.

Джун Рауб вертела регулятор громкости, но безуспешно. На лицах людей, сидевших в комнате, ясно читалось разочарование.

Если бы здесь был Хоппи, думала Джун. Он настраивает приемник гораздо лучше меня. Нервничая, она посмотрела на мужа, ища поддержки.

— Погодные условия, — сказал тот со своего места в первом ряду, — надо терпеть.

Но некоторые слушатели глядели на нее враждебно, как будто сателлит замолчал по ее вине. Она беспомощно развела руками.

Дверь Форестер–холла отворилась, и несмело вошли трое мужчин. Один из них был оптик, двух других она не знала.

Смущенно озираясь, они искали свободное место, в то время как все в зале рассматривали их.

— Кто вы? — спросил мистер Сполдинг, ответственный за хранение запасов пищи. — Вас кто–нибудь звал?

Джун Рауб сказала:

— Я пригласила делегацию из Болинаса прийти и послушать с нами. Их приемник испорчен.

— Ш–ш–ш… — зашикало несколько человек, потому что опять раздался голос с сателлита.

— …Так или иначе, — говорил Дейнджерфильд, — я испытываю боль, в основном когда сплю и перед тем, как поем. После еды она вроде бы исчезает: это заставляет меня подозревать язву, а не сердечную болезнь. Поэтому, если какие–нибудь врачи слышат меня и имеют доступ к передатчику, они могут звякнуть мне и высказать свое мнение. Если нужно, я дам дополнительную информацию.

Изумленная Джун Рауб слушала, как человек на сателлите продолжал все более детально описывать симптомы своей болезни. Это то, что имел в виду Хоппи Харрингтон? — спросила она себя. Дейнджерфильд превратился в ипохондрика, и никто не заметил перемены, за исключением Хоппи с его обостренной чувствительностью. Джун вздрогнула. Бедный человек, обреченный совершать виток за витком вокруг Земли до тех пор, пока, как у русских, не кончатся все его запасы пищи или воздуха и он не умрет.

Что мы тогда будем делать? — спросила она себя. Без Дейнджерфильда… как мы сможем жить?

8

Орион Страуд, глава совета вестмаринской школы, подкрутил керосиновую лампу так, что школьная комната для заседаний осветилась ярким белым светом, и все четыре члена школьного совета смогли хорошенько разглядеть нового учителя.

— У меня есть несколько вопросов, — сказал Страуд, — но прежде всего позвольте представить вам мистера Барнса. Он из Орегона и сказал мне, что он ученый, специалист по натуральным пищевым продуктам. Правильно, мистер Барнс?

Новый учитель, невысокий, юношеского вида человек, одетый в рубашку цвета хаки и рабочие брюки, нервно откашлялся:

— Да. Я знаком с химией и биологией растений и животных, особенно с лесными растениями — ягодами и грибами.

— Последнее время нам не везло с грибами, — сказала миссис Толман, пожилая дама, бывшая членом школьного совета еще до Катастрофы, — и мы решили больше не связываться с ними. Мы и так уже потеряли несколько человек. Они либо пожадничали, либо были неосторожны, либо просто мало знали о грибах.

— Но мистер Барнс не новичок, — возразил Страуд. — Он занимался в университете в Дэвисе и научился отличать ядовитые грибы от съедобных. Он действует наверняка и не прикидывается знатоком. Не так ли, мистер Барнс?

Он посмотрел на нового учителя, ожидая подтверждения.

— Существуют вполне съедобные виды грибов, и о них нельзя сказать ничего плохого, — согласился мистер Барнс. — Я изучал леса и пастбища вашего района и видел несколько великолепных экземпляров; вы без всяких опасений можете разнообразить свое меню. Я даже знаю их латинские названия.

Члены совета оживились и начали переговариваться. Страуд понял, что последние слова Барнса явно произвели на них впечатление.

— Почему вы оставили Орегон? — неожиданно спросил директор школы Джордж Келлер.

Новый учитель смело встретил его взгляд:

— Из–за политики.

— Вашей или чужой?

— Чужой, — ответил Барнс. — Я не занимаюсь политикой. Я учу детей, как делать чернила и мыло, как обрезать хвосты овцам, даже если овцы уже взрослые… И у меня есть свои собственные книги…

Из маленькой связки рядом с ним он вытащил книгу и показал совету, в каком она хорошем состоянии.

— Добавлю еще кое–что: в вашей части Калифорнии есть все необходимое для изготовления бумаги. Вы знаете об этом?

Миссис Толман сказала:

— В принципе — да, мистер Барнс, но мы не знаем точной рецептуры. Для этого нужна кора деревьев?

Лицо нового учителя приняло загадочное выражение, и он замолчал. Страуд знал, что миссис Толман вправе была задать свой вопрос, но учитель хотел сохранить свои знания при себе, потому что совет школы еще не принял его на работу. Его знания были еще его личной собственностью — он ничего не отдавал бесплатно. И конечно, он действовал разумно; Страуд понимал это и уважал его. Только дурак мог отдать все, не получив ничего взамен.

В разговор вступила мисс Костиган, новый член школьного совета:

— Я немного занималась грибами, мистер Барнс. На что вы в первую очередь обратите внимание, определяя ядовитость гриба?

Она пристально смотрела на нового учителя, явно намереваясь поймать его на конкретных деталях.

— Смертоносная оборка у основания ножки, — ответил мистер Барнс. — У поганок она есть, у большинства других грибов — нет. И общая окраска. Обычно у смертельно ядовитых поганок белые споры и, конечно, белые гимениальные пластинки.

Он улыбнулся мисс Костиган, и она улыбнулась в ответ.

Миссис Толман рассматривала связку книг нового учителя.

— Я вижу у вас тут «Психологические типы» Карла Юнга. Вы, случайно, не психолог? Как приятно, что в нашей школе появится учитель, который может рассказать о съедобных грибах и в то же время является специалистом по Фрейду и Юнгу.

— Бесполезные знания, — раздраженно сказал Страуд, — нам требуются практики, а не академики. — Он почувствовал себя лично задетым — мистер Барнс ни словом не обмолвился о своих теоретических интересах. — Психология не поможет очистить зараженные цистерны, — добавил он.

— Думаю, мы готовы проголосовать за мистера Барнса, — сказала мисс Костиган, — я за то, чтобы нанять его, по крайней мере временно. Кто–нибудь возражает?

Миссис Толман сказала мистеру Барнсу:

— Знаете, мы ведь убили нашего предыдущего учителя, вот почему нам понадобился другой; и мы послали мистера Страуда поискать кого–нибудь на побережье. Он нашел вас.

Мистер Барнс кивнул с каменным выражением лица:

— Я знаю, но меня это не волнует.

— Его звали мистер Остуриас, и он тоже хорошо разбирался в грибах, — сказала миссис Толман, — хотя он всегда собирал их только для себя. Он никогда нам ничего не рассказывал, и мы уважали его права. Мы приняли решение убить его совсем не поэтому. Мы убили его, потому что он лгал нам. Видите ли, оказалось, что он явился к нам совсем не для того, чтобы учить детишек в школе. Он искал человека по имени Джек Триз, который, как выяснилось, живет в районе Вест–Марина. Наша миссис Келлер, уважаемый член коммуны, жена присутствующего здесь Джорджа Келлера, — близкий друг мистера Триза, она–то и рассказала нам обо всем. Конечно, мы действовали открыто и официально через шефа полиции Эрла Кольвига.

— Я понимаю, — бесстрастно сказал мистер Барнс. Он слушал, не задавая вопросов.

В разговор вступил Орион Страуд:

— Суд, который приговорил его к смерти, состоял из меня, Кэса Стоуна, крупнейшего землевладельца Вест–Марина, миссис Толман и миссис Джун Рауб. Я сказал «приговорил к смерти», но, как вы понимаете, сам акт… то есть выстрел… его произвел Эрл. После вынесения приговора начинается работа Эрла.

Он внимательно рассматривал нового учителя.

— Ваши действия, — сказал мистер Барнс, — вполне законны и правомерны. Хотя… меня это не особенно интересует… И, — улыбнулся он, — я собираюсь поделиться с вами своими микологическими познаниями и не стану скрывать их, как мистер Остуриас.

Все одобрительно закивали. Напряжение в комнате спало, члены совета начали тихо переговариваться. Зажглась сигарета — одна из особых первосортных сигарет Эндрю Джилла «Золотой ярлык». Ее богатый, насыщенный запах распространился по комнате, поднимая настроение и заставляя присутствующих доброжелательнее относиться к новому учителю и друг к другу.

При виде сигареты на лице мистера Барнса отразилось удивление, и он спросил внезапно охрипшим голосом:

— У вас есть табак? Спустя семь лет? — Он явно не верил своим глазам.

Довольно улыбаясь, миссис Толман сказала:

— У нас нет табака, мистер Барнс, потому что, разумеется, его нет нигде. Но у нас есть специалист по табакам. Он создает для нас особые первосортные сигареты «Золотой ярлык» из отборных овощей и трав, сохраняя состав смеси — и это понятно — в строжайшей тайне.

— Сколько они стоят? — спросил мистер Барнс.

— По курсу бумажек штата Калифорния, — сказал Орион Страуд, — около сотни долларов за штуку. По довоенному курсу серебра — пятицентовик.

— У меня есть пять центов…

Мистер Барнс запустил дрожащую руку в карман, пошарил там, вынул монету и протянул ее курильщику. Это был Джордж Келлер, усевшийся поудобнее, откинувшись на спинку стула и скрестив ноги.

— Извините, — сказал Джордж, — но я не хочу ничего продавать. Лучше пойдите прямо к мистеру Джиллу; днем он почти всегда в магазине. Это здесь, на станции Пойнт–Рейс, но, конечно, он ездит и по окрестностям. У него «фольксваген» — пикап на лошадиной тяге.

— Воспользуюсь вашим советом, — сказал мистер Барнс и бережно спрятал монету обратно в карман.

— Вы собираетесь переправляться на пароме? — спросил оклендский чиновник. — Если нет, то убрали бы свою машину, она загораживает проезд.

— Собираюсь, — ответил Стюарт Макконти.

Он сел в машину и дернул вожжи, чтобы заставить Эдварда Принца Уэльского, своего коня, тронуться с места. Эдвард дернулся, и безмоторный «понтиак» 1975 года выпуска въехал через ворота на пирс.

Залив, синий и неспокойный, раскинулся по обе стороны пирса, и Стюарт видел сквозь ветровое стекло, как устремилась вниз чайка, чтобы выхватить из–под свай что–то съедобное. Он видел также рыбачьи сети, люди ловили себе что–нибудь на ужин. Некоторые мужчины донашивали остатки военной формы. Возможно, это были ветераны, живущие под пирсом. Стюарт поехал дальше.

Если бы он мог позволить себе телефонный звонок в Сан–Франциско! Но подводный кабель снова вышел из строя, сигналы шли через Сан–Хосе и весь полуостров, и, когда достигали Сан–Франциско, вызов стоил уже десять долларов серебром. Поэтому, если вы не миллионер, звонки исключались. Стюарт должен был торчать на пирсе два часа, пока вернется только что ушедший паром. Но мог ли он столько ждать?

Стюарт Макконти ехал в Сан–Франциско по чрезвычайно важному делу.

До него дошли слухи, что где–то там найдена одна из сбившихся с курса гигантских советских ракет. Она зарылась в землю около Бельмонта, и какой–то фермер, вспахивая поле, откопал ее. Этот фермер продавал ее на детали, которых в одной только системе наводки насчитывалось несколько тысяч. Фермер брал пенни за любую деталь по выбору. Стюарту требовалось для работы множество разных деталей. Но они были нужны многим. Поэтому кто подоспеет первым, тот и получит все; если он не переберется через залив как можно скорее, он опоздает. Для него и для его дела не останется ни одной электронной детали.

Он продавал (а другой человек делал) маленькие электронные ловушки. Сейчас, когда все животные мутировали, они научились легко избегать обычных ловушек, какими бы хитроумными те ни были. Особенно изменились кошки, и мистер Харди придумал великолепную электронную ловушку для кошек, даже лучше, чем его ловушки для крыс и собак.

Кто–то выдвинул теорию, что за послевоенные годы кошки научились разговаривать. По ночам люди слышали, как они вопят в темноте, издавая неестественно быстрые серии разных звуков, совершенно не похожие на прежнее мяуканье. Кроме того, кошки собирались в маленькие стаи и — это было почти доказано — запасали пищу. Именно эти запасы провианта, аккуратно сложенные и умело спрятанные, настораживали людей больше, чем новые звуки. Но как бы там ни было, кошки — так же как собаки и крысы — стали опасными. Они повсеместно нападали на маленьких детей и поедали их — по крайней мере, ходили такие слухи. И люди, конечно, в свою очередь ловили их где только можно и съедали. Особой популярностью пользовались собаки — фаршированные рисом, они считались деликатесом. Местная газетка «Трибюн», выходившая в Беркли раз в неделю, печатала рецепты супа, жаркого и даже пудинга из собак.

Размечтавшись о собачьем пудинге, Стюарт понял, как он голоден. Ему казалось, что он никогда не наедался досыта с того самого дня, как упала бомба. Последний раз он обедал по–настоящему в кафе Фреда в тот самый день, когда увидел фока, впадающего в его дурацкий транс.

Интересно, где сейчас этот маленький уродец? Стюарт не вспоминал о нем целую вечность.

Конечно, теперь вокруг развелось множество фоков, восседавших в своих «мобилях», совсем как Хоппи, — безрукие и безногие боги, каждый в своей собственной вселенной. Вид их все еще пугал Стюарта, хотя за прошедшие дни он навидался всякого… И это зрелище было не самым худшим. Он решил, что лично ему противнее всего видеть шествующих по улице симбиотов — нескольких людей, связанных анатомически, имеющих какой–нибудь общий орган. Воплощение идеи сиамских близнецов в мире Блутгельда — но близнецов могло быть и больше двух. Однажды он видел целых шесть особей, связанных воедино. Их слияние происходило не в утробе матери, а вскоре после рождения. Таким образом спасали жизнь тем, кто родился без какого–нибудь жизненно важного органа. Им требовалась симбиотическая связь, чтобы остаться в живых. Одна поджелудочная железа могла сейчас служить многим людям — триумф биологии, конечно, но, на взгляд Стюарта, было бы милосерднее позволить этим несчастным умереть.

Справа от него вспарывала поверхность залива небольшая лодка, хозяин которой — безногий ветеран — греб по направлению к груде железа, бывшей, без сомнения, затонувшим кораблем. Громадный корпус был весь утыкан множеством рыбацких удочек. Они принадлежали ветерану, и он плыл проверять их. Наблюдая за лодчонкой, Стюарт вдруг подумал: а не попытаться ли достичь на ней противоположного берега? Он мог предложить ветерану пятьдесят центов за путешествие в один конец. Почему нет? Стюарт вышел из машины на пирс и подошел к воде.

— Эй, — крикнул он ветерану, — плывите сюда.

Он вынул из кармана пенс и бросил его на пирс. Ветеран услышал и увидел монету, сразу же повернул свою лодочку и изо всех сил стал грести к пирсу — так, что на лице его выступил пот. Он внимательно оглядел Стюарта и, приставив ладонь к уху, спросил:

— Рыбу? Сегодня я еще ничего не поймал, может быть, позже. Как насчет небольшой акулы? Безопасность гарантируется…

Он показал счетчик Гейгера на батарейках, привязанный к его поясу куском веревки — на тот случай, понял Стюарт, если счетчик упадет в воду или кто–нибудь попытается украсть его.

— Нет, — сказал Стюарт, присев на корточки у края пирса, — я хочу перебраться в Сан–Франциско. Я заплачу вам четверть доллара за поездку в один конец.

— Я не могу оставить свои удочки, — сказал ветеран, и его улыбка пропала. — Я должен вытащить их, все до единой, или кто–нибудь заберет их, пока меня не будет.

— Тридцать пять центов, — сказал Стюарт.

В конце концов они сошлись на сорока.

Стюарт стреножил Эдварда Принца Уэльского, повесил замок так, чтобы никто не мог увести коня, и вскоре уже плыл к Сан–Франциско, взлетая вверх и вниз на борту ветеранской лодочки.

— Чем вы зарабатываете себе на жизнь? — спросил ветеран. — Вы ведь не сборщик налогов?

Он откровенно разглядывал Стюарта.

— Нет, — ответил Стюарт, — я просто продаю электронные ловушки.

— Слушай, приятель, — сказал ветеран, — у меня была ручная крыса, она тоже жила под пирсом, как и я. Она была такой умной, что могла играть на дудочке. Я не разыгрываю тебя, это чистая правда. Я сделал маленькую деревянную дудочку, и она играла на ней носом… звук был почти как у азиатской носовой флейты из Индии. Она жила у меня, но потом ее задавили. Я видел, как это произошло, но ничего не мог поделать. Она перебегала пирс, искала что–то… может быть, кусочек тряпки… у нее была постель, которую я для нее сделал, она то и дело простужается… то есть простужалась… из–за того, что у крыс–мутантов, а у этого вида в особенности, вылезает шерсть.

— Я таких видел, — сказал Стюарт, вспоминая, как хорошо безволосые коричневые крысы избегают даже электронных ловушек мистера Харди, — я действительно верю в то, о чем вы рассказываете, я хорошо знаю крыс. Но они не идут ни в какое сравнение с маленькими полосатыми серо–коричневыми кошками. Ведь вам пришлось сделать дудочку самому, крыса не могла ее смастерить?

— Ваша правда, — сказал ветеран, — но она была настоящей артисткой. Вам бы послушать, как она играла. Здесь каждый вечер после ловли рыбы собиралась толпа. Я пытался научить ее играть «Чакону» Баха.

— Однажды я поймал одну из этих полосатых кошек, — сказал Стюарт, — и держал ее у себя месяц, пока она не сбежала. Она умела делать маленькие заостренные вещички из жестяных консервных банок. Она сгибала жесть или делала что–то в этом роде; я никогда не видел ее за работой, но вещички были опасными.

Ветеран спросил, продолжая грести:

— Как сейчас обстоят дела на юге Сан–Франциско? Я–то не могу выйти на сушу. — Он показал на нижнюю часть своего тела. — В моей лодочке есть люк, когда мне требуется принять ванну. Найти бы где–нибудь дохлого фока и забрать его коляску. Она называется «фокомобиль».

— Я знал самого первого фока, — сказал Стюарт, — перед войной. Он был великолепен, мог починить все, что угодно.

Он закурил сигарету с суррогатом табака, ветеран жадно разглядывал ее.

— Вы, должно быть, знаете, — продолжал Стюарт, — что юг Сан–Франциско теперь — сплошная равнина; он был сильно разрушен, и сейчас там одни фермы. Никто не стал снова застраивать землю, да там и были в основном ряды маленьких домиков, так что не осталось даже подходящих фундаментов. На фермах выращивают кукурузу и фасоль. Я–то еду для того, чтобы посмотреть на большую ракету, которую только что нашел один из фермеров. Мне нужны реле, лампы и другая электроника для ловушек мистера Харди. — Он помедлил. — Вам бы надо завести такую ловушку.

— Зачем? Я питаюсь рыбой, и с чего бы мне ненавидеть крыс? Мне они нравятся.

— Мне они тоже нравятся, — сказал Стюарт, — но вам следует быть предусмотрительным, вы должны заглядывать в будущее. Если мы не проявим бдительность, Америку могут когда–нибудь захватить крысы. Наш долг перед страной — ловить и убивать крыс, особенно самых умных, которые станут естественными лидерами.

Ветеран глянул на него:

— Слышу речи продавца.

— Я говорю искренне.

— Вот за это я и не люблю продавцов, они верят своим собственным россказням. Вы отлично знаете, на что будут способны самые умные из крыс даже через миллион лет эволюции. В лучшем случае они смогут быть нашими слугами, слугами человеческих существ. Может быть, они будут носить письма и делать несложную работу. Но стать опасными… — Он покачал головой. — Сколько стоит одна ваша ловушка?

— Десять долларов серебром. Бумажные деньги не берем. Мистер Харди — человек пожилой, а вы же знаете стариков, — рассмеялся Стюарт, — они не считают бумажки за деньги.

— Давайте я расскажу вам об одной крысе, которую я как–то видел, — начал ветеран, — она совершила героический поступок…

Стюарт прервал его:

— На этот счет у меня есть собственное мнение. Не стоит спорить.

Они замолчали. Стюарт наслаждался видом залива, а ветеран греб. Был погожий день, и по мере приближения к Сан–Франциско Стюарт все больше думал об электронных деталях, которые он доставит мистеру Харди, и о фабрике на авеню Сан–Пабло, возле развалин того, что когда–то было западным крылом Калифорнийского университета.

— Что у вас за сигарета? — спросил наконец ветеран.

— Эта? — Стюарт осмотрел окурок, который он уже приготовился было погасить, спрятать в металлическую коробку и положить в карман. Коробка была полна окурков, которые Том Франди, местный табачник из Южного Беркли, распотрошит и сделает новые сигареты.

— Эта сигарета, — сказал он, — привозная, из округа Марин. Особенный первосортный «Золотой ярлык», сделанный… — Он помедлил, желая произвести эффект. — Может быть, мне не стоит говорить вам…

— Эндрю Джиллом, — сказал ветеран. — Если вы, скажем, продадите мне целую сигарету, я дам вам десять центов.

— Они стоят пятнадцать центов штука, — сказал Стюарт. — Их везут вокруг Блэк–Пойнта и Сиа–Пойнта, а потом по долине Лукас откуда–то из–за Никозии.

— Как–то раз мне довелось попробовать одну из сигарет Эндрю Джилла, — сказал ветеран, — она выпала из кармана у пассажира парома. Я выловил ее из воды и высушил.

Неожиданно для себя Стюарт протянул ему окурок.

— Господи, — сказал ветеран, не глядя на него. Он стал грести быстрее, губы его шевелились, на глазах показались слезы.

— У меня есть еще, — сказал Стюарт.

Ветеран повернулся к нему:

— Я скажу вам, мистер, что еще у вас есть. У вас есть настоящая человечность, а она так редко встречается в наши дни. Очень редко.

Стюарт кивнул. Он чувствовал, что в отношении последнего ветеран прав.

Постучав в дверь небольшого деревянного домика, Бонни спросила:

— Джек? Вы дома?

Дернув дверь, она нашла ее незапертой и сказала мистеру Барнсу:

— Может быть, он пошел к своему стаду. Сейчас сезон ягнят, и у него столько хлопот. Рождается много ягнят, а они не всегда могут пройти через родильный канал без посторонней помощи.

— Сколько голов в отаре? — спросил Барнс.

— Сотни три. Они свободно пасутся по оврагам, так что точно сосчитать невозможно. Вы, случайно, не боитесь баранов?

— Нет, — ответил Барнс.

— Тогда пойдемте.

— Он тот самый человек, которого бывший учитель хотел убить, — тихо сказал Барнс, когда они пересекали вытоптанные овцами поля, направляясь к низкому гребню, поросшему елями и кустарником.

Барнс заметил, что многие кусты объедены. Голые ветки доказывали, что отара мистера Триза находилась поблизости.

— Да, его хотели убить, — подтвердила женщина, широко шагая, засунув руки в карманы, и быстро добавила: — Но я не знаю почему. Джек ведь только овцевод. Я знаю, что разводить овец на землях, пригодных для пахоты, незаконно… но вы сами видите, только малая часть земли может быть вспахана, здесь сплошные овраги. Возможно, мистер Остуриас позавидовал…

Я не верю ей, думал Барнс. Однако все это его не особенно интересовало. Он намеревался избежать ошибки своего предшественника, кем бы или чем бы ни оказался мистер Триз. Пока что для мистера Барнса он был всего лишь частью окружающего мира, который не был больше ни вполне Аристотелевым, ни гуманным. Представление, сложившееся у него о мистере Тризе, заставляло Барнса чувствовать себя неудобно. Образ, который сформировался в его мозгу, нельзя было назвать успокоительным.

— Жаль, что мистер Джилл не пошел с нами, — сказал Барнс. Он еще не успел познакомиться со знаменитым табачным экспертом, о котором столько слышал даже до приезда в Вест–Марин. — Вы говорите, что у вас здесь есть музыкальное общество? На чем вы играете?

Ему было интересно, потому что когда–то он сам играл на виолончели.

— Эндрю Джилл и Джек Триз — на флейтах, — сказала Бонни. — А я — на пианино. Мы исполняем старинную музыку — Генри Пёрселла, Иоганна Пэчелбела. Иногда к нам присоединяется доктор Стокстилл, но… — Она помедлила, сдвинув брови. — Он так занят. Ему приходится объезжать столько городов. К вечеру он совершенно измотан.

— А вы принимаете в свое общество посторонних? — спросил Барнс с надеждой.

— Что вы исполняете? Предупреждаю — мы играем только классику. У нас не просто общество любителей. Джордж, Джек и я играли вместе в старые дни, до Катастрофы. Мы начали девять лет назад. Джилл присоединился к нам уже после…

Она улыбнулась, и Барнс заметил, какие у нее красивые зубы. Столько людей страдают сейчас от нехватки витаминов и от радиационной болезни… зубы выпадают, развивается пародонтоз. Барнс ухаживал за своими зубами как только мог, но без особого успеха.

— Когда–то я играл на виолончели, — сказал он, сознавая, что говорить об этом бессмысленно, потому что — увы! — ни одной виолончели поблизости не было. Вот если бы он играл на каком–нибудь духовом инструменте…

— Жалко, — сказала Бонни.

— Может быть, в округе сохранились хоть какие–нибудь струнные инструменты? — спросил он, веря, что, если необходимо, сможет научиться играть, скажем, на альте. Я бы с удовольствием, думал он, если бы это дало мне возможность присоединиться к их обществу.

— Никаких, — сказала Бонни.

Прямо перед собой они увидели овцу суффолкской породы с темной мордой. Она посмотрела на них, затем встряхнулась, повернулась и убежала. Барнс заметил, что овца была крупная, красивая, упитанная, с густой шерстью. Интересно, режут ли их, подумал он и почувствовал, как рот его наполнился слюной. Он не пробовал баранины целую вечность.

Он спросил у Бонни:

— Мистер Триз режет их или растит только для того, чтобы получить шерсть?

— Только для шерсти, — ответила она. — Он испытывает страх перед убийством и ни за что не сделает этого, что бы ему ни предложили взамен. Конечно, у него воруют овец… это единственный способ получить мясо, но предупреждаю вас: его стадо хорошо охраняется.

Она указала на вершину холма, и Барнс увидел стоящую там и наблюдающую за ними собаку. Он сразу же определил, что это результат весьма сильной и полезной мутации. На морде у собаки было явно осмысленное выражение.

— Я бы не стал подходить близко к стаду, — сказал Барнс. — Собака не доставит нам хлопот? Она знает вас?

— Поэтому я и пошла с вами, — ответила Бонни. — Из–за собаки. У Джека она одна, но этого вполне достаточно.

Сейчас собака быстро бежала к ним.

Когда–то, предположил Барнс, ее предки были известными серыми или черными немецкими пастушескими овчарками. Он определил это по ее ушам и морде. Но сейчас… Он напрягся и ждал ее приближения. В кармане у него, конечно, был нож, много раз выручавший его, но в данном случае нож явно был бесполезен. Поэтому он старался держаться поближе к беззаботно идущей женщине.

— Привет, — сказала Бонни собаке.

Та уселась перед ними, открыла пасть и со скрежетом заговорила. Звук был ужасен, и Барнс содрогнулся. Похоже было на то, как если бы раненый человек судорожно пытался заставить работать поврежденные голосовые связки. Из этого скрежета он разобрал одно–два слова, да и в тех не был уверен. Бонни, однако, казалось, понимала все.

— Милая Терри, — сказала она собаке. — Спасибо, милая Терри.

Собака завиляла хвостом. Бонни сказала Барнсу:

— Мы найдем Джека в четверти мили отсюда, если пойдем по тропинке.

Она пошла вперед, широко шагая.

— Что сказала собака? — спросил Барнс, когда они отошли достаточно далеко, чтобы Терри не услышала их.

Бонни расхохоталась. Это рассердило Барнса, он нахмурился.

— Господи, — сказала она, вытирая слезы, — собака совершенствовалась в течение миллионов лет и наконец добилась успеха. Произошло одно из чудеснейших событий эволюции, а вы не можете понять, что она сказала. Извините, но это чертовски смешно. Я рада, что вы спросили меня, когда она уже не могла нас слышать.

— Я не удивлен, — защищался он, — вернее, я не так уж удивлен. Это вам, погрязшим здесь, в своем маленьком деревенском мире, все кажется чудом, но я–то изъездил все побережье и видел такое, что заставило бы вас… — Он не закончил фразу. — Эта собака — ничто в сравнении с тем, что я видел, хотя лично я согласен, что произошло важное событие.

Все еще смеясь, Бонни взяла его под руку.

— Да, вы человек из большого мира. Вы видели все, что там есть, вы правы. Что же вы видели, Барнс? Имейте в виду, мой муж — ваш начальник, а Орион Страуд — его начальник. Так почему вы приехали сюда? Не слишком ли здесь уединенно? Не слишком ли по–деревенски? Я–то думаю, что здесь прекрасное место для жизни, у нас стабильная коммуна. Но, как вы правильно заметили, чудес у нас не так уж много. И нет уродов, как в больших городах, где радиация была гораздо сильнее. Конечно, у нас есть Хоппи…

— Удивили, — сказал Барнс, — фоков сейчас везде полным–полно. Вы их встретите повсюду.

— Но вы нанялись на работу именно сюда, — сказала Бонни, внимательно глядя на него.

— Я же рассказывал вам, что у меня возник политический конфликт с двумя маленькими местными чиновниками, возомнившими себя королями в своих собственных маленьких королевствах.

Бонни сказала задумчиво:

— Мистер Остуриас интересовался политикой. И психологией — совсем как вы. — Она продолжала изучать его, пока они шли. — Он, правда, не был таким симпатичным… Голова у него была маленькая и круглая, как яблоко. И у него дрожали ноги, когда он бежал… не надо было ему убегать. — Сейчас она говорила спокойнее. — Он великолепно готовил тушеные грибы, молодые навозники и лисички — он знал их все. Вы пригласите меня на грибной обед? Прошло так много времени… мы пытались сами собирать грибы, но у нас ничего не получилось, мы сразу отравились.

— Считайте, что вы приглашены, — сказал он.

— Вы находите меня привлекательной? — спросила она его.

Он ошеломленно пробормотал:

— Конечно… Естественно, нахожу. — Он крепко держался за ее руку, как будто она вела его. — Почему вы спрашиваете? — осторожно спросил он со все возрастающим чувством, природу которого не мог понять. Оно было новым для него. Оно походило на возбуждение, но имело холодный, рациональный оттенок, поэтому, может быть, это и не было чувством, возможно, это был род внезапного подсознательного, интуитивного прозрения о себе и об окружающем пейзаже, обо всех вещах вокруг, которые он видел, — оно, казалось, учитывало каждый аспект действительности и больше всего относилось к идущей рядом женщине.

За долю секунды, не имея никаких фактов, он понял, что у Бонни Келлер роман с кем–то, может быть, с табачным экспертом Джиллом, Орионом Страудом или даже с этим мистером Тризом. Но в любом случае роман был окончен или, по крайней мере, заканчивался, и Бонни подыскивала замену. Она искала ее инстинктивно, скорее практически, а не как восторженная школьница с горящими глазами. Без сомнения, у нее было много романов, казалось, ей уже приходилось изучать людей, чтобы определить, насколько они ей подходят. А я, думал он, интересно, гожусь ли я? И нет ли тут опасности? Господи, она же сама говорила, что ее муж — мой начальник, директор школы…

Но может быть, у него слишком разыгралось воображение? Казалось невероятным, чтобы эта привлекательная женщина, лидер коммуны, едва познакомившись с ним, выбрала его… Но она еще не выбрала, она просто находилась в процессе исследования. Он проходил испытание и пока что не преуспел. В нем пробудилась гордость — подлинное чувство, окрасившее холодное, рациональное понимание, существовавшее минутой раньше. Ее искажающая сила немедленно дала о себе знать. Он сразу же захотел победить, быть выбранным, несмотря на риск. При этом он не чувствовал ни любви, ни сексуального влечения к ней. Слишком рано. Все, что было затронуто, — гордость и желание не быть отвергнутым.

Это судьба, думал он и удивлялся, до чего же он примитивно устроен. Его мозг работал на низшем уровне, не выше уровня морской звезды; один–два рефлекса — и все.

— Послушайте, — спросил он, — где этот ваш Триз?

Теперь он шел впереди нее, сосредоточенно вглядываясь в хребет, поросший деревьями и цветами. В зеленой ложбинке он увидел гриб и сразу же направился туда.

— Посмотрите, — сказал он, — его называют лесным цыпленком. Очень вкусный гриб. И редко встречается.

Подойдя ближе, Бонни Келлер нагнулась к грибу, и Барнс на мгновение увидел ее обнаженные бледные колени, когда она присела на траву.

— Вы собираетесь срезать его, — спросила она, — и унести домой в качестве трофея?

— Я действительно унесу его, — ответил он, — но не как трофей. Просто для того, чтобы бросить на сковородку с кусочком жареной говядины.

Ее темные красивые глаза пристально наблюдали за ним. Она сидела, откинув назад волосы, и, казалось, собиралась заговорить, но не произнесла ни слова. Наконец ему стало неудобно; очевидно, она ждала от него чего–то, и ему пришла в голову отрезвляющая догадка, что от него ждут не слов, а действий.

Они смотрели друг на друга, и сейчас Бонни тоже выглядела испуганной, как будто ей передались его чувства. Никто из них не двигался, каждый сидел и ждал, когда другой сделает первый шаг. У него появилось неожиданное предчувствие, что, если он коснется ее, она либо даст ему пощечину, либо убежит… и последствия будут самыми катастрофическими. Она могла… Господи, они же убили своего прежнего учителя! Неожиданное и убедительное предположение пришло ему в голову — могло ведь быть и так: Бонни завела интрижку с мистером Остуриасом, а тот угрожал рассказать все ее мужу. Или что–то подобное… Неужели здесь таится опасность? И если да, то к черту мою гордость: мне этого не надо.

Бонни сказала:

— А вот и Джек Триз.

С хребта спускалась собака–мутант, претендующая на умение говорить, а вслед за ней шел человек с осунувшимся лицом, сутулый, с круглыми, наклоненными вперед плечами. На нем был потрепанный плащ, городской пиджак и грязные серо–голубые брюки. Никоим образом он не походил на фермера. Он выглядит, думал мистер Барнс, как пожилой клерк страховой компании, проблуждавший в лесу месяц или около того. Заросший черной щетиной подбородок неприятно контрастировал с неестественно белой кожей. Мистер Барнс немедленно ощутил неприязнь к мистеру Тризу. Но только ли внешность была тому причиной? Боже мой, сколько он перевидал искалеченных, обожженных, раненых и умирающих людей и животных за последние годы… нет, его реакция на мистера Триза основывалась, пожалуй, на свойственной тому неуклюжей походке. Так мог идти только больной человек, и не просто больной, а, как говорится, дышащий на ладан.

— Привет, — сказала Бонни, поднявшись на ноги.

Собака подпрыгнула, ведя себя сейчас более по–собачьи.

— Я — Барнс, новый школьный учитель, — сказал Барнс, тоже поднимаясь и протягивая руку.

— Я — Триз, — сказал больной человек, также протягивая руку.

Пожимая ее, Барнс ощутил, что она неожиданно влажная. Было трудно, если не невозможно, удержать такую руку — и он сразу же выпустил ее.

Бонни сказала:

— Джек, мистер Барнс — авторитет по части подрезания хвостов у овец, когда они становятся взрослыми и возрастает опасность столбняка.

— Понимаю, — кивнул Триз. Но казалось, он кивал автоматически, не сознавая, в чем дело. Наклонившись, он похлопал собаку по спине и сказал, будто обучая ее: — Барнс.

Собака простонала:

— Брн–н–э.

Она тявкнула, выжидательно глядя на хозяина.

— Правильно, — сказал мистер Триз, улыбаясь и демонстрируя полное отсутствие зубов, голые десны.

Даже хуже, чем у меня, подумал Барнс. Должно быть, этот человек находился внизу, около Сан–Франциско, когда упала большая бомба. Или, как в моем случае, все дело в недостаточном питании. Как бы то ни было, он старался не смотреть на мистера Триза и отошел, засунув руки в карманы.

— У вас много земли, — сказал он через плечо, — в какой юридической конторе вы оформляли право на нее? В округе Марин?

— Я ничего не оформлял, — сказал мистер Триз, — я просто использую ее. Совет граждан Вест–Марина разрешает мне это благодаря любезности Бонни.

— Симпатичная собака, — сказал Барнс, повернувшись, — она действительно может говорить, она четко произнесла мое имя.

— Скажи «добрый день» мистеру Барнсу, — приказал мистер Триз.

Собака застонала, затем проскрипела:

— Дбр–р–р д–н–н м–р–р брн–н–э…

Она снова засопела, наблюдая за Барнсом. Тот вздохнул про себя, а вслух сказал собаке:

— Просто великолепно.

Та взвизгнула от радости и запрыгала вокруг него.

От этого мистер Барнс почувствовал к ней некоторую симпатию. Действительно, замечательный шаг вперед. Однако собака отпугивала его, так же как и сам мистер Триз. У них обоих имелось какое–то особенное, неестественное свойство, как будто жизнь в лесу, в изоляции, отрезала их от нормального мира. Они не одичали, не скатились к чему–нибудь, напоминающему варварство. Они были всего лишь очевидно неестественны. Они просто не нравились ему.

Но Бонни ему нравилась, и ему было интересно: какого черта она связалась с таким уродом, как Триз. Неужели то, что он владел таким количеством овец, придавало ему вес в маленькой коммуне? Или здесь было нечто большее, что–то, могущее объяснить попытку бывшего — ныне мертвого — учителя убить мистера Триза?

Любопытство Барнса росло. Возможно, это был тот же самый инстинкт, который появлялся, когда он находил новый вид грибов и чувствовал настоятельную потребность определить, узнать точно, к какому виду они принадлежат. Не очень лестно для мистера Триза, ехидно подумал Барнс, сравнение с каким–то грибом. Но это была чистая правда, именно такое чувство он испытывал к ним обоим — к хозяину и его странной собаке.

Мистер Триз спросил у Бонни:

— Ваша малышка не с вами сегодня?

— Нет, — ответила Бонни, — она немножко нездорова.

— Что–нибудь серьезное? — хрипло спросил мистер Триз. Он выглядел озабоченным.

— Боль в животе. Сколько я помню, Эди время от времени жалуется на нее… Боль нарастает и усиливается. Возможно, это аппендицит, но операция в наши дни слишком опасна… — Бонни замолкла на полуслове, затем повернулась к Барнсу: — Моя маленькая дочка, вы еще не видели ее… она любит эту собаку, Терри. Они добрые друзья и болтают целыми часами, когда мы здесь.

Мистер Триз сказал:

— Она и ее брат.

— Послушайте, — сказала Бонни, — мне это осточертело. Я просто заболеваю. Я уже приказала Эди прекратить свои выдумки. Потому–то я и рада, когда она приходит сюда и играет с Терри. У девочки должны быть настоящие товарищи по играм, иначе она станет интравертом, живущим в мире иллюзий. Вы ведь учитель, мистер Барнс, согласитесь, что ребенок должен опираться на реальность, а не на фантазию…

— В наши дни, — задумчиво сказал Барнс, — я могу понять ребенка, ушедшего в мир фантазий… трудно винить его за это. Возможно, нам всем следовало бы так поступить…

Он улыбнулся, но ни Бонни, ни мистер Триз не ответили на улыбку.

Бруно Блутгельд ни на мгновение не отводил взгляда от нового учителя — если этот невысокий молодой человек, одетый в брюки защитного цвета и рабочую рубашку, действительно был учителем, как сказала Бонни.

Он пришел за мной? — спросил себя Блутгельд. Как предыдущий?.. Думаю, да. И Бонни привела его сюда… значит, даже она на их стороне? Против меня?

Не верю, подумал он. После всех этих лет. Ведь именно Бонни разоблачила настоящую цель прихода мистера Остуриаса в Вест–Марин. Бонни спасла Блутгельда, и он был благодарен ей. Если бы не она, его сейчас не было бы в живых, и он никогда не забывал этого. Так что, может быть, мистер Барнс действительно был тем, кем он назвался, и волноваться не о чем. Блутгельд вздохнул немного свободнее. Он успокоился и уже предвкушал, как покажет Барнсу новорожденных суффолкских ягнят.

Но рано или поздно, сказал он себе, кто–нибудь выследит меня и убьет. Вопрос только во времени. Они все ненавидят меня и никогда не оставят в покое. Мир все еще разыскивает человека, ответственного за то, что случилось, и я не могу винить их. Они имеют на это право. Все–таки именно я несу на своих плечах груз ответственности за смерть миллионов, потерю трех четвертей населения земного шара — и они, и я помним об этом. Только Бог имеет власть простить и забыть такое чудовищное преступление против человечества.

Он думал: не я причина смерти мистера Остуриаса. Я позволил бы ему уничтожить меня. Но Бонни и другие… они так решили. Они — потому что я не могу больше принимать решения. Бог не дозволяет мне этого. Сейчас мое дело — жить здесь, пасти моих овец и ждать того, кто придет, человека, назначенного, чтобы произвести последний суд. Мстителя от лица мира.

«Когда он придет? — спросил себя Блутгельд. — Скоро? Я жду много лет. Я устал… надеюсь, что мне осталось недолго ждать».

Мистер Барнс говорил:

— Кем вы были, мистер Триз, до того как стали овцеводом?

— Физиком–атомщиком, — ответил Блутгельд.

Бонни поспешно сказала:

— Джек был преподавателем физики. В институте. Не здесь, конечно.

— Преподаватель, — сказал мистер Барнс, — тогда у нас много общего.

Он улыбнулся доктору Блутгельду, и Блутгельд автоматически улыбнулся ему в ответ. Бонни нервно наблюдала за ними, стиснув руки, будто боясь, что может произойти что–то ужасное.

— Мы должны чаще видеться, — сказал Блутгельд, угрюмо кивая, — мы должны общаться.

9

Когда Стюарт Макконти вернулся в Ист–Бэй из своего путешествия на юг полуострова Сан–Франциско, он обнаружил, что кто–то — скорее всего, ветераны, живущие под пирсом, — убил и съел Эдварда Принца Уэльского. Остались скелет, ноги и голова — все, что не представляло ценности ни для него, ни для кого–нибудь другого. Стюарт растерянно стоял возле лошадиных останков. Да, поездка оказалась дороговатой. Кроме того, он еще и опоздал: фермер уже распродал все электронные детали советской ракеты по пенни за штуку.

Без сомнения, мистер Харди заведет другого коня, но Стюарт любил Эдварда Принца Уэльского. К тому же неразумно убивать лошадей для еды, потому что без них не обойтись при решении других жизненно важных проблем. Лошади стали сейчас основным транспортным средством, потому что дерево было сожжено в погребах людьми, спасавшимися от холода, и использовано в автомобилях с дровяными моторами. Именно лошади оказались главным источником силы в отсутствие электричества. Они были незаменимы при восстановительных работах. Нелепость гибели Эдварда Принца Уэльского сводила Стюарта с ума. Дикость, варварство — именно то, к чему они боялись скатиться. Случившееся было анархией — прямо в центре города, в деловой части Окленда, средь бела дня. Такого можно было ожидать разве что от красных китайцев.

Теперь он медленно брел по направлению к авеню Сан–Пабло. Солнце клонилось к закату — великолепному и яркому, к какому они привыкли за годы, прошедшие после Катастрофы. Стюарт едва замечал его. Может, мне стоит заняться чем–нибудь другим, сказал он себе. Маленькие ловушки для животных — это средство к существованию, но перспектив никаких. Я хочу сказать: разве можно стать кем–то, занимаясь таким бизнесом?

Потеря Эдварда Принца Уэльского повергла его в уныние. Он шел, смотря себе под ноги на разбитый, поросший травой тротуар. Путь его лежал мимо груд щебня, когда–то бывших зданиями фабрик. Из норы в развалинах за ним жадно наблюдало какое–то существо, которое, мрачно предположил он, следовало бы повесить за задние ноги, предварительно содрав шкуру.

Теперь понятно, почему Хоппи решил, что его видения относятся к загробному миру. Развалины, мерцающая бледность туманного неба… голодные глаза, неотрывно следящие за Стюартом, прикидывающие, стоит ли нападать. Наклонившись, Стюарт поднял острый обломок неизвестного вещества, комок органики и неорганики, склеенный какой–то белой слизью. Обитатель развалин превратил часть щебня вокруг себя в эмульсию для каких–то своих целей. Замечательное, должно быть, животное, думал Стюарт. Но что с того? Мир вполне обошелся бы без этих замечательных неупорядоченных жизненных форм, вылезших на свет божий за последние годы.

Я тоже эволюционировал, сказал он, повернувшись в первый и последний раз лицом к неизвестному существу, опасаясь, что оно увяжется за ним. Я соображаю быстрее, чем раньше, я достойный противник — так что вали отсюда!

Видимо, неизвестное существо согласилось. Оно даже не вылезло из норы.

Да, я эволюционировал, думал он, но остался таким же сентиментальным. Потому что по–настоящему горюю о своем коне. Чтоб они сдохли, эти ветераны–преступники, сказал он себе. Наверное, набросились на Эдварда всей толпой, как только мы отплыли. Если бы я мог уехать из этого города в провинцию, где нет такой жестокости и варварства. Именно так поступил после Катастрофы психиатр доктор Стокстилл. Он сразу же уехал из Ист–Бэя, я видел его отъезд. Умный человек — он не пытался вернуться в старую колею, начать все сначала на том же месте, как я.

Я хочу сказать, думал Стюарт, что нахожусь сейчас не в лучшем положении, чем до проклятой Катастрофы. Тогда я продавал телевизоры, сейчас — электронные ловушки. Какая разница? Одно другого не лучше. Фактически я качусь под гору.

Чтобы поднять настроение, он вынул одну из оставшихся сигарет «Золотой ярлык» Эндрю Джилла и закурил.

Целый день, понял он, потрачен зря на охоту за химерами на той стороне залива. Через два часа будет темно, и он отправится спать в подвальную комнатенку, обитую кошачьими шкурками, которую мистер Харди сдавал ему за доллар серебром в месяц. Конечно, он может зажечь лампу, заправленную жиром; зажечь ее ненадолго и почитать книгу или часть книги — его библиотека состояла в основном просто из отрывков, остальные части книг погибли или были потеряны. Или он мог пойти к старикам Харди послушать вечернюю передачу с сателлита.

В конце концов, с одного из передатчиков в трущобах Западного Ричмонда ему только что удалось послать Дейнджерфильду просьбу исполнить «Танцы сегодня вечером», любимую старомодную песенку, которую он помнил с детства. Неизвестно, найдется ли она на миллионах миль магнитофонной пленки в фонотеке сателлита, поэтому, может быть, Стюарт ждал напрасно.

Он шел и напевал про себя:

Ах, что за новости я слышал:

Сегодня танцы вечерком.

Такие новости, ей–богу, —

Танцы вечерком!

Что ж, себя я парнем настоящим покажу,

Я свою девочку обниму и закружу…

На его глазах выступили слезы, когда он вспомнил старомодную песенку из той, прошлой жизни. Сейчас все ушло, сказал он себе. Все, так сказать, начисто блутгельднуто… И что нам осталось взамен? Крыса, играющая на носовой флейте… да и той уже нет. У него была еще одна любимая старинная песенка: о человеке с ножом. Он попытался вспомнить, о чем в ней пелось. Что–то про акульи зубы… острые акульи зубы. Слишком смутно, никак не вспомнить… Мать Стюарта ставила для него пластинку, и человек с медовым голосом пел эту песенку — и было так прекрасно.

Держу пари, что никакой крысе так не сыграть, сказал он себе. Даже через миллион лет. Я хочу сказать, что сейчас это практически сакральная музыка. Она из нашего священного прошлого, которого не сможет разделить с нами ни одно замечательное животное и ни один мутант. Прошлое принадлежит только нам, настоящим человеческим существам. Я хотел бы (эта идея воодушевила его) обладать способностями Хоппи. Я хотел бы уметь впадать в транс, но не для того, чтобы смотреть вперед, как он, — я хочу смотреть назад.

Если Хоппи жив, может ли он по–прежнему делать так? Пытается ли? Интересно, где он, этот провидец? Да, вот кем он был — провидцем. Первый фок. Держу пари, что он спасся. Возможно, он убежал к китайцам, когда они высадили десант на севере.

Я бы вернулся, решил он, к тому первому моменту, когда встретил Джима Фергюссона, когда искал работу, а для негра все еще трудно было найти работу, связанную с обслуживанием людей. В чем Фергюссону не откажешь, так это в полном отсутствии любых предрассудков. Я помню этот день. Я продавал алюминиевые кастрюли, ходил по домам, а потом нашел другую работу, но там тоже надо было ходить из дома в дом. Боже мой, понял Стюарт, ведь моя первая настоящая работа была у Джима Фергюссона, потому что не считать же настоящей работу мелким «комми».

Думая о Джиме Фергюссоне, мертвом с того самого дня, когда упала бомба, он вышел на авеню Сан–Пабло с маленькими, понатыканными вдоль нее магазинчиками, в которых продавалось все — от вешалок для пальто до сена. Один из них, находящийся поблизости, был предприятием «Гомеостатические ловушки Харди», и Стюарт направился туда.

Когда Стюарт вошел, мистер Харди, сидевший за монтажным столом в глубине магазина под яркой дуговой лампой, оторвался от работы и взглянул на него. Все вокруг было завалено электронными деталями, которые мистер Харди насобирал в разных уголках Северной Калифорнии, в том числе в руинах Ливермора. Харди завел знакомство с некоторыми государственными служащими, и они позволяли ему копаться там, в запретной зоне.

Когда–то Дин Харди работал инженером на радиостанции в деловой части Окленда. Сухощавый пожилой человек с тихим голосом, он носил зеленый джемпер и галстук — это сейчас–то, когда любой галстук казался чудом. Своими седыми курчавыми волосами он напоминал Стюарту безбородого Санта–Клауса с притворно строгим лицом и озорным юмором. Мистер Харди был невелик и весил только 120 фунтов, но нрав у него был горячий, и Стюарт уважал его. Харди было около шестидесяти, и во многих отношениях он заменил Стюарту отца. Настоящий отец Стюарта, умерший после Катастрофы 1972 года, служил агентом страховой компании — тихий человек, также носивший галстук и джемпер, но без жесткости Харди, без его темперамента. Может, они и были, но Стюарт при них никогда не присутствовал или не помнил их.

И Дин Харди походил также на Джима Фергюссона.

Это больше, чем любая другая причина, повлияло на приход Стюарта к Харди три года назад. Он сознавал это, он не отрицал и не хотел отрицать этого. Он потерял Джима Фергюссона, и его тянуло к кому–то, похожему на него.

Он сказал мистеру Харди:

— Эдварда съели, — и присел на стул у дверей.

Сразу же из жилой части дома, оторвавшись от приготовления обеда, появилась Элла Харди, жена его нанимателя.

— Ты оставил коня без присмотра?

— Да, — признался он.

Грузная, разъяренная женщина смотрела на него с негодованием.

— Я думал, — оправдывался Стюарт, — что на общественном грузовом пирсе Окленда он будет в безопасности. Там есть чиновник…

— Обычный случай, — устало сказал мистер Харди. — Подонки. Должно быть, это те ветераны, которые живут в норах под пирсом. Хоть бы кто–нибудь бросил туда бомбу с цианистым калием. Они гнездятся там сотнями. А где автомобиль? Полагаю, тебе пришлось оставить его?

— Простите, — сказал Стюарт.

Миссис Харди язвительно заметила:

— Эдвард стоил восемьдесят пять серебряных американских долларов. Недельная выручка, между прочим.

— Я верну деньги, — твердо сказал Стюарт.

— Не беспокойся, — вмешался мистер Харди, — у нас есть еще лошади при магазине в Оринде. А электронику ты привез?

— Не повезло, — сказал Стюарт, — когда я приехал, все уже разобрали. Вот только… — Он вынул из кармана горсть транзисторов. — Фермер отвернулся, и я подобрал их бесплатно. Не знаю, сгодятся ли они на что–нибудь… — Он положил транзисторы на монтажный стол. — Для путешествия, занявшего целый день, — немного.

Он чувствовал себя более мрачным, чем всегда.

Не сказав ни слова, Элла Харди вернулась на кухню и задернула за собой занавеску.

— Не хочешь ли пообедать с нами? — спросил Харди, выключая лампу и снимая очки.

— Нет, — ответил Стюарт, — мне как–то не по себе. Я очень расстроился, когда вернулся и увидел, что Эдварда съели.

Он бесцельно кружил по магазину. Наша связь с животными, думал он, сейчас стала другой. Она много теснее, нет той пропасти, которая разделяла нас раньше.

— Там, на другой стороне залива, — сказал он, — я видел нечто такое, чего еще никогда не видел. Летающие животные, похожие на летучих мышей, но не мыши. Больше похожи на ласку, очень худые и длинные, с большой головой. Их называют «томми», потому что они парят перед окнами и подглядывают, как Том–портной[4].

Харди сказал:

— Это белки. Я видел таких. — Он откинулся на стуле и ослабил галстук. — Они произошли от белок парка «Золотые Ворота». — Он зевнул. — Однажды я разработал план использования их в качестве посыльных — теоретически, конечно. Они могут парить, летать — или что они там проделывают — на расстояние около мили. Но они слишком дикие. Я отказался от своего плана после того, как поймал одну такую. — Он показал Стюарту правую руку. — Видишь, у меня на пальце шрам. Его оставила белка — «томми».

— Человек, с которым я разговорился, сказал, что они очень вкусные. Как цыплята былых времен. Их продают в забегаловках в деловой части Сан–Франциско. Там есть старушки, продающие их за четверть доллара уже приготовленными, горячими и очень свежими.

— И не пытайся пробовать, — сказал Харди, — многие из них ядовиты. Должно быть, из–за того, чем они питаются.

— Харди, — неожиданно сказал Стюарт, — я хочу уйти из города в деревню.

Его наниматель пристально посмотрел на него.

— Слишком здесь много жестокости, — пояснил Стюарт.

— Жестокости везде много.

— Нет, если уйти от города подальше, скажем, миль на пятьдесят или сто.

— Но там трудно найти работу.

— А вы продавали какие–нибудь ловушки в деревне? — спросил Стюарт.

— Нет.

— А почему?

— Животные–мутанты живут в городах, в развалинах. Ты ведь знаешь это, Стюарт. Ты витаешь в облаках. Деревня бесплодна, там нет потока идей, которые посещают тебя в городе. Там ничего не происходит — люди потихоньку фермерствуют да слушают сателлит. Кроме того, в деревне ты рискуешь столкнуться с предубеждениями против негров. Они там вернулись к старым расовым предрассудкам.

Харди снова надел очки, включил лампу и занялся сборкой стоящей перед ним ловушки.

— Это один из величайших мифов: превосходство деревни над городом. Я уверен, что ты вернешься назад через неделю.

— Мне бы хотелось взять несколько видов ловушек и отправиться, скажем, в окрестности Напы, — настаивал Стюарт. — Может быть, добраться до долины Сент–Эллен. Их можно было бы обменять на вино. Насколько я знаю, там выращивают виноград, как прежде.

— Но вкус не тот, не тот, — сказал Харди. — Земля оскудела. Вино теперь… — Он скривился. — Тебе следовало бы его попробовать. Я не могу описать тебе его, но оно ужасно. Отвратительно.

Оба они замолчали.

— Тем не менее его пьют, — сказал Стюарт. — Я видел в городе. Его привозят на старых грузовиках с дровяными моторами.

— Конечно. Люди готовы сейчас пить любую дрянь, которую могут достать. И ты так поступаешь, и я.

Мистер Харди поднял голову и посмотрел на Стюарта.

— Ты знаешь, кто делает настоящую выпивку? Я имею в виду такую, которую не отличить от довоенной?

— В районе заливов — никто.

— Эндрю Джилл, табачный эксперт, — сказал Харди.

— Не может быть… — У Стюарта перехватило дыхание, он внимательно слушал.

— Ох, он делает немного. Я видел только одну бутылку, где–то около литра бренди. Я отпил из нее большой глоток. — Харди плутовато улыбнулся. — Тебе бы оно понравилось.

— Сколько Джилл берет за нее? — Стюарт попытался заставить свой голос звучать естественно.

— Больше, чем ты можешь заплатить.

— И оно на вкус такое же?.. Как довоенное?..

Харди рассмеялся и вернулся к сборке ловушки.

— Совершенно такое же.

Интересно, какой он, этот Эндрю Джилл, спросил себя Стюарт. Солидный, может быть, с бородой, в жилете… у него трость с серебряным набалдашником; гигант с волнистыми снежно–белыми волосами, моноклем… Я могу нарисовать его. Возможно, он управляет «ягуаром», переделанным, конечно, под дровяное топливо, но все еще большим, мощным, с комфортабельным салоном.

Увидев выражение лица Стюарта, Харди наклонился к нему:

— Могу сказать тебе, что он еще продает.

— Английские вересковые курительные трубки?

— Да, и это. — Харди понизил голос. — Картинки с девушками. В красивых позах… ты понимаешь…

— Господи, — разволновался Стюарт. Для него это было слишком много. — Просто не верится…

— Чистая правда. Настоящие довоенные календари и открытки с девушками начиная с тысяча девятьсот пятидесятого года. Они, конечно, стоят целое состояние. Я слышал, как тысяча серебряных долларов перешла из рук в руки в качестве платы за календарь «Плейбоя» тысяча девятьсот шестьдесят второго года. Говорят, это случилось где–то далеко на востоке, в Неваде.

Теперь уже и Харди задумчиво глядел в пространство, забыв о ловушке.

— Там, где я работал, когда упала бомба, — сказал Стюарт, — в «Модерн ТВ», у нас в отделе обслуживания, внизу, было множество календарей с девушками. Конечно, они все сгорели. — По крайней мере, так он всегда предполагал. — Допустим, кто–то шарит в каких–нибудь руинах, — продолжил Стюарт, — и натыкается на склад, полный календарей с девушками. Можете себе представить? — Его фантазия разыгралась. — Сколько можно за них выручить? Миллионы? Тот счастливчик может обменять их на настоящее поместье, приобрести целый округ.

— Это точно, — кивнул Харди.

— Я хочу сказать, что он будет жить припеваючи до конца своих дней. Правда, на Востоке, в Японии, делают календари, но они плохие.

— Видел, — согласился Харди, — грубая работа. Умение делать такие календари пришло в упадок, предано забвению. Это искусство умерло. Может быть, навсегда.

— Вы разве не думаете, что так произошло из–за того, что больше нет девушек, которые бы классно выглядели? — спросил Стюарт. — Все они сейчас костлявые и беззубые. У большинства — шрамы от ожогов… Какой календарь можно сделать с беззубой девушкой?

Харди сказал лукаво:

— Думаю, девушки существуют. Не знаю где — может быть, в Швеции или в Норвегии, может быть, в таких забытых богом местах, как Соломоновы острова. Я убежден в этом, так рассказывают моряки. Но не в США, Европе, России или Китае — ни в одном из пораженных мест, тут я с тобой согласен.

— А если найти их? — предложил Стюарт. — И открыть дело?

После некоторого размышления Харди сказал:

— Нет пленки. Нет химикатов для ее обработки. Большинство хороших камер разбито или потеряно. Нет способа размножить календари в большом количестве. Если бы можно было их напечатать…

— Но если кто–нибудь найдет девушку без ожогов и с хорошими зубами, такую, как до войны…

— Скажу тебе, — ответил Харди, — что сейчас может быть самым лучшим бизнесом. Я много думал об этом. — Он сосредоточенно всматривался в лицо Стюарта. — Иголки для швейных машин. Ты можешь назначать свою собственную цену, ты можешь получить все, что угодно.

Стюарт вскочил и, жестикулируя, забегал по магазину.

— Послушайте. Я возлагаю большие надежды на наше время. Я не хочу больше связываться с торговлей — я сыт ею по горло. Я продавал алюминиевые кастрюли и сковородки, справочники и телевизоры, а сейчас — электронные ловушки. Это хорошие ловушки, и они нужны людям, но я чувствую — что–то еще должно быть для меня.

Харди неодобрительно нахмурился.

— Не обижайтесь, — продолжал Стюарт, — но я хочу подняться. Я должен — либо вы растете, либо выдыхаетесь, как откупоренное вино. Война отбросила меня, как и всех нас, на годы назад. Я очутился почти там, где и начинал, и в этом нет ничего хорошего.

Харди спросил, почесав переносицу:

— Что ты задумал?

— Может быть, я смогу найти картофель–мутант, который накормит весь мир.

— Одна картофелина?

— Я имею в виду сорт картофеля. Может быть, я смогу стать растениеводом, как Лютер Бербанк. Должны ведь существовать миллионы переродившихся растений, растущих повсюду в сельской местности, подобно тому как в городах живут животные–мутанты и люди–уроды.

Харди сказал:

— Что ж, может, ты и найдешь разумную фасоль.

— Я не шучу, — тихо сказал Стюарт.

Они молча смотрели друг на друга.

— Мы служим человечеству, — заговорил наконец Харди, — делая гомеостатические ловушки, которые уничтожают мутантов — кошек, собак, крыс и белок. Я думаю, что ты мыслишь по–детски. Может быть, твоего коня и съели, пока ты был на юге Сан–Франциско, но…

В комнату вошла Элла Харди и сказала:

— Обед готов, и я хотела бы подать его горячим. Это запеченная голова трески с рисом, и я три часа простояла за ней в очереди.

Мужчины встали, Харди спросил Стюарта:

— Поужинаешь с нами?

При мысли о запеченной рыбьей голове у Стюарта потекли слюнки. Он не смог сказать «нет» и, кивнув, последовал за мистером Харди в маленькую кухню, совмещенную со столовой, позади магазина. Целый месяц прошел с тех пор, как он пробовал рыбу. В заливе ее уже почти не осталось — большинство косяков уничтожено, и их уже не восстановить. Пойманная рыба часто оказывалась радиоактивной. Но людям было все равно, они научились кое–как есть ее. Люди сейчас могли есть почти все, от этого зависела их жизнь.

Маленькая дочка Келлеров дрожала, сидя на столе, где доктор Стокстилл осматривал ее. Ее бледное, щуплое тельце напомнило доктору сценку, которую он видел по телевизору давным–давно, еще до войны. Испанский чревовещатель «озвучивал» курицу… та снесла яйцо.

— Сын мой, — говорила она, глядя на яйцо.

— Ты уверена? — спрашивал чревовещатель. — Не дочь?

И курица важно отвечала:

— Я знаю свое дело.

Этот ребенок был дочерью Бонни Келлер, но, думал доктор Стокстилл, не Джорджа Келлера. Я уверен в этом… я знаю свое дело. С кем связалась Бонни семь лет назад? Судя по всему, ребенка должны были зачать в первые дни войны. Но не раньше, чем упала первая бомба, — это ясно. Возможно, в тот же самый день, размышлял он. Так похоже на Бонни — падают бомбы, миру приходит конец, а она мчится, чтобы успеть на мгновение слиться в бешеном любовном содрогании с кем угодно, может быть, с человеком, которого она даже не знает, с первым встречным… и вот сейчас…

Ребенок улыбнулся, и доктор улыбнулся ему в ответ. На первый взгляд Эди Келлер казалась обычной девочкой, она вроде бы не имела никаких отклонений от нормы. Как бы он хотел, черт возьми, иметь рентгеновский аппарат. Потому что…

Он сказал громко:

— Расскажи мне еще о своем брате.

— Ну, — сказала Эди тихим, мягким голоском, — я говорю с моим братом все время, иногда он отвечает, но чаще спит. Он спит почти все время.

— А сейчас он спит?

Девочка помолчала мгновение.

— Нет, он проснулся.

Встав и склонившись над ней, доктор Стокстилл сказал:

— Я хочу, чтобы ты точно показала мне, где он находится.

Девочка указала на левый бок. В районе аппендикса, думал доктор. Боль была там. Поэтому ребенка и привели к нему; Бонни и Джордж стали беспокоиться. Они знали о «брате», но считали его воображаемым сверстником, товарищем по играм, компаньоном своей маленькой дочери. Доктор и сам считал так сначала; в медкарте не упоминалось ни о каком брате, и все же Эди говорила о нем. Билл был такого же точно возраста, как и девочка. И он родился, сказала доктору Эди, в то же самое время, что и она.

— Почему ты так уверена? — спросил доктор, начав осматривать ее. Он отослал в другую комнату родителей, потому что ему казалось, что девочка не хотела говорить при них откровенно.

Эди ответила в своей спокойной, важной манере:

— Потому что он мой брат–близнец. Как бы еще он смог оказаться внутри меня?

Она говорила авторитетно и уверенно; как и курица испанского чревовещателя, она тоже знала свое дело.

За годы, прошедшие с начала войны, доктору Стокстиллу пришлось осмотреть сотни и сотни мутантов, множество странных и экзотических вариантов жизненных форм человека, которые теперь пышно расцвели под гораздо более терпимым, хотя и затянутым дымкой небом. Доктора трудно было шокировать. И все–таки — девочка, брат которой жил внутри ее тела, в паховой области… В течение семи лет Билл Келлер пребывал там, и доктор Стокстилл, слушая Эди, верил ей. Он знал, что такое возможно. Это был не первый случай такого рода. Если бы у него была рентгеновская установка, он смог бы увидеть крошечную сморщенную тень, может быть, не больше крольчонка. Действительно, он чувствовал рукой очертания… он прикоснулся к ее боку, осторожно ощупывая кругом плотную, похожую на кисту опухоль. Голова в нормальной позиции, тело полностью внутри брюшной полости, конечности и все остальное. Когда–нибудь, когда она умрет, те, кто вскроет ее тело для проведения аутопсии, найдут маленькую сморщившуюся мужскую фигурку, может быть, со снежно–белой бородой и невидящими глазами… ее брата, все еще не больше крольчонка.

Все это время Билл в основном спал, но иногда он и его сестра разговаривали. Что мог сказать Билл? Что он мог знать?

На этот вопрос Эди ответила:

— Ну, он не так уж много знает. Он ничего не видит, но он думает. И я рассказываю ему, что происходит, поэтому он ничего не пропускает.

— Чем он интересуется? — спросил Стокстилл, закончив обследование. Большего с имеющимся у него скудным инструментом и доступными ему процедурами он сделать не мог. Слова ребенка подтвердились, это уже кое–что, но ни увидеть эмбрион, ни рассмотреть вопрос о его удалении он не мог. О последнем не могло быть и речи, какой бы желательной ни казалась операция.

Эди подумала и ответила:

— Ну, он… ему нравится слушать о еде.

— Еда! — завороженно сказал доктор Стокстилл.

— Да. Он не ест, вы понимаете. Ему нравится, когда я снова и снова рассказываю ему, что я ела на обед, потому что он питается через… Думаю, он каким–то образом ест. Он ведь должен есть, чтобы жить?

— Да, — согласился Стокстилл.

— Он получает пищу от меня, — сказала Эди, надевая и медленно застегивая блузку. — И он хочет знать, какая она. Ему особенно нравится, когда я ем яблоки или апельсины. И еще он любит слушать рассказы. Он всегда с удовольствием слушает рассказы о разных других местах, особенно о таких далеких, как Нью–Йорк. Моя мама рассказывала мне о Нью–Йорке, а я рассказала ему; он хочет попасть туда когда–нибудь и посмотреть, на что он похож, Нью–Йорк.

— Но Билл не может видеть.

— Зато я могу, — заметила Эди. — Это почти одно и то же.

— Наверное, ты хорошо заботишься о нем, — сказал глубоко растроганный Стокстилл.

Для девочки ситуация была нормальной; она жила таким образом всю свою жизнь и не знала другого существования. Нет ничего, в очередной раз понял доктор, что было бы «противно природе»; это логически невозможно. В известном смысле не существует никаких мутантов, никаких отклонений от нормы, кроме статистических. Вот и данная ситуация непривычна, но не стоит ужасаться. На самом деле она сможет сделать нас счастливыми. Жизнь хороша на все сто — а это одна из форм, которые она принимает. И нет в этом особенной боли, нет жестокости или страдания. На самом деле есть только забота и нежность.

— Я боюсь, — неожиданно сказала девочка, — что он может когда–нибудь умереть.

— Не думаю, — успокоил ее Стокстилл. — Скорее всего, он просто вырастет — и тут–то могут возникнуть сложности: он станет слишком тяжел для твоего тела.

— Что тогда будет? — Эди смотрела на доктора большими темными глазами. — Он родится?

— Нет, — сказал Стокстилл, — таким путем он наружу не выйдет, его придется удалять хирургически. Но он не выживет. Единственно возможный способ его существования — такой, как сейчас, внутри тебя. — Паразитический, подумал он, но вслух не произнес. — Будем беспокоиться об этом, когда наступит время, — сказал он, погладив ребенка по голове. — Если оно вообще наступит.

— Папа и мама не знают, — прошептала Эди.

— Я понимаю, — сказал Стокстилл.

— Я рассказывала им, но… — Эди засмеялась.

— Не беспокойся. Просто продолжай жить, как раньше. Это существо само позаботится о себе.

— Я рада, что у меня есть брат, — сказала Эди. — Благодаря ему я не одинока. Даже когда он спит, я могу чувствовать его и знаю, что он там. Как будто я ношу ребенка. Я не могу катать его в детской коляске, одевать его, но говорить с ним забавно. Например, я рассказываю ему о Милдред. Вы же знаете, — ребенок улыбнулся его неведению, — та девушка, которая все время возвращается к Филиппу и портит ему жизнь. Мы каждый вечер слушаем сателлит.

— Да, конечно.

Чтение Дейнджерфильдом книги Моэма. Жутко, думал доктор Стокстилл: паразит, набухающий в ее теле, в постоянной влажности и темноте, питающийся ее кровью, слышащий от нее неким невообразимым способом вторичный пересказ знаменитого романа, — это делает Билла Келлера частью нашей культуры. Он тоже ведет свое гротескное социальное существование. Бог знает, как он понимает эту историю, фантазирует ли о ней и о нашей жизни? Он мечтает о нас?

Нагнувшись, доктор Стокстилл поцеловал девочку в лоб.

— Все в порядке, — сказал он, ведя ее к двери, — сейчас ты можешь идти. Я минутку поговорю с твоими родителями. В приемной есть несколько очень старых настоящих довоенных журналов, которые ты можешь полистать, если хочешь.

— А потом мы пойдем домой обедать, — сказала довольная Эди, открыв дверь в приемную.

Джордж и Бонни встали, на их лицах отразилось беспокойство.

— Войдите, — пригласил их Стокстилл и закрыл за ними дверь. — Никакого рака я не обнаружил. — Он обращался в основном к Бонни, которую так хорошо знал. — Опухоль, конечно, вырастет, но насколько — не могу сказать. Я бы посоветовал вам не беспокоиться. Возможно, к тому времени, когда она начнет причинять неудобства, наша хирургия настолько продвинется вперед, что сможет справиться с этим.

Келлеры вздохнули с облегчением. Они заметно переволновались.

— Вы можете свозить ее в университетский госпиталь в Сан–Франциско, — сказал Стокстилл. — Там делают несложные хирургические операции, но, если честно, на вашем месте я не стал бы этого делать.

Лучше вам не знать всей правды, думал он. Вам будет тяжело столкнуться с ней лицом к лицу, особенно вам, Бонни. Из–за обстоятельств, связанных с зачатием: так просто почувствовать себя виновной.

— Эди — здоровый, жизнерадостный ребенок, — сказал доктор Стокстилл, — оставьте все как есть. У нее это с рождения.

— Да? — сказала Бонни. — А я раньше не понимала. Боюсь, я не слишком хорошая мать. Я так занята делами коммуны…

— Доктор, — прервал ее Джордж Келлер, — разрешите задать вам вопрос: Эди — особенный ребенок?

— Особенный? — Стокстилл осторожно взглянул на него.

— Думаю, вы понимаете, что я имею в виду.

— Вы хотите спросить, не мутант ли она?

Джордж побледнел, но сосредоточенное, непреклонное выражение его лица не изменилось: он ждал ответа. Стокстилл видел, что от этого человека общими рассуждениями не отделаешься.

Он сказал:

— Кажется, я понял, что вы имеете в виду. Почему, собственно, возник такой вопрос? Разве она необычно ведет себя? Необычно выглядит?

— Она выглядит совершенно нормально, — сказала Бонни. В порыве огорчения она крепко схватила за руку мужа, вцепилась в его рукав. — Что за чушь! Она совершенно нормальна. Иди к черту, Джордж! Что это с тобой? Как можешь ты подозревать своего собственного ребенка? Тебе что, делать нечего?

— Существуют мутанты, которых не отличить от нормальных людей, — сказал Джордж Келлер. — Кроме того, я ведь вижу многих детей, я вижу всех наших детей и кое–что понимаю. Обычно подозрения оправдываются. От школы, как вы знаете, требуют отправлять любых детей–мутантов за пределы штата Калифорния для специального обучения. Поэтому…

— Я ухожу, — сказала Бонни. Она повернулась и пошла к двери. — Всего хорошего, доктор.

Стокстилл сказал:

— Подождите, Бонни.

— Мне не нравится этот разговор, — сказала Бонни, — в нем есть что–то болезненное. Вы оба больны. Доктор, если вы хоть как–нибудь намекнете, что она мутант, я никогда не буду с вами разговаривать. И с тобой тоже, Джордж. Честное слово.

Стокстилл сказал после некоторой паузы:

— Вы напрасно кипятитесь, Бонни. Я ни на что не намекаю, потому что здесь не на что намекать. У нее доброкачественная опухоль в брюшной полости — вот и все.

Он разозлился. Он чувствовал сильное желание швырнуть Бонни правду в лицо, она того заслуживала.

Но, подумал он, после того, как она почувствует себя виновной, после того, как она обвинит себя в том, что связалась с кем–то и зачала ненормального ребенка, она перенесет свое внимание на Эди. Она возненавидит ее. Она настоит на операции. Так бывает всегда. Этот ребенок — неявный укор родителям, воспоминание о том, что они сделали в прошлом или в первые моменты войны, когда каждый бежал своим собственным сумасшедшим путем, думая только о себе, едва успев понять, что произошло. Некоторые из нас убивали, чтобы выжить самим, некоторые просто бежали, некоторые вели себя по–дурацки… Бонни, без сомнения, была не в себе. Она дала себе волю. И такой же она осталась сейчас. Она поступит так снова, возможно, уже поступила. И совершенно сознательно.

Он снова задал себе вопрос: кто же отец ребенка?

Когда–нибудь я соберусь прямо спросить ее, решил он. Возможно, она сама не знает, и все случившееся в то время расплывается перед ней туманным пятном. Ужасные дни. Или для нее они оказались не столь ужасны? Может быть, это было прекрасно — она могла скинуть постромки, делать то, что хотела, ничего не боясь, потому что она, как и все мы, верила, что никто из нас не останется в живых.

Бонни извлекла из этого максимум, понял он, как она всегда делает. Она получает от жизни все возможное в каждом непредвиденном случае. Хотел бы я быть тем, который… Он чувствовал зависть, наблюдая, как она идет по комнате к своему ребенку. Хорошенькая нарядная женщина, она была сейчас так же привлекательна, как и десять лет назад: ущерб, причиненный нам, безличные изменения, коснувшиеся нас, — ничто, казалось, не отразилось на ней.

Кузнечик, играющий на скрипке. Это была Бонни. В разрушительной тьме войны с ее бесконечной перетасовкой форм жизни Бонни играла на скрипочке, вытягивая мотивчик радости, бодрости и беззаботности. И никакая действительность не могла убедить ее стать благоразумной. Счастливчики — люди, подобные Бонни, они сильнее, чем любые перемены и разрушения. Это именно то, чего она избежала, — наступавших сил распада. Крыша упала на нас, а не на Бонни.

Он вспомнил карикатуру в «Панче»…

Бонни прервала его размышления:

— Доктор, вы уже познакомились с новым учителем, Хэлом Барнсом?

— Нет, — сказал он, — еще нет. Я видел его издалека.

— Вам он понравится. Он хочет играть на виолончели, которой у него, конечно, нет. — Она весело засмеялась, в ее глазах светилась радость жизни. — Разве это не трогательно?

— Очень, — согласился он.

— Не так ли и мы все? — спросила она. — Наши виолончели погибли. И что осталось? Ответьте мне.

— Господи, — сказал Стокстилл, — откуда мне знать. Не имею ни малейшего представления.

Бонни состроила гримаску:

— Ох, как вы честны.

— Она говорит мне то же самое, — сказал, слабо улыбаясь, Джордж Келлер. — Моя жена считает, что человечество — это раса навозных жуков–трудяг. Естественно, себя в их число она не включает.

— И не надо, — сказал Стокстилл, — надеюсь, что ей никогда и не придется.

Джордж раздраженно посмотрел на него, затем пожал плечами.

Она могла бы измениться, думал Стокстилл, если бы узнала правду о своей дочери. Да, могла бы. Требуется что–то подобное, какое–то необычное потрясение, неожиданное и беспрецедентное. Она могла бы даже решиться на самоубийство. Радость, жизненная сила могли превратиться в свою противоположность.

— Келлеры, — произнес он вслух, — представьте меня новому учителю как–нибудь на днях. Мне бы хотелось познакомиться с бывшим виолончелистом. Может быть, мы сможем сделать ему что–нибудь из корыта, натянув на него проволоку. Он может играть на нем…

— Смычком с лошадиным волосом, — сказала Бонни практично. — Смычок мы сделаем, это несложно. Что нам нужно, так это большое гулкое корыто, чтобы получались низкие ноты. Интересно, сможем ли мы найти его в старом бабушкином сундуке? Вполне может быть. Конечно, оно должно быть деревянным.

Джордж сказал:

— Можно разрезать пополам бочку.

Все рассмеялись. Эди Келлер присоединилась к ним, тоже смеясь, хотя она и не слышала, что сказал ее отец, вернее, подумал Стокстилл, муж ее матери.

— Может быть, мы сможем найти что–нибудь на берегу, — сказал Джордж. — Я заметил, что волны всегда выбрасывают множество деревянных обломков, особенно после шторма. Останки старых китайских судов, не иначе…

Келлеры весело распрощались с доктором Стокстиллом. Он стоял и наблюдал, как они идут, Эди между ними. Трое, думал он. Или, скажем, четверо… не следовало забывать о невидимом, но реальном существе внутри девочки.

Глубоко задумавшись, он закрыл дверь.

Эди могла бы быть моим ребенком, подумал он. Но этого не произошло, потому что семь лет назад Бонни была здесь, в Вест–Марине, а я — в моем офисе в Беркли. Но если бы я оказался рядом с ней в тот день…

Кто же был здесь тогда, спросил он себя, когда падали бомбы? Кто из нас был с ней в этот день? Он ощущал особое любопытство, думая об этом человеке, кем бы тот ни был. Интересно, как бы тот чувствовал себя, думал Стокстилл, если бы знал о своих… детях . Может быть, когда–нибудь я доберусь до него. Я не могу заставить себя рассказать Бонни, но, возможно, я расскажу ему.

10

Обитатели Вест–Марина, собравшиеся в Форестер–холле, взволнованно обсуждали болезнь человека на сателлите. Они перебивали друг друга, каждому хотелось высказаться. Началось чтение «Бремени страстей человеческих», но никто не слушал. Люди тревожно перешептывались, лица их помрачнели — они, как и Джун Рауб, гадали, что будет с ними, если их диск–жокей умрет.

— Вряд ли он так уж сильно болен! — воскликнул Кэс Стоун, крупнейший землевладелец округа. — Я никогда никому не рассказывал об этом, но у меня есть знакомый врач, очень хороший специалист по сердечным болезням. Он живет в Сан–Рафаэле. Я доставлю его к какому–нибудь передатчику, и он расспросит Дейнджерфильда подробнее. Он его вылечит.

— Но у Дейнджерфильда не осталось никаких лекарств, — сказала миссис Люлли, старейший член коммуны. — Я слышала, как он однажды говорил, что его покойная жена приняла все таблетки.

— У меня есть хинидин, — заявил аптекарь, — может быть, именно это ему и нужно. Но как переправить лекарство на сателлит?

Эрл Кольвиг, глава вест–маринской полиции, сказал:

— Насколько я знаю, военные в Шайенне собираются в этом году сделать еще одну попытку добраться до Дейнджерфильда.

— Привезите свой хинидин в Шайенн, — посоветовал Кэс Стоун аптекарю.

— В Шайенн? — дрожащим голосом переспросил аптекарь. — Через Сьерру больше нет дорог. Я никогда не доберусь туда.

Настолько спокойно, насколько могла, Джун Рауб сказала:

— Возможно, на самом деле он совсем не болен. Возможно, это просто ипохондрия от долгого одиночества и изоляции все эти годы. Что–то в том, как подробно он описывал симптомы болезни, наводит меня на такую мысль.

Но ее едва ли кто–нибудь слушал. Она заметила, что трое представителей Болинаса придвинулись ближе к приемнику, чтобы не пропустить передачу.

— Может быть, он и не умрет… — сказала она наполовину сама себе.

При этих словах оптик из Болинаса посмотрел на нее. Она увидела, что он испуган и шокирован, как будто осознание того, что человек с сателлита мог заболеть и умереть, оказалось для него непосильным. Он не волновался так из–за болезни собственной дочери, подумала Джун.

В дальней части холла наступила тишина, и Джун обернулась посмотреть, что там происходит. В дверь вкатилась блестящая платформа, утыканная механизмами. Хоппи Харрингтон прибыл.

— Ты знаешь, Хоппи! — воскликнул Кэс Стоун. — Дейнджерфильд сказал, что он плохо себя чувствует. Может быть, сердце…

Все замолчали, ожидая, что скажет фокомелус.

Хоппи проехал мимо них прямо к приемнику, остановился возле него и осторожно коснулся одним из своих экстензоров ручки настройки конденсатора. Представители Болинаса почтительно посторонились. Статические помехи усилились, затем ослабли, и голос Уолта Дейнджерфильда снова стал слышен ясно и громко. Чтение все еще продолжалось, и Хоппи, сидя среди своих механизмов, внимательно слушал. И он, и все остальные ничего не говорили, пока звук не ослабел, потому что сателлит вышел из зоны слышимости. Остались только статические помехи.

Совершенно неожиданно голосом, не отличимым от голоса Дейнджерфильда, фокомелус сказал:

— Ну, мои дорогие друзья, чем мы займемся сейчас?

Имитация была настолько совершенной, что некоторые из находящихся в зале открыли рты от изумления. Остальные зааплодировали, и Хоппи улыбнулся.

— Нельзя ли показать еще немного таких трюков, — воскликнул аптекарь, — мне они нравятся.

— Трюки, — сказал фокомелус, на этот раз точно имитируя жеманный дребезжащий голос аптекаря, — мне очень нравятся.

— Нет, — сказал Кэс Стоун, — я хотел бы послушать Дейнджерфильда. Давай, Хоппи, выдай что–нибудь.

Фокомелус развернул свой «мобиль» так, чтобы оказаться лицом к аудитории.

— Там–та–ра–рам, — весело сказал он низким спокойным голосом, который был так хорошо знаком всем.

У Джун Рауб перехватило дыхание: то, что делал фокомелус, было чудом. Она всегда приходила при этом в замешательство; если закрыть глаза, то можно действительно вообразить, что Дейнджерфильд все еще находится в контакте с ними. Она так и сделала… нарочно… притворяясь. Он не болен, не умирает, сказала она себе, слушай его. И словно в ответ на ее мысли, приветливый голос тихо сказал:

— У меня были небольшие боли в груди, но не стоит беспокоиться, друзья. Вероятнее всего, это расстройство желудка. Что мы принимаем в таком случае? Кто–нибудь помнит?

Один из слушателей воскликнул:

— Я помню: алкализ с минералкой!

— Там–та–ра–рам, — обрадовался теплый голос, — совершенно верно. Молодец. А сейчас разрешите мне дать вам совет, как хранить луковицы гладиолусов всю зиму, не боясь вредителей. Просто надо завернуть луковицы в алюминиевую фольгу.

Люди в холле зааплодировали, и Джун Рауб услышала, как кто–то рядом с ней произнес:

— Точно. Настоящий Дейнджерфильд так и сказал бы.

Это был оптик из Болинаса. Она открыла глаза и увидела его лицо. Должно быть, подумала она, я выглядела так же, когда впервые услышала, как Хоппи подражает Дейнджерфильду.

— А сейчас, — продолжал Хоппи все еще голосом Дейнджерфильда, — я покажу вам несколько фокусов, которые я умею делать. Думаю, все вы, дорогие друзья, упадете от изумления. Смотрите.

Элдон Блэйн, оптик из Болинаса, увидел, как фокомелус положил на пол в нескольких футах от себя монету. Экстензоры втянулись в фокомобиль, и Хоппи, все еще шепча что–то голосом Дейнджерфильда, сосредоточился на монете, пока она неожиданно со звоном не заскользила по полу к фокомелусу. Довольные зрители зааплодировали. Хоппи раскланялся и снова отбросил монету от себя, на этот раз подальше.

Колдовство, думал Элдон. Что там говорила Пат? Фоки обладают колдовскими силами в качестве компенсации за отсутствие рук и ног. Таким образом природа помогает им выжить. Снова монета заскользила к фокомобилю, и снова люди в зале зааплодировали.

Элдон сказал миссис Рауб:

— Он проделывает это каждый вечер?

— Нет, — ответила она, — у него богатый репертуар. Такого я никогда раньше не видела, хотя, конечно, я не всегда прихожу — у меня так много дел, связанных с жизнедеятельностью нашей коммуны. Замечательно, правда?

Воздействие на расстоянии, понял Элдон. Да, это замечательно. И мы должны заполучить его, сказал он себе. Никаких сомнений. Потому что, когда Уолт Дейнджерфильд умрет, а это очевидно, что он скоро умрет, у нас останется память о нем, его воспроизведение, воплощенное в этом фоке. Как запись на пластинке, повторяющаяся вечно.

— Он испугал вас? — спросила Джун Рауб.

— Нет, — ответил Элдон, — а что, должен был?

— Не знаю, — сказала она задумчиво.

— Он когда–нибудь пробовал связаться с сателлитом? — спросил Элдон. — Многим мастерам это удается. Странно, если он не пытался — с его–то возможностями.

Джун Рауб ответила:

— Он намеревался. В прошлом году он начал строить передатчик, работал над ним время от времени, но, видимо, ничего не вышло. У него столько замыслов… он всегда занят. Видели его башню? Выйдем на минутку, я покажу ее вам.

Они вместе вышли на улицу и немного постояли, пока их глаза не привыкли к темноте и не начали видеть. Да, действительно, своеобразная изогнутая мачта поднималась к ночному небу, но затем внезапно обрывалась.

— Это его дом, — сказала Джун Рауб, — там, наверху. И он построил его один, без чьей–либо помощи. Хоппи способен усиливать мозговые импульсы, как он говорит, до сервосигналов. Поэтому сил у него хватает, и их много больше, чем у обычного человека. — Она немного помолчала. — Мы все любим его. Он для нас столько сделал.

— Понимаю, — сказал Элдон.

— Вы ведь приехали сюда, чтобы выкрасть его? — тихо спросила Джун Рауб.

Он испуганно запротестовал:

— Нет, миссис Рауб, честно — мы прибыли, чтобы послушать сателлит, вы ведь знаете…

— Такие попытки уже делались, — сказала миссис Рауб. — Но у вас ничего не получится, Хоппи не дастся вам. Ему не нравится коммуна в Болинасе, потому что он знает о вашем декрете против мутантов. У нас такой дискриминации нет, и он нам благодарен за это. Он очень обидчив.

Элдон Блэйн в замешательстве отодвинулся от миссис Рауб, держась поближе к дверям в Форестер–холл.

— Подождите, — сказала женщина, — не стоит беспокоиться. Я никому ничего не скажу. И я не виню вас за то, что, увидев Хоппи, вы захотели заполучить его для вашей коммуны. Знаете, ведь он не уроженец Вест–Марина. Однажды, года три назад, он приехал из города на своем фокомобиле. Не на этом, а на старом, которым снабдило его государство еще до Катастрофы. Он рассказал нам, что проделал весь путь от Сан–Франциско в поисках места, где можно было бы поселиться, но никто, кроме нас, не принял его.

— Конечно, — прошептал Элдон, — понимаю…

— В наши дни можно украсть что угодно, — сказала Джун Рауб, — при достаточном старании. Я видела вашу полицейскую машину, спрятанную возле дороги, и я знаю, что те, кто приехал с вами, — полицейские. Но Хоппи делает только то, что хочет. Думаю, что, если вы попытаетесь применить силу, он убьет вас. Ему это нетрудно, и долго раздумывать он не будет.

Элдон Блэйн сказал после некоторой паузы:

— Я… высоко ценю вашу прямоту.

Не говоря больше ни слова, они вернулись в Форестерхолл.

Все глаза были обращены на Хоппи Харрингтона, который все еще увлеченно изображал Дейнджерфильда.

— …Вроде бы после еды боль исчезает, — говорил фокомелус, — что заставляет меня подозревать язву, а не сердечную болезнь. Поэтому, если какие–нибудь врачи слышат меня и имеют доступ к передатчику…

Один из слушателей перебил его:

— Я собираюсь связаться со своим доктором в Сан–Рафаэле. Я не шутил, когда говорил это. Хватит с нас мертвецов, летающих вокруг Земли.

Это был тот же самый человек, который говорил так прежде, и его слова звучали сейчас еще серьезнее. Он продолжал:

— Или, если, как предполагает миссис Рауб, дело в его психике, не может ли наш док Стокстилл помочь ему?

Элдон Блэйн подумал: ведь Хоппи не было в холле, когда Дейнджерфильд описывал свою болезнь. Как фокомелус мог изобразить то, чего не слышал?

И вдруг он понял. Ну конечно же. У Хоппи в доме был собственный приемник. До того как отправиться в Форестер–холл, он сидел один и слушал сателлит. Значит, в Вест–Марине было два работающих приемника, а в Болинасе — ни одного. Элдон почувствовал гнев и горечь одновременно. У нас нет ничего, подумал он, а у этих людей есть все, даже дополнительный приемник на одну персону.

Как перед войной, думал он, потеряв контроль над собой. Они живут так же, как тогда. Это несправедливо .

Он повернулся и выбежал из Форестер–холла в ночную тьму. Его ухода никто не заметил, всем было не до того. Они были слишком заняты спором о Дейнджерфильде и его здоровье, чтобы обращать внимание еще на что–нибудь.

По дороге шли, неся керосиновую лампу, три фигуры — высокий тощий человек, молодая женщина с темно–рыжими волосами и маленькая девочка между ними.

— Чтение кончилось? — спросила женщина. — Мы опоздали?

— Не знаю, — буркнул Элдон и прошел мимо.

— Ох, мы пропустили передачу, — жалобно сказала девочка, — я же говорила вам, что надо спешить.

— В любом случае мы зайдем внутрь, — сказал ей мужчина, и затем их голоса стихли.

Элдон Блэйн в полном отчаянии продолжал свой путь в темноте, подальше от людских голосов, от богатых обитателей Вест–Марина, у которых было так много всего.

Хоппи Харрингтон, продолжая изображать Дейнджерфильда, увидел, что в холл вошли Келлеры со своей девочкой и сели в последнем ряду. Вовремя, сказал он себе, радуясь увеличению аудитории. Но затем он почувствовал себя неуютно, потому что девочка внимательно изучала его. Что–то в ее взгляде заставляло его нервничать. Так всегда было в присутствии Эди, и это ему не нравилось. Он резко оборвал представление.

— Давай дальше, Хоппи! — крикнул ему Кэс Стоун.

— Продолжай, — раздалось еще несколько голосов.

— Изобрази двойняшек из «Кул Эйд», — попросила какая–то женщина, — спой ту песенку, которую они поют, ты ведь знаешь…

— «Кул Эйд, Кул Эйд, ждать не могу»… — запел Хоппи, но сейчас же остановился. — Думаю, хватит на сегодня.

В холле наступило молчание.

— Мой брат, — послышался голос маленькой дочки Келлеров, — говорит, что мистер Дейнджерфильд где–то в этой комнате.

Хоппи рассмеялся и сказал возбужденно:

— Точно.

— Он уже читал?

— Да, чтение кончилось, — сказал Эрл Кольвиг, — но нам не удалось его послушать, мы смотрели и слушали Хоппи. Он здорово нас сегодня повеселил, да, Хоппи?

— Покажи девочке фокус с монетой, — попросила Джун Рауб, — думаю, ей понравится.

— Да, покажи его снова, — крикнул со своего места аптекарь, — это было здорово. Я уверен, мы все с удовольствием поглядим еще раз.

Горя желанием все рассмотреть получше, он вскочил со стула, забыв о тех, кто сидел позади него.

— Мой брат, — тихо сказала Эди, — хочет услышать чтение. Он пришел только за этим. Его не интересуют фокусы с монетами.

— Прекрати, — одернула ее Бонни.

Брат, думал Хоппи. Нет у нее никакого брата. Он громко расхохотался, и несколько человек в публике машинально улыбнулись.

— Твой брат? — спросил он девочку, подкатив к ней на фокомобиле, — твой брат? — Он остановил фокомобиль прямо перед Эди, все еще смеясь. — Я могу изобразить тебе чтение, — сказал он. — Я могу быть Филиппом, Милдред и другими персонажами книги. Я могу быть самим Дейнджерфильдом — иногда я действительно бываю им. Я был им сегодня вечером, именно поэтому твой брат думает, что Дейнджерфильд в этом зале. На самом деле это я. — Он окинул взглядом аудиторию: — Так, ребята? Все они на самом деле — один Хоппи?

— Точно, — согласился, кивая, Кэс Стоун. Другие тоже закивали. Все — или по меньшей мере большинство.

— Ради бога, Хоппи, — строго сказала Бонни Келлер, — успокойся, или ты выскочишь из коляски.

Она смотрела на него свысока, как обычно, и он почувствовал, что его снова поставили на место. Вопреки своему желанию он отступил.

— Что здесь происходило? — требовательно спросила Бонни.

Аптекарь Фред Квинн ответил:

— Хоппи так здорово изображал Дейнджерфильда, что можно было подумать — он превратился в него.

Аудитория кивками выразила согласие.

— У тебя нет никакого брата, Эди, — сказал Хоппи девочке, — почему ты говоришь, что твой брат хочет слушать чтение, если у тебя его нет?

Он продолжал смеяться, но девочка молчала.

— Его можно увидеть? — спросил он. — Я могу поговорить с ним? Дай мне с ним поговорить — и я его изображу.

Сейчас он так хохотал, что у него выступили слезы, и он должен был вытереть глаза экстензором.

— Вот это будет представление! — сказал Кэс Стоун.

— Хотелось бы послушать, — хихикнул Эрл Кольвиг, — давай–ка, Хоппи.

— Я изображу его вам, — пообещал Хоппи, развалившись в центре фокомобиля, — как только братец заговорит со мной. Я жду, — сказал он девочке.

— Хватит, — воскликнула Бонни Келлер, — оставь моего ребенка в покое!

Щеки ее гневно вспыхнули.

Не обращая на нее внимания, Хоппи обратился к Эди:

— Где он? Скажи — где? Близко?

— Наклонись поближе ко мне, — сказала Эди, — и он поговорит с тобой.

Ее лицо, как и лицо ее матери, пылало гневом.

Хоппи нагнулся к ней, склонив голову набок, иронически показывая, что он весь — весь внимание.

Голос в глубине его, казавшийся частью его внутреннего мира, сказал:

— Ты починил проигрыватель? Как ты на самом деле починил его?

Хоппи вскрикнул.

Каждый заметил, как он побледнел. Каждый вскочил на ноги, никто не смеялся.

— Я слышал Джима Фергюссона, — прошептал Хоппи.

Девочка спокойно смотрела на него.

— Хотите, чтобы мой брат сказал вам еще что–нибудь, мистер Харрингтон? Скажи ему еще несколько слов, Билл, он хочет тебя послушать.

И снова в мозгу Хоппи зазвучал голос:

— Такое впечатление, что ты исцелил его, сделал сломанную пружину снова целой…

Хоппи резко рванулся с места и покатил свою коляску в дальний конец холла, остановился там, задыхаясь, стараясь держаться как можно дальше от девочки Келлеров. Сердце его колотилось, и он смотрел на нее. Она молча ответила ему взглядом, но на лице ее показалась легкая улыбка.

— Вы слышали моего брата, не так ли? — спросила она.

— Да, — ответил Хоппи, — да, я слышал.

— И вы знаете, где он?

— Да, — кивнул он, — не делай так больше. Пожалуйста. Если хочешь, я никого больше не буду изображать. Договорились?

Он умоляюще смотрел на нее, не получая ответа, не слыша обещания.

Медленно и жестко девочка сказала:

— Вы можете увидеть его, если хотите, мистер Харрингтон. Хотите посмотреть, как он выглядит?

— Нет, — ответил он, — не хочу.

— Он напугал вас? — Сейчас девочка открыто насмехалась над ним, но улыбка ее была пустой и холодной. — Мой брат просто отплатил вам за то, что вы мне не поверили. Он рассердился, поэтому и сделал так.

Подойдя к Хоппи, Джордж Келлер спросил:

— Что случилось, Хоппи?

— Ничего, — ответил тот коротко.

Как он напугал меня, думал Хоппи. Одурачил меня, изображая Джима Фергюссона. Он заставил меня поверить… я действительно подумал, что это Джим. Эди была зачата в тот день, когда Джим погиб, когда упала бомба. Я знаю, потому что Бонни говорила мне об этом однажды. И Билл был зачат тогда же. Нет, это неправда — это не Джим, это имитация.

— Видишь, — сказала девочка, — он умеет имитировать.

— Да, — кивнул он, дрожа, — да.

— Правда, здорово? — Темные глаза Эди сияли.

— Да, очень хорошо, — сказал Хоппи.

Так же хорошо, как я, думал он. Может быть, лучше меня. Следует быть с ним поосторожнее, думал он, с этим братцем Биллом. Следует держаться от него подальше. Я получил хороший урок.

Это мог быть и Фергюссон, понял он. Рожденный снова, воплотившийся, как говорится. Бомба могла повлиять каким–то особенным образом, как — я не понимаю. Тогда это вовсе не имитация, и я был прав первый раз, но как убедиться в этом? Он мне не расскажет, он ненавидит меня. Наверное, потому, что я смеялся над его сестрой. Я дал маху. Не следовало так делать.

— Там–та–ра–рам! — сказал он, и люди обернулись к нему. Он снова завладел вниманием аудитории. — Ну вот и ваш старый приятель, — сказал он. Но он говорил механически, голос его дрожал. Он смотрел на них, но они все опускали глаза. — Может быть, мы сможем немного продлить чтение, — сказал он. — Брат Эди хочет послушать.

Ты можешь получить все, что хочешь, мысленно обратился он к Биллу Келлеру. И чтение, и что угодно. Сколько ты пробыл там? Только семь лет? Больше похоже на вечность. Кажется, что ты существовал всегда. Со мной говорило ужасно старое, сморщенное, белое существо. Нечто маленькое, но тяжелое, плавающее. Губы, заросшие пушистыми волосами, которые ниспадают сухими космами. Держу пари, что это Фергюссон. Он там, внутри этого ребенка. Интересно, сможет ли он выбраться наружу?

Эди Келлер спросила своего брата Билла:

— Что ты такого наговорил ему, что он так перепугался? На нем лица не было.

Знакомый голос внутри ее ответил:

— Я превратился в человека, которого он знал раньше. В того, кто сейчас мертв.

— А, — сказала Эди, — вот в чем дело. Я подозревала что–то в этом роде. — Она была взволнована. — Ты собираешься сделать с ним еще что–нибудь?

— Если он мне не понравится, — сказал Билл, — я могу и не то с ним сделать. Много чего…

— Откуда ты знаешь о том мертвом?

— Ну, — сказал Билл, — потому что — ты знаешь — я ведь тоже мертв.

Он захихикал где–то в глубине ее живота, и она задрожала.

— Нет, ты — нет, — сказала она. — Ты живой, такой же, как я, поэтому не говори так. Это неправда.

Она испугалась.

Билл сказал:

— Я просто придуриваюсь. Извини. Хотел бы я видеть его лицо. Как он выглядел?

— Когда ты заговорил с ним — чудесно, — сказала Эди. — Лицо его вытянулось, как у лягушки. Но ты ведь не знаешь, на что похожи лягушки, ты вообще ничего не знаешь. Поэтому нет смысла тебе рассказывать.

— Хотел бы я выбраться наружу, — жалобно сказал Билл, — родиться как все. Может быть, я и смогу — попозже?

— Доктор Стокстилл говорит, что — нет.

— Тогда не может ли он помочь? Мне казалось, ты говорила…

— Я ошибалась, — сказала Эди, — я думала, он может сделать маленькую круглую дырочку, и все, но он сказал — нет.

Ее брат глубоко вздохнул и замолчал.

— Не расстраивайся, — сказала Эди, — я буду по–прежнему рассказывать тебе обо всем, что вокруг происходит. — Она хотела утешить его и добавила: — Я никогда не сделаю так, как в прошлый раз, когда я на тебя разозлилась. Помнишь, я перестала тебе все рассказывать? Обещаю — такого больше не будет.

— Может быть, я заставлю доктора Стокстилла помочь мне выйти, — предположил Билл.

— Разве ты сможешь? Не сможешь.

— Смогу, если захочу.

— Нет, — сказала она, — ты врешь. Ты ничего не можешь. Только спать, болтать с мертвецами да еще изображать их, как ты недавно делал. Не так уж и много; я практически могу сделать то же самое и еще многое другое.

Внутри ее было молчание.

— Билл, — сказала она, — знаешь что? Теперь уже два человека знают о тебе — Хоппи Харрингтон и доктор Стокстилл. А ты ведь всегда говорил, что никто тебя не обнаружит. Значит, не такой уж ты умный. Нет, я не думаю, что ты умный.

Билл спал внутри ее.

— Если ты сделаешь что–нибудь плохое, — продолжала она, — я могу проглотить какую–нибудь гадость, и ты отравишься. Ведь так? Поэтому лучше веди себя прилично.

Она все больше и больше его боялась. Она говорила сама с собой, пытаясь подавить страх. Может быть, если бы ты умер, было бы хорошо, думала она. Только потом мне все равно придется носить тебя, а это будет неприятно. Мне это не понравится.

Она почувствовала дрожь.

— Не беспокойся обо мне, — сказал вдруг Билл. Он снова проснулся, или, может быть, он никогда и не спал, может быть, он только притворялся. — Я много знаю, и я могу позаботиться о себе. Я и тебя защищу. Лучше радуйся, что я есть, потому что я могу… ну, тебе не понять. Ты знаешь, я могу видеть каждого умершего так же, как этого человека, которого так испугался Хоппи. Их так много — триллионы и триллионы. И все они разные. Когда я сплю, я слышу их бормотание. До сих пор они близко.

— Близко, — спросила Эди, — где?

— Под нами, — ответил Билл, — внизу, в земле.

— Брр, — сказала она.

Билл рассмеялся:

— Это правда. Потом и мы попадем туда. И мама, и папа, и все остальные. Там все и каждый, включая животных. Например, эта говорящая собака, она уже почти там. Еще не там, может быть, но почти. Ты сама увидишь.

— Я не хочу видеть, — сказала Эди, — я хочу слушать чтение. Замолчи, ты мне мешаешь. Разве ты не хочешь сам послушать? Ты всегда говорил, что тебе оно нравится.

— Он тоже вскоре окажется там, — сказал Билл, — тот человек на сателлите.

— Нет, — возразила она, — я не верю этому. Ты уверен?

— Да, — ответил ее брат, — совершенно уверен. А до него… Ты знаешь того оптика из Болинаса? Нет, ты не знаешь, но он попадет туда очень скоро, всего через несколько минут. А после… — Он остановился. — Я не скажу.

— И не надо, — согласилась она, — пожалуйста, не говори. Я не хочу слышать.

Не теряя из виду высокую изогнутую мачту антенны передатчика, Элдон Блэйн шел к дому фокомелуса. Сейчас или никогда, думал он. У меня совсем мало времени. Никто не остановит меня, они все в Форестер–холле, включая самого Хоппи. Я доберусь до радио и украду его, сказал он себе. Если мне не удалось похитить Хоппи, я, по крайней мере, смогу вернуться в Болинас не с пустыми руками. Передатчик был наверху; он понял это по виду конструкции, а затем сразу же споткнулся и упал, широко раскинув руки. Он запутался в остатках изгороди, сохранившихся у самой земли.

Сейчас он видел сам дом, вернее, то, что от него осталось. Фундамент и одна стена, а в центре — куб комнаты, слепленный кое–как из обломков и защищенный от дождя толем. Антенна, укрепленная растяжками из проволоки, поднималась точно за маленькой металлической трубой.

И там был передатчик.

Он услышал его гудение даже раньше, чем увидел голубой газовый свет ламп. Из щели под дверью куба из толя выбивалось больше света. Он нашел дверную ручку, помедлил и затем быстро повернул ее. Качнувшись, дверь без труда открылась, как будто некто внутри надеялся на его приход.

Приветливый, проникающий в душу голос шептал что–то, и Элдон Блэйн, задрожав, оглянулся, боясь увидеть — что было невероятно — фокомелуса. Но голос исходил из радиоприемника, смонтированного на верстаке, на котором в полном беспорядке валялись инструменты, приборы и радиодетали. Дейнджерфильд все еще продолжал говорить, хотя сателлит уже, конечно, прошел над ними. Такого длительного контакта с сателлитом еще не устанавливал никто, подумал Элдон Блэйн. Даже этого добились в Вест–Марине. Но зачем нужен большой передатчик? Что он передает? Оптик начал поспешно осматриваться.

Низкий доверительный голос в радиоприемнике вдруг изменился, стал резче и грубее.

— Эй, оптик, — сказал голос, — что ты делаешь в моем доме?

Это был голос Хоппи Харрингтона, и Элдон стоял, сбитый с толку, почесывая затылок, пытаясь сориентироваться и зная каким–то шестым чувством, что он ничего не понимает — и никогда не сможет понять.

— Хоппи, — наконец удалось произнести ему, — где ты?

— Я здесь, — сказал голос из динамика, — я иду. Жди меня там, где ты стоишь, оптик.

Дверь комнаты распахнулась, и Хоппи Харрингтон на своем фокомобиле, поблескивая острыми глазами, предстал перед Элдоном.

— Приветствую тебя в моем доме, — ехидно сказал он, и голос его исходил одновременно и от него, и из динамика, — ты думал, что слушаешь передачу с сателлита?

Один из его ручных экстензоров вытянулся и выключил радио.

— Может быть, это действительно так, а может, будет так когда–нибудь. Ну, оптик, говори — что тебе надо?

Элдон сказал:

— Позволь мне уйти. Я ничего не хочу. Я зашел просто посмотреть.

— Ты хочешь получить приемник, не правда ли? — бесстрастно спросил Хоппи. Казалось, он спокоен и вовсе не удивлен.

Элдон спросил:

— Зачем тебе передатчик?

— Потому что я передаю на сателлит.

— Если ты позволишь мне уйти, — сказал Элдон, — я отдам тебе все стекла, какие у меня есть. А это не один месяц поисков по всем помойкам Северной Калифорнии.

— На этот раз у тебя нет с собой очков, — сказал фокомелус, — я не вижу твоего чемоданчика. Но ты можешь уйти, потому что, насколько я знаю, ты не успел сотворить здесь ничего плохого — я не дал тебе такой возможности.

Он весело рассмеялся, как обычно заикаясь.

Элдон спросил:

— Ты собираешься возвратить сателлит на Землю?

Фокомелус удивленно посмотрел на него.

— Ты собираешься, — сказал Элдон, — с помощью этого передатчика включить зажигание последней ступени, которое не успели включить при запуске. Ты заставишь ее работать, как ракету, сателлит снова войдет в атмосферу и в конце концов приземлится.

— Я не смог бы сделать этого, — сказал Хоппи, — даже если бы захотел.

— Ты ведь можешь перемещать предметы на расстоянии.

Прокатив на своем «мобиле» мимо оптика, фокомелус выдвинул один из своих экстензоров, чтобы взять какой–то предмет с верстака.

— Знаешь, что это? Катушка магнитофонной пленки. Записанное на ней будет передано на сателлит с громадной скоростью, так что часы информации спрессуются в несколько минут. И в то же самое время все передачи с сателлита пойдут тем же образом со сверхвысокой скоростью на мой приемник. Вот, оптик, для чего первоначально предназначались такие передатчики. До Катастрофы, до того, как исчезло все оборудование для радиоперехвата.

Элдон Блэйн посмотрел на приемник, работающий на верстаке, а затем кинул вороватый взгляд на дверь. Фокомобиль отъехал, так что проход к двери был свободен. Элдон прикидывал, сможет ли он совершить задуманное, есть ли у него шанс.

— Я могу вести передачу на расстоянии до трехсот миль, — сказал Хоппи. — Я могу охватить все приемники Северной Калифорнии, но это при прямой трансляции. А посылая мои сигналы на сателлит, который записывает их и передает обратно, снова и снова, пока он облетает Землю…

— Ты можешь охватить весь мир, — сказал Элдон.

— Правильно, — подтвердил Хоппи, — на борту есть необходимая техника, она подчиняется командам с Земли.

— И тогда ты будешь Дейнджерфильдом.

Фокомелус улыбнулся и продолжал, заикаясь:

— И никто не заметит разницы. Я сумею сделать это, я уже все подготовил. Какая альтернатива? Молчание. Сателлит может замолчать в любой момент. И тогда голос, объединяющий мир, исчезнет, и мир распадется. Я готов отключить Дейнджерфильда, как только буду уверен, что он действительно собирается замолчать.

— Он знает о тебе?

— Нет, — сказал Хоппи.

— Я скажу тебе, что я об этом думаю, — сказал Элдон. — Я думаю, что Дейнджерфильд уже давно мертв и на самом деле мы слушаем тебя.

Он говорил, а сам потихоньку придвигался к приемнику.

— Это не так, — твердо сказал фокомелус. Затем он продолжал: — Но скоро такой момент наступит. Удивительно, что он продержался так долго в этих условиях. Военные хорошо поработали, выбирая его…

Элдон Блэйн схватил приемник и бросился к двери.

Изумленный фок широко раскрыл рот от неожиданности. Элдон успел заметить выражение его лица, а затем он был уже за дверью, он бежал в темноте к стоящей неподалеку полицейской машине. Я отвлек его, думал он. Бедный дуралей, он даже не представлял, что я собираюсь сделать. Вся эта болтовня — что она значила? А ничего. Мания величия — он хочет сидеть здесь и говорить со всем миром, принимать весь мир, превратить его в свою публику… Но никто не способен на это, кроме Дейнджерфильда. Никто не может управлять аппаратурой сателлита снизу. Для этого фок должен находиться на сателлите, а это невозможно…

Что–то вцепилось сзади в его шею.

Как? — спросил себя Элдон Блэйн, падая лицом вперед и все еще сжимая в руках приемник. Он там, в доме, а я здесь. Действие на расстоянии… он держит меня. Значит, я не прав? Неужели он способен достать меня… так далеко…

То, что держало его за шею, резко сжалось.

11

Приподняв первый лист отпечатанной на мимеографе «Ньюс энд вьюс» — маленькой газеты Вест–Марина, выходящей раз в две недели, Пол Дитц критически изучал главный материал, написанный им самим.

«ЧЕЛОВЕК ИЗ БОЛИНАСА НАЙДЕН СО СЛОМАННОЙ ШЕЕЙ

Четыре дня назад Элдон Блэйн, оптик из Болинаса (Калифорния), прибывший к нам по делу, был найден на обочине дороги со сломанной шеей и следами, указывающими на насилие со стороны неизвестного лица. Эрл Кольвиг, шеф полиции Вест–Марина, начал тщательное расследование и опрашивает в настоящее время различных лиц, видевших Элдона Блэйна в тот вечер».

Таков был материал во всей красе, и Дитц, читая его, испытывал глубокое удовлетворение. Поместить это сообщение значило сделать удачный ход. Многих оно заинтересует, и, может быть, следующий номер газеты удастся выпустить большим тиражом. Главными источниками финансовой поддержки газеты были Эндрю Джилл, всегда печатавший свои объявления о табачных и алкогольных изделиях, и Фред Квинн, аптекарь. И конечно, имелось некоторое число подписчиков — но что все это по сравнению с прежними временами?

Разумеется, за пределами газетного сообщения остался тот факт, что оптик из Болинаса прибыл в Вест–Марин с недобрыми намерениями: об этом знал каждый. Предполагали даже, что он хотел похитить их мастера. Но поскольку это были только догадки, их нельзя было печатать.

Пол Дитц обратился к следующему по важности сообщению.

«ДЕЙНДЖЕРФИЛЬД ОБЪЯВИЛ, ЧТО ОН БОЛЕН

Лица, следящие за вечерними передачами с сателлита, сообщают: Уолт Дейнджерфильд объявил на днях, что он «подозревает у себя язву или какую–то сердечную болезнь» и нуждается в лечении. Согласно тому же сообщению, собравшиеся в Форестер–холле проявили большую озабоченность. Мистер Кэс Стоун, проинформировавший нас об этом, сказал, что в качестве последнего средства может быть использована консультация его личного врача в Сан–Рафаэле. Обсуждалась также (без принятия решения) возможность того, что Фред Квинн, владелец аптеки в Пойнт–Рейсе, может совершить поездку в армейскую штаб–квартиру в Шайенне, чтобы доставить лекарства для передачи Дейнджерфильду».

Остальные сообщения касались местных событий, представляющих меньший интерес: кто с кем обедал, кто какой ближайший город посетил. Пол Дитц бегло взглянул на них, чтобы убедиться, что объявления напечатаны качественно, а затем стал просматривать следующие полосы.

Конечно, существовали и материалы, не попавшие в газету, те, что не будут напечатаны никогда. Например, Хоппи Харрингтон, до смерти напуганный семилетним ребенком. Дитц захихикал, вспомнив полученные им сообщения о перепуганном фоке и о его припадке прямо на глазах у всех… Миссис Бонни Келлер завела новый роман, на этот раз со школьным учителем Хэлом Барнсом… Вот был бы шикарный материал! Джек Триз, местный овцевод, обвиняет неизвестных лиц (тысячный раз!) в краже его овец. Что еще? Посмотрим, думал он. Знаменитого табачного эксперта Эндрю Джилла посетил неизвестный человек из города, возможно, в связи со слиянием табачного и алкогольного производства Джилла с неким крупным городским синдикатом, пока не названным. При этой мысли Пол Дитц нахмурился. Если Джилл уедет из округа, «Ньюс энд вьюс» лишится самого крупного рекламодателя, что довольно скверно.

Может быть, стоило напечатать это, думал он. Возбудить общественное мнение против Джилла, что бы он там ни замышлял. «В местном табачном бизнесе чувствуется чужеземное влияние…» Можно сформулировать и так: «Какие–то незнакомцы подозрительного вида в последнее время зачастили в округ…» Что–нибудь в этом роде. Это могло бы остановить Джилла: в конце концов, он ведь не старожил, его положение не так уж и прочно. Он живет здесь всего лишь со времен Катастрофы. На самом–то деле он чужак.

Кем же был тот зловещий пришелец, которого видели беседующим с Джиллом? Весь город изнывал от любопытства. Никому этот человек не понравился. Некоторые говорили, что он негр, некоторые — что он темный от радиационного ожога, таких называли радиаками.

Может быть, то, что произошло с оптиком из Болинаса, случится и с этим человеком, предположил Дитц. Потому что здесь, у нас, слишком многим не нравятся влияния извне. Небезопасно приходить сюда и соваться не в свое дело.

Убийство Элдона Блэйна, естественно, напомнило Дитцу смерть Остуриаса, хотя последняя явилась результатом вердикта, вынесенного судом и советом граждан. И все–таки, в сущности, разница была небольшая. Обе смерти — закономерное выражение городских настроений. Таким же будет и исчезновение из нашего мира этого негра, или радиака, или как там его — который крутится сейчас вокруг Джилла. И вполне возможно, что Джиллу можно будет предъявить кое–какие обвинения.

Но у табачного эксперта были могущественные друзья, например Келлеры. И многие зависели от его поставок сигарет и алкоголя — Орион Страуд и Кэс Стоун оба закупали у него большие партии товара. Поэтому, может быть, Джилл и в безопасности…

Но к черномазому это не относится, решил Дитц. Не хотелось бы мне оказаться на его месте. Он — горожанин и не понимает глубину чувства маленькой коммуны. Мы — цельное общество, и нечего вторгаться в нашу жизнь.

Может быть, черномазому придется это почувствовать на собственной шкуре. Может быть, мы станем свидетелями еще одного убийства. Убийства черномазого. В каком–то смысле оно будет наилучшим решением.

Гордо выпрямившись, Хоппи Харрингтон восседал в центре своего «мобиля», плавно скользя по главной улице Пойнт–Рейса, как вдруг увидел чернокожего человека, похожего на того, которого он знал много лет назад, с кем он работал вместе в «Модерн ТВ», — похожего на Стюарта Макконти.

Но затем Хоппи сразу же понял, что это одна из имитаций, сотворенных Биллом.

Он ужаснулся, подумав о могуществе того, кто находился внутри Эди Келлер. Сотворить такое средь бела дня — что можно ему противопоставить? Как и в случае с голосом Джима Фергюссона, фок был обманут. Братец Билл одурачил его, несмотря на собственные громадные возможности фокомелуса. Я не знаю, что делать, честно признался Хоппи самому себе, продолжая следовать за чернокожим. Тот не исчезал.

Может быть, подумал фок, Билл знает, что я сделал с оптиком. Может быть, он мстит мне. Дети иногда поступают так.

Свернув на боковую улицу, он увеличил скорость, стараясь убраться подальше от призрака Стюарта Макконти.

— Эй, — предостерегающе крикнул ему чей–то голос.

Хоппи осмотрелся и понял, что он чуть не наехал на доктора Стокстилла.

Раздосадованный, он остановил «мобиль» и сказал:

— Извините.

Глядя в лицо доктору, он думал: вот стоит человек, которого я знал в прежние дни до Катастрофы. Стокстилл был психиатром, и на Шаттак–авеню в Беркли находился его офис. Почему он здесь? Как случилось, что он решил выбрать Вест–Марин, как и я? Простое совпадение?

И затем фокомелус подумал: может быть, Стокстилл — это долговременная имитация, вызванная к жизни в тот день, когда первая бомба упала в район заливов? Ведь именно тогда был зачат Билл Келлер…

Бонни, подумал он. Все из–за нее. Все неприятности в коммуне. История с Остуриасом, которая почти развалила коммуну, поделив нас на два враждебных лагеря. Именно Бонни настояла, чтобы Остуриаса убили, а следовало бы прикончить Джека Триза, этого дегенерата с его овцами, а не бывшего школьного учителя.

Хороший был человек, вежливый, спокойный, подумал фок, вспомнив мистера Остуриаса. И никто, кроме меня, не поддержал его открыто на так называемом суде.

Доктор Стокстилл колко заметил:

— Поосторожней со своим «мобилем», Хоппи. Сделай такую милость.

— Я же извинился, — буркнул фок.

— Что тебя напугало? — спросил доктор.

— Ничего, — ответил Хоппи, — я ничего на свете не боюсь.

И он сразу же вспомнил о происшествии в Форестер–холле и о том, как он вел себя там. Слухи пошли по городу. Доктор Стокстилл знал о случившемся, хотя и не присутствовал при нем лично.

— У меня фобия, — признался вдруг Хоппи, подчиняясь какому–то импульсу, — это по вашей части или вам теперь все равно? Она началась с того, что меня завалило в подвале, когда упала первая бомба. Это спасло мне жизнь, но… — Он задрожал.

— Понимаю, — кивнул Стокстилл.

— Вы когда–нибудь осматривали девочку Келлеров? — спросил Хоппи.

— Да, — ответил Стокстилл.

Хоппи с горечью сказал:

— Тогда вам все известно. Детей на самом деле двое. Они каким–то образом объединились, возможно, вы знаете как, но я — нет, да мне и неинтересно. Эта девчонка мутант, вернее, она и ее братец. Разве не так? — Горечь его перехлестывала через край. — Она не похожа на мутанта. Поэтому они вышли сухими из воды. Люди судят по внешности, не так ли? Разве вы не сталкивались с этим в своей практике?

Стокстилл сказал:

— В общем, да.

— Я слышал, — продолжал Хоппи, — что согласно закону маленькие мутанты, любые дети с какими–нибудь отклонениями от нормы, опасными или нет, должны быть переданы властям в Сакраменто.

Доктор не отвечал, а только молча изучал фока.

— Вы помогаете Келлерам нарушать закон, — сказал Хоппи.

После некоторой паузы Стокстилл спросил:

— Чего ты добиваешься, Хоппи?

Его низкий голос звучал спокойно.

— Н–ничего я не до–добиваюсь, — начал заикаться Хоппи. — Т–толь–ко справедливости. Все, чего я хочу, — точное соблюдение закона. Разве я не прав? Сам я уважаю закон: я зарегистрировался в Евгенической службе США как… — он поперхнулся словом, — как биологический мутант. Мне было очень неприятно, но я подчинился.

— Хоппи, — тихо спросил доктор, — что ты сделал с оптиком из Болинаса?

Развернув «мобиль», Хоппи быстро заскользил прочь, оставив доктора стоять и смотреть ему вслед.

Что я сделал с оптиком? — думал Хоппи. Я убил его, ты ведь отлично знаешь. Тогда зачем спрашиваешь? С чего ты так разволновался? Он не из наших мест, его можно не считать, все так думают. И Джун Рауб говорила, что он хотел украсть меня. Этого вполне достаточно — для большинства. И вполне достаточно для Эрла Кольвига, Ориона Страуда и Кэса Стоуна, а управляют нашей коммуной они, вместе с Келлерами, миссис Толман и Джун Рауб.

Он знает, что я убил Блэйна. Он многое знает обо мне, хотя я никогда не был у него на приеме. Он знает, что я могу действовать на расстоянии… но это всем известно. Однако, возможно, он — единственный, кто понимает, что это значит. Он образованный человек.

Если я еще раз встречу имитацию Стюарта Макконти, вдруг подумал он, я доберусь до нее и придушу. Я должен так сделать.

Но надеюсь, привидение больше не покажется, рассуждал он. Я не могу бороться с мертвыми, ведь моя фобия связана с могилой: меня завалило, похоронило вместе с уцелевшей частью тела Фергюссона, и это было ужасно. Я провел две недели с половиной человека, который отнесся ко мне лучше, чем кто другой за всю мою жизнь. Что бы вы сказали, Стокстилл, если бы я лежал на вашей кушетке, а вы подвергали меня психоанализу? Вас заинтересовала бы подобная психическая травма или за последние годы вы на таких, как я, насмотрелись?

Это существо Билл, внутри Эди Келлер, наполовину живет в мире мертвых, наполовину — в нашем. Фок горько рассмеялся, вспомнив времена, когда он думал, что сам может общаться с другим миром… Сейчас это казалось шуткой. Я одурачил себя больше, чем других. А они так и не узнали. Стюарт Макконти и крыса, Стюарт, сидящий и с удовольствием жующий…

И тут он понял — значит, Стюарт выжил, он не погиб при Катастрофе, по крайней мере, пережил ее начало, не то что Фергюссон. Поэтому, может быть, никакой имитации и не было.

Дрожа от возбуждения, он остановил «мобиль» и сидел, лихорадочно размышляя.

Знает ли он что–нибудь обо мне? — спросил он себя. Может ли он причинить мне какие–нибудь неприятности? Пожалуй, нет, потому что в те дни кем я был? Просто беспомощным калекой в коляске, выданной правительством, который рад был любой работе, любому поданному куску. С тех пор многое изменилось. Теперь я жизненно необходим всему округу Вест–Марин, сказал он себе. Я — мастер высшего разряда.

Сейчас он заставит Стюарта Макконти споткнуться.

Сидя в «мобиле», фокомелус хихикал про себя, наблюдая, как негр потерял равновесие, почти упал, затем снова выпрямился, посмотрел на тротуар, нахмурился и пошел дальше, медленнее, чем прежде, лавируя между разбитыми бетонными плитами, осторожно обходя заросли сорняков.

Фок поехал за ним и, оказавшись от него на расстоянии шага или около того, сказал:

— Стюарт Макконти, продавец телевизоров, который ест дохлых крыс.

Негр дернулся, как будто его ударили. Он не повернулся, он просто застыл с вытянутыми руками и растопыренными пальцами.

— Как тебе нравится посмертное существование? — спросил Хоппи.

После некоторой паузы негр ответил охрипшим голосом:

— Великолепно. — Затем он повернулся. — Значит, ты выжил…

Он посмотрел на фока и окинул взглядом его «мобиль».

— Да, — сказал фок, — я выжил. И мне не пришлось есть крыс.

— Предполагаю, что ты здешний мастер? — спросил Стюарт.

— Да. Безрукий Хоппи–мастер — это я. А ты чем занимаешься?

— Я… я — гомеостатическими ловушками.

Фок захихикал.

— Неужели так чертовски смешно? — спросил Стюарт.

— Нет, — сказал фок, — извини. Я рад, что ты выжил. А еще кто уцелел? Помнишь того психиатра из офиса напротив — он здесь. Стокстилл. А Фергюссона убило…

Они помолчали.

— Лайтхейзер погиб, — сказал Стюарт, — и Боб Рубинштейн. И Конни–официантка, и Тони–бармен. Помнишь их?

— Да, — кивнул фок.

— Ты знал мистера Кроди, ювелира?

— Нет, — сказал фок, — боюсь, что нет.

— Его искалечило. Он потерял обе руки и ослеп. Но он жив, находится сейчас в правительственном госпитале в Хэйворде.

— А ты зачем здесь? — спросил фок.

— Приехал по делу.

— Небось собираешься выкрасть секретную формулу сигарет «Золотой ярлык» Эндрю Джилла? — Фок снова захихикал, думая про себя: а ведь это чистая правда. Любой, кто приезжает сюда, втайне мечтает либо украсть, либо убить. Взять хотя бы Элдона Блэйна, оптика, а он приехал из Болинаса, который совсем близко.

— Моя работа требует разъездов. Я езжу по всей Северной Калифорнии. — Он добавил после некоторой паузы: — Когда у меня был Эдвард Принц Уэльский, так и было. Сейчас мой автомобиль таскает полудохлая лошадь, и, чтобы куда–нибудь добраться, требуется побольше времени.

— Послушай, — сказал Хоппи, — не рассказывай никому, что мы были знакомы. Мне будет неприятно, понимаешь? За много лет я стал жизненно важной частью коммуны, и я не хочу никакой новизны, которая вторглась бы и все изменила. Может быть, я смогу помочь тебе в твоих делах, и тогда ты уедешь. Согласен?

— Ладно, — сказал Стюарт. — Я уеду, как только закончу дела.

Он изучал фока с таким вниманием, что Хоппи почувствовал себя подопытным кроликом.

— Значит, ты нашел место по себе, — сказал Стюарт. — Что ж, я рад…

Хоппи сказал:

— Я представлю тебя Джиллу, вот что я сделаю для тебя. Он, естественно, мой хороший приятель.

Стюарт кивнул:

— Идет. Я высоко ценю это.

— И не вздумай здесь что–нибудь натворить, понял? — Фок услышал, как его голос срывается на визг, но ничего не мог поделать. — Не вздумай красть или что–нибудь в этом роде, а то с тобой произойдет кое–что ужасное, понял?

Негр угрюмо кивнул. Но он не казался испуганным, он не лебезил перед фоком, и последнего охватили дурные предчувствия. Лучше бы ты поскорее уехал, думал Хоппи. Убирайся отсюда, не вноси в мою жизнь неприятностей. Лучше бы я никогда тебя не знал, лучше бы я не знал никого из внешнего мира до Катастрофы. Не хочу даже думать об этом.

— Я спрятался под тротуаром, — сказал вдруг Стюарт, — когда упала первая бомба. Я спустился в люк. Он действительно оказался надежным убежищем.

— С чего ты вдруг вспомнил? — взвизгнул фок.

— Не знаю. Я думал, тебе интересно.

— Неинтересно, — визжал фок, зажав уши экстензорами, — не хочу больше слышать об этом.

— Ну, — сказал Стюарт, задумчиво теребя нижнюю губу, — тогда пойдем повидаем Эндрю Джилла.

— Если бы ты знал, что я могу с тобой сделать, — сказал фок, — ты бы перепугался до смерти. Я могу… — Он запнулся; он чуть не упомянул об оптике Элдоне Блэйне. — Я могу передвигать предметы, — сказал он. — На большом расстоянии. Это род колдовства. Я — колдун.

Стюарт сказал без особых эмоций:

— Совсем не колдовство. Мы называем это уродским столоверчением.

Он улыбнулся.

— Н–не п–понимаю, — начал заикаться Хоппи. — Что э–это з–зна–чит? «Уродское столоверчение». Никогда не слышал. Вроде столоверчения при спиритическом сеансе?

— Да, только вместо духов — уроды. Мутанты.

Он не боится меня, понял Хоппи. Это из–за того, что он знал меня в старые дни, когда я был никем. Негр безнадежен — слишком туп, чтобы понять: ситуация изменилась. Он остался почти таким же, как семь лет назад, когда Хоппи в последний раз видел его. Он тупой, как дерево.

И тут Хоппи вспомнил о сателлите.

— Подожди, — сказал он Стюарту, задыхаясь, — очень скоро даже вы, горожане, узнаете обо мне. Весь мир познакомится со мной. Как те, кто живет сейчас рядом. И очень скоро. Я почти готов!

Терпеливо улыбаясь, Стюарт сказал:

— Сначала произведи впечатление на меня, представь меня табачнику.

— Знаешь, что я могу сделать? — сказал Хоппи. — Я могу добыть формулу табака Эндрю Джилла прямо из его сейфа, или где там он ее хранит, добыть — и бросить тебе прямо в руки. Что ты на это скажешь? — Он засмеялся.

— Просто дай мне встретиться с ним, — повторил Стюарт. — Это все, чего я хочу. На черта мне его табачная формула.

Он, казалось, устал.

Дрожа от гнева и страха, фок развернул «мобиль» по направлению к маленькой фабрике Эндрю Джилла и поехал, указывая Стюарту дорогу.

Эндрю Джилл оторвался от скатывания сигарет и увидел Хоппи Харрингтона — которого не любил, — въезжающего в его мастерскую в сопровождении негра, которого Джилл не знал. Табачный эксперт почувствовал себя не в своей тарелке. Он отложил работу и встал. Работники, нанятые им, продолжали сидеть на длинной скамье и скатывать сигареты.

Только для табачной мастерской он нанимал восемь человек. В цехе перегонки, где производилось бренди, работали еще двенадцать, но цех находился на севере округа Сонома, и рабочие были тамошними уроженцами. Фабрика Джилла считалась крупнейшим коммерческим предприятием, если не учитывать сельскохозяйственных, таких как овцеводческие ранчо Ориона Страуда или Джека Триза. Сигареты Джилла продавались по всей Северной Калифорнии. Их неспешно везли на телегах из города в город, а часть из них, как он знал, попадала даже на Восточное побережье; его сигареты и там были небезызвестны.

— Да? — обратился он к Хоппи, встав перед коляской фока и не позволяя ему подъехать ближе к работающим.

Когда–то помещение фабрики было городской пекарней. Бетонные стены выстояли под бомбовыми ударами, и пекарня стала идеальным местом для производства сигарет. Конечно, Джилл платил своим рабочим гроши. Они были рады получить хоть какую–нибудь работу.

Хоппи сказал, запинаясь:

— Эт–тот человек п–приехал из Беркли, чтобы встретиться с вами, мистер Джилл. Он говорит, что он крупный торговец. Так? — Фок повернулся к негру: — Так вы мне сказали, не правда ли?

Протягивая руку Джиллу, негр сказал:

— Я представляю корпорацию «Гомеостатические ловушки Харди». Беркли, Калифорния. Я приехал предложить вам интересное изобретение, которое позволит утроить ваши доходы за шесть месяцев.

Его черные глаза сверкали.

Джилл подавил желание громко рассмеяться.

— Понимаю, — сказал он, кивая и вынимая руки из карманов. Он напустил на себя серьезность. — Очень интересное предложение, мистер… — Он вопросительно посмотрел на негра.

— Стюарт Макконти, — отрекомендовался тот.

Они пожали друг другу руки.

— Мой наниматель мистер Харди, — сказал Стюарт, — уполномочил меня описать вам детально конструкцию полностью автоматической машины для свертывания сигарет. Мы осведомлены о том, что ваши сигареты изготавливаются вручную, устаревшим методом. — Он указал на работающих в глубине помещения и добавил: — Вы отстали лет на сто, мистер Джилл. Вы смогли добиться высокого качества ваших сигарет «Золотой ярлык»…

— Снижать которое я не намерен, — тихо проговорил Джилл.

Макконти сказал:

— Наше автоматическое электронное оборудование ни в коем случае не жертвует качеством в угоду количеству. На самом деле…

— Одну минуточку, — прервал его Джилл, — мне бы не хотелось обсуждать это сейчас…

Он выразительно глянул на фока, который пристроился рядом, прислушиваясь к разговору. Фок покраснел и сразу же развернул «мобиль» к выходу.

— Я уезжаю, — объявил он, — все это меня не интересует. До свидания.

Он выкатился через открытую дверь фабрики на улицу. Джилл и Стюарт наблюдали за ним, пока он не скрылся из виду.

— Наш мастер, — сказал Джилл.

Макконти хотел было что–то сказать, потом передумал, откашлялся и отошел на несколько шагов, разглядывая помещение и работающих.

— У вас здесь неплохо, Джилл. Сразу хочу сказать, что я восхищен нашим товаром, он, несомненно, лучший из всего, что есть.

Я семь лет не слышал такого, подумал Джилл. Трудно поверить, что в мире еще говорят подобные слова, столько всего изменилось, но этот человек, Макконти, сумел как–то сохранить их. У Джилла потеплело на душе. Макконти своей типичной речью продавца напомнил ему счастливые времена. Он почувствовал симпатию к негру.

— Благодарю вас, — сказал он, и это не было простой вежливостью. Может быть, в мир начинают наконец возвращаться некоторые из забытых старых обычаев, традиций, формул этикета, без которых мы стали тем, что мы есть.

Например, думал Джилл, речь Макконти… она совершенно такая же, как прежде, но не кажется ни пережитком, ни подражанием. Парень каким–то образом ухитрился сохранить свои взгляды, свою точку зрения и свой энтузиазм, несмотря ни на что. Он по–прежнему планирует, рассуждает, уговаривает — и ничто не может остановить его. Истинный торговец. Он не позволил даже ядерной войне и распаду общества сбить себя с толку.

— Как насчет чашечки кофе? — спросил он Стюарта. — Я сделаю перерыв на десять — пятнадцать минут, и вы сможете рассказать мне подробнее о своей автоматической машине, или как там она называется.

— Настоящий кофе? — спросил Макконти, и приятное, полное сдержанного оптимизма выражение его лица на миг изменилось: он кинул на Джилла откровенно жадный взгляд.

— Увы, — сказал Джилл, — всего лишь суррогат, но неплохой. Думаю, вам понравится, он получше того, что продают в городе в так называемых кофейнях.

Он пошел за водой для кофе.

— Неплохой у вас городок, — говорил Макконти, пока они ждали, когда закипит вода, — живописный и развитый.

— Спасибо.

— Приезд сюда, — продолжал Макконти, — как исполнение давнего сна. Путешествие заняло у меня неделю, а мечтал я о нем с тех пор, как закурил первую сигарету «Золотой ярлык». У вас здесь… — он остановился, подыскивая слова, — островок цивилизации в мире варварства.

Джилл спросил:

— Что вы думаете о провинции как таковой? Жизнь в маленьком городке, подобном нашему, по сравнению с городской жизнью… слишком большая разница.

— Я только что приехал, — сказал Макконти. — И — прямо к вам, не тратя времени на осмотр достопримечательностей. Моей лошади понадобилась новая подкова на правую переднюю ногу, и я оставил ее в конюшне сразу за маленьким металлическим мостом.

— Знаю, — сказал Джилл, — это конюшни Ориона Страуда. Там неплохой кузнец.

Макконти продолжал:

— Здешняя жизнь кажется гораздо более мирной. В городе, если вы оставите своего коня… Вот недавно я оставил своего у переправы через залив, а когда вернулся, кто–то съел его. Такие случаи вызывают отвращение к городу и желание уехать подальше.

— Понимаю, — сочувственно кивнул Джилл, — в городе столько жестокости, потому что там все еще слишком много бездомных и обездоленных.

— Я действительно любил своего коня, — погрустнел Макконти.

— Ну, — сказал Джилл, — в провинции вы постоянно сталкиваетесь со смертью животных. Это всегда было одной из главных неприятных сторон деревенской жизни. Когда упали бомбы, здесь у нас тысячи животных были сильно искалечены, овцы и коровы… Конечно, никакого сравнения не может быть с ущербом, нанесенным людям, там, откуда вы прибыли. Должно быть, вы насмотрелись на человеческие страдания после Катастрофы…

Негр кивнул:

— Да — и на биологические отклонения тоже. Мутантами стали животные и люди. Вот Хоппи…

— Он не уроженец здешних мест, — сказал Джилл, — он появился в Пойнт–Рейсе после войны, отозвавшись на наше объявление о том, что мы ищем мастера. Я и сам нездешний. Когда упала бомба, я находился в пути — и вот решил здесь остаться.

Кофе был готов, они начали пить его, и на некоторое время воцарилось молчание.

— Так что за ловушки выпускает ваша корпорация? — спросил наконец Джилл.

— Наша ловушка активного типа, — начал объяснять Стюарт, — поскольку она гомеостатическая, она самонастраивающаяся. Она преследует, допустим, крысу, кошку или собаку по всей сети трубопроводов, таких, какие, например, залегают под Беркли. Она догоняет крысу, убивает ее и отправляется за следующей — пока не кончится заряд или пока какая–нибудь крыса случайно не повредит ее. Существует определенное количество суперкрыс — вы знаете, мутанты, перешедшие на более высокую ступень развития, — они могут испортить гомеостатическую ловушку Харди, но их немного.

— Впечатляет, — прошептал Джилл.

— Сейчас вернемся к нашему предложению…

— Дружище, — прервал его Джилл, — вы мне симпатичны, но есть маленькая закавыка. У меня нет свободных денег на покупку вашей машины, и мне нечего предложить в обмен. И я не намерен позволять кому–нибудь становиться моим партнером. Так что же нам остается? — Он улыбнулся. — Только оставить все как есть.

— Подождите, — немедленно возразил Стюарт, — должно же быть какое–нибудь решение. Скажем, мы сдаем нашу машину вам в аренду в обмен на некоторое количество отборных сигарет «Золотой ярлык», которые, конечно, будут доставляться в обусловленном количестве еженедельно. — Лицо его светилось воодушевлением. — Корпорация Харди могла бы, например, стать единственным лицензированным дистрибьютором ваших сигарет. Мы можем представлять ваши интересы всюду, планомерно охватывая всю Северную Калифорнию, заменив ту неупорядоченную систему, которую вы сейчас пытаетесь использовать. Что вы на это скажете?

— Хм, — сказал Джилл, — звучит заманчиво. Допускаю, что распространением я занимался недостаточно… В течение последних лет я думал время от времени о необходимости создания организации по распространению, особенно учитывая то, что моя фабрика, как видите, расположена в провинции. Я даже подумывал о переезде в город, но там слишком распространены воровство и вандализм. Да я и не хочу возвращаться в город, мой дом здесь.

Он ничего не сказал о Бонни Келлер, а это и была настоящая причина того, почему оставался в Вест–Марине. Его роман с ней давным–давно кончился, но сейчас он любил ее больше, чем когда–либо. Он наблюдал, как она переходит от мужчины к мужчине, становясь все беспокойнее после каждой связи, и верил в глубине души, что когда–нибудь она вернется к нему. И Бонни была матерью его ребенка. Уж он–то знал, кто отец Эди Келлер.

— Вы уверены, — спросил он вдруг, — что прибыли сюда не для того, чтобы украсть мою табачную формулу?

Макконти рассмеялся.

— Вы смеетесь, — сказал Джилл, — но вы не отвечаете.

— Нет, я приехал не за этим, — сказал негр, — наше дело — электроника, а не сигареты.

Но Джиллу показалось, что негр отвел глаза, а голос его прозвучал слишком уверенно, слишком бесстрастно. И сразу же Джилл почувствовал себя неловко.

У меня выработался провинциальный менталитет? — спросил он себя. Изоляция вытравляет из меня мои лучшие качества. Я начинаю подозревать всех вновь прибывших… все непривычное.

Хотя, думал он, мне все–таки лучше быть поосторожнее. Не стоит увлекаться только потому, что этот человек напомнил мне старое доброе время. Я должен тщательно проверить его машину. Кроме того, я ведь могу поручить Хоппи сконструировать и построить такую же. Он вроде бы вполне способен на это. Я могу сделать все, что мне предложено, сам.

Просто я одинок, думал он. Да, может быть. Я скучаю по городским людям, по их образу мыслей. Провинция отупляет — этот Пойнт–Рейс со своей мимеографической «Ньюс энд вьюс», заполненной пустой болтовней!

— Поскольку вы только что из города, — сказал он вслух, — можно порасспросить вас: не случилось ли в стране и в мире чего–нибудь интересного, о чем я мог и не слышать? Мы принимаем сателлит, но, если честно, я устал от болтовни диск–жокея и музыки. И эти бесконечные чтения…

Они посмеялись.

— Я понимаю, что вы имеете в виду, — сказал Макконти, кивая и потягивая кофе. — Дайте вспомнить… Вроде бы где–то среди руин Детройта сделана попытка снова построить автомобиль. В основном он сделан из клееной фанеры, но заливают в него керосин.

— Не знаю, где они собираются брать керосин, — сказал Джилл. — Прежде чем строить автомобиль, они бы лучше восстановили парочку нефтеперерабатывающих установок. И привели бы в порядок несколько дорог.

— Кстати, о дорогах. Правительство в этом году собирается открыть дорогу через горы. Впервые после войны.

— Великолепно, — сказал довольный Джилл. — Я этого не знал.

— А телефонные компании…

— Секундочку, — сказал Джилл, вставая, — не хотите ли добавить немного коньяку в кофе. Сколько лет вы уже не пробовали кофе с коньяком?

— Вечность, — ответил Стюарт.

— Это «Пятизвездный Джилл». Мой собственный. Из долины Сонома.

Он стал наливать коньяк в чашку Стюарта из приземистой бутылки.

— Вот еще кое–что, что может заинтересовать вас. — Макконти полез в карман плаща и вынул плоский завернутый пакетик. Он открыл его, развернул, и Джилл увидел конверт.

— Что это? — Взяв конверт, Джилл внимательно изучал его, не видя ничего необычного. Конверт как конверт, с адресом и погашенной маркой… Затем он понял и едва смог поверить. Почта! Письмо из Нью–Йорка.

— Точно, — сказал Макконти, — оно пришло моему боссу мистеру Харди. Проделало весь путь от Восточного побережья всего за четыре недели. Военные из правительства в Шайенне, это их заслуга. Письмо сначала везли на дирижабле, затем на грузовике, потом на лошади. На последнем этапе его нес пеший почтальон.

— Господи! — сказал Джилл. И налил немного «Пятизвездного» в свой кофе тоже.

12

— Оптика из Болинаса убил Хоппи, — сказал Билл своей сестре, — и он замышляет убить еще кого–то, а затем — я не могу рассказать тебе, но затем снова произойдет еще что–то подобное.

Эди, сестра Билла, играла с тремя другими девочками в «ножницы, камень, бумагу». Она сразу же вскочила и отбежала в сторону, на край школьного двора, где никого не было и она могла свободно разговаривать с Биллом.

— Откуда ты знаешь? — взволнованно спросила она.

— Потому что я говорил с мистером Блэйном. Он сейчас внизу, там, куда попадают все. Хотелось бы мне выбраться и наказать Хоппи. Мистер Блэйн говорит, что это мой долг. Спроси доктора Стокстилла еще раз: не могу ли я как–нибудь родиться? — Голос у Билла был жалобный. — Если бы мне удалось родиться, хотя бы ненадолго…

— Может быть, я смогу чем–нибудь навредить Хоппи, — задумчиво сказала Эди, — спроси мистера Блэйна, что я должна делать. Пожалуй, я побаиваюсь Хоппи…

— Я такое могу изобразить, что он помрет от страха, — сказал Билл, — мне бы только выбраться наружу. Я кое–что припас для него. Ты бы слышала отца Хоппи, он у меня здорово получается. Хочешь послушать? — Низким голосом взрослого мужчины он сказал: — Я понимаю, для чего Кеннеди предназначает еще один из этих урезанных налогов. Если он думает, что сможет укрепить экономику таким способом, он еще дурнее, чем я предполагал, это уже крайняя дурость.

— А меня, — попросила Эди, — изобрази меня.

— Как я могу? — сказал Билл. — Ты ведь еще не умерла.

Эди спросила:

— Как это — быть мертвой? Когда–нибудь мне придется умереть, так что хотелось бы знать.

— Это забавно. Ты сидишь в яме и выглядываешь из нее. И ты совсем бесплотный, как… словом, как будто ты пустой. И знаешь — ты через некоторое время возвращаешься. Ты выплываешь наружу, и там, куда тебя выносит, ты становишься прежним. Ты знала об этом? То есть ты возвращаешься назад, туда, где ты сейчас. Снова живой и во плоти.

— Нет, — сказала Эди, — я не знала.

Ей стало скучно. Она хотела услышать побольше о том, как Хоппи убил мистера Блэйна. Кроме того, мертвые люди внизу были такие неинтересные; они никогда ничего не делали, только сидели и ждали. Некоторые из них, вроде мистера Блэйна, все время думали об убийстве, а другие просто дремали, как овощи на грядке. Билл много раз рассказывал о них; ему было интересно, он считался с ними.

— Послушай, Эди, — сказал Билл, — давай проделаем еще один опыт с животным, хорошо? Ты поймаешь кого–нибудь маленького и приложишь его к своему животу. Я снова сделаю попытку и посмотрю, не смогу ли я выбраться наружу и перебраться в него. Ладно?

— Мы ведь уже пробовали, — рассудительно сказала Эди.

— Давай попытаемся опять. Поймай кого–нибудь по–настоящему маленького. Как называются эти существа — ты знаешь, — те, у которых панцирь и которые испускают слизь?

— Слизняки?

— Нет.

— Улитки?

— Точно. Поймай улитку и прижми ее к животу, как можно ближе ко мне. Прямо к моей голове, чтобы улитка могла слышать меня, а я — ее. Ты согласна? — Он добавил угрожающе: — Если ты не согласишься, я засну на целый год.

Затем он умолк.

— Спи, пожалуйста, — сказала Эди, — мне все равно. Мне есть с кем поговорить, а тебе — нет.

— Тогда я умру, и ты не сможешь выдержать этого, потому что тебе придется вечно таскать внутри себя мертвеца, или… Я скажу тебе, что я сделаю. Я знаю. Если ты не поймаешь улитку и не сделаешь, как я прошу, я начну расти и скоро вырасту таким большим, что ты лопнешь, как старая… как ее?

— Сумка, — сказала Эди.

— Да. И я тогда выберусь наружу.

— Ты, конечно, выберешься, — согласилась девочка, — но как только ты выкатишься, ты умрешь. Ты не сможешь жить.

— Я тебя ненавижу, — сказал Билл.

— А я тебя еще больше, — ответила Эди, — я возненавидела тебя первая давным–давно, как только обнаружила тебя.

— Ну и ладно, — мрачно сказал Билл. — Подумаешь. Мне просто любопытно, а ты возникаешь.

Эди ничего не сказала, она вернулась к девочкам и снова включилась в игру. Это было гораздо интереснее россказней ее брата. Он так мало знал, ничего не делал, ничего не видел, сидел там, внутри ее, — и все.

Но когда он рассказывал о том, как Хоппи свернул шею мистеру Блэйну, Эди заинтересовалась. Знать бы, кого Хоппи собирается прикончить следующим. И надо ли сообщить об этом матери или полицейскому Кольвигу?

Неожиданно Билл заговорил:

— Можно я тоже буду играть?

Оглянувшись вокруг, Эди убедилась, что никто из девочек его не слышал.

— Можно мой брат будет играть? — спросила она.

— У тебя нет никакого брата, — с презрением сказала Вильма Стоун.

— Он придуманный, — напомнила ей Рози Квинн. — Поэтому ничего особенного, если он поиграет с нами. — Эди она сказала: — Можно.

— Раз, два, три, — выкрикнули девочки, и каждая вытянула руку с согнутыми или растопыренными пальцами.

— У Билла ножницы, — сказала Эди, — он бьет тебя, Вильма, потому что ножницы режут бумагу. А ты, Рози, бьешь Билла, потому что камень тупит ножницы, а Билл играет вместе со мной.

— Как же мне стукнуть его? — спросила Рози.

Подумав, Эди сказала:

— Стукни меня сюда очень слабо. — Она показала на свой бок, как раз возле пояса юбки. — Только не кулаком и поосторожнее, потому что Билл — неженка.

Рози осторожно ударила ее. Билл сказал изнутри:

— Ладно. В следующий раз я ей отплачу.

Через игровую площадку шел отец Эди, директор школы, и мистер Барнс, новый учитель. Они ненадолго задержались возле девочек, улыбаясь.

— Билл тоже играет, — сказала Эди отцу. — Его только что стукнули.

Джордж Келлер рассмеялся и сказал мистеру Барнсу:

— Вот до чего доводит избыток воображения. Ходишь всегда битым.

— А как же Билл стукнет меня? — встревоженно спросила Вильма. Она отбежала и посматривала на взрослых. — Он собирается ударить меня, — объяснила она. — Только не очень сильно, — сказала она в сторону Эди. — Ладно?

— Он не может сильно ударить, — объяснила Эди, — как бы ни хотел.

Вильма неожиданно отпрыгнула от нее.

— Видишь, — сказала Эди. — Это все, что он может, даже если очень постарается.

— Он не ударил, — сказала Вильма, — он просто напугал меня. Не очень–то он меткий.

— Это потому, что он не может видеть, — ответила Эди. — Давай я лучше стукну тебя за него, так будет честнее.

Она наклонилась вперед и быстро ударила Вильму по запястью.

— Давайте снова. Раз, два, три…

— Почему он не может видеть? — спросил мистер Барнс.

— Потому что у него нет глаз, — ответила Эди.

Мистер Барнс сказал ее отцу:

— Что ж, вполне разумный ответ.

Брат Эди бубнил внутри ее:

— Если ты поймаешь улитку, я смогу немножко побыть ею и, может быть, смогу ползать вокруг и видеть. Ведь улитки видят? Как–то ты рассказывала мне, что у них глаза на палочках.

— На ножках, — поправила Эди.

— Пожалуйста… — жалобно попросил Билл.

Она подумала: я знаю, что я сделаю. Поймаю дождевого червя, приложу к себе, и, когда ты переберешься в него, ты будешь таким же слепым, как он; червь ничего не умеет, не видит, не знает — только копает. Вот ты удивишься!

— Хорошо, — сказала она, снова вскакивая, — я поймаю кого–нибудь и все сделаю. Подожди минутку, пока я найду. Я должна поискать, так что потерпи.

— Тысяча благодарностей. — В голосе Билла слышались нервозность и нетерпение. — Я сделаю для тебя все, что хочешь, честное слово.

— Что ты можешь сделать для меня? — спросила Эди, шаря в траве на краю школьного двора, где она видела множество червяков после вчерашнего ночного дождя. — Разве такой, как ты, может сделать что–нибудь для кого–нибудь?

Она искала настойчиво, нетерпеливо, вороша траву проворными пальцами.

Ее брат не отвечал. Она чувствовала его молчаливую тоску и тихо хихикала про себя.

— Ты что–то потеряла? — спросил мужской голос рядом с ней.

Она подняла голову: это был мистер Барнс, он стоял и улыбался ей.

— Я ищу дождевого червя, — смущенно ответила она.

— Какая бесстрашная девочка! — сказал он.

— С кем ты говоришь? — спросил встревоженный Билл. — Кто это?

— Мистер Барнс, — объяснила она.

— Да? — обернулся мистер Барнс.

— Я говорю с моим братом, а не с вами, — сказала Эди, — он спросил, с кем я разговариваю. Это новый учитель, — объяснила она Биллу.

Ее брат сказал:

— Я узнал. Я помню его, он сейчас так близко, что я могу почувствовать его. Он знает маму.

— Нашу маму? — удивленно спросила Эди.

— Да, — сказал Билл недоумевающе, — я этого не понимаю, но он ее знает, он все время видится с ней, когда никого нет. Он и она… — Он запнулся. — Это ужасно и плохо. Это… — Он задохнулся от волнения. — Я не могу сказать.

Эди смотрела на учителя, разинув рот.

— Вот, — сказал Билл с удовлетворением, — разве я не сделал чего–то для тебя? Я рассказал тебе тайну, ты бы никогда не узнала ее без меня. Разве не так?

— Да, — изумленно произнесла Эди, медленно кивая. — Точно.

Хэл Барнс сказал Бонни:

— Сегодня я видел твою дочь. И у меня сильное подозрение, что она знает про нас.

— О господи, откуда? — вздохнула Бонни. — Это невозможно.

Она протянула руку и подкрутила фитиль коптилки.

Гостиная перестала казаться призрачной, когда стали видны стулья, стол и картины.

— К тому же, — продолжала Бонни, — ей все равно.

Барнс подумал: но она может рассказать Джорджу…

Мысль о муже Бонни заставила его вглядеться через окно в залитую луной дорогу. Никакого движения; дорога была пустынна, и в окне видны были только заросли, покрывающие холмы, да ровные фермерские поля внизу. Мирная пастораль, думал он. Джордж, как директор школы, участвовал в собрании Ассоциации родителей и преподавателей, его не будет дома несколько часов. Эди, конечно, уже в постели. Восемь вечера.

А Билл? — думал он. Где этот Билл, как называет его Эди? Бродит по дому, шпионя за нами? Он почувствовал себя неловко и отодвинулся от лежавшей возле него на кушетке женщины.

— В чем дело? — встревожилась Бонни. — Ты что–то услышал?

— Нет, но… — Он сделал извиняющий жест.

Бонни прикоснулась к нему, обняла и притянула к себе:

— Боже, как ты боишься. Неужели война тебя ничему не научила?

— Она научила меня, — сказал он, — ценить сам факт моего существования и не рисковать им. Она научила меня быть осторожным.

Тяжело вздохнув, Бонни села, поправила одежду и застегнула блузку. Как отличался этот человек от Эндрю Джилла! Тот занимался с нею любовью в открытую, средь бела дня, на обсаженных дубами дорогах Вест–Марина, где в любой момент их могли заметить. И всегда он заставал ее врасплох, как в первый раз, — увлекая ее, не дрожа, не мямля и не бормоча… может быть, мне стоит вернуться к нему, думала она.

Может быть, я должна бросить их всех — Барнса, Джорджа и мою рехнувшуюся дочь. Мне бы надо открыто жить с Джиллом — плевать на мнение коммуны — и для разнообразия попытаться быть счастливой.

— Что ж, если мы не собираемся заниматься любовью, — сказала она, — тогда давай пойдем в Форестер–холл, послушаем сателлит.

— Ты это серьезно?

— Конечно. — Она подошла к шкафу, чтобы взять плащ.

— Тогда, — медленно сказал он, — все, чего ты хочешь, это постель, и больше тебе ничего не надо.

— А ты чего хочешь? Разговоров?

Он грустно смотрел на нее, ничего не отвечая.

— Ты амеба, — сказала она, покачав головой, — ты бедная амеба. Прежде всего, почему ты приехал в Вест–Марин? Только для того, чтобы учить детишек и бродить по холмам в поисках грибов?

Ее охватило отвращение.

— Сегодняшний случай на школьном дворе… — начал он.

— Не было никакого случая, — прервала она его. — Просто у тебя рыльце в пушку, вот тебе и показалось невесть что. Пойдем. Я хочу послушать Дейнджерфильда. По крайней мере, когда он говорит, становится весело.

Она надела плащ, быстро подошла к двери и распахнула ее.

— А с Эди все будет в порядке? — спросил Барнс, когда они вышли из дома.

— Конечно, — отрезала Бонни, не способная в этот миг испытывать какие–нибудь материнские чувства. «Гори все синим пламенем!» — сказала она себе.

Она мрачно шла по дороге, засунув руки в карманы. Барнс плелся сзади, стараясь не отставать.

Неожиданно перед ними появились из–за угла две человеческие фигуры. Бонни в панике остановилась, думая, что одна из них — Джордж. Затем она узнала в менее высоком, коренастом человеке Джека Триза, а в другом — и тут ей пришлось сделать вид, что ничего особенного не происходит, — доктора Стокстилла.

— Пойдемте, — спокойно обернулась она к Барнсу. Он подошел, растерянный, желая провалиться сквозь землю.

— Привет, — сказала Бонни Стокстиллу и Блутгельду, вернее, Джеку Тризу — следовало помнить, что сейчас у Бруно было другое имя. — Что происходит? Психоанализ во тьме ночной? Он эффективнее? Не удивлюсь, если это действительно так.

Задыхаясь от волнения, Триз сказал:

— Бонни, я видел его снова . Того самого негра, который сразу обо всем догадался, когда я входил в офис доктора Стокстилла. В день, когда началась война… Помните, вы уговорили меня пойти к психиатру?

Стокстилл пошутил:

— Говорят, что они все на одно лицо. И кроме того…

— Нет, это тот самый негр, — упорствовал Триз, — он последовал за мной сюда. Догадываетесь, что это значит? — Триз переводил взгляд со Стокстилла на Бонни, а с нее — на Барнса, и его широко раскрытые воспаленные глаза были полны ужаса. — Это значит, что все готово начаться заново.

— Что начаться? — спросил Барнс.

— Война, — сказал Триз, — потому что с этого она началась в прошлый раз. Негр увидел меня и понял, что я сделал. Он узнал меня тогда и узнает сейчас. Как только он меня увидит… — Физик оборвал свою речь, задохнувшись в приступе кашля.

— Простите, — прошептал он.

Бонни сказала Стокстиллу:

— Действительно, здесь появился какой–то негр, Триз прав. Видимо, он приехал к Джиллу поговорить о продаже сигарет.

— Не может быть, чтобы это был тот же самый негр, — возразил Стокстилл. Сейчас они с Бонни шли рядом и тихо переговаривались.

— Все может быть, — сказала Бонни, — но какая разница, это ведь одна из его навязчивых идей. Я слышала, как он бормотал об этом множество раз. Какой–то негр подметал тротуар и видел его входящим в ваш офис — и как раз в этот день началась война. Бруно связал два события воедино. Вам не кажется, что сейчас он окончательно сошел с ума?

Она чувствовала некоторое облегчение; она ожидала, что в конце концов так и произойдет.

— Что ж, период устойчивой социальной дезадаптации подходит к концу, — сказала она и подумала: возможно, для нас всех. Нам стало ясно — так не может больше продолжаться. Триз и его овцы, я и Джордж… Она вздохнула. — Как вы считаете, доктор?

Стокстилл сказал:

— Если бы у меня было немного стелазина… но стелазин перестал существовать в день Катастрофы. Лекарство помогло бы ему, а я бессилен. Я отказываюсь что–нибудь предпринимать, Бонни, и вы знаете об этом.

Он тоже испытывал облегчение.

— Бруно расскажет всем и каждому, — сказала Бонни, наблюдая, как Блутгельд стоит и повторяет Барнсу то, что он только что говорил, — они узнают, кто он, и убьют его. Произойдет как раз то, чего он боялся. Он прав.

— Я не могу остановить его, — мягко сказал Стокстилл.

— Вы особо и не пытаетесь, — упрекнула его Бонни.

Он пожал плечами.

Подойдя к Блутгельду, Бонни сказала:

— Послушайте, Джек, давайте все вместе пойдем к Джиллу и посмотрим на этого негра. Держу пари, он даже не заметил вас в тот день. Спорим? Ставлю двадцать пять серебряных центов.

— Почему вы говорите, что война началась из–за вас? — спросил Барнс у Блутгельда и с недоумевающим видом повернулся к Бонни: — Что это с ним? Военный психоз? И еще он говорит, что война опять начнется… — Он снова обратился к Блутгельду: — Невозможно, чтобы такое повторилось еще раз. Я могу привести вам множество причин. Во–первых, не осталось никакого водородного оружия, во–вторых…

— Помолчи, — сказала Бонни, положив ему руку на плечо. Бруно она сказала: — Давайте спустимся вниз и послушаем сателлит? Идет?

Блутгельд пробормотал:

— Что такое сателлит?

— Господи, — изумился Барнс, — он не знает, о чем вы говорите. Он повредился в уме. Послушайте, доктор, кажется, это называется шизофренией, когда личность перестает ориентироваться в мире и адекватно оценивать его? Этот человек, без сомнения, потерял ориентировку, вы только послушайте…

— Я слушаю, — тихо сказал Стокстилл.

Бонни обратилась к нему:

— Доктор, Джек Триз очень дорог мне. Когда–то он почти заменил мне отца. Ради бога, сделайте что–нибудь. Я не могу стоять и смотреть на него такого, я просто не выдержу.

Стокстилл беспомощно развел руками:

— Бонни, вы ведете себя как ребенок. Вы думаете, что все можно получить, стоит лишь очень захотеть. Такое случается только в сказках. Я не могу помочь Джеку Тризу.

Он повернулся и сделал несколько шагов в сторону города.

— Пойдемте, — бросил он через плечо, — поступим так, как предлагает миссис Келлер. Посидим в холле, послушаем сателлит минут двадцать — и сразу же почувствуем себя лучше.

Барнс снова со всей серьезностью обратился к Джеку Тризу:

— Позвольте мне указать вам на ошибку в ваших логических умозаключениях. Вы видели некоего человека, негра, в день Катастрофы. Допустим. Сейчас, семь лет спустя…

— Заткнись, — сказала Бонни, дернув его за руку, — ради бога…

Затем она подошла к Стокстиллу.

— Я больше не могу, — сказала она, — я знаю, приближается развязка. Он не выдержит, если снова увидит этого негра.

Глаза ее были полны слез, она чувствовала, как соленые капли скатываются по щекам.

— К черту, — сказала она с горечью, шагая впереди остальных по направлению к городу так быстро, как могла. Не знать даже о сателлите! Как можно быть таким оторванным от мира, так деградировать… Я не понимаю. И как мне выдержать это? Как такое вообще может происходить? Он был так великолепен когда–то. Человек, который выступал по телевизору, писал статьи, учил, спорил…

Блутгельд бубнил позади нее:

— Я знаю, Стокстилл, это тот же самый человек, потому что, когда я столкнулся с ним на улице — я покупал еду в продуктовой лавке, — он окинул меня таким же странным взглядом, как будто хотел посмеяться надо мной, но затем понял, что, если он только посмеет, я опять сделаю то же, что и в прошлый раз, и он побоялся. Однажды он уже пострадал и теперь знает. Разве это не доказательство, Стокстилл? Сейчас он знает. Я прав?

— Сомневаюсь, что ему известно о том, что вы живы, — сказал Стокстилл.

— Но я должен был выжить, — ответил Блутгельд, — или весь мир…

Голос его стал тише, и Бонни не разобрала остального. Она слышала только звук от каблуков своих туфель, цокающих по заросшему травой, разбитому тротуару.

И остальные, все мы так же безумны, сказала она себе. Моя дочь с ее воображаемым братом… Хоппи, двигающий пенсы на расстоянии и изображающий Дейнджерфильда… Эндрю Джилл, скатывающий сигареты вручную одну за другой, год за годом… Только смерть принесет нам избавление, а может быть, и она окажется бессильной. Может быть, уже слишком поздно — мы захватим этот вирус и в следующую жизнь.

Было бы лучше, думала она, если б все мы погибли в день Катастрофы. Тогда бы нам не пришлось видеть калек и уродов, радиаков и животных–мутантов. Да, те, кто развязал войну, не довели дело до конца. Я устала. Я хочу отдохнуть. Я хочу бросить все и тихо лежать где–нибудь в темноте. И не слышать никого. Вечно.

Потом ее мысли приняли более практический оборот: может быть, все дело в том, что я просто не встретила подходящего мужчину. Но еще не поздно, я молода, я не растолстела, все говорят, что у меня великолепные зубы. Пока еще все возможно, надо только ждать.

Впереди показался Форестер–холл, старомодное белое деревянное здание с заколоченными окнами — вылетевшие стекла так и не вставили снова, и уже никогда не вставят. Может быть, Дейнджерфильд, если он еще не умер от язвенного кровотечения, мог бы передать мое объявление, думала Бонни. Интересно, как бы это пережила коммуна? Или лучше дать объявление в «Ньюс энд вьюс», позволить потасканному пьянчужке Полу Дитцу печатать маленькую заметку от моего имени в течение шести или более месяцев?

Открыв двери Форестер–холла, она услышала знакомый дружелюбный голос Уолта Дейнджерфильда. Он читал книгу. Бонни увидела лица слушающих: на одних отражалось волнение, на других — неприкрытое удовольствие… Она заметила скромно сидящих в углу зала двух человек: Эндрю Джилла и стройного симпатичного молодого негра — того самого, который обрушил крышу хрупкой постройки несовершенной адаптации Блутгельда. Бонни стояла в дверях, не зная, что делать.

За ней в зал вошли Барнс и Стокстилл и с ними Бруно. Первые двое привычно начали искать свободное место в переполненном зале, а Бруно, который никогда раньше не показывался в холле во время передачи, остановился в растерянности, как будто он не мог разобрать слов, звучащих из маленького приемника на батарейках.

Озадаченный, он встал позади Бонни, потирая лоб и рассматривая собравшихся в зале. Он вопросительно посмотрел на Бонни застывшим взглядом, затем последовал за Барнсом и Стокстиллом. И тут он увидел негра. Он остановился. Он повернулся к Бонни, и выражение его лица изменилось: она прочла на нем ужасное разрушительное подозрение, точнее, уверенность, что он проник в суть увиденного.

— Бонни, — пробормотал он, — вы должны увести его отсюда.

— Я не могу, — просто ответила она.

— Если вы не уведете его, — сказал Бруно, — я снова заставлю бомбы падать.

Она пристально изучала его и затем услышала свой собственный голос, сухой и резкий:

— Неужели? Это то, чего вы хотите, Бруно?

— Я должен, — бормотал он без всякого выражения, глядя на нее невидящими глазами. Он был полностью погружен в свои мысли, в изменения, происходившие в нем. — Извините, но сначала я заставлю бомбы взорваться в верхних слоях атмосферы, как и в прошлый раз. Если это не поможет, тогда я позволю им падать вниз, и они поразят каждого. Пожалуйста, простите меня, Бонни, но должен же я защитить себя!

Он попытался улыбнуться, но его беззубый рот только исказился от нервной дрожи.

Бонни спросила:

— Вы на самом деле способны на это? Точно?

— Да, — кивнул он.

Он говорил уверенно, он всегда был так уверен в своих силах. Один раз он вызвал войну и может вызвать ее опять, если они доведут его до этого. Она не видела в его глазах ни тени растерянности или сомнения.

— Такая мощь — у одного человека, — сказала она. — Не странно ли, что все досталось одному?

— Да, — согласился он, — здесь вся сила мира, собранная вместе. Я — ее центр. Бог повелел, чтобы было так.

— Как он ошибся! — сказала она.

Бруно мрачно посмотрел на нее:

— И вы тоже! Я думал, вы никогда не пойдете против меня, Бонни.

Она ничего не ответила, она нашла свободное место и села, не обращая больше внимания на Блутгельда. Она больше не могла; она терпела годы, и сейчас наконец она ничем не могла ему помочь.

Сидевший неподалеку Стокстилл наклонился к ней и сказал:

— Вы знаете, что негр здесь, в зале?

— Да, — кивнула она, — знаю.

Сидя совершенно прямо, она сосредоточилась на словах, звучащих из радиоприемника. Она слушала Дейнджерфильда, и плевать ей было на все, что происходило вокруг.

Кончено, думала она. От меня ничего не зависит. Что бы он ни делал, что бы с ним ни случилось — это не моя вина. Что бы ни случилось со всеми нами. Я не могу больше нести ответственность. Это продолжалось слишком долго, и я рада наконец выбраться из–под гнета.

Как легко, думала она. Слава богу!

Сейчас все должно начаться снова, думал Бруно Блутгельд. Война. Выбора нет, меня вынуждают к действию. Мне жаль людей. Им всем придется пострадать, но, может быть, те, кто уцелеет, искупят свои грехи. Может быть, в конце концов, все к лучшему.

Он сел, сложил руки, закрыл глаза и сосредоточился, собираясь с мыслями. Растите, сказал он всем подвластным ему мировым силам. Объединяйтесь и становитесь такими же могучими, как в прошлый раз. Мне снова нужна вся ваша мощь.

Однако голос, исходящий из динамика, раздражал его и мешал сосредоточиться. Он отвлекся и подумал: мне не должны мешать, это противоречит Плану. Кто там говорит? Они все слушают… они что, получают от него указания?

Он спросил у человека, сидевшего рядом:

— Тот, кого мы слушаем, — это кто?

Пожилой человек раздраженно повернул голову, чтобы взглянуть на Блутгельда.

— Это же Уолт Дейнджерфильд, — ответил он с выражением крайнего удивления.

— Никогда не слышал о нем, — сказал Бруно. — Откуда он говорит?

— С сателлита, — буркнул пожилой человек уничтожающе и снова стал слушать.

Сейчас я вспомнил, подумал Бруно. Вот почему мы пришли сюда: слушать сателлит. Слушать человека, говорящего сверху.

Погибни, приказал он, мысленно сосредоточившись на небе над головой. Прекрати, потому что ты умышленно досаждаешь мне, мешаешь моему делу. Бруно ждал, но голос не умолкал.

— Почему он не перестает говорить? — спросил он человека, сидевшего с другой стороны. — Как он может продолжать?

Немного ошеломленный, тот сказал:

— Вы имеете в виду его болезнь? Он сделал запись давно, еще до того, как заболел.

— Болезнь, — повторил Бруно. — Понятно.

Он заставил человека на сателлите заболеть — это уже кое–что, но еще не все, только начало. Умри, подумал он, опять сосредоточившись на мысли о небе и сателлите над ними. Однако голос продолжал говорить.

Ты защищен от моего влияния, удивился Бруно. Они снабдили тебя экраном? Я сокрушу его. Ты, очевидно, долго готовился к моей атаке, но тебе это не поможет.

Пусть появится водородное устройство, приказал он. Пусть оно взорвется возле самого сателлита, чтобы лишить этого человека возможности сопротивляться. Затем пусть он умрет, отдавая себе отчет, на кого он посягнул. Бруно Блутгельд сосредоточился, сжал руки вместе, выдавливая силу из глубины своего мозга.

Но чтение все равно продолжалось.

Он очень силен, признал Бруно. Да, стоило восхититься таким человеком. На самом деле, думая о нем, Блутгельд слегка улыбался. Пусть теперь взорвется целая серия водородных устройств, приказал он. Пусть сателлит хорошенько тряхнет, пусть он наконец поймет…

Голос в динамике замолк.

Давно пора, сказал про себя Бруно. Он вздохнул, расслабился, закинул ногу на ногу, пригладил волосы и, взглянув на соседа слева, подытожил:

— Все.

— Точно, — подтвердил сосед, — сейчас он передаст новости, если чувствует себя достаточно хорошо.

Бруно с удивлением сказал:

— Но ведь он мертв.

Пораженный собеседник запротестовал:

— Не может такого быть, не верю я россказням. Пошли вы…

— Это чистая правда, — настаивал Бруно, — его сателлит полностью разрушен, и от него ничего не осталось.

Почему этот человек ничего не знает? Неужели новость еще не дошла до всего мира?

— Не каркай, — сказал его сосед, — не знаю, кто ты такой и почему так говоришь, но ты зря стараешься. Немного подожди — и услышишь. Готов поспорить на пять металлических центов.

Радио молчало. Люди в зале зашевелились, беспокойно перешептываясь, охваченные мрачными предчувствиями.

Начинается, сказал себе Бруно. Сначала взрывы в верхних слоях атмосферы, как раньше. Скоро каждый поймет. Мир сам уничтожит себя, как в прошлый раз, дабы положить конец постоянному росту жестокости и злобы. Надо прекратить это, пока не слишком поздно. Бруно глянул туда, где сидел негр, и улыбнулся. Негр делал вид, что не замечает его, он прикидывался, будто увлечен беседой с человеком, сидевшим рядом.

Ты все прекрасно знаешь, думал Бруно. И я заявляю: тебе не удастся меня провести. Ты больше, чем кто–либо другой, понимаешь, что начинает происходить.

Что–то неладно, подумал доктор Стокстилл. Почему Уолт Дейнджерфильд замолчал? Может быть, у него закупорка кровеносных сосудов или что–нибудь в этом роде?

Затем он заметил кривую победоносную усмешку беззубого рта Бруно Блутгельда. Стокстилл сразу же догадался: физик приписывает случившееся влиянию своего мозга. Параноидальная мания всемогущества: все, что происходит, происходит из–за него. Он брезгливо отвернулся, повернув стул так, чтобы больше не видеть Блутгельда.

Сейчас он перенес свое внимание на молодого негра. Да, подумал он, вполне может быть, что это тот самый негр–продавец, который давным–давно открывал ТВ–магазин напротив моего офиса в Беркли. Пожалуй, я подойду и спрошу его.

Поднявшись, он подошел к Эндрю Джиллу и его соседу.

— Извините, — наклонился он к негру, — вы, случайно, не жили в Беркли и не продавали телевизоры на Шаттак–авеню?

Тот сказал:

— Доктор Стокстилл! Как тесен мир! — И они обменялись рукопожатиями.

— Что случилось с Дейнджерфильдом? — с беспокойством спросил Эндрю Джилл.

Сейчас к приемнику подошла Джун Рауб и начала вертеть ручку, пытаясь его настроить. Остальные слушатели стали собираться вокруг, сбиваясь в маленькие печальные группки, перешептываясь, давая советы.

— Думаю, ему конец, — продолжал Джилл. — Как вы считаете, доктор?

— Если так, — сказал Стокстилл, — это трагедия.

В дальнем углу комнаты Бруно Блутгельд поднялся на ноги и провозгласил громким хриплым голосом:

— Началось всеобщее уничтожение. Каждому присутствующему будет даровано достаточно времени, чтобы признаться в своих грехах и раскаяться, если он сделает это искренне.

В комнате стало тихо. Один за другим все повернулись к Блутгельду.

— У вас здесь что, есть проповедник? — спросил негр у Стокстилла.

Доктор быстро сказал Джиллу:

— Триз болен, Энди. Его надо увести отсюда. Помогите мне.

— Конечно, — согласился Джилл, следуя за доктором к Блутгельду, который продолжал ораторствовать.

— Взрывы в верхних слоях атмосферы, которые я вызвал в тысяча девятьсот семьдесят втором году, были только началом нынешних деяний, санкционированных самим Господом в премудрости Его. Загляните в Апокалипсис, там все сказано… — Он увидел подходивших к нему Стокстилла и Джилла. — Вы очистились? — спросил он. — Вы готовы предстать перед грядущим судом?

И тут из динамика раздался знакомый голос, слабый и дрожащий, но все узнали его.

— Прошу прощения за паузу, — сказал Дейнджерфильд, — но я почувствовал головокружение, должен был прилечь ненадолго и не заметил, как кончилась пленка. Так или иначе… — засмеялся он своим прежним, таким знакомым смехом, — я снова в эфире. По крайней мере, на некоторое время. Итак, что я намеревался сделать? Кто–нибудь помнит? Подождите–ка… Зажглась красная лампочка: кто–то вызывает меня снизу. Минуточку…

Люди в зале облегченно и радостно зашумели. Они повернулись к приемнику и забыли о Блутгельде. Стокстилл и Джилл тоже подошли к радио, и с ними негр–продавец. Они присоединились к группе улыбающихся людей и стояли в ожидании.

— Я получил заявку на «Für Mich Bist Du Schön»[5], — сказал Дейнджерфильд. — Можете себе представить? Кто–нибудь помнит сестер Эндрюс? Верьте или не верьте, но старое доброе американское правительство любезно снабдило меня записью сестер Эндрюс, поющих эту старомодную, но любимую народом песенку… Видимо, они сочли, что я должен стать своего рода хронокапсулой на Марсе. — Он засмеялся. — Итак, «Für Mich Bist Du Schön» для какого–то старого чудака из района Великих озер. Слушайте!

Послышалась музыка, звонкая и архаичная, и люди в зале радостно и благодарно расслабились, откидываясь один за другим на спинки стульев.

Выпрямившись рядом со своим стулом, Бруно Блутгельд слушал музыку и думал: не могу поверить. Тот человек наверху не существует. Я сам довел его до полного уничтожения. Должно быть, это какой–нибудь обман. Мошенничество. Я знаю, там ничего нет.

Как бы то ни было, понял он, я должен приложить больше стараний. Я должен все начать снова и на этот раз обрушиться на него со всей возможной силой.

Никто не обращал на Бруно внимания, все были увлечены передачей, поэтому он тихо отошел наконец от своего стула и вышел из холла наружу, в ночную тьму.

Впереди по дороге, над домом Хоппи, светилась, пульсировала и гудела высокая антенна. Бруно Блутгельд, недоумевая, рассматривал ее, направляясь к тому месту, где он привязал свою лошадь. Что делает фокомелус? За окнами домика, крытого толем, сияли огни; Хоппи был занят работой.

Не забыть бы о нем, сказал себе Блутгельд. Фокомелус должен прекратить существование вместе с остальными, потому что он такое же зло, как и все они. Может быть, даже гораздо большее.

Проходя мимо, он мысленно послал одиночный разрушительный импульс в сторону дома Хоппи. Однако огни не погасли и антенна продолжала гудеть. Здесь требуется большая концентрация мысли, понял Блутгельд, а у меня сейчас нет времени. Позднее.

Глубоко задумавшись, он продолжал свой путь.

13

Билл Келлер ощутил рядом с собой маленькое живое существо, улитку или слизняка, и сразу же перебрался в него. Но его обманули; это существо было слепым. Он выбрался наружу, как и хотел, но не мог ни видеть, ни слышать — только двигаться.

— Верни меня назад, — закричал он в панике, — посмотри, что ты наделала, ты переселила меня во что–то неподходящее.

И сделала это нарочно, думал он, извиваясь в разные стороны и пытаясь найти Эди.

Только бы дотянуться до нее, сказал он себе. Если вытянуть вверх… но вытягивать было нечего — никаких конечностей. На что я похож сейчас, когда я наконец выбрался? — думал он, пытаясь хоть как–то сориентироваться вокруг. Как называются эти штуки в небе, которые светят? Небесные огни… я могу видеть их? Нет, не могу.

Он начал двигаться, поднимаясь как можно выше и затем опускаясь, чтобы ползти — единственное движение, доступное ему в его новой жизни, жизни снаружи.

Уолт Дейнджерфильд летел по небу, хотя сам сидел неподвижно в сателлите, положив голову на руки. Боль внутри его росла, менялась и засасывала его, пока, как бывало и раньше, он не потерял способности думать о чем–либо ином.

И тут ему показалось, что за иллюминатором сателлита что–то мелькнуло. Вспышка — очень далеко, на ободке темного края Земли. Что это? — спросил он себя. Взрыв, подобный тем, которые он наблюдал и от которых сжимался в страхе несколько лет назад… огоньки, вспыхивающие на земной поверхности. Неужели снова они?

Он стоял у иллюминатора, взволнованно дыша, напряженно вглядываясь в темноту. Время шло, но никаких вспышек больше не наблюдалось. Да и та, которую он видел, была какой–то неопределенной, размытой, с диффузией, придававшей ей нереальный вид, как будто она существовала только в его воображении.

Больше похоже, думал он, на воспоминание о событии, чем на само событие. Должно быть, пришел он к выводу, это побочное эхо. Отзвук Катастрофы, блуждавший где–нибудь в пространстве… безопасный сейчас. Да, скорее всего.

Но все же он испугался. Как и боль внутри его, это явление было слишком необычным, чтобы он мог отнестись к нему легко. Казалось, здесь все же таилась какая–то опасность, от которой нельзя было просто так отмахнуться.

Я болен, повторил он про себя, подводя итог жалобным размышлениям, вызванным чувством дискомфорта. Неужели они не могут приземлить меня? Неужели я обречен вечно оставаться здесь, снова и снова ползая по небесам?

Для собственного удовольствия он поставил запись минорной мессы Баха; величественное пение хора заполнило сателлит и заставило Дейнджерфильда забыть обо всем. Таившаяся внутри боль, как и воспоминание о тусклом отсвете вспышки за иллюминатором, начала покидать его.

«Кирие элейсон», — прошептал он. Греческие слова, вставленные в латинский текст… как странно. Пережитки прошлого, все еще живые… по крайней мере, во мне. Я поставлю мессу Баха для района Нью–Йорка, решил он. Думаю, им понравится, там много интеллектуалов. Собственно, почему я должен только выполнять заявки? Я должен вести их за собой, а не потакать их вкусам. Особенно, подумал он, если я не собираюсь здесь задерживаться… мне бы лучше собраться с силами и ударно поработать перед концом.

И тут его сателлит задрожал. Пошатнувшись, Дейнджерфильд ухватился за ближайшую стенку; сотрясение прошло через него серией ударных волн. Вещи падали, сталкивались и разлетались; он удивленно осматривался.

Метеор?

Похоже было на то, что сателлит кто–то атаковал.

Он выключил музыку и стоял, прислушиваясь и ожидая. Вдали за иллюминатором он увидел еще одну тусклую вспышку и подумал: они могут добраться до меня. Но зачем? Мне осталось недолго… почему бы им просто не подождать? А затем он подумал: черт побери, я жив — и буду действовать как живой. Я еще не сдох!

Он включил передатчик и сказал в микрофон:

— Прошу прощения за паузу. Но я почувствовал головокружение, должен был ненадолго прилечь и не заметил, как кончилась пленка. Так или иначе…

Смеясь своим обычным смехом, он посматривал в иллюминатор, ожидая новой вспышки. Одна, слабая и далекая… он почувствовал некоторое облегчение. Может быть, они все–таки не доберутся до него; кажется, они потеряли цель, будто его местонахождение стало для них загадкой.

Я поставлю самую древнюю пластинку, которую только см огу найти, решил он. В качестве вызова. «Für Mich Bist Du Schön» — вот что я выберу. Подразним из темноты, как говорится, и он снова засмеялся, подумав: черт возьми, а хорошо я их подразню. Уверен — те, что пытаются погубить меня, такого не ожидают. Если меня действительно хотят погубить.

Может быть, они просто устали от моей вечной болтовни и чтения, предположил Дейнджерфильд. Что ж, если так — встряхнем их.

— Я снова в эфире, — сказал он в микрофон, — по крайней мере, на некоторое время. Итак, что я намеревался сделать? Кто–нибудь помнит?

Толчки больше не повторялись. У него было ощущение, что на некоторое время враги затихли.

— Подождите–ка, — сказал он, — загорелась красная лампочка. Кто–то вызывает меня снизу. Минуточку.

Он нашел в фонотеке нужную запись и перенес ее на магнитофон.

— Я получил заявку на «Für Mich Bist Du Schön», — объявил он с некоторым злорадством, думая о том, как расстроились те, внизу. — Ну как, можно устоять?

Нельзя, сказал он себе. И против сестер Эндрюс — тоже! Дейнджерфильд, как всегда, неподражаем.

Улыбаясь, он включил запись.

Ликующая Эди Келлер, дрожа от восхищения, наблюдала за червяком, медленно ползущим по земле, и знала с полной уверенностью, что ее брат находится в нем. Потому что внутри себя, внизу живота, она слышала монотонное: бум, бум, бум! — как бы эхо скрытых биологических процессов, происходящих в червяке.

— Убирайся из меня, червяк, — сказала она, хихикая.

Интересно, что думал червяк о своем нынешнем существовании? Так ли он ошарашен, как, возможно, ошарашен Билл? Я должна приглядывать за ним, поняла она, имея в виду существо, извивающееся по земле. Потому что он может потеряться.

— Билл, — сказала она, наклоняясь к червяку, — ты такой смешной. Ты весь красный и длинный, ты знаешь об этом? — И затем она подумала: что мне надо было сделать, так это пересадить Билла в какое–нибудь человеческое существо. Почему я не догадалась раньше? Тогда все было бы в порядке. Я бы получила настоящего брата, отдельного от меня, с которым я могла бы играть.

Но с другой стороны, у нее внутри поселилась бы новая, незнакомая личность, что вовсе не казалось ей таким уж забавным.

Кого бы я выбрала? — спросила она себя. Кого–нибудь из детей в школе? Взрослого? Держу пари, Биллу хотелось бы стать взрослым. Может быть, мистера Барнса? Или Хоппи Харрингтона, который, во всяком случае, боялся Билла. Или — она даже вскрикнула от радости — маму. Это будет так легко сделать. Я могу прижаться к ней, лечь рядом… И Билл может перейти в нее, а у меня внутри будет моя собственная мама. Здорово! Тогда я смогу заставить ее сделать все, что захочу. А она сможет подсказывать, как мне себя вести.

И тогда, думала Эди, мама не будет делать то, о чем не смог рассказать мне Билл. С мистером Барнсом или с кем–нибудь еще. Уж я послежу за этим. Я знаю, Билл не будет вести себя как она, потому что он был так же шокирован, как и я.

— Билл, — сказала она, опускаясь на колени и взяв червяка; она держала его на ладони перед собой, — подожди, пока ты не услышишь мой план — знаешь какой? Мы собираемся прекратить те плохие вещи, которые делает мама. — Эди прижала червя к своему боку, там, где она чувствовала внутри себя что–то тяжелое и тупое. — Возвращайся обратно. Ты ведь не хочешь оставаться червяком, это совсем не весело.

Она снова услышала голос брата:

— Ты… ты… Я тебя ненавижу. Никогда тебе не прощу. Ты пересадила меня в слепое существо без ног и вообще без всего. Я мог только волочиться по земле — больше ничего.

— Я знаю, — сказала она, покачиваясь взад–вперед, все еще держа в руке бесполезного теперь червяка. — Ты меня слышишь? Ты хочешь сделать то, что я предлагаю? Уговаривать мне маму лечь рядом со мной, чтобы мы могли сделать сам знаешь что? Тогда у тебя будут и глаза, и уши, и ты станешь настоящим взрослым человеком.

Билл сказал нервно:

— Не знаю. Не думаю, что я хочу быть мамой. Меня это пугает.

— Нюня, — сказала Эди, — лучше соглашайся, или ты не сможешь никогда больше выбраться наружу. Ну кем ты хочешь быть, если не хочешь быть мамой? Скажи мне, я все устрою. Вот те крест и провалиться мне на этом месте, если у меня ничего не выйдет.

— Посмотрим, — сказал Билл, — я поговорю с мертвыми и послушаю, что они скажут. Кроме того, я не знаю, получится ли это. Мне было трудно перейти даже в такое маленькое существо, как червь.

— Ты просто трусишь, — засмеялась она и забросила червяка в кусты на краю школьного двора. — Мой брат — большая деточка! Нюня!

Билл не отвечал, он мысленно ушел из ее мира в тот, которого мог достичь только он. Разговаривает с этими старыми, мерзкими, нерешительными мертвецами, сказала себе Эди. С этими пустыми дохляками, у которых никогда не бывает никаких развлечений.

И тут к ней пришла действительно ошеломляющая идея: я сделаю так, что он перейдет в этого сумасшедшего мистера Триза, о котором все сейчас говорят, решила она. Прошлым вечером в Форестер–холле мистер Триз встал и начал говорить ужасные слова о раскаянии, поэтому, если Билл будет вести себя странно или не будет знать, что сделать или сказать, никто не обратит никакого внимания.

Однако возникала неприятная проблема: в ней самой будет находиться сумасшедший. Может быть, я смогу принять яд, как я не раз пугала Билла, решила она. Я могу проглотить несколько листьев олеандра, или касторовые бобы, или еще что–нибудь — и избавиться от мистера Триза. Он будет бессилен, он не сможет меня остановить.

Все–таки это была проблема. Пребывание мистера Триза внутри ее не казалось ей таким уж приятным — она достаточно часто видела его, чтобы невзлюбить. У него была чудесная собака — и все…

Терри. Вот! Она легко может лечь рядом с Терри, Билл выйдет и перейдет в собаку — и все будет прекрасно.

Но собаки мало живут. А отец и мать Эди говорили, что Терри уже семь лет — она родилась почти тогда же, что и Эди с Биллом.

Проклятье, думала она. Как тяжело решить. Вот где настоящая проблема: что делать с Биллом, который ужасно хочет выбраться наружу, видеть и слышать. Потому она подумала: кого из людей, которых я знаю, мне было бы приятнее всего чувствовать в себе? Ответ: своего отца.

— Хочешь переселиться в моего папу? — спросила она Билла.

Но тот не отвечал, он все еще был занят разговорами с мириадами тех, кто находился по землей.

Думаю, решила она, мистер Триз подойдет больше всех, потому что он живет за городом в окружении своих овец и не часто встречается с людьми. Биллу будет легче, потому что ему не придется много разговаривать. У него будут только Терри и овцы, а поскольку мистер Триз сейчас совсем спятил, все складывается удачно. Держу пари, что Билл сможет гораздо лучше управляться с телом мистера Триза, чем сам мистер Триз. И все, о чем мне придется позаботиться, — это взять столько ядовитых листьев олеандра, сколько нужно, чтобы убить мистера Триза во мне, но не меня. Двух будет достаточно. Думаю, не больше трех.

Мистер Триз вовремя сошел с ума, решила она. Хотя он об этом не знает. Но подождите, когда он все узнает, вот уж он удивится. Я могу дать ему немного пожить внутри меня, ровно столько, чтобы он понял, что произошло. Думаю, это будет забавно. Мне он никогда не нравился, хотя мама к нему хорошо относилась или делала вид. От него в дрожь бросает — и Эди взаправду вздрогнула.

Бедный, бедный мистер Триз, думала она ехидно. Вам не удастся больше испортить вечер в Форестер–холле, потому что там, где вы окажетесь, вам некому будет проповедовать, кроме меня. А я не буду слушать.

Когда мне все это проделать? — спросила она себя. Сегодня же. Я попрошу маму свести меня на ранчо после школы. А если она не захочет, я отправлюсь сама.

Просто не могу сидеть и ждать, сказала она себе, вся дрожа в предвкушении будущих событий.

Зазвонил школьный звонок, и вместе с другими детьми она вошла в здание школы. Мистер Барнс ждал у дверей классной комнаты, которая служила всем ученикам от 1–го до 6–го класса. Когда погруженная в свои мысли Эди проходила мимо него, он спросил:

— Почему ты такая задумчивая, Эди? Что тебя беспокоит?

— Ну, — ответила она, запинаясь, — какое–то время я думала о вас. Сейчас — о мистере Тризе.

— Да, конечно, — кивнул мистер Барнс. — Значит, и до тебя дошли слухи.

Все дети уже прошли мимо них в класс, они остались одни, поэтому Эди сказала:

— Мистер Барнс, разве вы не думаете, что вы должны прекратить делать то, что вы делаете с моей мамой? Билл говорит, что это плохо, а он знает.

Школьный учитель побагровел и изменился в лице, но ничего не сказал. Вместо этого он отошел от нее, вошел в комнату и подошел к своему столу, все еще красный как рак.

Я что–нибудь не то сказала? — спросила себя Эди. Он разозлился на меня? Может быть, он заставит меня остаться после уроков и накажет, а может быть, он расскажет маме, и она меня отшлепает.

Чувствуя себя обескураженной, она села и открыла потрепанную, но бесценную хрупкую книгу без обложки, историю о Белоснежке, которую они должны были сегодня читать.

Лежа в сырых опавших листьях в тени древних дубов, Бонни Келлер обнимала мистера Барнса и думала, что, возможно, она делает это в последний раз. Она скучала, Хэл Барнс трусил, а богатый опыт подсказывал ей, что такое сочетание бывает фатальным.

— Хорошо, — прошептала она, — допустим, Эди знает. Но на своем детском уровне, фактически ничего не понимая.

— Она знает, что это плохо, — ответил Барнс.

Бонни вздохнула.

— Где она сейчас? — спросил Барнс.

— За тем большим деревом. Подглядывает.

Хэл Барнс вскочил на ноги как ужаленный. Он заметался, вытаращив глаза, затем по мере того, как до него доходила правда, начал понемногу успокаиваться.

— Ты и твои злые шутки! — проворчал он.

Однако он не вернулся к ней, а стоял в некотором отдалении, мрачный и сосредоточенный.

— Правда, где она сейчас?

— Отправилась на ранчо Джека Триза.

— Но… — Он сделал выразительный жест. — Триз сумасшедший. Не случится ли… не опасно ли это?

— Она ходит туда только для того, чтобы играть с Терри, с этой красноречивой собакой. — Бонни села и стала вытряхивать из волос лиственную труху. — И я не думаю, что Триз там. Последний раз кто–то видел Бруно…

— Бруно? — повторил Барнс, подозрительно взглянув на нее.

— Я хотела сказать — Джека. — Ее сердце бешено застучало.

— Он как–то сказал, что несет ответственность за устройства, взорвавшиеся в верхних слоях атмосферы в тысяча девятьсот семьдесят втором году, — продолжал Барнс, испытующе глядя на нее.

Она ждала, чувствуя бешеное биение сердца. Тайна должна была выйти наружу рано или поздно.

— Он сумасшедший, — напомнила она, — так ведь? Он верит, что…

— Он верит, — сказал Хэл Барнс, — что он Бруно Блутгельд. Правильно?

Бонни пожала плечами:

— Да, среди прочего.

— Он и есть Бруно Блутгельд, не так ли? Об этом знаешь ты, Стокстилл, этот негр…

— Нет, негр не знает, — сказала она, — и прекрати называть его «этот негр». Его зовут Стюарт Макконти. Я говорила о нем с Эндрю, и он считает Стюарта очень симпатичной, интеллигентной, полной жизни и энтузиазма личностью.

Барнс сказал:

— Итак, доктор Блутгельд не погиб во время Катастрофы. Он явился сюда. Он был здесь все это время, жил среди нас — человек, больше всего виноватый в том, что произошло.

— Пойди и убей его, — сказала Бонни.

Барнс фыркнул.

— Я не шучу, — сказала Бонни, — мне теперь все равно. Если честно — я бы хотела, чтобы ты убил его.

Вот был бы поступок, достойный настоящего мужчины, подумала она. Хоть какое–нибудь разнообразие.

— Почему ты пыталась защитить его?

— Не знаю. — Ей не хотелось продолжать разговор на эту тему. — Давай вернемся в город.

Его общество утомляло ее, и она снова начала думать о Стюарте Макконти.

— У меня нет сигарет, — сказала она, — поэтому ты можешь довезти меня до табачной фабрики.

Она подошла к привязанной к дереву лошади Барнса, благодушно щипавшей высокую траву.

— Черномазый, — проговорил Барнс с горечью, — теперь ты собираешься переспать с ним. Я, конечно, безумно счастлив.

— Сноб, — сказала она. — К тому же ты боишься продолжать нашу связь, ты ведь хочешь покончить с этим. Что ж, когда ты в следующий раз встретишь Эди, можешь честно сказать ей: мы с твоей мамой не делаем ничего плохого и постыдного. Честное благородное слово. Так?

Она вскочила в седло, подобрала вожжи и ждала.

— Поехали, Хэл, — сказала она.

В небе сверкнула вспышка.

Лошадь рванулась, и Бонни соскользнула с нее, упала и покатилась, скользя, в заросли дубовой рощи. Бруно, подумала она, может ли такое случиться на самом деле? Она лежала, обхватив голову, плача от боли. Какая–то ветка сильно хлестнула ее по голове; кровь сочилась сквозь пальцы и стекала к запястью. Барнс уже стоял возле нее на коленях, он приподнял ее и повернул.

— Бруно, — сказала она, — будь он проклят! Кто–то должен был убить его; надо было сделать так еще в тысяча девятьсот девяностом, потому что именно тогда он сошел с ума. — Она достала платок и приложила к голове. — Господи, — сказала она, — я действительно поранилась. Я упала по–настоящему.

— Лошадь убежала, — сказал Барнс.

— Бог, давший Бруно такое могущество, — злой Бог, кто бы он ни был, — сказала Бонни. — Хэл, я знаю — это сделал Бруно. Мы столько всего навидались за последние годы, так почему не это? Возможность снова начать войну, вернуть ее… он нам угрожал вчера вечером. Может быть, он поймал нас вовремя? Может быть, так и должно быть? Мы зашли в тупик, и он…

Она замолчала, потому что вторая вспышка белого пламени с чудовищной скоростью промчалась над ними. Деревья вокруг них раскачивались и сгибались, и Бонни слышала, как то там, то здесь трещат стволы старых дубов.

— Интересно, куда ушла лошадь? — прошептал Барнс, осторожно вставая и озираясь.

— Черт с ней, — сказала Бонни, — мы должны вернуться, это очевидно. Послушай, Хэл: может быть, Хоппи сможет сделать что–нибудь. Он тоже обладает сверхъестественными силами. Я думаю, мы должны пойти к нему и все рассказать. Он не захочет, чтобы его испепелил лунатик. Разве ты не согласен? Я не вижу, что еще мы сейчас можем сделать.

— Хорошая идея, — сказал Барнс, все еще озираясь в поисках лошади. Казалось, он не слушал Бонни.

— Это возмездие, — сказала она.

— Что? — прошептал он.

— Ты знаешь. За то, что Эди называет нашими «постыдными и злыми делами». Я думала как–то… нас следовало убить вместе с другими. Поэтому, может быть, и хорошо, что так будет.

— Вот и лошадь, — сказал Барнс, быстро отходя от Бонни. Лошадь стояла, зацепившись вожжами за сук.

Небо теперь стало черным, как сажа. Бонни помнила этот цвет; собственно, он никогда не исчезал полностью, только становился немного светлее.

Наш маленький, хрупкий мир, думала она. Мир, который мы так старательно строили после Катастрофы… наше убогое общество с разорванными школьными книгами, нашими «отборными» сигаретами, нашими автомобилями на дровах — оно не может противостоять силам возмездия. Оно не может выстоять против того, что делает — или притворяется, что делает, — Бруно. Еще один удар, направленный против нас, — и мы погибнем. А вместе с нами исчезнут так же неожиданно, как и появились, животные–мутанты и все новые странные виды растений. Слишком плохо, думала она горестно. Слишком жестоко. Терри, говорящая собака, — и она тоже. Может быть, мы были слишком честолюбивы, может быть, мы не должны были отваживаться снова строить и продолжать жить.

Я думаю, что мы хорошо поработали во всех областях. Мы выжили, мы любили, пили «Отборный пятизвездный Джилл», учили наших детей в школе с заколоченными досками окнами, выпускали «Ньюс энд вьюс», крутили автомобильный приемник и слушали каждый день Сомерсета Моэма. Что еще от нас требовалось? Господи, думала она, то, что происходит сейчас, — несправедливо. Совсем неправильно. Мы отвечаем за наших лошадей, за наши посевы и жизни…

Снова полыхнуло, но на этот раз дальше. На юге, поняла Бонни. В том же районе, что и когда–то. В районе Сан–Франциско.

Она устало закрыла глаза. И ведь как раз когда появился этот Макконти, думала она. Что за невезение!

Собака стала поперек тропинки, загораживая путь, и застонала с трудом:

— Тттррриззз зззаннняттт. Ссстттой.

Она предостерегающе залаяла и не позволила Эди подойти ближе к деревянной хибарке.

Да, думала Эди, я знаю, что он занят. Я видела вспышки в небе.

— А знаешь что? — сказала она собаке.

— Чччттто? — спросила та с любопытством.

Эди знала, что простодушную собаку легко обмануть.

— Я узнала, как забросить палку так далеко, что никто не сможет найти ее.

Она наклонилась и подобрала первую попавшуюся палку.

— Хочешь я тебе докажу?

Билл внутри нее спросил:

— С кем ты разговариваешь? — Приближалось время действовать, и он нервничал. — Это мистер Триз?

— Нет, — ответила она, — всего лишь его собака.

Она помахала палкой.

— Спорю на десятидолларовую бумажку, что я смогу закинуть палку так, что ты не найдешь ее.

— Я ттточччннно сссмммогггу, — сказала собака, поскуливая от нетерпения. Это была ее любимая игра. — Ннно я нне мммоггу ссспппоррриттть, у ммменння нннеттт ддденннеггг.

Неожиданно из деревянной хибарки выскочил мистер Триз. От удивления и Эди, и собака застыли на месте. Мистер Триз не обратил на них никакого внимания, он взобрался на маленький холм и скрылся за ним.

— Мистер Триз, — позвала Эди. — Может быть, сейчас он уже не занят, — сказала она собаке, — пойди спроси его, ладно? Скажи ему, что я хочу с ним немного поговорить.

Билл внутри ее болтал без устали:

— Он недалеко, да? Я знаю, он рядом. Я готов. На этот раз я постараюсь как следует. Он может делать почти все, да? Видеть, говорить, слышать, чувствовать запахи — не то что червяк, да?

— У него нет зубов, — сказала Эди, — но все остальное как у всех людей.

Поскольку собака послушно помчалась за мистером Тризом, Эди пошла дальше по тропинке.

— Это будет недолго, — сказала она, — я скажу ему… — Она обдумала все заранее. — Я скажу ему: «Мистер Триз, знаете что? Я проглотила манок для уток, которым пользуются охотники, и, если вы наклонитесь поближе, вы его услышите». Ну как?

— Не знаю, — уныло ответил Билл, — что такое «манок»? Что такое «утка», Эди? Она живая? — Он говорил все бессвязнее, как будто ситуация становилась для него непосильной.

— Не ной, — сказала она ему. — Потише.

Собака догнала Триза, и он остановился. Нахмурясь, он посмотрел назад.

— Я очень занят, Эди, — крикнул он, — позднее… Я поговорю с тобой позднее, мне нельзя сейчас отвлекаться.

Он поднял руки и сделал причудливое движение в ее сторону, как если бы отбивал такт какой–то музыки. Он хмурился и раскачивался, а ей хотелось смеяться, такой у него был дурацкий вид.

— Я только хочу показать вам что–то, — крикнула она.

— Позднее. — Он отвернулся, затем начал говорить с собакой.

— Ддда, хххозззяиннн, — прорычала та и понеслась большими прыжками к девочке.

— Нннеллльзззя, — сказала она. — Ссстттой.

Проклятье, думала Эди. Сегодня ничего не получится, придется приходить снова, может быть, завтра утром.

— Уххходдди, — сказала собака, обнажив клыки. Видимо, ей были даны самые строгие указания.

Эди сказала:

— Послушайте, мистер Триз…

И затем она остановилась, потому что мистер Триз исчез. Собака повернулась и жалобно завыла, а Билл внутри Эди застонал:

— Его больше нет. Я чувствую. В кого же мне переселиться? Что мне делать?

Высоко в небе летело и кувыркалось маленькое черное пятнышко. Девочка наблюдала, как оно дрейфует, словно пойманное каким–то сумасшедшим воздушным потоком. Это был мистер Триз, его руки беспомощно болтались, в то время как сам он кувыркался, падая и поднимаясь снова и снова, как воздушный змей. Что с ним случилось? — грустно удивилась Эди, понимая, что Билл прав: их шанс, их великолепный план похоронен раз и навсегда.

Что–то держало и убивало мистера Триза. Его поднимало все выше и выше, а затем… Эди вскрикнула. Мистер Триз вдруг начал падать. Он камнем упал на землю. Эди закрыла глаза, а собака Терри издала протяжный, полный ужаса вой.

— Что это? — кричал в отчаянии Билл. — Кто это сделал? Его больше нет, да?

— Да, — ответила Эди, открыв глаза.

Мистер Триз лежал на земле, весь изломанный и перекрученный, с нелепо торчащими в разные стороны руками и ногами. Он был мертв, девочка знала об этом, так же как и Терри. Собака подбежала к телу, остановилась и обратила к Эди изумленный, оцепенелый взгляд. Она ничего не говорила, просто стояла на некотором расстоянии от тела и смотрела. То, что они — кто бы они ни были — сделали с мистером Тризом, было ужасно. Убийство, думала Эди. Так же как в случае с оптиком из Болинаса.

— Это сделал Хоппи, — простонал Билл. — Хоппи убил мистера Триза на расстоянии, потому что боялся его. Мистер Триз сейчас внизу с мертвыми, я слышу его. Он говорит, что Хоппи дотянулся до него, не выходя из своего дома, схватил его, поднял и сбросил с высоты.

— Надо же, — сказала Эди. — Интересно, почему Хоппи решил сделать это? Из–за взрывов, которые мистер Триз вызвал в небе? Они надоели Хоппи? Причинили ему боль?

Она почувствовала страх. Этот Хоппи, думала она, он может убивать на расстоянии, никто другой не может так делать. Нам лучше быть осторожными. Очень осторожными. Потому что он может убить всех нас, он может разбросать нас вокруг или удушить.

— Думаю, «Ньюс энд вьюс» поместит это на первой странице, — сказала она наполовину себе, наполовину Биллу.

— Что такое «Ньюс энд вьюс»? — заскулил Билл, страдая. — Я не понимаю, что происходит… Объясни мне… УМОЛЯЮ.

Эди сказала:

— Сейчас нам лучше вернуться в город.

Она медленно пошла прочь, оставив собаку сидеть возле искореженных останков мистера Триза. Я полагаю, думала она, это хорошо, что Билл не успел перейти, потому что если бы он находился внутри мистера Триза, то был бы убит.

А мистер Триз, думала она, жил бы внутри меня. По крайней мере, до тех пор, пока я не пожевала бы листья олеандра и не проглотила бы их. А может быть, он нашел бы способ остановить меня. Он владел колдовскими силами, он мог вызывать взрывы… он мог бы вызвать их внутри меня.

— Можно попытать счастья с кем–нибудь другим, — сказал Билл с надеждой, — разве нет? Не хочешь использовать эту, как ты ее называешь… эту собаку? Я думаю, мне понравится быть собакой, она может быстро бегать, охотиться и далеко видеть, правда?

— Потом, — сказала Эди, все еще напуганная, желая скорее очутиться как можно дальше отсюда, — в другой раз. Лучше подожди.

И она побежала по тропинке, ведущей в город.

14

Орион Страуд, заняв место в центре Форестер–холла так, чтобы его мог отчетливо слышать каждый, призвал собравшихся к порядку и объявил:

— Миссис Келлер и доктор Стокстилл попросили, чтобы официальный суд Вест–Марина, а также совет граждан собрались и заслушали жизненно важное сообщение, касающееся происшедшего сегодня убийства.

Присутствовали миссис Толман и Кэс Стоун, Фред Квинн и миссис Люлли, Эндрю Джилл, Эрл Кольвиг, мисс Костиган — Орион Страуд, переводя взгляд с одного на другого, с удовлетворением отметил, что пришли все. И все слушали с напряженным вниманием, понимая, что сообщение действительно важное. Ничего подобного в их коммуне раньше не случалось. Происшедшее не походило на убийство оптика или мистера Остуриаса.

— Насколько я понимаю, — сказал Страуд, — стало известно, что мистер Джек Триз, живший среди нас…

Голос из публики прервал его:

— Он был Блутгельдом.

— Правильно, — кивнул Страуд, — но сейчас он мертв, так что не стоит об этом беспокоиться, не стоит забивать себе голову. Его кокнул Хоппи. То есть убил, конечно.

Он виновато посмотрел на Пола Дитца.

— Надо выражаться правильно, — заметил он, — потому что все сказанное здесь попадет в «Ньюс энд вьюс», да, Пол?

— В специальный выпуск, — подтвердил тот.

— Как вы понимаете, мы собрались здесь не для того, чтобы решать — подвергать ли Хоппи наказанию за то, что он сделал. Вопросов на этот счет быть не может: он известный военный преступник, более того, он использовал свои магические силы для возобновления войны. Полагаю, все жители города знают об этом, так как все видели вспышки. Теперь… — посмотрел он на Джилла, — среди нас есть новоприбывший. Негр по имени Стюарт Макконти. Я должен сказать, что обычно мы не приветствуем цветных в Вест–Марине, но, как я понял, Макконти следил за Блутгельдом, поэтому ему разрешается, если он захочет, поселиться у нас.

Собравшиеся одобрительно зашумели.

— Главное, для чего мы собрались, — продолжал Страуд, — это принять решение: каким образом выразить Хоппи нашу благодарность. Возможно, нас всех погубили бы магические силы Блутгельда… Так что мы обязаны Хоппи нашими жизнями. Я вижу, его здесь нет, потому что он работает дома, ведь он наш мастер, а это сейчас — большая ответственность. Короче, у кого есть какие–нибудь предложения насчет того, как жителям города выразить свою благодарность Хоппи за то, что он так вовремя убил мистера Блутгельда?

Страуд вопросительно оглядел зал.

Встав с места, Эндрю Джилл откашлялся и сказал:

— Думаю, мне следует сказать несколько слов. Во–первых, я хочу поблагодарить мистера Страуда и всю коммуну за теплый прием, оказанный моему деловому партнеру мистеру Макконти. Во–вторых, я хочу предложить вознаграждение, которым можно было бы отблагодарить Хоппи за ту большую услугу, которую он оказал коммуне и всему миру. Мне бы хотелось внести сотню особых первоклассных сигарет «Золотой ярлык»… — Он сделал паузу и, уже почти сев на место, добавил: — И ящик «Отборного пятизвездного Джилла».

Аудитория зааплодировала, затопала и засвистела в знак одобрения.

— Что ж, — улыбаясь, сказал Орион Страуд, — это уже кое–что. Полагаю, что мистер Джилл полностью сознает, от чего нас спас Хоппи. Из–за взрывов, вызванных Блутгельдом, в округе вырвано с корнем множество дубов. Кроме того, как я понял, Блутгельд начал уже посматривать в сторону юга, обратил свое внимание на Сан–Франциско.

— Совершенно верно, — подтвердила Бонни Келлер.

— Поэтому, — продолжал Страуд, — может быть, те, кто живет на равнине, захотят активнее поучаствовать и пожертвовать что–то Хоппи в знак благодарности. Я полагаю, что предложение мистера Джилла — сотня первоклассных сигарет и ящик бренди — следует принять; это лучшее, что мы можем сделать прямо сейчас, но я думаю о чем–то большем, памятном — вроде статуи, парка или, по крайней мере, мемориальной доски. И я буду рад пожертвовать для этого землю, и, насколько я знаю, Кэс Стоун — тоже.

— Точно, — важно согласился Кэс Стоун.

— У кого еще есть предложения? — спросил Страуд. — Вы, миссис Толман? Хотелось бы послушать вас.

Миссис Толман сказала:

— Неплохо было бы выбрать мистера Харрингтона на какую–нибудь почетную должность. Например, президентом совета Вест–Марина или членом попечительского совета школы. Конечно, в дополнение к парку или мемориалу и сигаретам с бренди.

— Хорошая мысль, — одобрил Страуд, — ну, кто еще? Будем реалистами, сограждане: Хоппи нас спас. Блутгельд окончательно спятил. Каждый, кто был на вчерашнем чтении, мог убедиться в этом… Он пытался возвратить нас туда, где мы были семь лет назад, и весь наш труд по восстановлению пошел бы насмарку. Коту под хвост.

В публике послышался одобрительный шепот.

— Когда такими магическими силами обладает физик, подобный Блутгельду, со всем запасом имеющихся у него знаний… словом, мир никогда еще не подвергался такой опасности, верно? Просто счастье, что Хоппи может передвигать предметы на расстоянии; счастье, что Хоппи тренировался все эти годы, потому что ничто бы не смогло поймать Блутгельда на расстоянии и задушить его.

Заговорил Фред Квинн:

— Я говорил с Эди Келлер, которая была свидетельницей происшедшего, и она рассказала мне, что Бруно неожиданно взлетел, еще до того, как Хоппи задушил его; он поднимался и опускался в воздухе.

— Я знаю, — сказал Орион Страуд, — я расспросил Эди.

Он оглядел собравшихся в зале:

— Если кто–нибудь хочет услышать подробности, я уверен — Эди расскажет нам. Правильно, миссис Келлер?

Бонни, сидевшая выпрямившись, с бледным лицом, кивнула.

— Вы все еще напуганы, Бонни? — спросил Страуд.

— Это было ужасно, — тихо ответила она.

— Конечно, — согласился Страуд, — но Хоппи настиг его.

И он подумал: не становится ли тем самым Хоппи весьма опасным? Может быть, именно об этом думает Бонни? Может быть, вот почему она такая тихая?

— Думаю, лучшее, что мы можем сделать, — сказал Кэс Стоун, — пойти прямо к Хоппи домой и спросить: «Хоппи, чего ты ждешь от нас в благодарность?» Предоставим ему решать. Может быть, есть что–то, о чем мы не знаем, но чего ему безумно хочется.

Да, подумал Страуд. Ты попал в точку, Кэс. Может быть, он действительно хочет много такого, о чем мы и не подозреваем, и, может быть, однажды — и очень скоро — он захочет это получить. Вне зависимости от того, создадим ли мы делегацию для выяснения его желаний и пойдем к нему или нет.

— Бонни, — обратился он к миссис Келлер, — хотелось бы послушать вас. Вы так тихо сидите.

Бонни Келлер прошептала:

— Просто я устала.

— Вы знали, что настоящее имя Джека Триза — Блутгельд?

Она молча кивнула.

— Тогда это вы сказали Хоппи? — продолжал Страуд.

— Нет, — ответила она, — я только собиралась. Я шла к нему, но все уже произошло. Он узнал.

Интересно, откуда? — спросил себя Страуд.

— Этот Хоппи, — сказала миссис Люлли дрожащим голосом, — кажется, он может все. Или почти все… он, очевидно, сильнее даже мистера Блутгельда.

— Совершенно верно, — согласился Страуд.

Собравшиеся начали возбужденно переговариваться.

— Но он использует все свои способности на благо коммуны, — сказал Эндрю Джилл, — не забывайте об этом. Не забывайте, что он — наш мастер. Он помогает ловить передачи с сателлита, когда сигнал слаб, он показывает нам фокусы и изображает Дейнджерфильда, когда нам не удается связаться с сателлитом. Он столько сделал, не говоря уже о спасении наших жизней от нового ядерного уничтожения. Поэтому я заявляю: Боже, благослови Хоппи и его способности. Думаю, мы должны возносить благодарственные молитвы за то, что у нас есть такой мутант.

— Правильно, — кивнул Кэс Стоун.

— Я согласен, — осторожно сказал Страуд, — но думаю, что мы должны как–то дать понять Хоппи, что, может быть, сейчас… — Он растерялся. — Убийства должны совершаться законным путем, по приговору суда, как в случае с Остуриасом. То есть, конечно, Хоппи поступил абсолютно правильно, он вынужден был действовать быстро и все такое… но суд — это законно избранный орган власти, которому предоставлено решать такие вопросы. И приводить приговор в исполнение должен Эрл. В будущем, я хочу сказать. Случай с Блутгельдом — другое дело; он обладал магическими силами.

Человека, имеющего в своем распоряжении подобные силы, невозможно убить обычными методами, вот что я имею в виду, думал он. Такого, как Хоппи, например… Предположим, что кто–нибудь попытается убить его. Это практически невозможно.

Он невольно вздрогнул.

— В чем дело, Орион? — спросил проницательный Кэс Стоун.

— Ни в чем, — ответил Орион Страуд, — я просто думаю, что мы можем сделать, чтобы вознаградить Хоппи, показать ему степень нашей благодарности. Это такая сложная проблема — ведь мы обязаны ему столь многим…

В зале поднялся шум; собравшиеся обсуждали между собой, как отблагодарить Хоппи.

Джордж Келлер, заметив, как внезапно исказилось бледное лицо его жены, спросил:

— С тобой все в порядке?

Он положил руку ей на плечо, но она уклонилась.

— Просто я устала, — сказала она. — Думаю, я пробежала не меньше мили, когда начались вспышки. Я пыталась добраться до дома Хоппи.

— Откуда ты знала, что Хоппи может помочь?

— О, — ответила она, — мы все знаем, мы точно знаем — он единственный среди нас, у кого есть что–то, отдаленно напоминающее силы такого рода. Это пришло нам в голову… — Она поправилась: — Пришло мне в голову сразу, как только я увидела вспышки.

Она взглянула на мужа.

— Ты была не одна? — спросил он.

— С Барнсом. Мы искали лисички в дубовой роще… Вдоль дороги на ранчо Медвежьей долины.

Джордж Келлер сказал:

— Лично я опасаюсь Хоппи. Посмотри, он даже не соизволил явиться. Он испытывает к нам своего рода презрение. Он всегда приходит в холл позже всех. Понимаешь, что я имею в виду? Чувствуешь, чем пахнет? И по мере роста своих возможностей он ведет себя все более вызывающе.

— Вполне возможно, — прошептала Бонни.

— Как ты думаешь, что теперь с нами будет? — спросил ее Джордж. — Теперь, после того, как мы убили Блутгельда? Мы стали жить богаче и безопаснее. Каждый чувствует облегчение. Надо поставить в известность Дейнджерфильда, пусть он введет эту новость в свою передачу.

— Хоппи может связаться с сателлитом, — сказала Бонни слабым голосом, — он может все. Почти все.

Сидевший на месте председателя Орион Страуд призвал к тишине:

— Кто хочет войти в состав делегации, которая отправится к Хоппи, передаст ему нашу благодарность и сообщит о почестях, которые его ожидают? — Он оглядел собравшихся. — Добровольцы есть?

— Я пойду, — раздался голос Эндрю Джилла.

— И я, — сказал Фред Квинн.

— Я тоже, — присоединилась к ним Бонни.

Джордж забеспокоился:

— Ты уверена, что хорошо себя чувствуешь?

— Достаточно хорошо, — вяло кивнула она, — все нормально. Кроме царапины на голове. — Она машинально коснулась повязки.

— А вы, миссис Толман? — спросил Страуд.

— Да, я пойду, — ответила та, но голос ее дрожал.

— Боитесь? — спросил Страуд.

— Да.

— Почему?

Миссис Толман растерялась:

— Я… я не знаю, Орион.

— Я тоже пойду, — объявил Страуд, — итак, нас пятеро: трое мужчин и две женщины. Как раз то, что нужно. Мы захватим с собой бренди и сигареты и сообщим об остальном — о мемориальной доске и о том, что он избирается президентом совета, членом попечительского школьного совета и так далее.

— Может быть, — тихо сказала Бонни, — нам бы следовало послать делегацию, чтобы та забила его камнями до смерти.

У Джорджа Келлера перехватило дыхание:

— Ради бога, Бонни!

— Я имею в виду именно это, — сказала она.

— Ты ведешь себя неприлично, — зашипел он, удивленный и рассерженный; он не понимал ее. — В чем дело?

— Но конечно, это не привело бы ни к чему хорошему, — продолжала она рассуждать, — он задушит нас еще до того, как мы приблизимся к его дому. Может быть, он задушит меня сейчас, — улыбнулась она, — за мои слова.

— Тогда заткнись, — гневно сказал он.

— Хорошо, — согласилась она, — буду нема как рыба. Мне совсем не хочется, чтобы меня подняли в воздух и сбросили на землю, как Джека.

— Не сомневаюсь. — Он весь дрожал.

— Ты трус, — мягко сказала она, — не так ли? Удивляюсь себе, почему я все эти годы не понимала этого. Может быть, потому–то я так и отношусь к тебе…

— Как? — спросил он.

Ничего не ответив, Бонни улыбнулась. Это была жестокая, холодная, полная ненависти улыбка. Джордж не понял ее; он оглянулся, подумав в очередной раз: неужели все слухи, ходившие о его жене последние семь лет, — правда? Она была так холодна, так независима. Джордж Келлер почувствовал себя несчастным.

— Господи, — сказал он, — ты назвала меня трусом, потому что я не хочу, чтобы мою жену задушили.

— Это мое тело и моя жизнь, — ответила Бонни, — и я распоряжусь ими так, как захочу. Я не боюсь Хоппи… Нет, я боюсь его, но не намерена показывать это. Надеюсь, ты в состоянии уловить разницу? Я пойду туда, в его дом из толя, и прямо взгляну ему в лицо. Я поблагодарю его, но думаю, что смогу сказать: будь в дальнейшем поосторожнее. Мы настаиваем на этом.

Он не мог не восхититься ею.

— Так и скажи, дорогая, — посоветовал он, — это будет совершенно правильно. Он обязан считаться с нашими чувствами.

— Благодарю, — тихо сказала она, — тысяча благодарностей, Джордж, за активную поддержку.

Затем она отвернулась и стала слушать Ориона Страуда.

Джордж почувствовал себя еще несчастнее.

Сначала пришлось зайти на фабрику Эндрю Джилла, чтобы забрать отборные сигареты «Золотой ярлык» и пятизвездочное бренди. Бонни покинула Форестер–холл одновременно с Орионом Страудом и Джиллом. Они вместе шли по дороге, проникнувшись важностью возложенной на них задачи.

— В какие такие деловые отношения с Макконти вы вступили? — спросила Бонни Эндрю Джилла.

— Стюарт собирается механизировать мое производство, — ответил Джилл.

Не поверив ему, она сказала:

— Полагаю, вы собираетесь объявить об этом через сателлит. «Поющие коммерсанты», так, кажется, называются музыкальные объявления? Как они пойдут? Могу я что–нибудь сочинить для вас?

— Конечно, — ответил он, — если это поможет делу.

— Вы что, всерьез говорите о механизации?

Она вдруг поняла, что, возможно, он и не шутит.

Джилл сказал:

— Я узнаю больше, когда съезжу к боссу Стюарта в Беркли. Мы собираемся отправиться в путь немедля. Я не видел Беркли много лет. Стюарт говорит, что город отстроен заново — не так, разумеется, как было. Но может быть, он когда–нибудь опять станет таким же, как до войны.

— Сомневаюсь, — сказала Бонни, — но мне все равно. На мой взгляд, он вовсе не был хорош. Точно таким его когда–нибудь и отстроят.

Оглянувшись, чтобы убедиться, что Орион Страуд не слышит их, Джилл сказал:

— Бонни, почему бы тебе не поехать со мной и со Стюартом?

— Зачем? — удивилась она.

— Тебе полезно будет пожить отдельно от Джорджа. И может быть, ты сможешь превратить ваше временное разделение в окончательное. Ты должна — ради его и своего блага.

Она возразила:

— Но… — Предложение казалось невыполнимым, оно заводило слишком далеко. Внешние приличия нарушать не следовало. — Тогда все узнают, — сказала она, — разве ты не понимаешь?

— Они уже знают, Бон.

— Ох, — она смиренно кивнула, сдерживая себя, — что за сюрприз. Видимо, я жила в мире иллюзий.

— Поезжай с нами в Беркли, — настаивал Джилл, — и начни все сначала. В известном смысле, это именно то, что собираюсь сделать я. Это означает конец эпохи изготовления сигарет вручную, по одной штуке, с помощью маленькой сетки и машинки для набивки. Это означает, что у меня будет настоящая фабрика, в старом смысле слова, в довоенном.

— Довоенный… — повторила она. — Хорошо ли это?

— Да, — сказал Джилл, — мне до смерти надоело скатывать их вручную. Уже много лет я пытаюсь освободиться. Стюарт подсказал мне путь. По крайней мере, я надеюсь, что так.

Он суеверно скрестил пальцы.

Они дошли до фабрики. В глубине помещения сидели рабочие, непрерывно скатывая сигареты. Бонни подумала: итак, эта часть нашей жизни скоро кончится навсегда. Должно быть, я сентиментальна, потому что цепляюсь за нее. Но Эндрю прав. Таким способом товар не произведешь: слишком утомительно, слишком медленно. И действительно, слишком маленький выход сигарет, по сути дела. Имея соответствующую машину, Эндрю сможет снабжать всю страну, даже учитывая наши средства доставки.

Среди рабочих находился Стюарт Макконти, склонившийся над баррелем прекрасного эрзац–табака, который он тщательно изучал. Ну, подумала Бонни, уж к этому–то времени он либо добыл формулу отборного табака сигарет Эндрю, либо вообще не интересуется этим.

— Привет, — сказала она ему, — можете вы продавать сигареты сразу же, как только они начнут скатываться с конвейера в большом количестве? Вы прорабатывали этот вопрос?

— Да, — ответил Макконти, — мы строим планы распространения, исходя из условий массового выпуска. Мой наниматель мистер Харди…

— Только не рассказывайте мне обычные байки продавца о широких перспективах, — прервала она его, — я вам и так поверю. Просто мне любопытно. — Она критически рассматривала его. — Энди хочет, чтобы я поехала с вами в Беркли. Что скажете?

— Пожалуйста, — сказал он неопределенно.

— Я могу стать вашим клерком, — сказала Бонни, — в вашем центральном офисе. Прямо в центре города. Правильно?

Она засмеялась, но ни Стюарт, ни Джилл не присоединились к ней.

— Запретная тема? — спросила она. — Я попираю священные понятия, когда шучу? Прошу прощения, если так.

— Нет, все в порядке, — успокоил ее Макконти, — мы просто заняты; нам еще столько нужно обсудить.

— Может быть, я и поеду, — сказала Бонни, — может быть, это разрешит мои проблемы в финансовом отношении.

Настала очередь Макконти внимательно разглядывать ее.

— Какие у вас проблемы? Вроде бы здесь достаточно подходящая обстановка, чтобы вырастить дочь; ваш благоверный — директор школы и…

— Бога ради, — сказала она, — не говорите мне о том, как я безумно счастлива. Избавьте меня от этого.

Она вышла, чтобы присоединиться к Джиллу, который упаковывал сигареты в металлическую коробку для подношения фокомелусу.

Мир так наивен, думала Бонни. Все еще наивен. Даже после всего, что случилось с нами. Джилл хочет вылечить меня от моей неугомонности. Стюарт Макконти не представляет себе, что я могу хотеть еще чего–то, кроме того, что имею здесь. Но может быть, они правы, а я не права. Может быть, я слишком запутала свою жизнь… может быть, в Беркли найдется какая–нибудь машина, которая спасет меня. Возможно, мои проблемы смогут автоматически прекратить свое существование.

Уединившись в углу, Орион Страуд сочинял речь, которую он намеревался произнести перед Хоппи. Бонни улыбнулась, подумав о торжественности всей затеи. Произведет ли она впечатление на Хоппи? Может быть, он посмеется над нами или даже запрезирает нас? Нет, думала она, интуиция подсказывает мне, что ему все это понравится. Это как раз тот вид известности, которого он жаждет. Признание — он будет очень доволен им.

Готовится ли Хоппи встретить нас? — подумала она. Он вымыл лицо? Побрился? Надел особо чистый костюм?.. Ждет ли он с нетерпением нашего визита? Это триумф его жизни, ее вершина?

Она попыталась представить себе, что чувствует сейчас фокомелус. Несколько часов назад Хоппи убил человека, и она знала от Эди, что все уверены — убийство оптика из Болинаса тоже его рук дело. Городской крысолов, сказала она себе и вздрогнула. Кто будет очередной жертвой? И получит ли Хоппи вознаграждение в следующий раз — каждый раз, начиная с сегодняшнего?

Может быть, мы будем возвращаться снова и снова, неся одно подношение за другим, думала она. И еще она подумала: я поеду в Беркли. Я хочу уехать отсюда как можно дальше.

И как можно скорее. Сегодня, если можно. Прямо сейчас. Засунув руки в карманы плаща, она быстро вернулась и присоединилась к Стюарту Макконти и Джиллу; они совещались, и она, стоя так близко к ним, как могла, увлеченно вслушивалась в их разговор.

Доктор Стокстилл с сомнением сказал фокомелусу:

— Вы уверены, что он меня слышит? Эта штука точно способна преодолеть расстояние до сателлита?

Он снова коснулся кнопки включения микрофона, проверяя ее.

— Может быть, я не смогу гарантировать вам, что он вас слышит, — сказал Хоппи со смешком, — но я могу гарантировать, что это передатчик на пятьсот ватт. Немного по старым меркам, но вполне достаточно, чтобы достичь сателлита. Я связывался с ним много раз. — Он ухмыльнулся своей резкой, мгновенной усмешкой, в его умных серых глазах поблескивали искорки. — Вперед! У него там есть кушетка для психоанализа или можно обойтись без нее?

И фокомелус засмеялся.

— Можно обойтись, — сказал Стокстилл. Он нажал кнопку микрофона и сказал: — Мистер Дейнджерфильд, это говорит доктор, снизу, из Вест–Марина. Я обеспокоен вашим состоянием. Естественно. Мы все беспокоимся. Я, хм, думаю, что, может быть, смогу вам помочь.

— Скажите ему правду, — посоветовал Хоппи, — скажите, что вы психоаналитик.

Стокстилл неуверенно сказал в микрофон:

— В прошлом я был психоаналитиком, психиатром. Сейчас, конечно, я лечу все. Вы слышите меня?

Он вслушивался в звуки, доносящиеся из динамика, установленного в углу, но слышал только статические разряды.

— Дейнджерфильд не принимает нашу передачу, — обескураженно сказал он Хоппи.

— Требуется время, чтобы установить контакт, — ответил фокомелус, — попытайтесь снова. — Он захихикал. — Итак, вы думаете, что дело в его мозгах? Ипохондрия. Вы вполне уверены? Ну, вы можете с успехом считать так, потому что если нет, тогда вы практически ничего не можете сделать.

Доктор Стокстилл нажал кнопку включения микрофона и сказал:

— Мистер Дейнджерфильд, это Стокстилл, говорящий из округа Марин в Калифорнии. Я доктор…

Все это казалось ему абсолютно безнадежным. Стоило ли продолжать? С другой стороны…

— Расскажите ему о Блутгельде, — сказал вдруг Хоппи.

— Хорошо, — согласился Стокстилл, — я расскажу.

— Вы можете назвать мое имя, — продолжал Хоппи, — расскажите ему, что я сделал; вот послушайте, доктор, как это будет выглядеть…

Лицо его приняло своеобразное выражение, и, как и раньше, зазвучал голос Уолта Дейнджерфильда:

— Ну, друзья, у меня есть очень и очень неплохие новости для вас… Я думаю, все вы будете рады. Вроде бы…

Фокомелус оборвал свою речь, потому что из динамика послышался слабый звук:

— Здравствуйте, доктор. Это Уолт Дейнджерфильд.

Доктор Стокстилл поспешно сказал в микрофон:

— Хорошо. Дейнджерфильд, я собираюсь поговорить с вами о болях, из–за которых вы страдаете. Прежде всего у вас на сателлите есть бумажный пакет? Мы с вами собираемся немного полечиться двуокисью углерода. Я хочу, чтобы вы взяли бумажный пакет и надули его. Продолжайте дуть в пакет и втягивать в себя воздух из него, пока вы наконец не будете дышать чистой двуокисью углерода. Понимаете? Это просто предположение, но оно имеет некоторые основания. Видите ли, слишком много кислорода вызывает некие промежуточные мозговые реакции, из–за которых возникает неправильная цикличность в вегетативной нервной системе. Один из симптомов слишком большой активности вегетативной нервной системы — это гиперперистальтика; может быть, вы страдаете именно от нее. В большинстве случаев это тревожный симптом.

Фокомелус покачал головой, повернулся и отъехал от передатчика.

— Извините… — голос из динамика доносился слабо, — я не понимаю, доктор. Вы говорите — дышать в бумажный пакет? Полиэтиленовый мешок подойдет? Не наступит ли в конце концов удушье? — Его прерывистый голос звучал раздражительно и капризно. — Нет ли какого–нибудь способа синтезировать фенобарбитал в моих условиях? Я дам вам перечень того, что у меня есть, и, может быть…

Статические разряды заглушили речь Дейнджерфильда, и, когда его опять стало слышно, он говорил уже о чем–то другом. Возможно, думал доктор Стокстилл, он не вполне нормален.

— Изоляция в пространстве, — прервал Дейнджерфильда доктор, — порождает свои собственные разрушительные явления, подобные тому, которые когда–то назывались «страхом перед замкнутым пространством». Для этого явления характерна обратная связь, вызывающая беспричинную тревогу и как результат соматическое расстройство.

Говоря это, он чувствовал, что все делает неправильно, что он уже потерпел неудачу. Фокомелус удалился, слишком раздраженный, чтобы слушать, — он был где–нибудь поблизости, бесцельно слонялся по дому.

— Мистер Дейнджерфильд, — сказал Стокстилл, — все, что я намереваюсь сделать, это прервать обратную связь, и прием с двуокисью углерода может оказаться полезным. Затем, когда мы снимем наиболее выраженные симптомы, мы сможем приступить к некоего рода психотерапии, включая восстановление первичной травмировавшей причины.

Диск–жокей сухо ответил:

— Причину, травмировавшую меня, нет нужды восстанавливать. Я ощущаю ее ежеминутно. Она вокруг меня. Это род клаустрофобии, и я болен ею очень и очень сильно.

— Клаустрофобия, — сказал доктор Стокстилл, — это фобия, прямо исходящая из промежуточного мозга. Она является расстройством пространственного чувства. Такое расстройство связано с панической реакцией на реальное или воображаемое присутствие опасности. Это подавленное желание убежать.

Дейнджерфильд сказал:

— Ну и куда же я могу убежать, доктор? Давайте будем реалистами. Господи, чем мне может помочь психоанализ? Я болен. Мне нужна операция, а не та лажа, которую вы мне предлагаете.

— Вы уверены? — спросил Стокстилл, чувствуя свою бесполезность и понимая, что он оказался в дурацком положении. — Конечно, потребуется время, но вы и я, по крайней мере, установили постоянный контакт; вы знаете, что я здесь, внизу, пытаюсь помочь вам, а я знаю, что вы слушаете…

Ты слушаешь? — мысленно спросил он.

— Итак, я думаю, мы уже достигли кое–чего.

Он ждал, но ответом ему было молчание.

— Алло, Дейнджерфильд, — сказал он в микрофон.

Молчание.

Фокомелус сказал из–за спины доктора:

— Он либо отключил связь, либо его сателлит сейчас слишком далеко. Думаете, вы ему помогаете?

— Не знаю, — ответил Стокстилл, — но попытаться стоит.

— Если бы вы начали год назад…

— Кто ж знал…

Мы считали Дейнджерфильда дарованным нам навечно, вроде солнца, понял Стокстилл. А сейчас, как говорит Хоппи, несколько поздновато.

— Попытайте счастья завтра во второй половине дня, — сказал Хоппи со слабой, почти насмешливой улыбкой. И все же Стокстилл почувствовал в ней глубокую печаль. Сожалел ли Хоппи о нем, о его тщетных усилиях? Или о человеке на сателлите, летящем над ними? Трудно сказать.

— Я буду продолжать, — обещал Стокстилл.

Раздался стук в дверь.

Хоппи сказал:

— Это официальная делегация. — Широкая довольная улыбка появилась на его худом лице; оно, казалось, расплылось и потеплело. — Прошу прощения.

Он подкатил на своем «мобиле» к двери, вытянул ручной экстензор и резким движением открыл ее.

За дверью стояли Орион Страуд, Эндрю Джилл, Кэс Стоун, Бонни Келлер и миссис Толман. Все они выглядели взволнованными и чувствовали себя не в своей тарелке.

— Харрингтон, — сказал Страуд, — у нас есть для тебя кое–что, небольшой подарок.

— Прекрасно, — ответил Хоппи, улыбаясь Стокстиллу, — видите? Разве я не говорил? Они благодарны мне.

Делегации он сказал:

— Входите, я вас жду.

Он широко распахнул дверь, и делегация вошла в дом.

— Что вы здесь делаете? — спросила Бонни доктора Стокстилла, увидев, что тот стоит с микрофоном возле передатчика.

Стокстилл сказал:

— Пытаюсь связаться с Дейнджерфильдом.

— Терапия? — спросила она.

— Да, — кивнул он.

— И неудачно.

— Завтра мы попытаемся снова, — сказал Стокстилл.

Хоппи тем временем выказывал нетерпение.

— Ну, что вы мне принесли? — Он переводил взгляд со Страуда на Джилла; вдруг он увидел коробку с сигаретами и ящик с бренди. — Это мне?

— Да, — ответил Джилл, — в знак благодарности.

Коробка и ящик вырвались из его рук; он замигал, видя, как они плывут к фоку и приземляются прямо перед его «мобилем». Хоппи алчно дергал их своими экстензорами, пытаясь открыть.

— Хм, — сказал в замешательстве Страуд, — мы должны сделать заявление. Можно сейчас, Хоппи? — Он с опаской смотрел на фокомелуса.

— Еще что–нибудь? — требовательно спросил Хоппи, открыв наконец коробку и ящик. — Что еще вы принесли, чтобы вознаградить меня?

Наблюдая эту сцену, Бонни думала: я и не подозревала, что в нем столько детского. Как дитя малое… Нам надо было принести гораздо больше, и упаковка должна была быть яркой, с ленточками и картинками, и чем разноцветнее, тем лучше. Он, должно быть, разочарован, поняла она. Наши жизни зависят от этого — от того, будет ли он умиротворен.

— Больше ничего? — раздраженно спросил Хоппи.

— Пока нет, — ответил Страуд, — но будет. — Он подмигнул членам делегации. — Твои настоящие подарки, Хоппи, должны быть тщательно подготовлены. Это только для начала.

— Понятно, — сказал фокомелус. Но в голосе его звучало недоверие.

— Честно, — сказал Страуд, — чистая правда, Хоппи.

— Я не курю, — буркнул фокомелус, рассматривая сигареты; он взял несколько штук и смял их, позволив ошметкам упасть на пол. — Курение вызывает рак.

— Ну, — начал было Джилл, — по этому поводу существуют разные мнения…

Фокомелус захихикал:

— Думаю, это все, что вы собираетесь мне дать.

— Нет, разумеется, будет больше, — возразил Страуд.

В комнате стало тихо, только потрескивали статические разряды в динамике. Какой–то предмет… электронная лампа вылетела из угла и поплыла по воздуху, ударилась о стену и со звоном лопнула, засыпав всех осколками битого стекла.

— Больше, — произнес Хоппи, подражая глубокому, торжественному голосу Ориона Страуда. — Разумеется, будет больше.

15

Тридцать шесть часов Уолт Дейнджерфильд неподвижно пролежал на своей койке в полубессознательном состоянии, понимая уже, что страдает он совсем не от язвы. Он чувствовал затрудненное сердцебиение, и, возможно, именно оно в скором времени убьет его, что бы там ни говорил психоаналитик Стокстилл.

Передатчик сателлита снова и снова транслировал вниз легкую опереточную музыку. Звучание струнных порождало ощущение бесполезного теперь комфорта. У Дейнджерфильда не было сил даже встать и добраться до приборной панели, чтобы выключить передатчик.

Этот психоаналитик, думал он с горечью. Болтает о дыхании в бумажный мешок. Слабый голос доктора казался нереальным — такой самоуверенный. Исходящий из таких неверных предпосылок.

Сателлит совершал виток за витком, послания со всего мира продолжали поступать. Оборудование улавливало их, записывало — но и только. Дейнджерфильд не мог больше на них отвечать.

Полагаю, я должен объявить об этом, решил он. Думаю, что тот час, которого все мы ждем, наконец настал для меня.

Он пополз на четвереньках к сиденью перед микрофоном, с которого в течение семи лет он вел передачи для всего мира. Добравшись до сиденья, он отдохнул немного, включил один из многих имеющихся на борту магнитофонов, взял микрофон и начал диктовать послание, которое после того, как будет закончено, начнет прокручиваться опять и опять, заменив собой концертную музыку.

— Друзья мои, к вам обращается Уолт Дейнджерфильд. Я хочу поблагодарить всех за все те часы, когда мы были вместе, переговариваясь, поддерживая контакт друг с другом. Боюсь, что моя болезнь не даст мне возможности продолжать. Поэтому с великим сожалением я в последний раз объявляю о конце передачи…

Он говорил, преодолевая боль, тщательно подбирая слова, пытаясь как можно меньше огорчить свою аудиторию. Но тем не менее он сказал им всю правду: ему приходит конец, и они должны найти какой–нибудь другой способ общения — без него. Затем он дал отбой, устало выключил микрофон и машинально включил прослушивание записи.

Пленка была чистой. На ней не записалось НИЧЕГО, хотя он говорил почти пятнадцать минут.

Видимо, оборудование по какой–то причине вышло из строя, но он был слишком болен, чтобы тревожиться из–за этого. Он снова щелкнул переключателем микрофона, включил приборы на пульте управления и еще раз попытался довести свое послание до аудитории внизу.

— Друзья мои, — снова начал он, — это Уолт Дейнджерфильд. У меня для вас плохие новости, но…

Тут он понял, что говорит в мертвый микрофон. Динамик над головой Дейнджерфильда тоже молчал, значит, вниз ничего не передавалось, в противном случае он слышал бы свой голос из воспроизводящего устройства.

Он сидел, пытаясь понять, что случилось, и вдруг заметил еще кое–что, гораздо более странное и зловещее.

Системы вокруг него работали. Причем, судя по их виду, работали уже долго. Устройства высокоскоростной передачи и записи, которые он никогда не использовал, пришли в действие впервые за семь лет. Даже за то время, пока он изумленно наблюдал за ними, реле успело переключиться, одна бобина остановилась, а другая начала вращаться, но с меньшей скоростью.

Не понимаю, сказал он себе, что случилось?

Видимо, устройство приняло высокоскоростную передачу и сейчас транслировало запись вниз, но что привело в действие аппаратуру? Не он. Судя по показаниям шкал приборов, передатчик вышел в эфир, и в тот момент, когда Дейнджерфильд осознал это и понял, что принятое и записанное послание транслируется на Землю, из ожившего громкоговорителя над его головой послышались звуки.

— Там–та–ра–рам, — радостно произнес голос, его собственный голос, — вот и ваш старый приятель Уолт Дейнджерфильд, и простите мне затянувшийся концерт, хватит с нас музыки…

Когда это я говорил такое? — спросил он себя, сидя и угрюмо слушая. Он был шокирован и озадачен. Его голос в динамике, бодрый, полный жизни… Как он мог звучать так сейчас? Много лет назад, когда я был здоров, а она — жива…

— Что касается, — продолжал шелестеть его голос, — небольшого недомогания, которым я страдал… видимо, мышь забралась в продуктовый склад. Вы будете смеяться, представив себе Уолта Дейнджерфильда, гоняющего мышь в небесах, но это правда. Каким–то образом часть моих запасов испортилась, а я не заметил… но именно из–за этого произошли беспорядки в моих внутренностях. Однако… — и Дейнджерфильд услышал свой собственный знакомый смешок, — теперь я в порядке. Знаю, что вы рады будете узнать об этом, все, кто любезно посылал мне пожелания скорейшего выздоровления. И я благодарю вас всех.

Встав с сиденья перед микрофоном, Уолт Дейнджерфильд, шатаясь, добрался до своей койки, лег, закрыл глаза и снова задумался о боли в груди и о том, что она означает. Боль при пекторальной ангине, подумал он, вроде бы больше напоминает удары кулаком, он же ощущает, скорее, жжение.

Если бы я мог снова просмотреть медицинский микрофильм… возможно, там окажутся подробности, которые я пропустил при чтении. Например, то, что боль локализована прямо под грудной клеткой, а не левее: означает ли это что–нибудь?

Или, может быть, со мной ничего плохого? — думал он, снова пытаясь встать. Может быть, прав этот психиатр Стокстилл, который хотел, чтобы я дышал двуокисью углерода? Может быть, болезнь гнездится в моем мозгу, и вызвали ее годы изоляции.

Но он так не считал. Боль была слишком реальной. Кроме того, существовал еще один беспокоящий его симптом.

Несмотря на все попытки, он не мог найти ему объяснения и поэтому даже не пытался упоминать о нем докторам и госпиталям, с которыми выходил на связь. Сейчас, конечно, уже поздно, сейчас он был слишком болен, чтобы включить передатчик…

Ему казалось, что боль усиливается всякий раз, когда его сателлит проходит над Северной Калифорнией.

В середине ночи взволнованный шепот Билла Келлера разбудил его сестру.

— В чем дело? — недовольно спросила она, пытаясь понять, чего он хочет.

Пока она сидела на кровати, протирая сонные глаза, шепот Билла перешел в крик.

— Хоппи Харрингтон! — звучало глубоко внутри нее. — Он захватил сателлит! Хоппи захватил сателлит Дейнджерфильда!

Билл верещал и верещал, взволнованно повторяя одно и то же.

— Откуда ты знаешь? — спросила Эди.

— Потому что так говорит мистер Блутгельд. Он сейчас внизу, но пока еще видит то, что происходит на поверхности. Он не может сделать ничего и с ума сходит от бессилия. Он по–прежнему все знает о нас. Он ненавидит Хоппи, потому что Хоппи его задушил.

— А что с Дейнджерфильдом? — спросила Эди. — Он мертв?

— Внизу его нет, — ответил после долгой паузы ее брат, — поэтому я думаю, что он жив.

— Кому мне сказать об этом? — спросила Эди. — О том, что сделал Хоппи?

— Скажи маме. Иди прямо сейчас, — торопил ее Билл.

Выбравшись из постели, Эди стремглав выбежала из своей комнаты и побежала дальше через гостиную к спальне своих родителей.

Она с разбега открыла дверь и позвала:

— Мама, я должна рассказать тебе кое–что…

Но затем ее голос ослаб, потому что матери не было в спальне. На кровати виднелась только одна спящая фигура — ее отец. А ее мать — и она знала это с полной уверенностью — ушла и не вернется.

— Где она? — громко кричал из нее Билл. — Я знаю, ее здесь нет. Я не чувствую ее.

Эди медленно закрыла дверь спальни. Что мне делать? — спросила она себя. Она бесцельно брела по дому, дрожа от ночной прохлады.

— Тише, — сказала она Биллу, и он несколько утих.

— Ты должна найти ее, — повторял он.

— Я не могу, — ответила Эди. Она знала, что это безнадежно. — Дай мне подумать, что теперь делать, — сказала она, возвращаясь в свою спальню за халатом и тапочками.

Бонни сказала Элле Харди:

— У вас очень милый дом. Но мне так странно опять очутиться в Беркли после стольких лет…

Она чувствовала непреодолимую усталость.

— Я хочу лечь спать, — сказала она.

Было два часа ночи.

Взглянув на Эндрю Джилла и Стюарта Макконти, она сказала:

— Мы добрались сюда очень быстро, не правда ли? Год назад мы провели бы в дороге еще дня три.

— Да, — согласился Джилл и зевнул. Он тоже выглядел усталым; лошадью, запряженной в автомобиль, правил в основном он, поскольку и лошадь, и автомобиль принадлежали ему.

Мистер Харди сказал:

— Как раз около этого часа, миссис Келлер, мы обычно слушаем самую позднюю передачу с сателлита.

— О, — вежливо откликнулась Бонни, не чувствуя на самом деле никакого интереса, но зная, что им неминуемо придется задержаться, по крайней мере на несколько минут, чтобы не обидеть хозяев. — Значит, вы слушаете по две передачи в день?

— Да, — сказала миссис Харди, — и, если честно, мы находим, что стоит бодрствовать ради этой поздней передачи, хотя последние несколько недель… — Она махнула рукой. — Полагаю, вы знаете об этом так же хорошо, как и мы, — Дейнджерфильд очень болен.

Они немного помолчали.

Харди сказал:

— Учитывая, что мы вовсе не слышали его вчера — только одна опереточная музыка автоматически повторялась снова и снова, видимо… — Он оглядел всех четверых. — Вот почему мы возлагаем столько надежд на сегодняшнюю последнюю трансляцию.

Бонни подумала: нам предстоит завтра столько дел… но он прав, мы должны остаться и послушать. Мы должны знать, что происходит на сателлите. Это слишком важно для нас всех. Она почувствовала печаль. Уолт Дейнджерфильд, думала она, неужели ты умираешь там, совсем один? Неужели ты уже мертв, а мы еще не знаем?

Теперь что, вечно будет играть опереточная музыка? — спросила она себя. По крайней мере, до тех пор, пока сателлит наконец не упадет на Землю или не уйдет в пространство и его в конце концов не притянет Солнце?

— Я включу приемник, — сказал Харди, взглянув на часы.

Он пересек комнату, подошел к приемнику и осторожно повернул ручку.

— Требуется довольно много времени, чтобы лампы нагрелись, — извинился он. — Я думаю, что одна из них села. Мы сделали заявку в Ассоциацию мастеров Западного Беркли, но они так заняты. Сказали мне, что слишком загружены. Я попытался сам, но… — Он уныло пожал плечами. — Последний раз, когда я пытался починить его, стало только хуже.

Стюарт сказал:

— Вы хотите отпугнуть мистера Джилла?

— Что вы, — возразил Джилл, — я понимаю. Починка радиоаппаратуры — прерогатива мастеров. У нас в Вест–Марине тоже так.

Миссис Харди сказала Бонни:

— Стюарт говорит, что вы когда–то жили здесь.

— Я работала некоторое время в радиационной лаборатории, — ответила Бонни, — а затем перешла в Ливермор, также при университете. Конечно… — она растерялась, — все сейчас так изменилось. Я бы не узнала Беркли. Когда мы проезжали через город, я не узнавала ничего, за исключением, может быть, самой авеню Сан–Пабло. Все маленькие магазинчики — они выглядят как новенькие.

— Они действительно новые, — согласился Дин Харди. Из приемника послышался треск статических разрядов, и он приблизил ухо к динамику, напряженно вслушиваясь. — Обычно передача идет на частоте шестьсот сорок килогерц. Извините…

Он повернулся к ним спиной, полностью сосредоточившись на радио.

— Подкрути фитиль лампы, — сказал Джилл Бонни, — тогда шкалу будет лучше видно.

Бонни так и сделала, дивясь, что даже здесь, в городе, жители все еще зависят от примитивных масляных ламп. Она предполагала, что городская электросеть уже давно восстановлена, по крайней мере частично. По некоторым параметрам Беркли явно отставал от Вест–Марина. Даже в Болинасе…

— Есть, — сказал мистер Харди, прервав ее размышления. — Я знал, что поймаю его. И опереттой здесь не пахнет… — Его лицо засияло довольной улыбкой.

— О господи, — воскликнула Элла Харди, — молю небеса, чтобы ему стало лучше!

И она стиснула руки в тревоге.

Из динамика раздался дружелюбный, раскованный, такой знакомый всем голос:

— Привет, полуночники! Как вы думаете, кто это говорит вам: алло! алло! — Дейнджерфильд засмеялся. — Да, друзья мои. Я снова встал на ноги. И сразу же принялся крутить все эти маленькие потертые ручки и регуляторы как сумасшедший… Вот так–то.

Голос его был теплый, и лица тех, кто был в комнате вместе с Бонни, расплылись в улыбке, разделяя то удовольствие, которое слышалось в его голосе. Они согласно кивали.

— Вот видите, — сказала Элла Харди. — Ему лучше. Можно сказать, что он выздоровел. Он не притворяется здоровым, разницу можно понять сразу.

— Там–та–ра–рам, — продолжал Дейнджерфильд, — давайте–ка теперь посмотрим: какие у нас новости? Вы слышали о враге общества номер один, бывшем физике, которого мы все так хорошо помним? О нашем приятеле докторе Блутгельде — или я должен назвать его доктором Бладмани?[6] Так или иначе, полагаю, сейчас вы все знаете, что нашего дорогого доктора Бладмани больше нет с нами. Да, это правда.

— До меня дошли слухи, — взволнованно сказал мистер Харди. — Торговец, благополучно пригнавший воздушный шар из округа Марин…

— Ш–ш–ш, — шикнула на него Элла Харди.

— Да, да, — говорил тем временем Дейнджерфильд, — некая особа в Северной Калифорнии позаботилась о докторе Б. Окончательно и бесповоротно. Мы в неоплатном долгу перед некоей маленькой особой, потому что, скажем честно, друзья, эта особа несколько… недоукомплектована. И все же смогла сделать то, чего не смог бы никто. — Голос Дейнджерфильда стал вдруг жестким и непреклонным, в нем появилась нотка, которую раньше никто не слышал. Слушатели изумленно переглянулись. — Я говорю о Хоппи Харрингтоне. Вы не знаете такого? А следовало бы — без Хоппи никого из вас не было бы в живых.

Харди нахмурился, поскреб в задумчивости подбородок и вопросительно глянул на Эллу.

— Этот Хоппи Харрингтон, — говорил Дейнджерфильд, — задушил доктора Б., не выходя из своего дома, на расстоянии четырех миль. Это было легко. Очень легко. Думаете, что все это нереально? В–в–ве–е–сьма длинные руки, не правда ли, друзья? И весьма сильные. Расскажу вам еще кое–что поинтереснее, — голос его перешел в доверительный, интимный шепот, — у Хоппи совсем нет ни рук, ни ног.

И Дейнджерфильд весело рассмеялся.

Бонни тихо сказала:

— Эндрю, это он, да?

Развернувшись на стуле, чтобы оказаться к ней лицом, он ответил:

— Да, дорогая. Думаю, что — да.

— Кто? — спросил Стюарт Макконти.

Теперь голос, шедший из динамика, подводил итоги, более спокойно, но и более сурово. Он опять стал холодным и непреклонным.

— Была предпринята попытка, — заявил он, — вознаградить мистера Харрингтона. Небольшая. Несколько сигарет и немного плохого виски — если это только можно назвать вознаграждением. И несколько пустых фраз, произнесенных маленьким политиком местного масштаба. Вот и все, что сделано для человека, спасшего всех нас. Видимо, они считают…

Элла Харди сказала:

— Это не Дейнджерфильд.

Мистер Харди спросил у Джилла и Бонни:

— Тогда кто? Скажите?

Бонни ответила:

— Хоппи.

Джилл кивнул, подтверждая.

— Он там? — спросил Стюарт. — На сателлите?

— Не знаю, — сказала Бонни. — Но какая разница — где? Он управляет приборами, вот что важно, — добавила она.

А мы–то думали, что, уехав из Вест–Марина в Беркли, мы убежали, подумала она. Что мы оставили Хоппи…

— Я ничуть не удивлена, — сказала она вслух, — он давно готовился; поставил себе цель и практиковался.

— Но хватит об этом, — объявил голос из приемника уже не так жестко. — Вы еще услышите о человеке, который спас нас всех, время от времени я буду сообщать вам последние новости о нем. Старый Уолт не собирается забывать… А пока давайте послушаем музыку. Как насчет настоящего пятиструнного банджо, друзья? Подлинная американская музыка былых времен. «На ферме Пенни». Исполняет Пит Сигер, величайший из фолк–музыкантов.

Наступила пауза, а затем из динамика полились мощные звуки симфонического оркестра.

Бонни сказала задумчиво:

— Хоппи не полностью завладел ситуацией. Есть еще несколько цепей, которые ему не подчиняются.

Внезапно симфонический оркестр замолчал. Снова наступило молчание, а затем что–то, записанное на повышенной скорости, неистово запищало и резко оборвалось. Не совладав с собой, Бонни улыбнулась. Наконец с опозданием зазвучало:

Пришли плохие времена

На ферму Пенни…

Фольклорный певец пел гнусавым тенором, аккомпанируя себе на пятиструнном банджо. Собравшиеся в комнате сидели и слушали, подчиняясь долгой привычке; музыка исходила из радио, от которого они зависели в течение семи лет; они научились слушать, это стало рефлексом. И все же Бонни чувствовала стыд и отчаяние, разлитые вокруг нее. Никто в комнате полностью не понимал, что случилось; она и сама ощущала только оцепенелое замешательство. Дейнджерфильд вновь был с ними и все же не был; они получили пустую оболочку, видимость, но, в сущности, можно ли было считать это реальностью? Некий искусственный образ, привидение; он не был ни живым, ни жизнеспособным. Он имитировал внешнее движение, но был пуст и мертв. Ему было свойственно специфическое законсервированное качество, как будто холод и одиночество каким–то образом объединились, чтобы создать вокруг человека на сателлите новую скорлупу. Футляр, который покрыл живое вещество и подавил его.

Убийство, медленное уничтожение Дейнджерфильда, думала Бонни, было обдуманным и исходило не из пространства, не свыше, а снизу, из знакомого земного пейзажа. Дейнджерфильд не умер от долгой изоляции; ему нанесли удар старательные приборы, принадлежащие тому миру, с которым он пытался поддерживать связь. Если бы он мог отключить их от нас, думала она, он был бы сейчас жив. В тот самый момент, когда он слышал нас, принимал нас, его убивали — а он об этом и не догадывался.

Он и сейчас не догадывается, решила она. Может быть, он сбит с толку, если вообще способен что–нибудь понимать в настоящий момент, способен хоть к какой–нибудь форме осознания.

— Это ужасно, — произнес Джилл без всякого выражения.

— Ужасно, — согласилась Бонни, — но неизбежно. Он был там слишком уязвим. Если не Хоппи, то кто–нибудь другой однажды сделал бы то же самое.

— А нам–то что делать? — спросила миссис Харди. — Если вы совершенно уверены, то нам лучше…

— О, — сказала Бонни, — мы абсолютно уверены. Сомнений быть не может. Вы думаете, мы должны снова составить делегацию и пойти к Хоппи? Попросить, чтобы он остановился? Интересно, что он на это скажет.

Интересно также, думала она, насколько мы сможем приблизиться к знакомому маленькому домику прежде, чем будем уничтожены. Возможно, мы находимся слишком близко от него и сейчас.

Ни за какие сокровища мира, думала она, я не подойду ближе. Думаю, что на самом деле я уеду подальше; я попрошу Эндрю поехать со мной, а если он не согласится, Стюарта, а не его, так кого–нибудь еще. Я все время буду в движении; я не останусь долго на одном месте и, может быть, таким образом спасусь от Хоппи. И плевать мне сейчас на остальных: я слишком напугана. Я забочусь только о себе.

— Послушай, Энди, — сказала она Джиллу, — я хочу уехать.

— Ты имеешь в виду: уехать из Беркли?

— Да, — подтвердила она, — вдоль побережья к Лос–Анджелесу. Я знаю, мы можем уехать; мы доберемся туда, и у нас все будет в порядке. Я знаю.

Джилл сказал:

— Я не могу, дорогая, я должен вернуться в Вест–Марин. Там мое дело — я не могу бросить его.

Она в испуге спросила:

— Ты собираешься вернуться?

— Да. Почему бы и нет? Не бросать же все из–за того, что натворил Хоппи. Неразумно просить нас об этом. Даже Хоппи не требует ничего подобного.

— Но он потребует! — воскликнула она. — В свое время он потребует все. Я знаю. Я предвижу это.

— Тогда мы подождем, — ответил Джилл, — до тех пор. А пока давайте работать. — Он обратился к Харди и Стюарту: — Я собираюсь спать, потому что, видит бог, нам есть что обсудить завтра.

Он поднялся на ноги.

— Ситуация может измениться сама собой. Мы не должны отчаиваться. — Он хлопнул Стюарта по плечу. — Правильно?

Стюарт сказал:

— Я однажды прятался в люке. Неужели я снова должен пройти через это? — Он посмотрел на остальных, ожидая ответа.

— Да, — ответила ему Бонни.

— Хорошо, — сказал он, — но я выбрался из люка, я не остался в нем. И выберусь снова. — Он тоже встал. — Джилл, вы можете ночевать со мной в моей комнате, а вы, Бонни, оставайтесь у Харди.

— Да, — встрепенулась Элла Харди, — у нас хватит места для вас, миссис Келлер, пока мы не сможем найти вам что–нибудь получше.

— Благодарю, — машинально сказала Бонни, — это замечательно.

Она потерла глаза. Хороший сон, думала она. Он поможет. А потом что? Мы просто подождем и увидим.

Если доживем до утра.

Джилл вдруг спросил:

— Бонни, тебе легко поверить в то, что сделал Хоппи? Или нет? Ты хорошо его знаешь? Ты понимаешь его?

— Я думаю, — ответила она, — в нем взыграло честолюбие. Но этого следовало ожидать. Сейчас он достиг большего, чем любой из нас, у него, как он сам говорит, длинные, длинные руки. Он прекрасно компенсировал то, чего ему недоставало. Тебе бы следовало им восхищаться.

— Да, — согласился Джилл, — пожалуй. Даже весьма.

— Если бы я только могла поверить, что он этим удовлетворится, — сказала она, — я бы так не боялась.

— О ком я сожалею, — вздохнул Джилл, — так это о Дейнджерфильде. Больной, обреченный лежать неподвижно — и слушать.

Она согласилась, но отказалась представить себе эту картину. Она могла не вынести этого.

Эди Келлер в халате и тапочках бежала по тропинке к дому Хоппи.

— Скорее, — подгонял ее Билл, — он знает о нас. Мне сообщили: мы в опасности. Если мы подберемся к нему поближе, я смогу изобразить кого–нибудь из мертвых, чтобы напугать его. Он боится мертвых. Мистер Блэйн говорит: это потому, что они для него, как отцы, много отцов и…

— Тише ты, — сказала Эди, — дай мне подумать.

Видимо, она заблудилась в темноте; она не могла найти тропинку через дубовую рощу и остановилась, тяжело дыша, пытаясь сориентироваться в тусклом свете месяца над головой.

Направо, думала она. Вниз по склону холма. Не упасть бы — Хоппи услышит шум; он может слышать на большом расстоянии почти все. Она спустилась, затаив дыхание, шаг за шагом.

— Я подготовил хорошую имитацию, — бормотал, не умолкая, Билл, — вот как это будет: когда я окажусь поблизости от него, я свяжусь с кем–нибудь из мертвых. Тебе будет немного неприятно, вроде как что–то хлюпает… но это продлится всего несколько минут, а затем они смогут говорить с ним прямо изнутри тебя, ладно? Потому что, как только он услышит…

— Ладно, — сказала Эди, — только недолго.

— Ну, тогда знаешь, что они скажут? Они скажут: «За наши безрассудства нам преподан жестокий урок. Господь содеял это, чтобы заставить нас прозреть». А знаешь, кого я изобразил? Священника, который читал проповеди, когда Хоппи был ребенком и папаша принес его в церковь на спине. Это был самый ужасный момент в жизни Хоппи, и он вспомнит его, хотя прошло столько лет. Знаешь почему? Потому что священник заставил каждого в церкви посмотреть на Хоппи. Это было жестоко, и отец Хоппи никогда больше не ходил в церковь. Вот почему Хоппи стал таким: из–за священника. И Хоппи до сих пор боится его по–настоящему, а если он услышит его голос…

— Заткнись, — сказала Эди, доведенная до отчаяния. Сейчас они были выше дома Хоппи, она видела внизу его огни. — Пожалуйста, Билл, пожалуйста.

— Но я же должен тебе объяснить, — продолжал Билл. — Когда я…

Он замолчал. Внутри ее теперь не было ничего. Она стала пустой.

— Билл, — позвала она.

Он ушел.

Перед ней в лунном свете покачивалось что–то, никогда не виденное ею; оно поднималось, подпрыгивая, и его длинные белые волосы струились за ним, как шлейф. Оно поднималось, пока не оказалось вровень с ее лицом. Маленькие слепые глаза… широко разинутый рот… все оно состояло из небольшой головы, тяжелой и круглой, похожей на бейсбольный мяч. Из его рта вырвался писк, а затем оно снова свободно поплыло вверх. Эди наблюдала, как оно все больше и больше набирало высоту, плавно поднимаясь выше деревьев, плывя в непривычной атмосфере, которой раньше оно никогда не знало.

— Билл, — сказала она, — он вынул тебя из меня. Он вытащил тебя наружу.

И ты уходишь, поняла она. Хоппи заставляет тебя.

— Вернись, — сказала она, но это теперь стало неважным, потому что он не мог жить вне ее. Она знала. Так сказал доктор Стокстилл. Биллу нельзя было рождаться, и Хоппи догадался об этом и заставил его, зная, что Билл умрет.

Ты не успеешь показать свою имитацию, поняла она. Я говорила тебе: потише, а ты не слушался. Напрягая глаза, она видела в небе — или думала, что видит, — твердый маленький объект со струящимися за ним волосами… а затем он бесшумно исчез.

Она осталась одна.

Зачем теперь продолжать? Все было кончено. Она повернулась и стала взбираться на холм, опустив голову и закрыв глаза, находя путь ощупью. Назад — домой, в свою кровать. К глазам ее подступили слезы, она чувствовала, как они бегут по щекам. Если бы ты только мог помолчать, думала она. Он бы тебя не услышал. Говорила же я тебе, говорила…

Она побрела обратно к дому.

Паря в воздухе, Билл Келлер мог немного видеть, немного слышать, ощущать, что вокруг него находятся живые существа — деревья, животные, — и плыть среди них. Он чувствовал, что на него действует сила, поднимающая его, но он вспомнил свою имитацию и изобразил ее. Его голос слабо вырвался в холодный воздух, затем он услышал его и воскликнул:

— За наши безрассудства нам преподан жестокий урок!

Его визг отдавался у него в ушах, и он с наслаждением вслушивался в него.

Сила, его поднимавшая, исчезла. Он поплыл, счастливо покачиваясь, затем начал снижаться. Он спускался все ниже и ниже и, как раз перед тем, как коснуться земли, отклонился в сторону, пока, ведомый живущим внутри него инстинктом, не повис неподвижно над домом и антенной Хоппи Харрингтона.

— Господь сделал это! — закричал он своим слабеньким голоском. — Теперь мы видим, что пришло время выступить против ядерных испытаний в атмосфере. Призываю вас всех написать письма протеста президенту Джонсону.

Он не знал, кто такой президент Джонсон. Возможно, кто–нибудь из живущих. Осмотревшись, он не увидел его; он видел только дубовые рощи, полные живых существ, да бесшумно летящую птицу с гигантским клювом и пристальными глазами. Билл взвизгнул в испуге, когда птица с коричневыми перьями бесшумно спланировала вниз, прямо на него.

Она издала смертоносный жестокий звук, в котором слышалось желание растерзать его.

— Призываю вас всех, — кричал Билл, летя в темном прохладном воздухе, — написать письма протеста!

Сверкающие глаза птицы неотрывно следили за ним, пока он и она скользили над деревьями в слабом лунном свете.

Сова настигла его и проглотила в один присест.

16

Снова он был внутри. И опять не мог ни видеть, ни слышать. На короткое время ему была дарована такая возможность, а теперь все кончилось.

Продолжая ухать, сова летела дальше.

Билли Келлер сказал ей:

— Ты можешь меня слышать?

Может быть, она могла, а может быть — нет. Ведь это была всего лишь сова, ее органы чувств отличались от органов чувств Эди. Все вокруг было совсем по–другому. Смогу ли я жить внутри тебя? — спросил он сову. Никто не знает, что я запрятан здесь… у тебя свои полеты, свои пути. Вместе с ним в сове находились останки мышей и что–то еще, шуршащее и царапающееся, достаточно большое, чтобы пытаться выжить.

Ниже, приказал он сове. Он видел деревья ее глазами; он видел так ясно, словно все было залито светом. Миллионы отдельных неподвижных объектов… но вот он заметил что–то ползущее. Объект был живым, и сова свернула к нему. Ползущее существо не слышало ни звука, ни о чем не подозревало и продолжало себе извиваться, не пытаясь спрятаться.

Мгновение — сова проглотила его и полетела дальше.

Хорошо, подумал Билл. А что дальше? Сова летает всю ночь туда–сюда, потом купается, когда идет дождь, и долго, крепко спит. Может быть, это и к лучшему? Может быть.

Он сказал:

— Фергюссон не позволяет своим служащим выпивать. Это против его религии, да?

А затем:

— Хоппи, откуда исходит свет? От Бога? Ты знаешь, как в Библии? Я хочу сказать — это правда?

Сова заухала.

— Хоппи, — сказал он изнутри совы, — прошлый раз ты говорил, что там сплошная тьма. Это действительно так? Там вовсе нет света?

Миллионы мертвых кричали в нем, требовали внимания. Он слушал, выбирал, повторял…

— Ты, грязный маленький уродец, — говорил он. — Все слушайте меня. Мы ниже уровня улицы… Ты, слабоумный осел, стой, где стоишь, стоишь… стоишь… Я поднимусь наверх и приведу сюда этих… как их… людей. Расчистите место — место для них…

Испуганная сова захлопала крыльями и поднялась выше, пытаясь избавиться от него. Но он продолжал выбирать, слушать и говорить.

— Стой, где стоишь, — повторил он. Снова показались огни дома Хоппи; сова сделала круг и вернулась, не в силах улететь. Он подчинил ее себе и подводил все ближе и ближе к дому Хоппи, направляя ее полет.

— Ты, слабоумный осел, — опять сказал он. — Стой, где стоишь.

Сова с криком снижалась, пытаясь освободиться. Он поймал ее, она сознавала это и ненавидела его.

— Президент должен прислушаться к нашим доводам, — сказал Билл, — прежде чем будет слишком поздно.

Поднатужившись, разгневанная сова сделала то единственное, что могла: отхаркнула его, и он полетел к земле, пытаясь уловить поток воздуха. Он с шумом плюхнулся в сухие листья и покатился среди зарослей, слабо взвизгивая, пока наконец не угодил в яму.

Освобожденная сова взмыла вверх и исчезла.

— Взываю к человеческому состраданию, — провозгласил он, лежа в яме. Он говорил голосом священника из далекого прошлого. — Мы сами сотворили это, мы видим перед собой результат безумия, охватившего человечество.

Лишившись совиных глаз, он стал плохо видеть. Свет, казалось, померк, и все, что он мог различить, — несколько ближайших к нему теней. Это были деревья.

Неподалеку, на фоне тусклого ночного неба, угадывались очертания дома Хоппи.

— Впусти меня, — сказал Билл, еле шевеля губами. Он перекатывался в яме, он колотился о ее стенки, покуда листья не превратились в труху. — Я хочу войти.

Какое–то животное, услышав его, на всякий случай отскочило в сторону.

— Внутрь, внутрь… — повторял Билл. — Я не могу долго оставаться снаружи, я умру. Эди, где ты?

Он не чувствовал ее рядом, он чувствовал только присутствие фокомелуса в доме.

Лучшее, что он мог сделать, — это катиться к дому.

Рано утром доктор Стокстилл подошел к покрытому толем домику Хоппи Харрингтона, чтобы в четвертый раз попытаться начать лечение Уолта Дейнджерфильда. Он сразу же заметил, что и передатчик и все огни в доме включены. Несколько озадаченный, он постучал в дверь.

Дверь открылась, и он увидел на пороге Хоппи Харрингтона, сидящего в «мобиле». Фокомелус смотрел на него странно — настороженно, как бы опасаясь чего–то.

— Хочу попытаться еще раз, — сказал Стокстилл, зная, как все это бесполезно, но тем не менее желая продолжать во что бы то ни стало. — Можно?

— Да, сэр, — ответил Хоппи. — Пожалуйста.

— Дейнджерфильд еще жив?

— Да, сэр. Если бы он умер, я знал бы. — Хоппи откатился в сторону, чтобы впустить доктора. — Пока еще он должен быть там.

— Что случилось? — спросил Стокстилл. — Ты что, всю ночь бодрствовал?

— Да, — сказал Хоппи, — я разбирался, как что работает. — Он катался на «мобиле» взад–вперед, напряженно морща лоб. — Это трудно, — пояснил он, явно занятый своими мыслями.

— Я тут подумал и решил, что идея лечения двуокисью углерода ошибочна, — говорил Стокстилл, усаживаясь перед микрофоном. — На этот раз я попробую применить метод свободных ассоциаций, если только смогу связаться с Дейнджерфильдом.

Фокомелус продолжал разъезжать по комнате; его «мобиль» ударился о край стола.

— Извините, — сказал Хоппи. — Я нечаянно. Я не хотел.

Стокстилл заметил:

— Какой–то ты другой сегодня…

— Я тот же самый. Только я — Билл Келлер, — сказал фокомелус, — а не Хоппи Харрингтон.

Правым экстензором он указал в угол:

— Хоппи там. Теперь это он.

В углу лежал сморщенный, выцветший объект длиной в несколько дюймов. Рот его был открыт, демонстрируя полное отсутствие зубов. Объект казался человекоподобным, и Стокстилл подошел, чтобы получше рассмотреть его.

— Это был я, — сказал фокомелус, — но прошлой ночью я подобрался к Хоппи достаточно близко, чтобы перейти в него. Он сильно сопротивлялся, но он боялся, и поэтому я победил. Я изображал одного мертвеца за другим. Священник доконал его.

— Вы знаете, как работает приемник? — спросил фокомелус после небольшой паузы. — Потому что я не знаю. Я пытался разобраться, но не смог. Я заставил огни светиться, включал их и выключал. Я тренировался всю ночь.

Чтобы продемонстрировать свои успехи, он подъехал к стене и с помощью ручного экстензора пощелкал выключателем.

Стокстилл, глядя на маленькую мертвую оболочку, которую он держал в руках, наконец сказал:

— Я знал, что оно не могло бы остаться в живых.

— Оно просуществовало некоторое время, — сказал фокомелус, — почти час. Неплохо, да? Правда, часть срока оно провело в сове. Я не знаю, считается ли это.

— Я… пожалуй, лучше начну вызывать Дейнджерфильда, — сказал наконец Стокстилл. — Он в любой момент может умереть.

— Конечно, — кивнул фокомелус. — Хотите, чтобы я это забрал?

Он протянул экстензор, и Стокстилл отдал ему гомункулуса.

— Меня проглотила сова, — сказал фок, — и мне это не понравилось, но глаза у нее были великолепные. Мне нравилось пользоваться ими.

— Да, — машинально подтвердил Стокстилл, — у сов исключительно хорошее зрение. Вы, должно быть, испытали интересные ощущения.

Оболочка, которую он только что держал в руках… Ему казалось — такое невозможно. И все же это было не так уж и странно… Фокомелус передвинул Билла только на несколько дюймов — вполне достаточно. Если сравнивать с тем, что он сделал с доктором Блутгельдом… Видимо, потом Хоппи потерял след, потому что Билл, освободившись из тела своей сестры, перебрался в первую попавшуюся субстанцию, затем — в другую. И наконец он нашел фока и перешел в него, вытеснив Хоппи из принадлежащего тому тела.

Это был неравноценный обмен. Хоппи Харрингтон проиграл; тело, которое ему досталось, продержалось самое большее несколько минут.

— Вы знаете, — спросил Билл Келлер, запинаясь, как будто он еще не полностью контролировал тело фока, — что Хоппи на какое–то время захватил сателлит? Все всполошились, меня разбудили посреди ночи, а я разбудил Эди. Вот почему я очутился здесь, — честно признался он, настороженно ожидая реакции доктора.

— И что же ты теперь собираешься делать? — спросил Стокстилл.

Фок ответил:

— Мне надо научиться пользоваться новым телом. Это так трудно. И еще эта гравитация… раньше я просто парил. Знаете что? Я нахожу его экстензоры просто великолепными. Я уже многое могу делать ими.

Экстензоры взметнулись, коснулись картины на стене, слегка похлопали по передатчику.

— Я должен найти Эди, — сказал фок. — Я хочу сказать ей, что со мной все в порядке. Держу пари, она думает — я мертв.

Повернувшись к микрофону, Стокстилл сказал:

— Уолтер Дейнджерфильд, это доктор Стокстилл из Вест–Марина. Вы меня слышите? Если да, ответьте. Мне бы хотелось возобновить лечение, которое мы уже пытались начать на днях.

Он подождал, затем опять повторил то же самое.

— Вам придется пробовать много раз, — сказал фокомелус, наблюдая его попытки. — Это нелегко, потому что он так слаб, что не в силах подняться с койки. Кроме того, он не понял, что произошло, когда Хоппи перехватил у него управление сателлитом.

Стокстилл кивнул в знак согласия, надавил на кнопку микрофона и начал все сначала.

— Можно мне уйти? — спросил Билл Келлер. — Можно, я пойду поищу Эди?

— Конечно, — ответил Стокстилл, нервно потирая лоб; он взял себя в руки и сказал: — Будь осторожен, может быть, тебе не удастся еще раз перейти.

— Я не хочу больше переходить, — сказал Билл. — Мне здесь нравится. Главное, что здесь никого нет, кроме меня. — Поясняя, он добавил: — Я хочу сказать, что я существую самостоятельно, а не как часть кого–то. Вообще–то я раньше переходил, но только в какое–то совсем слепое существо. Эди хитростью пересадила меня в него, и оно совершенно ничего не могло делать. На этот раз все по–другому.

Тонкое лицо фока расплылось в улыбке.

— Все равно будь осторожен, — повторил Стокстилл.

— Да, сэр, — послушно сказал фокомелус, — я попытаюсь. Мне не повезло с совой, но я не виноват. Я вовсе не хотел, чтобы меня вытошнили. Это была идея совы.

Стокстилл думал: сейчас–то у тебя появились свои собственные идеи. Я могу видеть разницу. И это очень важно. Он снова начал говорить в микрофон:

— Уолт, это доктор Стокстилл. Я все еще пытаюсь связаться с вами. Думаю, мы можем многое сделать, чтобы помочь вам решить ваши проблемы, если вы поступите, как я вам говорю. Я думаю, мы попробуем сегодня свободные ассоциации, попытаемся найти подоплеку вашего напряженного состояния. В любом случае это не причинит вам вреда. Думаю, вам стоит согласиться.

Из динамика слышались только помехи.

Это безнадежно, думал Стокстилл. Стоит ли продолжать?

Он снова нажал кнопку микрофона:

— Уолтер, тот, кто захватил власть над сателлитом, сейчас мертв. Поэтому вам не надо беспокоиться об этом. Когда вы будете достаточно сильны, я расскажу вам все более подробно. Идет? Вы согласны?

Он слушал. Снова одни статические разряды.

Фок, катавшийся взад–вперед по комнате, похожий на грузного, посаженного в коробку жука, сказал:

— Теперь, когда я выбрался наружу, я могу ходить в школу?

— Да, — прошептал Стокстилл.

— Но я уже много знаю, — сказал Билл, — я слушал вместе с Эди, когда она сидела в классе. Я не хочу возвращаться назад и повторять, я могу учиться дальше, как она. Разве не так?

Стокстилл согласился.

— Интересно, что скажет мама? — продолжал фок.

— Что? — спросил неприятно пораженный Стокстилл, не сразу поняв, кого фок имеет в виду. — Она уехала, — сказал он. — Бонни уехала с Джиллом и Макконти.

— Я знаю, что она уехала, — печально сказал Билл, — но разве она не вернется когда–нибудь?

— Может быть, и нет, — сказал Стокстилл. — Бонни — странная женщина, очень неугомонная. Не стоит на нее рассчитывать.

И лучше б ей не знать, сказал он себе. Ей было бы крайне трудно, она ведь даже не догадывалась о тебе. Знали только Эди и я. И Хоппи. И сова, усмехнулся он.

— На сегодня хватит, — вдруг сказал он. — Хватит попыток связаться с Дейнджерфильдом. Может быть, как–нибудь в другой раз.

— Я понимаю, я расстроил вас, — сказал Билл.

Стокстилл кивнул.

— Извините, — продолжал фокомелус, — я тут тренировался и не знал, что вы придете. Я не хотел вас расстраивать, все произошло внезапно, ночью — я поднялся туда и протиснулся в щель под дверью, прежде чем Хоппи догадался, а затем я был уже слишком близко от него.

Увидев выражение лица доктора, он замолчал.

— Это просто непривычно для меня, — прошептал Стокстилл, — я, конечно, знал, что ты существуешь, но все–таки…

Билл сказал гордо:

— Вы не знали, что я умею переходить?

— Нет, — ответил Стокстилл.

— Попытайтесь снова поговорить с Дейнджерфильдом, — сказал Билл, — не оставляйте попыток связаться с ним, потому что я знаю — он там. Я не расскажу вам, откуда я знаю, потому что от этого вы расстроитесь еще больше.

— Спасибо, — сказал Стокстилл. — За то, что ты не рассказываешь мне.

Он снова прижал кнопку микрофона. Фок открыл дверь и выехал на дорогу; здесь его «мобиль» остановился, и фок в нерешительности посмотрел назад.

— Ступай, поищи лучше свою сестру, — сказал Стокстилл, — я уверен, она обрадуется.

Когда он в следующий раз взглянул на дорогу, фок уже уехал. «Мобиля» не было видно.

— Уолт Дейнджерфильд, — сказал Стокстилл в микрофон, — я собираюсь сидеть здесь и пытаться связаться с вами до тех пор, пока вы не ответите или я не пойму, что вы мертвы. Я не утверждаю, что у вас нет настоящего физиологического недомогания, но я утверждаю, что частично причина его заключается в вашем психическом состоянии, которое, по общему мнению, во многих отношениях плохое. Разве вы не согласны? После того, через что вы прошли, увидев, что ваши приборы не подчиняются вам…

Далекий голос из динамика лаконично сказал:

— Ладно, Стокстилл. Давайте попробуем ваши «свободные ассоциации». Хотя бы для того, чтобы не доказывать вам путем неявки в суд, что я действительно безнадежно болен физически.

Доктор Стокстилл облегченно вздохнул:

— Наконец–то. Вы слышали меня все время?

— Да, дорогой друг, — сказал Дейнджерфильд, — я удивлялся: на сколько вас хватит. Видимо, навечно. Вы, доктора, люди настойчивые — если не сказать больше.

Откинувшись назад, Стокстилл нервно затянулся отборной сигаретой «Золотой ярлык» и сказал:

— Можете вы лечь и устроиться поудобнее?

— Я лежу, — ехидно сказал Дейнджерфильд, — и, между прочим, уже пять дней.

— И вы должны лежать неподвижно и совершенно расслабиться, — продолжал Стокстилл.

— Знаем, знаем, — сказал Дейнджерфильд. — Представьте себе, что вы лежите на поверхности соленой воды — так, да? И что, мне подробно останавливаться на кровосмесительных тенденциях раннего детства? Дайте–ка вспомнить… Доктор, я вижу мою мать, она расчесывает волосы перед трюмо. Она очень красивая… Простите, нет, я ошибся. Это сцена из фильма с Нормой Ширер. Самое позднее шоу по телевизору.

Он негромко рассмеялся.

— Ваша мать была похожа на Норму Ширер? — спросил Стокстилл. Он уже взял карандаш и бумагу и начал делать заметки.

— Больше на Бетти Грэйбл, — сказал Дейнджерфильд, — если вы такую помните. Но может быть, это было еще до вашего рождения. Я ведь стар, мне почти тысяча лет… здесь дни долгие.

— Продолжайте, — сказал Стокстилл, — говорите все, что придет в голову, не контролируйте себя.

Дейнджерфильд сказал:

— Вместо того чтобы читать вслух великую мировую классику, может быть, мне стоит свободно поассоциировать на тему моих детских грешков, а? Интересно, заинтересуется ли этим человечество так же сильно? Лично я — просто очарован.

Стокстилл не смог удержаться от смеха.

— В вас есть что–то человеческое, — одобрил Дейнджерфильд, — это уже неплохо. Очко в вашу пользу.

Он рассмеялся своим прежним, знакомым смехом.

— У нас есть что–то общее: мы оба полагаем, что наши разговоры весьма забавны.

Уязвленный, Стокстилл сказал:

— Я хочу вам помочь.

— Да бросьте вы, — ответил знакомый голос, — это я помогаю вам, доктор. И в глубине вашего бессознательного вы отлично об этом знаете. Вам ведь нужно чувствовать, что вы снова при деле, так ведь? Когда в последний раз вы испытывали это чувство? «Просто лягте и расслабьтесь, а я сделаю остальное». — Он хихикнул. — Вы понимаете, конечно, что я записываю всю чушь, которую мы с вами несем, на пленку. Я собираюсь каждую ночь прокручивать ее над Нью–Йорком — там любят всякие такие штучки.

— Пожалуйста, — сказал Стокстилл, — давайте продолжать.

— Там–та–ра–рам, — ликовал Дейнджерфильд. — Безусловно. Могу я подробно рассказать о девочке, в которую был влюблен в пятом классе? Вот когда действительно начались мои кровосмесительные фантазии. — Он помолчал секунду, затем сказал задумчиво: — Вы знаете, я не думал о Мире много лет. Лет двадцать.

— Вы водили ее на танцы или еще куда–нибудь?

— В пятом классе? — Дейнджерфильд захохотал. — Вы соображаете, что говорите? Конечно нет. Но я целовал ее…

Голос его сейчас казался не таким напряженным, более похожим на голос прежнего Дейнджерфильда.

— М–да, оказывается, я не забыл этого…

На мгновение статические разряды заглушили его.

— …и тогда, — рассказывал Дейнджерфильд, когда Стокстилл опять смог услышать его, — Арнольд Клейн стукнул меня по башке, а я врезал ему в ответ, и это было именно то, чего он заслуживал. Вы внимательно слушаете? Интересно, сколько сотен моих алчных слушателей услышали это; я вижу, как зажигаются лампочки на приборной панели — со мной пытаются связаться на многих частотах. Подождите, док, я должен ответить на несколько вызовов. Кто знает, может быть, некоторые из них — от других психоаналитиков, получше вас. — Он добавил, отключаясь: — И сдерут они с меня меньше…

Наступило молчание. Затем Дейнджерфильд включился снова.

— Они просто сказали мне, что я поступил совершенно правильно, треснув Арнольда Клейна по башке, — весело сообщил он. — Счет в мою пользу: четыре голоса против одного. Продолжать?

— Да, пожалуйста, — сказал Стокстилл, делая заметки.

— Ну, — сказал Дейнджерфильд, — а затем появилась Дженни Линдхарт. Это было уже в шестом классе…

Сателлит приблизился; голос Дейнджерфильда звучал сейчас громко и ясно. Или, может быть, дело было в высоком качестве оборудования Хоппи Харрингтона. Доктор Стокстилл откинулся на спинку стула, курил и слушал, а голос все усиливался, пока не начал отдаваться по комнате гулким эхом.

Сколько раз, думал доктор, Хоппи сидел здесь, принимая сателлит. Строя планы, готовясь к своему великому дню. И вот всему этому пришел конец. Забрал ли с собой фокомелус — Билл Келлер — высохшую маленькую оболочку? Или она все еще валяется где–то поблизости?

Стокстилл не стал оглядываться. Он полностью сосредоточился на голосе, который звучал сейчас так мощно. Он заставил себя не отвлекаться ни на что другое.

В чужой мягкой постели, в незнакомой комнате лежала, еще не совсем проснувшись, Бонни Келлер. Рассеянный желтый свет, без сомнения исходящий от утреннего солнца, заливал комнату, а над кроватью склонился, протягивая к ней руки, человек, которого она знала.

Это был Эндрю Джилл, и на мгновение она вообразила — позволила себе вообразить, — что перенеслась на семь лет назад, в самый день Катастрофы.

— Привет, — прошептала она, обняв его. — Перестань, — сказала она ему почти сразу, — ты меня раздавишь, и вообще ты небритый. Что за поведение?

Она оттолкнула его и села.

— Только не волнуйся, — сказал Джилл, откинув одеяло, взял ее на руки и понес через комнату к дверям.

— Куда это мы собираемся? — спросила она. — В Лос–Анджелес? И ты всю дорогу понесешь меня на руках?

— Мы собираемся кое–кого послушать, — ответил он, распахивая дверь плечом и пронося ее через маленький холл с низким потолком.

— Кого? — настаивала она. — Эй, я же раздета!

На ней было только нижнее белье, в котором она спала.

Она увидела гостиную и столпившихся около приемника Стюарта Макконти, чету Харди и нескольких мужчин, которые, видимо, работали у мистера Харди. На всех лицах читалась неприкрытая детская радость.

Из динамика доносился тот же голос, который они слышали ночью. Или не тот? Она слушала, сидя на коленях у Эндрю Джилла.

— …И тогда Дженни Линдхарт сказала мне, — гремел голос, — что я, по ее мнению, похож на большого пуделя. Думаю, именно так и выглядела стрижка, которую сотворила мне старшая сестра. Я действительно походил на большого пуделя. Ее слова нельзя считать оскорблением, скорее, наблюдением. Это показывало, что она кое–что знала обо мне. Но также и то, что отдельные изменения к лучшему не были замечены ею вовсе.

Дейнджерфильд помолчал, как бы ожидая ответа.

— С кем он говорит? — спросила Бонни, все еще одурманенная сном и еще не вполне проснувшись. И вдруг она поняла, что все это значит.

— Он жив, — прошептала она. — Хоппи ушел. Черт возьми! — сказала она громко. — Кто–нибудь расскажет мне наконец, что произошло?

Она соскользнула с колен Эндрю и стояла, дрожа от холодного утреннего воздуха.

Элла Харди начала рассказывать:

— Мы сами не знаем. Он, видимо, снова вышел ночью в эфир. Мы не выключали радио, поэтому и смогли услышать его, несмотря на то что это необычное время для передачи.

— Кажется, он говорит с доктором, — добавил мистер Харди. — Возможно, с психиатром, который его лечит.

— Господи! — сказала Бонни, вдвойне изумленная. — Это невозможно. Его подвергают психоанализу!..

Но она думала: где Хоппи? он уступил? Неужели напряжение, вызванное совершенными действиями, оказалось для него непосильным? Значит ли это, что и его силы ограниченны, как у любого другого живого существа?

Продолжая слушать, она быстро вернулась в свою комнату, чтобы одеться. Никто не заметил ее ухода, все были слишком поглощены передачей.

Только подумайте, сказала она себе, старый добрый психоаналитик смог ему помочь. Невероятно забавно. Застегивая блузку, она дрожала от холода и веселого возбуждения одновременно. Дейнджерфильд, лежащий на кушетке в сателлите, бормочущий о своем детстве… О боже, подумала она и поспешила назад в гостиную, чтобы ничего не упустить.

Эндрю перехватил ее в холле.

— Помехи, — сказал он. — Ничего не слышно.

— Почему? — Она испугалась, веселья как не бывало.

— Нам повезло, что мы вообще его поймали. Но я думаю, что с ним все в порядке.

— Ох, — сказала она. — Я так боюсь. А вдруг опять что–нибудь случилось?

Эндрю сказал:

— С ним все хорошо. — Он положил свои большие руки ей на плечи. — Ты же сама слышала, какой у него был голос.

— Этот психоаналитик, — сказала она. — Он заслуживает медали первой степени за героизм.

— Да, — мрачно согласился он. — Психоаналитик — герой, заслуживает самой высокой награды. Ты абсолютно права.

Он помолчал, все еще держа ее за плечи, но уже на некотором расстоянии от себя.

— Извини за то, что я грубо разбудил тебя и вытащил из постели, но я знал, что ты сама захочешь услышать Дейнджерфильда.

— Да, — согласилась она.

— Ты все еще настаиваешь, чтобы мы уехали подальше? К самому Лос–Анджелесу?

— Ну… — сказала она, — у тебя ведь здесь дела. Мы можем задержаться ненадолго. Посмотрим, как будет чувствовать себя Дейнджерфильд.

Она все еще боялась, все еще беспокоилась из–за Хоппи.

Эндрю сказал:

— Никто никогда не может быть абсолютно уверен ни в чем. Это–то и делает жизнь проблемой, не так ли? Посмотрим правде в глаза: Дейнджерфильд смертен. Когда–нибудь он должен будет умереть в любом случае.

Он посмотрел на нее.

— Но не сейчас, — ответила она. — Если это произойдет позднее, через несколько лет, я смогу выдержать.

Она держала его за руки, а затем наклонилась вперед и поцеловала. Время, думала она. Любовь, которую мы испытывали друг к другу в прошлом, наша любовь к Дейнджерфильду сейчас и в будущем… Плохо только, что это бессильное чувство; жаль, что оно не может автоматически подлечить его и звучать в нас далее — это чувство, которое мы питаем друг к другу — и к нему.

— Помнишь день Катастрофы? — спросил Эндрю.

— Конечно, — ответила она.

— Какие–нибудь новые мысли об этом?

Бонни сказала:

— Я решила, что я тебя люблю.

Она резко отодвинулась от него, покраснев из–за того, что произнесла такое вслух.

— Хорошенькое дельце, — прошептала она. — Я увлеклась; пожалуйста, извини меня, мне надо прийти в себя.

— Но ты подразумевала именно это, — понимающе сказал он.

— Да, — согласилась она.

Эндрю сказал:

— Я несколько староват…

— Мы все не молоды, — ответила она, — я поскрипываю, когда встаю… Разве ты не заметил?

— Ты останешься молодой, — сказал он, — до тех пор, пока у тебя будут такие зубы, как сейчас. — Он посмотрел на нее смущенно. — Я толком не знаю, что сказать тебе, Бонни. Я чувствую, что здесь у нас затеваются большие дела, по крайней мере надеюсь. С моей стороны низко привезти тебя сюда и втравить в дело с механизацией моей фабрики. Это… — Он сделал выразительный жест. — Глупо?

— Это прекрасно, — ответила она.

Войдя в холл, миссис Харди объявила:

— Мы поймали его снова, только на минутку, и он все еще говорит о своем детстве. Должна предупредить, что мы теперь не услышим его снова до обычного времени, до четырех пополудни, поэтому как насчет завтрака? У нас есть три яйца, можно разделить их на всех; мой муж ухитрился раздобыть их у торговца на прошлой неделе.

— Яйца, — повторил Эндрю Джилл. — Какие? Куриные?

— Большие и коричневые, — ответила миссис Харди, — я посчитала их куриными, но нельзя быть уверенными, пока мы не попробуем их.

Бонни сказала:

— Звучит впечатляюще, — и почувствовала, как она проголодалась. — Думаю, что нам следует заплатить за них; вы и так столько сделали для нас — и кров, и обед прошлой ночью.

Неслыханно в наши дни, думала она. И конечно, это было совсем не то, что она ожидала встретить в городе.

— Мы теперь компаньоны, — сказала миссис Харди. — Все, что у нас есть, мы ведь должны будем сложить вместе, не так ли?

— Но мне нечего вложить… — Бонни вдруг остро почувствовала это и понурилась. Я могу только брать, подумала она. Не отдавать.

Однако они, казалось, не были с ней согласны. Миссис Харди взяла ее за руку и повела на кухню.

— Вы можете помогать готовить, — объяснила она. — У нас есть и картошка, вы можете ее почистить. Мы готовим завтрак для наших работников и всегда едим вместе. Это дешевле, да у них и кухонь нет, они живут в комнатах: Стюарт и другие. Мы должны заботиться о них.

Какие славные люди, думала Бонни. Итак, это и есть город, которого мы избегали все эти годы. Мы слышали жуткие истории, будто город — это только руины с грабителями, обитающими в них, людьми без чести и совести, смутьянами и ворами, отбросами того, что перестало существовать… а мы этого избегали и до войны. Уже тогда мы стали чересчур боязливыми, чтобы жить здесь.

Войдя в кухню, она услышала Стюарта Макконти, рассказывавшего Дину Харди:

— …И кроме того, эта крыса играла на носовой флейте… — Он замолк, увидев Бонни. — Анекдот из здешней жизни, — извинился он. — Может шокировать вас, потому что касается животного–мутанта, а многие находят это неприятным.

— Расскажите мне, — сказала Бонни. — Расскажите мне о крысе, которая играла на носовой флейте.

— Можно было бы скрестить двух мутантов, — начал объяснять Стюарт, ставя на плиту воду для эрзац–кофе. Он повозился с кофейником и, удовлетворенный, снова оперся спиной на теплую стенку дровяной печки, засунув руки в карманы. — Как бы там ни было, тот ветеран говорил, будто бы она также имела примитивную систему счета, но, по–моему, это невероятно.

Он насупился.

— Для меня — вполне вероятно, — сказала Бонни.

— Мы могли бы использовать такую крысу для работы здесь, — сказал мистер Харди. — Нам понадобится хороший счетовод, если мы расширим наш бизнес, как намереваемся.

Снаружи по авеню Сан–Пабло начали двигаться машины, запряженные лошадьми. Бонни слышала отрывистый стук копыт и другие шумы. Она подошла к окну, чтобы посмотреть. Велосипеды… Громадный грузовик на дровяном топливе… И множество пешеходов.

Из–под стенки лачуги выбралось какое–то коричневое животное и, опасливо озираясь, пересекло открытое пространство, чтобы нырнуть под крыльцо дома в дальнем конце улицы. Через мгновение оно вернулось, на этот раз за ним следовало второе животное. Оба они были коротконогие и приземистые, возможно, мутировавшие бульдоги. Второе животное с усилием волокло громоздкую, похожую на санки, платформу, нагруженную разными полезными вещами, в основном съедобными. Платформа скользила и тряслась по неровной панели на примитивных полозьях за двумя бульдогообразными животными, спешащими скорее добраться до безопасного места.

Стоя у окна, Бонни внимательно наблюдала за улицей, но коричневые животные больше не появлялись. Она была уже готова отвернуться, когда увидела краем глаза еще нечто, начавшее свою трудовую деятельность. Круглый металлический корпус, вымазанный грязью, с прилипшими к нему листьями и ветками появился в поле зрения, замер и вытянул две тонкие антенны, дрожащие в свете утреннего солнца.

Что это? — изумленно думала Бонни. И затем поняла, что видит гомеостатическую ловушку Харди в действии.

Доброй охоты! — пожелала она.

Ловушка постояла немного, произвела разведку по всем направлениям, помешкала и наконец уверенно взяла след бульдогоподобных животных. Она исчезла за стеной ближайшего дома, важная, полная собственного достоинства, двигающаяся гораздо медленнее тех, за кем она гналась. Бонни не могла сдержать улыбку.

Трудовой день начался. Весь город, все вокруг нее пробуждалось для обычной жизни.

Порог между мирами

1

В кабинет Херба Лэкмора вошла молодая пара — черноволосые, смуглые; судя по всему, мексиканцы или пуэрториканцы. Оба явно нервничали.

— Сэр, мы хотим, чтобы нас усыпили, — тихо сказал парень. — Хотим стать гибами.

Лэкмор встал из–за стола и подошел к стойке. Цветных он не любил — ему казалось, что с каждым месяцем в оклендский филиал Департамента общественного благосостояния их приходит все больше. Однако все же обратился к ним нарочито вежливым тоном, рассчитанным на то, чтобы вызвать доверие у клиентов.

— Вы хорошо все обдумали, ребята? Это серьезный шаг — вы можете выпасть из жизни лет на сто. С профессионалами советовались?

Парень сглотнул слюну и, глядя на жену, пробормотал:

— Нет, сэр. Мы сами все решили. Ни она, ни я не можем трудоустроиться, и нас наверняка скоро вышвырнут из общежития. Машины у нас нет, а без нее никуда, даже работу непонятно как искать.

Парню было лет восемнадцать, и Лэкмор отметил, что штаны и куртка на нем армейские. Девушка — невысокая, с длинными волосами, глаза черные, блестящие, а личико почти детское, кукольное, — не отводила взгляда от мужа.

— Я жду ребенка! — неожиданно выпалила она.

— Черт бы вас побрал! — не сдержался Лэкмор. — Убирайтесь отсюда немедленно!

Виновато понурив головы, парень и его жена двинулись к двери, намереваясь выйти на оживленную в это раннее утро улицу центра Окленда.

— Обратитесь к консультанту по абортам! — раздраженно крикнул им вслед Лэкмор.

У него не было никакого желания им помогать, но кому–то ведь все равно придется, учитывая переплет, в который они угодили: судя по всему, живут эти ребятки на государственную военную пенсию, а беременность девушки означает автоматическое лишение денежных поступлений.

— А как нам найти консультанта по абортам, сэр? — спросил парень, смущенно теребя рукав помятой куртки.

Опять это невежество темнокожих, против которого бессильны даже постоянные образовательные акции, организуемые правительством. Ничего удивительного в том, что женщины цветных чересчур часто беременеют.

— Открой телефонную книгу, — посоветовал Лэкмор, — на слове «аборт» или «терапия». Потом поищи подраздел «консультации». Понятно?

— Да, сэр, спасибо, — кивнул парень.

— Читать хоть умеешь?

— Да, я ходил в школу до тринадцати лет, — с гордостью ответил парень, и черные глаза заблестели.

Лэкмор вернулся к чтению гомеогазеты — больше он не собирался зря терять время. Ясно, этой парочке очень хочется, чтобы их усыпили. Они лежали бы, законсервированные, в государственном хранилище год за годом, до тех пор пока… Вот только изменится ли когда–нибудь ситуация на рынке труда? Лэкмор очень в этом сомневался, он прожил достаточно долго, чтобы трезво оценивать реальное положение дел, — ему было уже девяносто пять, он принадлежал к сообществу «джерри», представителей старого поколения. Он усыпил уже тысячи людей, большинство из которых были так же молоды, как эта пара, и… тоже темнокожие.

Дверь захлопнулась. Парень с девушкой исчезли столь же тихо, как и появились.

Вздохнув, Лэкмор снова взялся за статью о бракоразводном процессе Лэртона Д. Сэндса–младшего. На данный момент это было самым сенсационным событием. Как обычно, он начал жадно глотать текст слово за словом.

День начался для Дариуса Петеля с видеофонных звонков — раздраженные клиенты спрашивали, почему их джиффи–скатлеры еще не отремонтированы. Как всегда, Петель успокаивал собеседников, надеясь, что Эриксон уже явился на работу в ремонтную мастерскую фирмы «Джиффи–скатлеры Петеля, продажа и сервис».

Закончив разговоры по телефону, Петель занялся чтением последнего номера «Делового вестника». Он всегда старался быть в курсе экономических новостей и полагал, что эта привычка, наряду с солидным возрастом и немалым состоянием, дает ему право смотреть на подчиненных несколько свысока.

— Что нового? — спросил продавец Стюарт Хэдли, появившись в дверях с магнитной шваброй в руках.

Петель в ответ прочитал заголовок:

ПОСЛЕДСТВИЯ ДЛЯ НАЦИОНАЛЬНОГО БИЗНЕС–СООБЩЕСТВА ПРИ ЧЕРНОМ ПРЕЗИДЕНТЕ

Дальше следовало трехмерное изображение Джеймса Брискина. Петель нажал кнопку, и изображение ожило. Кандидат Брискин улыбнулся. Прикрытые усами губы негра дрогнули, и над его головой появился пузырь, заполненный словами, которые он произносил:

«Моей первой задачей станет поиск разумного решения проблемы миллионов усыпленных».

— И выброс всех гибов до единого на рынок труда, — со злостью пробормотал Петель, отпуская кнопку. — Если он действительно этого добьется, нация обречена.

Но это было неизбежно. Рано или поздно должно было наступить время черного президента. Ведь после событий 1993 года цветных стало больше, чем белых.

Петель мрачно перелистал несколько страниц гомеогазеты, желая ознакомиться с последними подробностями скандальной истории Лэртона Сэндса, которые вполне могли бы поправить его настроение, подпорченное известиями из мира политики. Речь шла о сенсационном бракоразводном процессе знаменитого трансплантолога с его не менее знаменитой женой Майрой, консультантом по абортам. Начали всплывать всевозможные пикантные подробности, причем обе стороны обвиняли друг друга. Судя по тому, что писали гомеогазеты, у доктора Сэндса появилась любовница, в связи с чем Майра покинула дом, и правильно сделала. Петель подумал, что теперь все это выглядит совсем иначе, чем во времена его молодости, то есть в последние годы двадцатого века. На дворе как–никак 2080 год, и уровень морали, как общественной, так и личной, существенно упал.

«Зачем доктору Сэндсу потребовалась любовница, — думал Петель, — если каждый день над его головой пролетает спутник «Золотые врата наслаждений»? Говорят, там можно выбрать любую из пяти тысяч девушек…»

Сам Петель никогда не бывал на спутнике Фисбы Ольт. Как большинство людей его возраста, он не одобрял подобные развлечения, считая это слишком радикальным решением проблемы перенаселения. В семьдесят втором представители старшего поколения добились повторного рассмотрения этого вопроса, завалив Конгресс письмами и телеграммами. Но представленный проект закона поддержки не получил… Вероятно, считал Петель, так случилось потому, что большинство конгрессменов сами были не прочь прокатиться на реактивном такси на спутник.

— Если мы, белые, будем держаться вместе… — начал Хэдли.

— Послушай, — прервал его Петель, — те времена уже прошли. Если Брискин знает, что делать с гибами, пусть получает власть. Я лично спать по ночам не могу, думая о всех этих людях, а ведь многие из них еще почти дети, и вот они годами лежат в государственных хранилищах. Только представь себе, сколько талантов пропадает впустую. Это чистой воды… бюрократия! Лишь непомерно раздутое социалистическое правительство могло додуматься до подобного решения. — Он сурово посмотрел на продавца. — Если бы я не обеспечил тебя работой, даже ты мог бы…

— Но я же белый, — тихо проговорил Хэдли.

Продолжая читать гомеогазету, Петель узнал, что в 2079 году спутник Фисбы Ольт заработал миллиард американских долларов. «Неплохо, — подумал он. — Солидный бизнес». Взгляд его упал на изображение Фисбы — платиновой блондинки с небольшим высоким бюстом. Выглядела она потрясающе, как с эстетической, так и с эротической точки зрения. На картинке Фисба подавала гостям текилу с лаймом, что являлось дополнительным стимулом, поскольку текила, получаемая из мескалинового кактуса, давно была запрещена на самой Земле.

Петель нажал кнопку под изображением, и в глазах Фисбы тут же вспыхнули искорки. Она повернула голову, и ее тугой бюст медленно качнулся. В пузыре над головой красавицы возникли слова:

«Проблемы в личной жизни, мистер американский бизнесмен? Сделай то, что рекомендуют многие врачи, — посети мои «Золотые врата»!»

Как оказалось, это была обычная реклама — ноль информации.

— Прошу прощения.

В магазин вошел посетитель. Хэдли двинулся ему навстречу.

«О господи! Неужели скатлер Сэндса еще не починили?» — подумал Петель, узнав клиента, и поднялся с кресла, зная, что только он и никто другой сумеет успокоить доктора Лэртона Сэндса, который из–за семейных проблем стал в последнее время чересчур требователен и вспыльчив.

— Слушаю вас, доктор, — сказал Петель, подходя к клиенту. — Чем могу помочь?

Можно подумать, он сам этого не знал. У доктора Сэндса хватало заморочек: ему нужно было как–то избавиться от Майры, сохранив при этом любовницу, Кэлли Вэйл, — и джиффи–скатлер был ему крайне необходим. От этого клиента нельзя было просто так отделаться.

Задумчиво теребя пышные усы, кандидат в президенты Джим Брискин неуверенно сказал:

— Похоже, мы зашли в тупик, Сол. Мне следовало бы тебя уволить. Ты пытаешься представить доводы цветных, хотя прекрасно знаешь, что я двадцать лет играл по правилам белых. Честно говоря, мне кажется, что нам повезет больше, если будем искать поддержки у белых, а не у темнокожих. К ним я давно привык и знаю, как с ними обращаться.

— Ошибаешься, Джим, — ответил Солсбери Хайм, руководитель предвыборной кампании Брискина. — Послушай меня внимательно. Те, к кому ты будешь обращаться, — это какой–нибудь до смерти напуганный цветной и его жена. Единственная перспектива для них — стать гибами в одном из государственных хранилищ. Они хотят, чтобы их «законсервировали». В тебе эти люди видят…

— Но я чувствую себя виноватым.

— Почему? — спросил Сол Хайм.

— Потому что я фальшивка. Я не могу закрыть хранилища Департамента общественного благосостояния, и ты прекрасно это знаешь. Я дал слово, и с тех пор из кожи вон лезу, пытаясь что–нибудь в этом направлении придумать. Но пока все бесполезно. — Он посмотрел на часы; до выступления оставалось пятнадцать минут. — Ты читал речь, которую написал для меня Фил Дэнвил?

Он полез в туго набитый карман пиджака.

— Дэнвил? — поморщился Хайм. — Я думал, ты от него избавился. Покажи. — Схватив сложенные страницы, он начал их просматривать. — Дэнвил — кретин. Смотри!

Он помахал страницей перед носом Брискина.

— По его словам, ты намерен запретить сообщение между Штатами и спутником Фисбы. Это же безумие! Если «Золотые врата» будут закрыты, рождаемость подскочит до прежнего уровня. И что тогда? Как Дэнвил собирается решать эту проблему?

— «Золотые врата» аморальны, — помолчав, ответил Брискин.

— Ясное дело, — фыркнул Хайм. — А звери должны носить штаны.

— Нужно придумать что–нибудь более пристойное, чем этот спутник.

Хайм снова углубился в чтение текста речи.

— Он хочет, чтобы ты поддержал допотопную, полностью себя дискредитировавшую технологию орошения планет Бруно Мини. — Он бросил бумаги Джиму Брискину на колени. — Что же ты, в конце концов, собираешься делать? Если выскажешься за возвращение уже испробованного двадцать лет назад и вскоре отвергнутого плана колонизации других планет и предложишь закрыть «Золотые врата», то, несомненно, добьешься популярности. Вопрос лишь в том у кого. Скажи мне, пожалуйста, к кому ты будешь обращаться со своей программой?

Он ждал ответа. Брискин молчал.

— Знаешь, что я думаю? — вновь заговорил Хайм. — Для тебя это просто благовидный предлог сдаться, послать все к черту. Таким образом ты хочешь избежать ответственности. Ты уже пытался сделать это на съезде, выступив с безумной пораженческой речью. Твои странности приводят всех в замешательство. К счастью, кандидатура Джима Брискина уже выдвинута, и съезд не может ее отозвать.

— В той речи я выразил свои искренние убеждения, — сказал Брискин.

— Что? Ты и впрямь считаешь, что общество обречено из–за перенаселения? В самый раз для первого в истории цветного президента! — Хайм встал и подошел к окну, глядя на центр Филадельфии, на садящиеся реактивные вертолеты, на потоки автомобилей и толпы пешеходов, появляющихся из дверей небоскребов и исчезающих в них. — Мне кажется, — негромко сказал он, — ты чувствуешь, что общество обречено, поскольку выдвинуло кандидатом негра и, возможно, выберет его своим президентом. Таким образом ты сам себя принижаешь.

— Нет, — ответил Брискин, вытянутое лицо которого оставалось невозмутимым.

— Я скажу, о чем будет твоя сегодняшняя речь, — проговорил Хайм, продолжая стоять спиной к Брискину. — Сперва ты еще раз опишешь свои отношения с Фрэнком Вудбайном, поскольку люди обожают исследователей космоса. Вудбайн — настоящий герой, не то что ты или этот, как там его, — твой соперник. Представитель КДП.

— Уильям Шварц.

Хайм выразительно кивнул.

— Именно. А потом, когда ты наговоришь всякой чуши про Вудбайна и мы покажем несколько фотографий с вами двоими на разных планетах, последует анекдот про доктора Сэндса.

— Нет, — возразил Брискин.

— Почему? Он что, священная корова? Его и тронуть нельзя?

Джим Брискин ответил, тщательно подбирая слова:

— Сэндс — прекрасный врач, и средства массовой информации не должны его высмеивать, как это происходит сейчас.

— Наверняка он спас твоего брата, найдя для него в последний момент новенькую печень. Или спас твою мать, когда уже…

— Сэндс спас сотни, тысячи людей. В том числе множество цветных, независимо от того, могли они заплатить или нет. — Помолчав, Брискин добавил: — Я знаком и с его женой Майрой, которая мне не слишком понравилась. Имел с ней дело много лет назад; одна девушка забеременела от меня, и нам требовалась помощь консультанта по абортам.

— Великолепно! — неожиданно воскликнул Хайм. — Мы можем это использовать. Девушка забеременела от тебя. Мы скажем об этом, когда тебе будут задавать вопросы борцы за бесплодие. Сразу видно, что ты предусмотрительный человек, Джим. — Хайм хлопнул рукой по лбу. — Всегда думаешь наперед.

— Осталось пять минут, — заметил Брискин.

Собрав страницы с написанной Филом Дэнвилом речью, он запихнул их в карман пиджака. Брискин до сих пор даже в жару носил темный костюм, который вместе с огненно–рыжим париком был его визитной карточкой еще в те времена, когда он изображал клоуна в телевизионных новостях.

— Если произнесешь эту речь, твоя политическая карьера закончена, — заявил Хайм. — А если…

Он не договорил. Дверь открылась, и на пороге появилась жена Хайма, Патриция.

— Прошу прощения, если помешала, — сказала она, — но ваши крики превосходно слышны снаружи.

Хайм бросил взгляд на огромный зал за спиной жены, заполненный девочками–подростками — поклонницами Брискина, юными добровольцами, прибывшими со всех концов страны, чтобы поддержать кандидата от Либерально–республиканской партии.

— Извини, — пробормотал Хайм.

Пэт вошла в комнату и закрыла за собой дверь.

— Думаю, Джим прав.

Невысокая, с изящными формами — когда–то она была танцовщицей, — Пэт села в кресло и закурила.

— Если Джим будет выглядеть наивным, это пойдет ему только на пользу. — Она выпустила из бледных губ клуб серого дыма. — За ним до сих пор тянется репутация циника — в то время как он должен стать вторым Уэнделлом Уилки.

— Уилки проиграл, — заметил Хайм.

— И Джим может проиграть, — сказала Пэт, тряхнув головой, чтобы откинуть длинные волосы с глаз. — А в следующий раз выиграет. Суть в том, чтобы он представил себя ранимой и простодушной личностью, которая готова взвалить на свои плечи все страдания этого мира лишь потому, что такой уж он человек. Он ничего не может с этим поделать — и вынужден страдать. Понимаешь?

— Любительщина, — недовольно поморщившись, подытожил Хайм.

Шли секунды, камеры бездействовали, но стояли наготове. Наконец подошло время выступления. Джим Брискин сел за столик, из–за которого всегда обращался к публике. Перед ним на расстоянии вытянутой руки лежал лист с речью Фила Дэнвила. Погруженный в задумчивость, он ждал, когда телеоператоры подготовятся к записи.

Речь должна была передаваться на спутниковую ретрансляционную станцию Либерально–республиканской партии, а оттуда многократно транслироваться по всей стране. Вряд ли консервативным демократам удастся заглушить передачу — слишком силен был сигнал спутника ЛРП. Речь должна была достичь цели, несмотря на Закон Томпкина, позволявший глушить политические передачи. Одновременно будет глушиться и выступление Шварца — планировалось, что обе речи прозвучат в одно и то же время.

Напротив Брискина сидела Патриция Хайм. В операторской Джим заметил Сола, вместе с инженерами занятого проверкой качества записи.

Вдали от всех, в углу, сидел Фил Дэнвил. Никто с ним не разговаривал; в студию заходили разные люди, полностью игнорируя присутствие автора речи.

Техник кивнул Джиму, давая знак, что пора начинать.

— В наше время, — сказал в камеру Джим, — стало весьма популярным высмеивать старые планы колонизации планет. Как люди могли быть столь неразумны, пытаясь жить в совершенно нечеловеческих условиях… в мире, никогда не предназначавшемся для гомо сапиенс? В течение десятков лет они старались приспособить чуждую среду обитания к своим потребностям и… естественно, потерпели фиаско. — Он говорил медленно, взвешивая каждое слово, поскольку знал, что внимание слушателей сосредоточено на нем, и решил это использовать. — Так что теперь мы ищем готовую для нас планету, вторую Венеру, то есть планету, какой Венера никогда не была. Такую, какой мы надеялись ее увидеть, — покрытую буйной растительностью, влажную и зеленую. Словом, рай, который только нас и ждет.

Патриция Хайм задумчиво курила сигару «Эль Продукто Альто», ни на мгновение не спуская глаз с выступающего.

— Что ж, — продолжал Джим Брискин, — мы никогда ничего подобного не найдем. А даже если и найдем, то будет уже поздно — планета окажется слишком маленькой и слишком далекой. Вторую Венеру нам придется создавать самим. Можно смеяться до упаду над Бруно Мини, но факт остается фактом: он прав.

Сол Хайм с тоской наблюдал из операторской за Брискином. Надо же, все–таки Джим это сделал. Поддержал давно заброшенный проект Бруно Мини по преобразованию среды на других планетах. Безумие вернулось.

Камера отключилась.

Повернув голову, Джим Брискин перехватил взгляд Сола Хайма. Передача была прервана по распоряжению Сола.

— Не собираешься дать мне договорить? — спросил Джим.

— Нет, черт побери! — загремел в громкоговорителях голос Сола.

— Ты должен, он же кандидат, — бросила Пэт, вставая. — Если он сам хочет с собой покончить…

— Если ты снова его отключишь, — хрипло проговорил Дэнвил, тоже вставая, — я обо всем расскажу публично. Расскажу, что ты им пользуешься как марионеткой!

Он решительно направился к выходу. В серьезности его намерений можно было не сомневаться.

— Лучше включи, Сол. Они правы — ты должен позволить мне говорить, — вмешался Брискин. Он не чувствовал злости, лишь раздражение. Ему хотелось только одного — закончить свою речь. — Ну же, Сол, — тихо сказал он. — Я жду.

В операторской члены партии начали совещаться с Солом Хаймом.

— Он сдастся, — сказала Пэт Джиму Брискину. — Я знаю Сола.

Лицо ее не выражало никаких эмоций. Ситуация Патриции не нравилась, но она старалась этого не показывать.

— Ты права, — кивнул Джим.

— Но ты просмотришь запись, Джим? — спросила она. — Ради Сола. Чтобы быть уверенным, что ты сказал именно то, что хотел.

— Само собой, — ответил Джим. Он все равно собирался это сделать.

Из громкоговорителя раздался голос Сола Хайма:

— Черт бы тебя побрал, черномазый!

Джим Брискин, скрестив руки на груди, улыбался.

Красный огонек главной камеры вспыхнул снова.

2

После выступления пресс–секретарь Дороти Гилл поймала своего шефа в коридоре.

— Мистер Брискин, вы меня вчера просили выяснить, жив ли еще Бруно Мини. Так вот, он жив. — Мисс Гилл заглянула в блокнот. — Бруно Мини занимается закупками сухофруктов в Сакраменто. Похоже, он забросил свою деятельность по орошению планет, но не исключено, что ваша речь побудит его вернуться на прежнее поприще.

— Не уверен, — сказал Брискин. — Ему может не понравиться, что какой–то цветной подхватил и распространяет его идеи. Спасибо, Дороти.

К Брискину подошел Сол Хайм, качая головой.

— Джим, у тебя нет ни капли политического чутья.

— Возможно, — пожал плечами Брискин.

Настроение у него было ниже среднего, но, так или иначе, речь была записана, и ее сейчас передавали на спутник ЛРП. Сам Брискин ознакомился с записью довольно поверхностно.

— Я слышал, что говорила Дотти, — сказал Сол. — Теперь станет известно, кто такой на самом деле Мини, и это добавит нам проблем. Кстати, как ты насчет того, чтобы выпить?

— Согласен, — ответил Джим.

— Можно мне с вами? — спросила Патриция, подходя к мужу.

— Само собой, — кивнул Сол, обнимая жену. — Отменная выпивка с чудесными освежающими пузырьками. Как раз то, что любят женщины.

Выйдя на улицу, они увидели двух пикетчиков с транспарантами, на которых было написано:

ОСТАВИМ БЕЛЫЙ ДОМ БЕЛЫМ! СОХРАНИМ ЧИСТОТУ АМЕРИКИ!

С минуту пикетчики, оба белые, таращились на кандидата в президенты и его свиту, а те, в свою очередь, наблюдали за пикетчиками. Никто не произнес ни слова. Репортеры щелкали камерами, запечатлевая немую сцену. Потом Сол и Патриция, а за ними и Джим Брискин двинулись дальше. Пикетчики остались позади.

— Подонки, — подытожила Пэт, когда они уселись за столиком коктейль–бара напротив телестудии.

— Такое уж у них призвание, — сказал Джим Брискин. — Видимо, Бог их создал именно с этой целью.

Подобные демонстрации его не слишком волновали. В той или иной форме они являлись неотъемлемой частью его жизни с тех пор, как он себя помнил.

— Шварц ведь согласился не касаться во время выборов вопросов религии и расы, — не уступала Пэт.

— Билл Шварц — да, — ответил Джим Брискин. — Но Верн Энджел — нет. И это он возглавляет Движение за чистоту, а не Консервативно–демократическую партию США.

— Мне прекрасно известно, что КДП платит немалые деньги, чтобы поддерживать чистовиков на плаву, — пробормотал Сол. — Иначе они бы и дня не протянули.

— Не согласен, — возразил Брискин. — На мой взгляд, в любой момент может возникнуть враждебно настроенная организация, вроде чистовиков, и всегда найдутся люди, которые ее поддержат.

Лозунг чистовиков был вполне конкретным — они не хотели черного президента. И это было их право — одни поддерживали их требования, другие нет. Вполне естественная ситуация. «Зачем притворяться, будто расовой проблемы не существует? — спрашивал себя Брискин. — Существует, конечно. Я негр. Верн Энджел прав». Оставался вопрос, насколько большой процент электората разделяет взгляды чистовиков. Сами по себе они нисколько его не задевали, да и просто не были на это способны — слишком многое ему довелось испытать, играя в течение стольких лет роль клоуна в теленовостях. «Играя роль американского негра», — с горечью подумал он.

К их столику подошел мальчик, белый, с ручкой и блокнотом в руках.

— Мистер Брискин, можно попросить у вас автограф?

Джим поставил подпись, и мальчишка помчался назад к родителям, стоявшим в дверях бара. Молодые, хорошо одетые, явно из высших слоев общества — они помахали кандидату.

— Мы с вами! — крикнул мужчина.

— Спасибо, — ответил Джим, безуспешно пытаясь выглядеть столь же беспечно, как и они.

— У тебя неплохое настроение, — улыбнулась Пэт.

Он молча кивнул.

— Подумай обо всех этих людях с белой кожей, которые намереваются отдать свой голос за цветного, — сказал Сол. — Это в самом деле воодушевляет. И доказывает, что не все белые так безнадежны.

— Разве я когда–нибудь говорил нечто подобное? — спросил Джим.

— Нет, но в глубине души ты так считаешь. И не доверяешь никому из нас.

— Что за бред? — не на шутку разозлился Джим.

— Ну и что ты со мной сделаешь? — парировал Сол. — Зарежешь своей электрографической магнитной бритвой?

— Перестань, Сол! — вмешалась Пэт. — Почему ты так разговариваешь с Джимом? — Она нервно огляделась по сторонам. — А если кто–то подслушивает?

— Я просто пытаюсь вывести его из депрессии, — ответил Сол. — Не могу спокойно смотреть, как он падает духом. Демонстранты–чистовики его явно задели, но он не отдает себе в этом отчета. — Он бросил взгляд на Джима. — Я много раз слышал, как ты говоришь: «Меня невозможно обидеть». Ясное дело, что можно, черт побери. Вот, например, сейчас ты обижен. Ты хочешь, чтобы все тебя любили, неважно, белые или цветные. Не понимаю, как ты попал в политику. Тебе следовало оставаться клоуном, развлекающим старых и молодых. Особенно очень молодых.

— Я хочу помочь человечеству, — ответил Джим.

— Изменяя экологию планет? Ты серьезно?

— Если я получу пост президента, назначу Бруно Мини руководителем космической программы, даже без предварительной встречи. Я намерен дать Мини шанс, которого они бы никогда ему не дали.

— Если тебя выберут, ты сможешь помиловать доктора Сэндса, — вставила Пэт.

— Помиловать? — Он озадаченно посмотрел на нее. — Но ведь его не судят, он разводится.

— Ты не слышал сплетни? — удивленно спросила Пэт. — Его жена хочет откопать какое–то давнее преступление, которое он совершил. Таким образом она расправится с Сэндсом и присвоит себе все их имущество. Никто пока не знает, в чем там дело, но миссис Сэндс дала понять, что…

— Не хочу ничего об этом слышать, — заявил Брискин.

— И правильно, — задумчиво сказала Пэт. — Развод Сэндса может тебе сильно повредить. Его любовница, Кэлли Вэйл, исчезла. Ходят даже слухи, будто ее убили. Возможно, у тебя действительно хорошее чутье, и мы тебе вовсе не нужны.

— Нужны, — возразил Брискин, не спеша потягивая из бокала. — Но не затем, чтобы впутывать меня в матримониальные проблемы доктора Сэндса.

Рик Эриксон, ремонтник фирмы «Джиффи–скатлеры Петеля, продажа и сервис», закурил и откинулся на спинку стула, упершись костистыми коленями в верстак, на котором лежал главный модуль поврежденного джиффи–скатлера, принадлежавшего доктору Лэртону Сэндсу.

В джиффи–скатлерах постоянно обнаруживались какие–то дефекты. Модель–прототип, едва поступив на рынок, сразу же сломалась. Это случилось много лет назад, но скатлеры с тех пор не сильно изменились.

Самый первый дефектный скатлер принадлежал Генри Эллису, трудившемуся в компании «Земные разработки». Как это часто бывает, Эллис не сообщил о дефекте своим работодателям… Это произошло еще до рождения Рика, и легенда, которую ему рассказали ремонтники скатлеров, гласила, что из–за неисправности своего аппарата Эллис угодил — во что трудно было поверить — в библейские времена.

В основе действия скатлеров лежала ограниченная возможность перемещения во времени. В трубе своего скатлера — по легенде — Эллис нашел некий участок, сквозь который отчетливо можно было увидеть другую реальность. Присмотревшись, он разглядел скопление крошечных фигурок, которые что–то верещали тонкими голосами и толпились совсем рядом, прямо за стенкой трубы.

Эллис не знал, кто они такие, но все же включился во взаимовыгодный обмен с этими человечками. Он принимал от них листки — удивительно маленькие и тонкие — с написанными на них вопросами и передавал эти бумажки группе, занимавшейся в «ЗР» расшифровкой языков, а затем, после того как вопросы человечков были переведены, вводил их в один из больших компьютеров компании, чтобы тот на них ответил. Потом он снова отправлялся в лингвистический отдел и наконец, уже ближе к вечеру, возвращался к трубе джиффи–скатлера, чтобы вручить человечкам ответы на их собственном языке.

Если всему этому верить, следовало признать, что Эллис был человеком весьма доброжелательным и отзывчивым.

Эллис предполагал, что человечки являются представителями внеземной расы, населяющей миниатюрную планету в какой–то иной системе. Но он ошибался. Они жили, опять же согласно легенде, в далеком прошлом самой Земли, и их языком был древнееврейский. Рик не знал подробностей, но за нарушение неких правил Эллиса уволили, и с тех пор никто его больше не видел. Может, он эмигрировал? Впрочем, неважно. Задача «ЗР» теперь состояла в том, чтобы ликвидировать дефект в трубе и проследить, чтобы в последующих моделях скатлеров он больше не появился.

Неожиданно раздался звонок интеркома, установленного на краю верстака.

— Привет, Эриксон, — послышался голос Петеля. — Тут пришел доктор Сэндс и спрашивает про свой скатлер. Когда он будет готов?

Рик Эриксон со всей силы ударил рукояткой отвертки по корпусу скатлера. «Пойду наверх и поговорю с Сэндсом, а иначе я с ума сойду. Нет у этого скатлера той неисправности, про которую он твердит», — подумал он.

Перепрыгивая через ступеньки, Эриксон поднялся на первый этаж. Сэндс как раз собирался уходить. Ремонтник знал трансплантолога по его изображениям в гомеогазетах; ускорив шаг, он успел окликнуть клиента, когда тот уже был на тротуаре.

— Послушайте, доктор… с чего вы взяли, будто скатлер выбрасывает вас именно в Портленде, штат Орегон, или где вы там еще с его помощью побывали? Он на это просто не способен, он не создан для этой цели!

Они стояли друг против друга. Доктор Сэндс — хорошо одетый, худой, с небольшими залысинами и узким носом, почти дочерна загорелый — оценивающе разглядывал Эриксона и не спешил с ответом.

«Значит, это тот самый, про которого пишут гомеогазеты, — подумал Эриксон. — Ну что же, смотрится он неплохо, особенно в этом костюме из кожи маршанских кузнечиков».

И тем не менее чем–то он раздражал ремонтника. В манере Сэндса держаться чувствовалась какая–то беспомощность; несмотря на зрелый возраст и эффектную внешность, вид у него был наивно–добродушный и слегка удивленный, словно он не в состоянии был до конца осознать происходящее вокруг, да и с ним самим. И все же с первого взгляда становилось ясно, что Сэндс — истинный джентльмен.

— Но ведь так оно, похоже, и происходит, — тихо сказал он. — Жаль, что не могу сказать больше, я недостаточно сведущ в механике.

Он обезоруживающе улыбнулся, и Эриксону стало стыдно за свою грубость.

— Черт побери! — воскликнул он, поняв свою ошибку. — Это вина «ЗР». Они же не сумели до конца устранить дефект скатлеров еще много лет назад. Жаль, что вам попалось такое барахло.

«А ты вроде парень ничего себе», — мысленно добавил он.

— Барахло, — повторил вслед за Эриксоном доктор. — Да, это все объясняет. — Он скорчил забавную гримасу. — Что ж, так уж мне везет в последнее время — не одно, так другое.

— Может, мне удастся убедить «ЗР», чтобы они приняли скатлер обратно и заменили новым, — предложил Эриксон.

— Нет, — мотнул головой доктор Сэндс. — Мне нужен именно этот.

Он произнес эти слова решительным тоном человека, который точно знает, чего хочет.

— Почему?

Действительно, какой смысл оставлять себе явное барахло? Да никакого. Честно говоря, вся эта история начинала выглядеть довольно подозрительно — слава богу, Эриксону приходилось иметь дело со многими клиентами.

— Потому что он мой, — ответил Сэндс. — Я сам его выбрал.

— Не надо мне на уши лапшу вешать, — вполголоса сказал Эриксон.

— Что–что? — переспросил Сэндс.

Он отступил на шаг, лицо потемнело. Все его добродушие вдруг куда–то исчезло, и Эриксону почему–то стало не по себе.

— Прошу прощения, не хотел вас обидеть… — пробормотал он.

— Отремонтируйте его. И побыстрее, — жестко проговорил доктор, повернулся и быстро пошел прочь.

«Да, с таким клиентом лучше не спорить, — думал Эриксон, возвращаясь на рабочее место. — А что, если собрать эту штуковину и устроить себе небольшое путешествие?» — продолжал размышлять он, спускаясь в мастерскую.

Мысли его снова вернулись к Генри Эллису, первому человеку, которому достался бракованный скатлер. Он вспомнил, что Эллис тоже не хотел его отдавать. И вероятно, причины для этого у него имелись.

Снова оказавшись в мастерской, Рик сел за верстак и начал собирать главный модуль скатлера доктора Сэндса. Установил его на прежнее место и подключил к схеме.

«А теперь посмотрим, куда нас занесет», — подумал он, создавая силовое поле.

Пройдя через блестящий обруч, Рик, как обычно, оказался в серой бесформенной трубе. Позади остался его верстак. А впереди виднелся… Нью–Йорк. Слегка размытое изображение улицы, на углу которой находилась контора доктора Сэндса. За ней клином вонзалось в землю огромное здание — небоскреб, возведенный из пластика и рексероидных смесей с Юпитера, с бесчисленными этажами и окнами… а дальше в глазах рябило от реактивных машинок, поднимавшихся и спускавшихся с эстакад, вдоль которых беспорядочно бегали толпы пешеходов, столь плотные, что казалось, еще немного, и они передавят друг друга. Крупнейший город мира, четыре пятых которого находились под землей, — то, что видел Эриксон, составляло лишь ничтожную часть целого. Ни один человек, даже проживший сто лет «джерри», никогда не видел город полностью — настолько тот был огромен.

«Вот видишь, доктор? — пробормотал себе под нос Эриксон. — Твой скатлер прекрасно работает; это вовсе не Портленд, штат Орегон, а именно то, что и должно быть».

Присев, Рик со знанием дела провел рукой по поверхности трубы. В поисках чего? Он сам не знал. Но наверняка должно быть нечто, что оправдывало бы упрямство доктора Сэндса, желавшего оставить себе именно этот скатлер.

Он не спешил. И намеревался найти то, что искал.

3

Речь Джима Брискина, записанная днем и переданная ночью через спутник ЛРП, явилась последней каплей, переполнившей чашу терпения Солсбери Хайма. И потому, выкроив свободный часок, он поймал реактивное такси и отправился искать утешения на спутник «Золотые врата».

«Пусть Джим болтает что хочет насчет этой дурацкой программы Бруно Мини, — думал он, удобно устроившись на заднем сиденье реактивного такси и радуясь, что может хоть немного расслабиться. — Пускай сам себе перережет глотку. По крайней мере, я не собираюсь в этом участвовать. Вообще у меня порой возникает желание еще до выборов перейти в КДП».

Билл Шварц, несомненно, охотно принял бы его в свою партию. Хайму были известны настроения оппозиции. Шварц в свое время осторожно дал понять, что идея Хайма разделить с ним власть могла бы ему понравиться. Однако Хайм пока не чувствовал себя готовым к подобному шагу.

По крайней мере, до сегодняшнего дня. Но после сюрприза, который преподнес ему Джим Брискин, да еще в такой ситуации, когда у партии полно и других проблем… кто знает?

Из последних опросов следовало, что Брискин продолжает отставать от Шварца. Несмотря на то что ему обеспечены голоса цветных, в том числе пуэрториканцев с Восточного побережья и мексиканцев с запада, это еще не обещало бесспорной победы. А почему Брискин отставал? Потому что все белые пойдут к урнам, в то время как явка цветных в день выборов составит лишь около шестидесяти процентов. Притом, как это ни странно, большинство относятся к Джиму равнодушно. Возможно, они считают — а он слышал подобные разговоры, — что Джим продался системе власти белых. Так что даже цветные не признают Брискина своим лидером, и в каком–то смысле они правы.

И все потому, что Джим Брискин представляет интересы как белых, так и цветных.

— Приехали, сэр, — сообщил темнокожий таксист.

Машина замедлила ход и остановилась на посадочной площадке, контурами напоминавшей женскую грудь, в десятке ярдов от розового соска, служившего местным маяком.

— Вы руководитель кампании Джима Брискина? — обернувшись, спросил водитель. — Я вас узнал. Послушайте, мистер Хайм, Брискин ведь не продался, правда? Многие так считают, но он не мог бы предать, я знаю.

— Джим Брискин, — ответил Хайм, ища бумажник, — никому не продался. И никогда этого не сделает. Можешь сказать это своим приятелям.

Он расплатился, чувствуя себя крайне отвратительно.

— Но это правда, что…

— Да, он сотрудничает с белыми. Например, со мной. И что с того? Может быть, белые должны вообще исчезнуть с лица земли, если Брискина выберут? Этого всем вам хочется? Ну так вот: не дождетесь.

— Кажется, я понимаю, о чем вы, — кивнул водитель. — Вы считаете, что Брискин думает обо всех, так? Он принимает близко к сердцу как проблемы белого меньшинства, так и цветного большинства. Он хочет защищать всех, даже вас, белых.

— Вот именно, — подтвердил Солсбери Хайм, открывая дверцу такси. — Даже нас, белых, как ты выразился.

«Да, даже нас. Ибо мы этого заслуживаем», — подумал он, сходя на тротуар.

— Здравствуйте, мистер Хайм, — приветствовал его мелодичный женский голос.

Хайм обернулся.

— Фисба! — обрадовался он. — Как дела?

— Рада, что ты не остаешься на Земле лишь потому, что твой кандидат нас не одобряет, — сказала Фисба Ольт, подняв окрашенные в зеленый цвет брови так, что они образовали дугу над глазами. На узком лице Фисбы поблескивали бесчисленные светящиеся точки, вживленные под кожу. Их сияние окружало ее аурой потусторонности и создавало образ непрерывно обновляющейся красоты. Фисба действительно не раз «реставрировала» себя за последние несколько десятилетий. Изящная и хрупкая, она теребила кисти расшитой драгоценными камнями шали, которая прикрывала ее обнаженные плечи. Она оделась так специально для встречи с Хаймом.

Сол был благодарен ей за это. Она очень ему нравилась, и уже давно.

— Почему ты считаешь, что Джим Брискин против вас? — уклончиво спросил он. — Разве он когда–либо высказывался на эту тему?

Насколько он знал, взгляды Джима относительно «Золотых врат» не являлись достоянием гласности. По крайней мере, он пытался их скрывать.

— Мы все знаем, Сол, — ответила Фисба. — Думаю, тебе стоит поговорить с Джорджем–Уолтом; они внизу, в кабинете на уровне С. Они хотят кое–что тебе сказать. Я слышала, как они это обсуждали.

— Я прилетел сюда не затем, чтобы… — устало возразил Сол.

Но — к чему спорить? Если владельцы «Золотых врат» желают его видеть, то лучше подчиниться их воле.

— Ладно, — сказал он и двинулся следом за Фисбой в сторону лифта.

Разговор с Джорджем–Уолтом каждый раз оказывался для Хайма мучительным, несмотря на все его старания этого избежать. Хозяева «Золотых врат», будучи физически неполноценными, тем не менее обладали огромной экономической властью в обществе. Спутник «Золотые врата» был, по слухам, лишь одним из их владений, разбросанных по всей финансовой карте современного мира. Джордж–Уолт был близнецами–мутантами, соединенными у основания черепа таким образом, что одна голова служила двум телам. Насколько помнил Хайм, за личность Джорджа отвечало одно из мозговых полушарий — правое. Личность же Уолта определяли процессы в другом полушарии. При этом обе личности различались взглядами и потребностями, и каждая имела отдельный глаз для созерцания внешнего мира.

Когда двери лифта открылись на уровне С, Сола остановил стюард в форме, исполнявший функции охранника.

— Мистер Джордж–Уолт хотят меня видеть, — сказал Сол. — Так мне сообщила мисс Ольт.

— Прошу вас, мистер Хайм. — Стюард уважительно коснулся фуражки и повел гостя по тихому, устланному ковром коридору.

Сола провели в огромный зал, где на диване сидели Джордж–Уолт. Оба тела одновременно встали. Общая голова, принадлежащая двум отдельным личностям, приветственно кивнула, губы изогнулись в улыбке. Один глаз — левый — пристально глядел на вошедшего, второй беспокойно блуждал, словно наблюдая за всем сразу.

Голова на двух сросшихся шеях была несколько откинута назад, потому что Джордж–Уолт пытались окинуть взглядом каждого, с кем разговаривали. Размеры головы, так же как и обоих тел, ничем не отличались от нормы. На левом теле — Сол не мог бы сказать с уверенностью, Джордж это или Уолт, — была одежда попроще: хлопчатобумажная рубашка, широкие штаны и сандалии; правое же тело было облачено в однотонный костюм с галстуком и серую жилетку на пуговицах, руки его были глубоко засунуты в карманы брюк — все это давало правой фигуре определенную солидность. Казалось, что она намного старше своей левой половины–близнеца.

— Это Джордж, — приятным голосом произнесла голова. — Как дела, Сол Хайм? Рад тебя видеть.

Левое тело протянуло руку. Сол подошел и осторожно ее пожал. Уолт же не счел нужным обмениваться рукопожатиями. Руки его оставались в карманах.

— Это Уолт, — сказала голова, на сей раз не столь дружелюбно. — Мы хотели бы поговорить о твоем кандидате, Хайм. Сядь, выпей. Что предпочитаешь?

Оба тела подошли к серванту, в котором был устроен изысканный бар. Руки Уолта открывали бутылку бурбона, в то время как Джордж ловко смешивал сахар и воду с горькой настойкой на дне стакана. Приготовив напиток, они вернулись к Солу.

— Спасибо. — Хайм взял у них стакан.

— Это Уолт, — обратилась к нему голова. — Мы знаем, что, если Джим Брискин будет избран, он поручит своему генеральному прокурору найти способ закрыть спутник. Это так?

Оба глаза одновременно пронзали его взглядом.

— Не знаю, с чего вы это взяли, — спокойно ответил Сол.

— Это Уолт, — сказала голова. — Утечка информации, потому и знаем. Ты понимаешь, что это значит? Нам придется теперь поддерживать Шварца. А ведь тебе известно, сколько передач отсюда ежедневно идет на Землю.

Сол вздохнул. «Золотые врата» поддерживали постоянный поток низкопробных шоу, лившийся по общедоступным каналам. Эти шоу смотрел почти каждый житель страны, они, особенно массовая оргия со знаменитым выступлением самой Фисбы, в котором она демонстрировала работу своих мышц, сокращавшихся и расслаблявшихся в двадцати направлениях одновременно и выкрашенных в четыре цвета, были приманкой, обеспечивавшей всю деятельность спутника. Но ведущие этих шоу без особого труда могли и склонить избирателя на сторону противника Брискина.

Сол Хайм опорожнил стакан.

— Можете сколько угодно науськивать своих шоуменов против Джима. Так или иначе, мы выиграем выборы, а тогда, будьте уверены, Брискин прикажет вас прикрыть. Лично гарантирую вам это прямо сейчас.

На лице Джорджа–Уолта отразилось беспокойство.

— Грязная и–игра, — заикаясь, произнесла голова.

Сол пожал плечами.

— Я лишь защищаю интересы своего клиента, которому вы угрожаете. Вы первые начали.

— Это Джордж. Вот что мы должны сделать. Послушай, Уолт. Устроим так, чтобы Джим Брискин появился в «Золотых вратах» и его публично сфотографировали, — заявила голова, а затем самодовольно добавила: — Неплохая идея, а, Сол? Брискин приезжает сюда и посещает одну из девушек. Репортеров мы предупредим. Это положительно повлияет на его имидж, всем станет ясно, что он нормальный мужик, а не баба. Так что от этого вы только выиграете. А потом он произнесет в наш адрес несколько комплиментов. Впрочем, это не обязательно. Он мог бы, например, сказать, что национальные интересы требуют…

— Он никогда на это не согласится, — заявил Сол. — Скорее проиграет выборы.

— Мы дадим ему любую девушку, какую он только пожелает, — жалобно проговорила голова. — Господи, у нас их пять тысяч!

— Увы, — ответил Сол Хайм. — Если бы вы предложили такое мне, я бы ни секунды не колебался. Но не Джим. Он старомодный пуританин, реликт двадцатого века.

— Или даже девятнадцатого, — язвительно заметила голова.

— Можете говорить что хотите, — кивнул Сол. — С Джимом это не пройдет. У него свои принципы. Он утверждает, что деятельность спутника аморальна. Все здесь происходит тупо и механически, без каких–либо человеческих чувств — бум, бум, бум. Автоматизированный комплекс услуг. Мне это не мешает, как, впрочем, и большинству людей, — просто экономия времени. Джиму, однако, подобное не нравится, поскольку он сентиментален.

Две правые руки поднялись в угрожающем жесте, голова же громко заявила:

— К черту все! Мы тут настолько сентиментальны, что дальше некуда. В каждой комнате играет музыка, девушки должны обращаться к гостю исключительно по имени — и никак иначе! Чего еще надо? — вопил писклявый голос. — Чего? Брачная церемония до и процедура развода после, чтобы все было законно, — так, что ли? А может, мы должны учить девушек вышивать крестиком, а ты будешь платить лишь за то, чтобы увидеть слегка приоткрытую лодыжку? Послушай, Сол. — Голос зазвучал тише, в нем послышались зловещие нотки. — Послушай, Хайм. Мы знаем, как дела делаются. Не вмешивайся в наши, а мы оставим в покое твои. С сегодняшнего дня наши ведущие будут включать Шварца во время каждой передачи на Землю, в самой середине знаменитого главного номера, когда девушки… ну, ты знаешь. Да, именно эту часть передачи я имею в виду. Мы организуем настоящую кампанию. Мы обеспечим переизбрание Биллу Шварцу. А этот цветной зануда потерпит сокрушительное поражение.

Сол не произнес в ответ ни слова. В большом, устланном коврами кабинете царила абсолютная тишина.

— Ничего не скажешь, Сол? Так и собираешься сидеть?

— Я приехал сюда к девушке, которая мне нравится, — ответил Сол. — Ее зовут Спарки Риверс. Я хотел бы ее увидеть. — Он чувствовал себя совершенно измотанным. — Она не такая, как остальные… По крайней мере, те, с которыми я был, — пробормотал он, потирая лоб. — Нет, сейчас я слишком устал. Я передумал. Ухожу.

— Если она настолько хороша, как ты говоришь, то тебе вовсе не придется тратить силы, — рассмеялась голова, довольная своей шуткой. — Вызови сюда шлюшку по имени Спарки Риверс, — бросила она в микрофон; одновременно рука нажала кнопку на столе.

Сол Хайм устало кивнул. Возможно, мутант прав. К тому же именно за этим Сол сюда и прилетел — за древним испытанным средством.

— Ты слишком много работаешь, — участливо проговорила голова. — В чем проблема, Сол? Проигрываешь? Тебе и впрямь нужна наша помощь.

— Помощь, шпомощь, — издевательски передразнил Сол. — Мне нужно шесть недель отдыха, и притом не в «Золотых вратах». Сесть в такси и отправиться в Африку — охотиться на пауков, или что там сейчас модно.

Из–за всех своих проблем он основательно отстал от жизни.

— Большие пауки–копатели давно никого не интересуют, — сообщила голова. — Теперь снова охотятся на ночных бабочек.

Правая рука Уолта показала на стену. Там за стеклом Сол увидел три огромных радужных экземпляра, освещенных ультрафиолетовой лампой.

— Я сам их поймал, — сказала голова и тут же начала возмущаться: — Нет, это не ты их поймал, а я. Ты их увидел, но в морилку засунул их я.

Пока близнецы спорили, кто из них поймал африканских бабочек, Сол Хайм молча дожидался появления Спарки Риверс.

Первоклассный и дорогостоящий — и к тому же темнокожий — частный детектив Тито Кравелли из Нью–Йорка вручил сидевшей напротив женщине сводку, полученную от компьютера «Альтак 3–60». Это была хорошая машина.

— Сорок больниц, — сказал он. — Сорок пересадок за последний год. Статистически маловероятно, чтобы в Резервном фонде органов ООН за такое короткое время нашлось столько донорского материала. Однако это вполне возможно. Короче говоря, у нас снова ничего нет.

Майра Сэндс задумчиво разгладила складки юбки и закурила.

— Выберем несколько больниц наугад. Я хочу, чтобы ты проследил как минимум за пятью или шестью. Сколько на это понадобится времени?

Тито молча подсчитал.

— Допустим, два дня. Если мне придется лично с кем–то встречаться. Однако полагаю, что хотя бы часть вопросов удастся решить по телефону…

Ему нравилось пользоваться продукцией Американской видеотелефонной корпорации; это означало, что он мог решать свои дела, сидя за «Альтаком 3–60». Как только появится что–нибудь интересное, он введет данные в компьютер и тут же получит результат. К «Альтаку» он испытывал искреннее уважение. Год назад, когда приобрел машину, та оказала ему хорошую услугу. Кравелли не позволял ей простаивать без дела. Но иногда…

Ситуация была непростой. Майра Сэндс относилась к тем людям, что любят ясность и определенность во всем. Либо «а», либо «б». Она как никто другой умела использовать аристотелевский закон исключенного среднего. Тито восхищался этой сорокалетней женщиной, привлекательной, высокообразованной, светловолосой. Она сидела напротив него выпрямившись, в желтой блузке из кожи лунной лягушки. У нее были длинные изящные ноги. Острый подбородок свидетельствовал о неуступчивом характере. Майра была типичная деловая женщина. Будучи одним из крупнейших специалистов в области терапевтических абортов, она имела высокооплачиваемую работу, пользовалась заслуженным уважением коллектива и отдавала себе в этом отчет. А Тито Кравелли с почтением относился к каждому, кто имел свое дело. В конце концов, он тоже был сам себе хозяин. У них с Майрой было нечто общее. Естественно, Майра, будучи ужасным снобом, стала бы это отрицать. Для нее Тито Кравелли был лишь работником, нанятым для проверки, а точнее, получения некоторых сведений насчет ее мужа.

Тито никак не мог понять, почему Лэртон Сэндс на ней женился. Наверняка с самого начала между ними возникли разногласия — психологические, социальные, сексуальные и профессиональные. Невозможно объяснить, какие химические процессы связывают мужчину и женщину, а затем заключают супругов в оковы ненависти и вынуждают их причинять друг другу боль. Бывает, что такое продолжается в течение девяноста лет. Кравелли видел уже столько подобных случаев, что предпочитал оставаться холостяком.

— Позвони в больницу Латтимор в Сан–Франциско, — велела Майра. — В августе Лэртон произвел там пересадку селезенки некоему майору. По фамилии, кажется, Воллек или что–то в этом роде. Помню, тогда Лэртон… как бы это сказать… слишком много выпил. Это было ближе к вечеру, за обедом. Лэртон что–то болтал насчет «крупной суммы» за селезенку. Видишь ли, Тито, ООН жестко фиксирует цены на отдельные органы, и цены эти не слишком высоки. Даже напротив, они слишком низкие… Именно поэтому фонду так часто не хватает органов. Вовсе не из–за отсутствия поставок. Причина в том, что реципиентов чертовски много.

— Гм… — пробормотал Тито.

— Лэртон всегда говорил, что если бы фонд органов решил поднять цены…

— Вы уверены, что речь идет о селезенке? — спросил Тито.

— Да, — кивнула Майра, выпуская струйку серого дыма, который потянулся к лампе у нее за спиной, образовав легкое облачко.

На улице уже стемнело — было полвосьмого вечера.

— Селезенка, — повторил Тито. — В августе этого года. В больнице Латтимор в Сан–Франциско. Майор по фамилии…

— Сейчас мне кажется, что фамилия была Воццек, — вмешалась Майра. — Или это композитор?

— Это название оперы, — сказал Тито. — Оперы Берга. В наше время ее редко ставят. — Он снял трубку видеофона. — Свяжусь с администрацией Латтимор; на побережье сейчас только половина пятого.

Майра встала и начала расхаживать по кабинету, потирая руки в перчатках, что здорово раздражало Тито — он не мог сосредоточиться на разговоре.

— Вы обедали? — спросил он, ожидая соединения.

— Нет, но я ем самое раннее в половине девятого или в девять. Это варварство — есть раньше.

— В таком случае могу ли я пригласить вас на ужин, миссис Сэндс? Я знаю один превосходный армянский ресторанчик в Виллидже. Еду там готовят люди.

— Люди? А кто же еще?

— Люди, а не автоматы, — пробормотал Тито. — Вы что, никогда не пробовали автоматически приготовленную пищу? — Что ж, Сэндсы богаты и, возможно, ежедневно питаются блюдами, которые готовили повара. — Я лично терпеть не могу такую еду. Она всегда одинаковая. Никогда не подгорает, никогда… — Он замолчал. На экране видеофона появилось изображение сотрудницы больницы Латтимор.

— Добрый день, мисс, это «Консультации по вопросам долголетия» из Нью–Йорка. Хотелось бы получить сведения об операции, сделанной в августе майору Воццеку или Воллеку. Пересадка селезенки.

— Погоди! — неожиданно вмешалась Майра. — Я вспомнила, это была не селезенка, а островок Лангерганса. Ну, знаешь, часть поджелудочной железы, которая управляет выработкой сахара в организме. Лэртон упомянул об этом, когда увидел, как я насыпаю две ложки сахара в кофе.

— Сейчас проверю, — сказала сотрудница из Латтимор, услышав слова Майры.

— Я хотел бы узнать, когда орган был получен из фонда, — добавил Тито. — Не могли бы вы найти точную дату?

Он ждал, когда ему сообщат нужные сведения. Терпению он научился на работе, для которой оно требовалось, пожалуй, даже в большей степени, чем ум.

Наконец девушка сообщила:

— Двенадцатого августа этого года была сделана пересадка полковнику Вайсвассеру. Островок Лангерганса был получен из фонда органов накануне — одиннадцатого августа. Операцию произвел Лэртон Сэндс, он также подтвердил качество донорского материала.

— Спасибо. — Тито отключился.

— Офис фонда органов закрыт, — напомнила Майра, когда детектив снова начал набирать номер. — Придется тебе подождать до завтра.

— У меня там свой человек, — ответил Тито.

В конце концов ему удалось соединиться с Гасом Андерсоном, его агентом в фонде органов.

— Это Тито. Гас, проверь для меня, получил ли хирург, о котором мы с тобой говорили, донорский орган — островок Лангерганса. Это могло произойти одиннадцатого августа.

Андерсон перезвонил почти сразу.

— Да. Одиннадцатого августа, островок Лангерганса. Орган доставлен хоппером в больницу Латтимор в Сан–Франциско. Все как обычно.

Тито раздраженно прервал связь. После короткой паузы Майра Сэндс, все еще продолжавшая кружить по кабинету, воскликнула:

— У меня нет никаких сомнений, что он получал органы нелегально! Он никогда никому не отказывал, а ведь в резервах фонда попросту не нашлось бы столько органов. Он наверняка получал их из другого источника и продолжает заниматься этим сейчас, я знаю.

— Знать — это мало. Надо еще и доказать…

Повернувшись к детективу, Майра бросила:

— Кроме Резервного фонда органов ООН существует только одно место, которым он мог бы пользоваться.

— Согласен, — кивнул Тито. — Но, как сказал ваш адвокат, лучше найти доказательство, прежде чем формулировать обвинение. Ибо в противном случае Лэртон подаст на вас в суд за диффамацию, клевету, пасквиль и все такое прочее. У него просто не будет другого выхода.

— Не нравится тебе вся эта история, — сказала Майра.

Тито пожал плечами.

— Она и не обязана мне нравиться, но это не имеет значения.

— Но ты считаешь, что я вступила на опасный путь.

— Да. Даже если в самом деле Лэртон Сэндс…

— Не говори «если»! Ты прекрасно знаешь, что он фанатик. Он до такой степени отождествляет себя со своим публичным образом спасителя человечества, что утратил связь с реальностью. Вероятно, он начинал с единичных случаев, казавшихся ему исключительными; ему требовался конкретный орган, и он его попросту брал. В следующий раз… — Майра пожала плечами, — было уже проще. И так далее.

— Понимаю, — согласился Тито.

— Кажется, я знаю, что мы должны сделать, — продолжала Майра. — Что ты должен сделать. Выясни у своего информатора, какой орган в данный момент отсутствует в фонде. Потом организуй еще одну экстренную ситуацию. Пусть кто–нибудь в какой–нибудь больнице попросит Лэртона сделать пересадку именно этого конкретного органа. Я прекрасно отдаю себе отчет в том, что это будет стоить целое состояние. Но я готова покрыть все расходы. Ясно?

— Да, — ответил Тито.

Иными словами, нужно было поймать Лэртона Сэндса за руку. Использовать его решимость, с которой он брался за спасение жизни умирающих… Сделать гуманизм орудием его гибели. Что за способ зарабатывать на жизнь, подумал Тито. Еще один день, еще один доллар… Такова жизнь. Но не тогда, когда оказываешься втянутым в нечто подобное.

— Я знаю, ты сумеешь это организовать, — горячо проговорила Майра. — Ты ведь имеешь опыт в таких делах?

— Да, миссис Сэндс, — ответил Тито. — Вероятно, я сумею поймать вашего мужа в ловушку, водя его за нос. Это не так уж трудно.

— Позаботься, чтобы твой «пациент» предложил щедрую плату, — сухо сказала Майра. — Лэртон обязательно им займется, как только почует хорошие деньги. На самом деле только они его и интересуют, а вовсе не благородные идеи, как воображаешь ты и вся эта чертова публика. Я знаю, поскольку прожила с ним немало лет. Он делился со мной самыми сокровенными мыслями. — Майра слегка улыбнулась. — Мне стыдно, что приходится говорить тебе, как ты должен исполнять свои обязанности. Но, судя по всему, у меня нет иного выхода.

На ее лице снова появилась улыбка, холодная и преувеличенно строгая.

— Ценю вашу помощь, — натянуто проговорил Тито.

— Нет, вовсе не ценишь. Ты думаешь, что я затеваю что–то безнравственное, и не только из мести.

— Ничего я не думаю, — ответил Тито. — Мне просто хочется есть. Может, вы и не садитесь за стол до половины девятого, но у меня уже сосет под ложечкой, я привык есть около семи. Так что — прошу прощения. — Он встал, отодвинув кресло. — Я хочу закрыть контору.

На сей раз он уже не предлагал ей поужинать вместе. Майра Сэндс взяла плащ и сумочку.

— Тебе удалось выяснить, где сейчас Кэлли Вэйл? — спросила она.

— Увы, — ответил Тито.

— Почему ее до сих пор не нашли? Должна же она где–то быть? — пристально глядя на него, сказала Майра.

Казалось, она ему не верила.

— В суде тоже не знают, куда она делась. Но я уверен, что она появится до начала процесса.

Тито самого удивляло, что его люди до сих пор не нашли любовницу доктора Сэндса. Ведь существовало не так много мест, где можно было бы спрятаться. А выслеживающие устройства за последние два десятилетия достигли невероятной степени совершенства.

— Я начинаю сомневаться в твоем профессионализме, — холодно заявила Майра. — Не поручить ли мне свои дела кому–нибудь другому?

— Ваше право, — сказал Тито.

У него отчаянно сосало под ложечкой. Он почти уже отчаялся поесть сегодня вечером.

— Ты должен найти мисс Вэйл, — потребовала Майра. — Она знает все детали деятельности Лэртона. Потому он ее и спрятал. В груди у этой женщины бьется сердце, которое он для нее раздобыл.

— Хорошо, миссис Сэндс, — сказал Тито, почти корчась от мук голода.

4

Черноволосый и очень смуглый молодой человек смущенно проговорил:

— Мы пришли к вам, миссис Сэндс, потому что прочитали о вас в гомеогазете. Там было написано, что вы хороший специалист и что принимаете не только богатых. — Помолчав, он добавил: — Сейчас у нас совсем нет денег, но мы постараемся заплатить позже.

— Пусть это вас не беспокоит, — ответила Майра Сэндс, внимательно разглядывая парня и девушку. — Так–так… Вас зовут Арт и Рэчел Чаффи. Садитесь, поговорим.

Как и полагалось профессионалу, она доброжелательно улыбнулась. Подобного рода улыбка предназначалась исключительно для клиентов. Она не удостаивала ею даже собственного мужа, вернее, бывшего мужа — каковым теперь считала Лэртона.

— Мы хотим, чтобы нас сделали гибами, — тихо сказала девушка, Рэчел. — Но нам сказали, что сперва мы должны с кем–нибудь посоветоваться. Я… в общем, я беременна, — объяснила она. — Мне очень жаль. — Она смущенно потупилась. Щеки ее стали ярко–красными. — Жаль, что теперь не разрешают, как еще несколько лет назад, просто покончить с собой, — пробормотала она. — Это бы сразу все решило.

— Тот закон был не самым лучшим решением проблемы, — уверенно заявила Майра. — Глубокий сон — средство, конечно, несовершенное, и все же он явно предпочтительнее прежней формы самоуничтожения, так сказать, в индивидуальном порядке. На каком ты месяце?

— Примерно полтора, — ответила Рэчел Чаффи, слегка приподняв голову.

Хотя бы на мгновение ей удалось заглянуть Майре в глаза.

— В таком случае процедура аборта не составит проблем, — сказала Майра. — Обычная рутина. Мы можем это устроить еще до полудня, и к шести вечера все уже закончится. В любой бесплатной правительственной клинике. Минуту.

Дверь в кабинет приоткрылась, и в него заглянула секретарша Майры.

— В чем дело, Тина?

— Срочный телефонный звонок, миссис Сэндс.

Майра включила видеофон. На экране появилось лицо Тито. Детектив задыхался от возбуждения.

— Миссис Сэндс, — сказал Тито, — прошу прощения, что звоню столь рано и мешаю вам работать, но все приборы–ищейки завершили поиск и вернулись на базу. Я решил, что вам хотелось бы узнать результат. Кэлли Вэйл на Земле нет. Это мы точно установили.

Он замолчал, ожидая ответа Майры.

— Значит, она эмигрировала, — заявила Майра, пытаясь представить себе, каково приходится изящной и болезненно хрупкой Кэлли Вэйл в суровом климате Марса или Ганимеда.

— Нет! — Кравелли отрицательно покачал головой. — Разумеется, мы проверили и этот вариант. Кэлли Вэйл не эмигрировала. Невероятно, но факт — в нашем расследовании мы так никуда и не продвинулись. Мы оказались перед лицом ситуации, которой просто не может быть.

Похоже, это его не слишком радовало. Лицо на экране видеофона было мрачным.

— Ее нет на Земле, и она не эмигрировала, — задумчиво проговорила Майра. — В таком случае… — Она уже все поняла. Почему это не пришло ей в голову сразу, как только Кэлли исчезла из поля зрения? — Девчонка в каком–то из правительственных хранилищ! Кэлли — гиб.

Другого объяснения просто не могло быть.

— Мы сейчас этим занимаемся, — без особого энтузиазма сказал Тито. — Согласен, подобное возможно, но мне все же не верится. Я лично считаю, что доктор и Кэлли придумали что–то новое, оригинальное. Готов побиться об заклад, что так оно и есть. — Голос Кравелли звучал уверенно. — Конечно, мы проверим все девяносто четыре хранилища Департамента общественного благосостояния. Но на это потребуется еще как минимум несколько дней. — Детектив заметил молодую пару, которая молча ждала. — Ладно, детали обсудим позже, спешить некуда.

«Может, и в самом деле предположения прессы верны — Лэртон попросту убил любовницу, чтобы Фрэнк Феннер не мог привлечь ее в качестве свидетеля», — подумала Майра.

— Ты веришь, что Кэлли Вэйл мертва? — спросила она у Тито.

На сидевших рядом молодых людей она не обращала внимания. Их можно было не принимать в расчет.

— Ничего не могу…

Майра прервала связь, и экран погас. «Ничего не могу сказать по этому поводу», — мысленно закончила она за Тито.

А кто может? Лэртон? Вероятно, даже он не знает, где Кэлли. Может, она от него сбежала? Отправилась на «Золотые врата» и под вымышленным именем присоединилась к отрядам тамошних девиц? Майра с наслаждением представила любовницу своего бывшего мужа в виде одного из созданий Фисбы — бесполых автоматов, и беззвучно рассмеялась.

«Самое подходящее для тебя место, Кэлли, — подумала она. — На всю твою оставшуюся жизнь. На следующие двести лет».

— Извините, что прервала, — обратилась она к сидящей напротив паре. — Продолжайте, пожалуйста.

— Ну, в общем, — смущенно начала Рэчел, — мы с Артом почувствовали, что… Мы все продумали насчет аборта и уже не хотим его делать. Не знаю почему, миссис Сэндс. Я знаю, что нам следовало бы так поступить. Но мы не можем.

Наступила тишина.

— В таком случае не понимаю, почему вы здесь, раз уже все решили, — сказала Майра. — С практической точки зрения вам все равно придется через это пройти. Вероятно, боитесь… все–таки вы еще очень молоды. Я не уговариваю. Решения подобного рода каждый должен принимать сам.

— Мы не боимся, миссис Сэндс, — негромко сказал Арт. — Не в том дело. Мы… в общем, мы хотели бы иметь ребенка. Вот и все.

Майра Сэндс не знала, что ответить. За многие годы практики она никогда не сталкивалась с подобным случаем, и слова Арта сбили ее с толку. Похоже, день начинался не лучшим образом. Вместе со звонком Тито это уже чересчур. И к тому же с самого утра — еще и девяти не было.

В подвале фирмы «Джиффи–скатлеры Петеля, продажа и сервис» механик Рик Эриксон уже второй день готовился войти в дефектный скатлер доктора Сэндса. Он все еще не нашел того, что искал.

Однако сдаваться Рик не собирался. Интуиция подсказывала, что он уже близок к цели.

— Ты чем это занимаешься? — раздался голос у него за спиной.

Эриксон испуганно вскочил и обернулся. В дверях мастерской стоял его работодатель, Дариус Петель, — крепко сложенный, в слегка помятом темно–коричневом старомодном костюме, который он обычно носил.

— Это скатлер доктора Сэндса, — сказал Эриксон. — Можешь смеяться, но мне кажется, что где–то внутри спрятана его любовница.

— Что? — Петель громко расхохотался.

— Серьезно. Не думаю, что она мертва, хотя я разговаривал с Сэндсом достаточно долго, чтобы понять: доктор способен убить, если сочтет это необходимым, — такой уж он человек. Так или иначе, никто не может найти Кэлли Вэйл, даже миссис Сэндс. И не найдут, потому что скатлер Лэртона у тебя в подвале, скрытый от посторонних глаз. Что бы ни говорил Сэндс, он вовсе не хочет забирать отсюда машину. Ему как раз нужно, чтобы она была здесь.

— Интересная мысль. — Петель пристально смотрел на своего работника. — Значит, у тебя появилось хобби? В рабочее время сочиняешь детективные истории?

— Да ты послушай! — воскликнул Эриксон. — Даже если это не принесет тебе никакой прибыли… Черт побери, а может, и принесет! Если мне повезет и я найду Кэлли, ты сможешь продать ее миссис Сэндс.

Помолчав, Дариус Петель пожал плечами:

— Ладно, ищи дальше. Если действительно найдешь…

Рядом с Петелем появился продавец, Стюарт Хэдли.

— Что тут у вас, Дар? — весело спросил он. Ему, как всегда, до всего было дело.

— Рик ищет любовницу доктора Сэндса. — Петель показал большим пальцем на скатлер.

— Красивая? — У Хэдли заблестели глаза.

— Ты же видел ее в гомеогазетах, — ответил Петель. — Симпатяшка. Иначе зачем бы доктору рисковать своим супружеством? Пойдем, Хэдли, ты нужен мне наверху. Пока мы все будем тут торчать, кто–нибудь обязательно украдет кассу.

Он двинулся вверх по лестнице.

— Она там? — спросил Хэдли, с интересом заглядывая внутрь скатлера. — Я ее не вижу, Дар.

— Я тоже, — буркнул Петель. — И Рик не видит, но до сих пор ищет, вместо того чтобы работать, черт побери. Имей в виду, Рик, если найдешь, она станет моей любовницей, поскольку ты делаешь это за мой счет, в рабочее время.

Все трое рассмеялись.

— Ладно, — согласился Рик. Присев на корточки, он скреб острием отвертки поверхность трубы скатлера. — Можете смеяться, это и впрямь забавно, но бросать начатое я не собираюсь. Дефект, скорее всего, невидим. Иначе Сэндс не осмелился бы оставить здесь скатлер. Пусть не считает меня идиотом. Он замаскировал дефект, и замаскировал хорошо.

— Дефект, — повторил Петель. Нахмурившись, он спустился обратно в подвал. — Нечто вроде того, что когда–то нашел Генри Эллис? Трещина в стенке трубы, которая вела в древний Израиль?

— Именно — в Израиль, — коротко ответил Рик, продолжая скрести.

Его наметанный взгляд вдруг заметил на поверхности мелкую неровность. Наклонившись, механик протянул руку… Пальцы прошли сквозь стенку трубы и исчезли.

— Господи! — прошептал Рик.

Вытянув невидимые пальцы, он сперва ничего не почувствовал, затем коснулся верхнего края отверстия.

— Нашел! — торжествующе объявил Рик. Он огляделся по сторонам, но Петеля уже не было. — Дариус! — крикнул он, но ответа не услышал. — Ну и черт с ним! — яростно бросил он Хэдли.

— Наткнулся на что–то? — спросил Хэдли, с любопытством заглядывая внутрь трубы. — Ты нашел эту женщину, Кэлли Вэйл?

Рик Эриксон прополз головой вперед через отверстие в трубе.

Не найдя под ногами опоры, он рухнул на землю. С его губ сорвалось проклятие. Открыв глаза, он увидел над собой голубое небо с редкими облаками. Вокруг простирался луг. Среди высоких растений с огромными, словно блюдца, белыми цветами жужжали похожие на пчел насекомые. В воздухе чувствовался сладкий аромат, словно цветы были растворены в атмосфере.

«Наконец–то, — подумал Рик. — Получилось. Здесь Сэндс спрятал свою любовницу, чтобы ее не смогли вызвать свидетелем на суд». Он осторожно встал. Позади него маячило слабое сияние — связующее звено между трубой джиффи–скатлера и подвалом магазина в Канзас–Сити.

«Нельзя терять ориентацию, — подумал он. — Если заблужусь, то уже никогда не смогу вернуться. Где я? Надо сообразить. Сила тяжести как на Земле, так что это наверняка Земля, — решил он. — В далеком прошлом? Или будущем? К черту любовницу Сэндса и его проблемы! Все это просто бред». Он огляделся, пытаясь обнаружить какие–нибудь признаки жизни, что–нибудь похожее на зверя или человека. Это могло бы подсказать ему, в какой эпохе он оказался… Вот если бы он увидел сейчас саблезубого тигра… Или трилобита. Нет, для трилобитов уже слишком поздно, тогда не существовало таких пчел. «Да ведь это же та самая дыра, которую в «ЗР» ищут уже тридцать лет, — вдруг осенило Рика. — А докторишка ее нашел и использовал в своих собственных целях. Прекрасное место, чтобы спрятать красотку. Что за мир!» Эриксон начал медленно, шаг за шагом, продвигаться вперед…

Вдали мелькнул чей–то силуэт.

Притенив глаза рукой, Рик пытался различить детали и понять, что это такое. Первобытный человек, кроманьонец или что–то в этом роде. А может, яйцеголовый обитатель будущего? Он прищурился. Существо оказалось женщиной, судя по волосам. На ней были брюки, и она бежала к нему. «Кэлли, — подумал он. — Любовница доктора Сэндса спешит ко мне. Наверное, думает, что я Сэндс. — Он замер в страхе. — Что делать? — нервно размышлял он. — Может, лучше возвратиться?» Он повернулся в ту сторону, откуда пришел, и краем глаза заметил, что девушка поднимает руку.

«Нет! — мысленно крикнул он. — Не делай этого!»

Он споткнулся, отступая к отверстию, соединявшему два мира.

Красный луч лазера пронесся над его головой.

«Не попала, — прошептал он. — Но… — Найдя вход в трубу скатлера, он начал с трудом в него протискиваться. — Но в следующий раз… В следующий раз…»

— Стой! — крикнул он, не глядя на девушку. Голос его отразился эхом среди наполненных жужжанием цветов.

Теперь луч лазера угодил ему в спину.

Эриксон вытянул руку и увидел, что она проходит сквозь туман, исчезая по другую сторону. Ей уже ничто не угрожало — в отличие от остального тела. Девушка убила его; бежать было поздно. «Почему она не подождала? — спрашивал он сам себя. — Даже не выяснила, кто я такой. Неужели настолько перепугалась?»

Луч лазера снова ударил в Рика, на этот раз в затылок. Это был конец. Шансов на возвращение больше не осталось. Переход на безопасную сторону был для него закрыт.

Рик Эриксон лежал мертвый.

Стоя у другого конца трубы джиффи–скатлера, Стюарт Хэдли в тревоге ждал. В какой–то миг он увидел, как рука Эриксона продирается сквозь стену у самого пола. Пальцы неожиданно скрючились. Хэдли присел и схватил ремонтника за запястье. Пятясь, он изо всех сил потянул его на себя. Наконец ему удалось втащить тело Эриксона внутрь трубы.

Насмерть перепуганный Хэдли медленно поднялся. Увидев в теле Эриксона два чистых отверстия, он понял, что его убили лазером, вероятно с большого расстояния. Не чуя под собой ног, Хэдли добрался до панели управления скатлера и отключил питание. Сияние, исходившее от входного обруча, тут же погасло. Стюарт надеялся, что теперь убийцы Рика Эриксона, кем бы они ни были, не смогут преодолеть этот барьер.

— Петель! — крикнул он. — Спустись сюда, немедленно!

Подбежав к столу, он включил интерком.

— Петель, — позвал он, — спустись в мастерскую. Эриксон мертв.

Вскоре Дариус Петель уже стоял рядом с ним.

— Похоже, он нашел то, что искал, — потрясенно проговорил Петель, глядя на бездыханное тело ремонтника. Лицо его посерело. — Что ж, он заплатил за свое любопытство. И притом дорого.

— Давай вызовем полицию, — сказал Хэдли.

— Да, — бесцветным голосом согласился Петель. — Конечно. Питание скатлера ты отключил, и правильно сделал. Бедный парень. Он оказался достаточно умен, чтобы о чем–то догадаться. Смотри, у него в руке что–то есть.

Он наклонился и разжал пальцы Эриксона. Мертвая рука сжимала пучок травы.

— Ему не поможет никакая трансплантация, — мрачно констатировал Петель. — Луч попал в голову и проник в мозг. Плохо. — Он посмотрел на Стюарта Хэдли. — Даже доктор Сэндс, лучший трансплантолог, и тот не сумеет помочь Эриксону, я за это ручаюсь.

— Место, где растет трава, — пробормотал Хэдли, дотрагиваясь до найденного в руке Эриксона пучка. — Где это может быть? Наверняка не на Земле. По крайней мере, не в настоящем времени.

— Значит, в прошлом, — подытожил Петель. — Итак, мы имеем дело с путешествием во времени. — Лицо его болезненно исказилось. — Чудесное начало. Один уже мертв. Скольких еще ждет подобная судьба? Что за чудовище этот Сэндс! Он сделает все, лишь бы его репутация осталась незапятнанной. А может, он об этом не знает? Может, этой женщине дали лазер, чтобы защищаться от шпионов миссис Сэндс? Кроме того, откуда мы знаем, что именно Кэлли убила Рика, а не кто–то другой? Единственное, что нам известно, — Эриксон мертв. И что его теория оказалась ошибочной.

— Если хочешь, можешь ничего не делать, Сэндс наверняка от этого только выиграет, — сказал Хэдли. — Но я не собираюсь сидеть сложа руки. — Он встал и с трудом перевел дух. — Может, все–таки вызовем полицию? Позвони ты, я не умею с ними разговаривать. Пожалуйста, Петель.

Дариус Петель неуверенно двинулся к столу и начал на ощупь искать телефон. Наконец он поднял трубку, но тут же повернулся к Хэдли:

— Подожди, мы совершаем ошибку. Знаешь, куда мы должны позвонить? В «Земные разработки». И обо всем им рассказать. Ведь именно они это искали. И они должны стать первыми.

— Я… не согласен, — ответил Хэдли, уставившись на него.

— Это куда важнее всех нынешних проблем, важнее Сэндса, Кэлли Вэйл, кого–либо из нас. — Петель начал набирать номер. — Даже смерть одного из нас не имеет особого значения. Знаешь, о чем я думаю? Эмиграция. Ты видел траву в руке Эриксона? Ты понимаешь, что это значит? К черту девушку с той стороны или того, кто стрелял в Эриксона. К черту нас самих, с нашими настроениями и взглядами! — живо жестикулировал Петель. — К черту всю нашу жизнь, всех нас, вместе взятых!

Стюарт Хэдли постепенно начал понимать — или так ему только казалось.

— Но она, вероятно, убьет очередного человека, который…

— Пусть об этом беспокоятся «ЗР», — сурово сказал Петель. — У них есть собственная полиция и вооруженная охрана. Пусть сперва пошлют их. — Голос его стал хриплым и низким. — Ну потеряют они несколько человек, и что с того? Речь идет о жизни миллионов. Понимаешь, Хэдли? Понимаешь?

— Д–да, — неуверенно кивнул Хэдли.

— В любом случае вся эта история подпадает под юрисдикцию «ЗР», поскольку случилась в одном из их скатлеров, — уже спокойнее сказал Петель. — Называй это несчастным случаем и так о нем и думай. Просто неизбежное, хотя и ужасное событие, произошедшее между входным и выходным обручами. Естественно, фирма–производитель должна об этом знать.

Он повернулся спиной к Хэдли, сосредоточившись на видеофонном звонке Леону Тэрпину, шефу «ЗР».

— Боюсь, готовится нечто такое, что может тебе не понравиться, — сказал Солсбери Хайм кандидату в президенты Джеймсу Брискину. — Я разговаривал с Джорджем–Уолтом…

— Ну и ладно, — прервал его Джеймс Брискин. — Я знаю, чего они хотят, но они этого не получат, Сол.

— Если ты откажешься от сотрудничества с Джорджем–Уолтом, мне придется отказаться от поста руководителя предвыборной кампании, — настаивал Сол. — После твоей речи в защиту орошения планет я уже больше не выдержу. Слишком многое оборачивается против нас. Мы не можем взять на себя проблемы с Джорджем–Уолтом.

— Все еще хуже, чем тебе кажется, — помолчав, ответил Брискин. — Ты об этом еще не слышал. Пришло известие от Бруно Мини. Моя речь его восхитила, и он уже едет сюда, чтобы, как он говорит, «объединить наши усилия».

— Но ты все еще можешь… — начал Хайм.

— Мини разговаривал с репортерами, так что пытаться отвлечь от него внимание прессы поздно. Мне очень жаль, Сол.

— Ты проиграешь.

— Ничего не поделаешь.

— Что меня по–настоящему сводит с ума: даже если ты выиграешь выборы, все равно не сумеешь действовать самостоятельно, — с горечью сказал Хайм. — Один человек не в состоянии совершить столько перемен. Спутник «Золотые врата» останется, гибы останутся, консультантов по абортам ты можешь кое–где подсократить, но не… — Он замолчал, увидев входящую Дороти Гилл.

— Вам звонят, мистер Брискин. Он говорит, что вы его не знаете, но дело срочное и много времени не займет. Он цветной, если это вам поможет, — добавила она.

— Не поможет. Но я с ним поговорю, — сказал Джим, довольный, что есть повод прервать беседу с Солом. — Принеси видеофон сюда, Дороти.

— Хорошо, мистер Брискин.

Она вышла и вскоре вернулась с аппаратом.

— Спасибо, — кивнул Брискин, нажимая клавишу.

На экране появилось лицо смуглого человека с проницательным взглядом, хорошо одетого, с приятной внешностью и явно взволнованного.

«Кто бы это мог быть? — подумал Сол Хайм. — Где–то я видел его фотографию… — Внезапно он вспомнил известного нью–йоркского детектива, работавшего на Майру Сэндс, некоего Тито Кравелли, завзятого индивидуалиста. — Интересно, зачем он звонит Джиму?»

— Мистер Брискин, — заговорил с экрана Тито Кравелли, — я хотел бы встретиться с вами в приватной обстановке и поговорить кое о чем. Уверяю, для вас это крайне важно.

Настолько важно, что я предпочел бы, чтобы нам не мешали, — добавил он, бросив взгляд на Сола Хайма.

«Может, это попытка покушения? — подумал Хайм. — Какой–нибудь фанатик из чистовиков, подосланный Верном Энджелом и его бандой безумцев?»

— Лучше тебе не ходить, Джим, — посоветовал он.

— Возможно. Тем не менее я намерен встретиться с этим господином, — ответил Брискин, после чего обратился к детективу: — Где и когда?

— Предлагаю ресторанчик в трущобах Нью–Йорка, — ответил Тито Кравелли. — Пятая авеню, пятьсот. Я всегда туда захожу, когда бываю в Нью–Йорке; еду там готовят люди. Заведение называется «У Скотти». Вас устроит? Скажем, в час дня по нью–йоркскому времени.

— Хорошо, — сказал Джим Брискин. — «У Скотти» в час. Я там как–то раз был. Они с удовольствием обслуживают цветных, — язвительно добавил он.

— Все обслуживают цветных, когда я рядом, — заявил Тито.

Он прервал связь. Экран погас.

— Не нравится мне это, — сказал Сол Хайм.

— Мы все равно обречены, — напомнил Джим. — Разве ты сам мне этого не говорил минуту назад? — Он усмехнулся. — Думаю, самое время уцепиться за соломинку. За любую. Даже за такую.

— Что я скажу Джорджу–Уолту? Они ждут. Я должен был организовать твой визит на спутник в течение суток. Срок истекает сегодня в шесть вечера. — Сол достал платок и вытер лоб. — А потом…

— Потом они начнут кампанию против меня, — закончил за него Джим.

Сол кивнул.

— Передай Джорджу–Уолту, что в сегодняшнем выступлении в Чикаго я намерен высказаться за закрытие спутника. А если я выиграю выборы…

— Они уже знают, — прервал его Сол. — Была утечка.

— Всегда где–нибудь есть утечка. — Джим вовсе не выглядел обеспокоенным.

Сол достал из кармана пиджака запечатанный конверт, который лежал там уже довольно долго.

— Вот мое прошение об отставке.

Джим Брискин взял конверт и, не открывая, убрал в карман.

— Надеюсь, ты посмотришь мое выступление в Чикаго, Сол. Оно будет одним из самых важных.

Он грустно улыбнулся, не в силах скрыть, как ему не хочется прекращать сотрудничество с Хаймом. Впрочем, разрыв в их отношениях назревал давно.

Тем не менее Джим намеревался продолжать свое дело и поступать так, как считал нужным.

5

Летя на реактивном такси в ресторан «У Скотти», Джим Брискин размышлял: «По крайней мере, теперь я могу забыть историю с Лэртоном Сэндсом и мне не придется выслушивать бесконечные советы Сола; он больше не руководитель моей предвыборной кампании. В каком–то смысле так даже легче». Но в глубине души Джим Брискин чувствовал тревогу. «Меня ждет немало проблем, — думал он. — Боюсь, без Сола мне будет несладко».

Итак, что случилось, то случилось. Сол и Патриция отправились домой в Кливленд, на давно заслуженный отдых, а Джим Брискин вместе со своим спичрайтером Филом Дэнвилом и пресс–секретарем Дороти Гилл летел в противоположную сторону, в Нью–Йорк с его магазинчиками и ресторанчиками, обветшавшими жилыми домами и крошечными старомодными конторами, где постоянно совершались весьма специфические тайные сделки. Этот мрачный загадочный город всегда манил Джима, но ему почти никогда не доводилось гулять по нью–йоркским улицам.

— Он еще может вернуться, Джим, — сказал сидевший рядом Фил Дэнвил. — Сам знаешь, как ведет себя Сол, когда перетрудится. Он срывается, не выдерживают нервы. Однако через неделю безделья…

— Не в этот раз, — ответил Джим; конфликт был чересчур острым.

— Кстати, — вмешалась Дороти, — прежде чем уйти, Сол назвал мне имя человека, с которым вы должны встретиться. Сол его узнал. По его словам, это Тито Кравелли. Ну, знаете, детектив Майры Сэндс.

— Нет, Сол мне ничего о нем не говорил, — ответил Брискин и подумал, что, судя по всему, время, когда опыт Хайма здорово ему помогал, безвозвратно ушло.

Они ненадолго задержались в штаб–квартире Либерально–республиканской партии. Фил Дэнвил и Дороти Гилл вышли, а Брискин отправился в ресторанчик «У Скотти» на встречу с Тито Кравелли.

Кравелли, возбужденный и взволнованный, уже ждал Джима в кабинке в задней части ресторана.

— Спасибо, что пришли, — сказал он, когда Брискин сел напротив, и поспешно допил кофе. — Это не отнимет у вас много времени. Но в обмен на мою информацию я хотел бы заключить с вами договор. Если вас выберут, а так, скорее всего, и случится, вы включите меня в состав своего кабинета.

Он замолчал.

— О господи, — тихо проговорил Джим. — Это все, чего вы хотите?

— Да. Я хочу получить пост генерального прокурора, — сказал Кравелли. — Вы же получите сведения, которые передал мне человек из… — Он не договорил. — Думаю, я буду хорошим генеральным прокурором. Сумею справиться со своими обязанностями… Если нет — вы меня уволите. Но сперва дайте мне шанс.

— Сообщите эти сведения. Я не могу ничего обещать, пока их не услышу.

Кравелли поколебался.

— Если я вам скажу… Хотя… ладно, вы честный человек, Брискин. Все это знают. Так вот, есть способ избавиться от проблем с гибами. Вы можете вернуть их к активной жизни.

— Где?

— Не здесь, естественно, — сказал Кравелли. — Не на Земле. Человек, который добыл для меня эту информацию, работает в «Земных разработках». Вам это о чем–нибудь говорит?

— Они нашли проход, — помолчав, ответил Брискин.

— На самом деле проход обнаружила маленькая фирма в Канзас–Сити, которая ремонтировала дефектный джиффи–скатлер. Скатлер сейчас находится в «ЗР», и его исследуют инженеры. Его доставили на восток два часа назад. Они сразу же начали действовать, как только владелец фирмы с ними связался, поскольку поняли, что это может означать. Мы тоже отдаем себе в этом отчет — я, вы и мой человек в «ЗР».

— Куда им удалось попасть? В какое время?

— Перемещения во времени, судя по всему, не было. Похоже, имел место перенос в пространстве — и это все, что пока удалось выяснить. Планета почти с такой же массой, как Земля, с похожей атмосферой, хорошо развитой фауной и флорой. Но это не Земля. Им уже удалось сделать снимок неба, определить расположение небесных тел. Вероятно, в ближайшие несколько часов они сумеют достаточно точно определить, где находится это место. Наверняка слишком далеко, чтобы направить туда разведывательные корабли, во всяком случае пока. Этим проходом, этим кратчайшим путем придется пользоваться как минимум несколько десятилетий.

К столику подошла официантка, чтобы принять заказ.

— Синтекофе Перкина, — отсутствующим голосом проговорил Брискин.

Официантка ушла.

— Там Кэлли Вэйл, — сказал Тито Кравелли.

— Что?!

— Ее поместил туда доктор Сэндс. Поэтому мой человек со мной и связался. Как вам известно, меня наняли, чтобы найти Кэлли. Судебный процесс требует ее присутствия. Каша заварилась серьезная — девушка застрелила из лазера работника фирмы в Канзас–Сити, единственного опытного специалиста по ремонту скатлеров. Он проверял машину Сэндса и каким–то образом обнаружил проход. Ему не повезло. Но, учитывая ситуацию…

— Да, — согласился Джим Брискин.

Кравелли был прав. Смерть одного человека — и в самом деле небольшая цена, когда речь идет о жизни миллионов, а может быть, и миллиардов…

— Естественно, в «ЗР» постарались все максимально засекретить. Мне еще повезло, что я вообще получил эту информацию. Если бы у меня не было в «ЗР» своего человека…

— Я назначу вас членом кабинета, — заявил Джим Брискин. — На пост генерального прокурора. Подобная договоренность вовсе меня не радует, но, думаю, она вполне приемлема.

«Оно того стоит, — подумал он. — И принесет немалую пользу. И мне, и каждому человеку на Земле. Как гибам, так и всем остальным. Всем нам».

Тито Кравелли радостно пробормотал:

— Господи! Просто не могу поверить, что это правда!

Он протянул Брискину руку, но тот, погруженный в свои мысли, этого не заметил.

«Рановато Сол подал в отставку, — думал Джим. — Ему следовало остаться». Политическая интуиция подвела Сола в критический момент.

Сидя в своем кабинете, консультант по абортам Майра Сэндс просматривала доклад Тито. За окном из громкоговорителей летели новости о найденной Кэлли Вэйл — информация, которую распространила полиция.

«Не думала, что ты на это способен, Тито, — размышляла Майра. — Что ж, я ошиблась. Ты оказался достоин столь высокого вознаграждения».

«Представляю, каким будет судебный процесс», — с облегчением подумала она.

Из соседнего кабинета — вероятно, находившейся рядом брокерской фирмы — послышался громкий мужской голос, который через несколько мгновений стал чуть тише. Кто–то решил посмотреть по телевизору выступление кандидата от Либерально–республиканской партии.

«Наверное, мне тоже следует послушать», — решила Майра и протянула руку, чтобы включить стоявший на столе телевизор. На экране появилось изображение Джима Брискина. Майра развернула кресло к телевизору и отложила доклад Тито. Каждое слово Брискина имело значение — у этого человека был шанс стать очередным президентом.

— …Прежде всего я намерен начать судебный процесс против спутника под названием «Золотые врата наслаждений», — говорил Брискин. — Я знаю, многим из вас не понравится подобный поступок, но я очень долго думал, прежде чем принять это решение. Полагаю, что все в конце концов поймут: «Золотые врата» устарели. Секс в нашем обществе мог бы вновь стать биологической нормой, средством деторождения, а не самоцелью.

«Неужели? — язвительно подумала Майра. — И каким же это образом?»

— Я намерен поделиться известием, о котором вы еще не знаете, — продолжал Брискин. — Совершено открытие, которое изменит всю нашу жизнь… Насколько — этого в данный момент никто не в состоянии предвидеть. Перед нами открываются новые возможности эмиграции. В «Земных разработках»…

Зазвонил видеофон на столе Майры. Со злостью выругавшись, она уменьшила громкость телевизора и взяла трубку.

— Майра Сэндс слушает. Не могли бы вы перезвонить попозже? Спасибо. Я сейчас очень занята.

Звонил тот темноволосый парень, Арт Чаффи.

— Нам просто интересно, что вы решили, — пробормотал он, но не положил трубку. — Для нас это очень важно, миссис Сэндс.

— Знаю, Арт. Но если вы дадите мне несколько минут… может быть, полчаса…

Она старалась уловить слова Брискина, но слышала лишь бессвязное бормотание. «Что он имеет в виду? Куда мы могли бы эмигрировать? На девственные территории? Скорее всего. Но куда именно? — думала Майра. — Вы что, собираетесь достать новый мир из рукава, мистер Брискин? Если так, то мне хотелось бы это увидеть!»

— Хорошо, я позвоню позже, миссис Сэндс. Извините за беспокойство, — сказал Арт Чаффи и отключился.

— Тебе следует сейчас слушать выступление Брискина, — пробормотала Майра, снова поворачивая кресло в сторону телевизора.

Наклонившись, она повернула ручку, так что голос Брискина снова стал хорошо слышен. «Сейчас ты важнее всех, Джим», — подумала она.

— …По имеющимся у меня сведениям, состав тамошней атмосферы практически идентичен земной, сила тяжести — тоже, — медленно говорил Брискин.

«Господи, — подумала Майра. — Если так пойдет дальше, то я лишусь работы. — У нее учащенно забилось сердце. — Никто больше не будет делать абортов. Но, честно говоря, я все равно рада, — решила она. — Я бы хотела покончить с подобным занятием навсегда».

Сплетя пальцы, она прослушала оставшуюся часть судьбоносной речи Джима Брискина.

«Боже мой, — думала она. — На глазах у нас творится история. Если только это открытие — правда, а не обычный рекламный трюк».

Но интуиция подсказывала Майре, что Брискин не лжет. Впрочем, он был не из тех, кто мог бы сочинить что–либо подобное.

В одном из филиалов Департамента общественного благосостояния в Окленде, штат Калифорния, Херб Лэкмор тоже слушал выступление Джима Брискина, передававшееся со спутника ЛРП по всем каналам.

«Теперь его наверняка выберут, — подумал Лэкмор. — Все же у нас появится цветной президент, как я и опасался. Если действительно возникнет возможность эмиграции на нетронутую планету с такими же, как на Земле, фауной и флорой, то всех гибов разбудят».

Это означало, что в услугах Херба Лэкмора перестанут нуждаться.

«Из–за него я потеряю работу, — размышлял Лэкмор. — Сравняюсь со всеми этими цветными, которые текут сюда рекой. Буду как какой–нибудь девятнадцатилетний мексиканец, пуэрториканец или негр, без каких–либо перспектив, без надежды. Все, чем я занимался многие годы, уничтожат одним махом».

Дрожащими руками он открыл телефонную книгу и начал перелистывать страницы.

Самое время было вступить в организацию Верна Энджела. Его члены не станут сидеть сложа руки — если они действительно верят в правоту своего дела, как верил в него Херб Лэкмор.

Пришло время чистовикам сделать решающий шаг, не обязательно мирный. Дело приняло ужасающий оборот, и ситуацию следовало менять быстро и решительно.

«Если они ничего не предпримут, я сам за это возьмусь. Я не боюсь. Я знаю, что сделать это необходимо», — думал Херб.

Телевизор говорил голосом Джима Брискина:

— …Мы создадим нормальные условия жизни и труда для каждого члена нашего общества. Благодаря этому…

— Ты понимаешь, что это значит? — спросил Джордж у своего брата Уолта.

— Конечно, — ответил тот. — Этот червяк Сол Хайм ничего для нас не сделал. Вообще ничего. Ты продолжай слушать Брискина, а я позвоню Верну Энджелу и попробую что–нибудь организовать. С ним можно сотрудничать.

— Ладно, — кивнул общей головой Джордж. Он направил свой глаз на экран, а его брат начал набирать номер.

— Вся эта болтовня с Солом Хаймом… — буркнул Уолт, после чего понизил голос, так как Джордж толкнул его локтем, давая понять, что хочет послушать выступление. — Извини, — сказал Уолт, поворачивая глаз к экрану видеофона.

В дверях кабинета появилась Фисба Ольт. На ней было платье из оленьей кожи с прозрачными вставными полосками.

— Хайм вернулся, — сообщила она. — Хочет с вами увидеться. Похоже, он чем–то подавлен.

— У нас больше нет никаких дел с Солом Хаймом, — сердито заявил Джордж.

— Скажи ему, пусть возвращается на Землю, — добавил Уолт. — С этого момента спутник для него закрыт. Хайм не имеет права посещать ни одну из наших девушек, ни за какую цену. Пусть подыхает от неудовлетворенности — так ему и надо.

— Если Брискин говорит правду, мы Хайму больше не будем нужны, — едко напомнил брату Джордж.

— Джим говорит правду, — сказал Уолт. — Он слишком глуп для того, чтобы лгать. Он этого просто не умеет.

В это мгновение на экране видеофона появилось лицо одного из помощников Верна Энджела, одетого в яркую зелено–серебристую форму чистовиков.

— Я хотел бы поговорить лично с Верном, — сообщил Уолт, воспользовавшись общим ртом как раз в тот момент, когда Джордж собирался сказать Фисбе еще несколько слов. — Скажи шефу, что звонит Уолт со спутника.

— Можешь идти, — сказал Джордж Фисбе, когда Уолт закончил говорить. — Мы заняты.

Фисба бросила на мутантов короткий взгляд и вышла, закрыв за собой дверь. На экране появилось лицо Верна Энджела.

— Вижу, что по крайней мере один из вас следит за пропагандой Брискина, — сказал Энджел. — Как вы решили, какая ваша половинка будет мне звонить, а какая — слушать этого цветного?

На физиономии Энджела появилась издевательская гримаса.

— Знаешь что, ты не забывайся! — воскликнули одновременно оба брата.

— Прошу прощения, я никого не хотел обидеть, — сказал Энджел, но выражение его лица не изменилось. — Ну так чем я могу вам помочь? Только, пожалуйста, короче, я тоже хочу посмотреть выступление Брискина.

— Помощь нужна тебе самому, — начал Уолт. — Естественно, если ты хочешь остановить Брискина. Это выступление прокладывает ему дорогу к вершине. Не думаю, что параллельной передачи с нашего спутника будет достаточно. То, что он говорит, чертовски умно — не правда ли, Джордж?

— Само собой, — ответил его брат, не сводя глаз с экрана. — С каждой секундой у него получается все лучше. А это только начало. Он умеет зачаровать публику. Дьявольски здорово.

— Ты слышал, что Джим Брискин выступает против нас? — продолжал Уолт. — Вся страна уже знает, что ему мало проекта орошения планет Бруно Мини, он хочет взяться еще и за нас. Слишком грандиозные планы для цветного. Он и его советники явно считают, что в состоянии эти планы реализовать. Посмотрим. Что ты намерен делать в столь решающий момент, Энджел?

— У меня есть кое–какие мысли, — заверил его Энджел.

— Ты все еще хочешь воздержаться от насилия?

Ответа не последовало, но на лице Энджела снова появилась гримаса.

— Прилетай к нам, поговорим, — предложил Уолт. — Полагаю, мы с братом вполне можем пожертвовать в пользу Движения за чистоту, скажем… миллионов десять–одиннадцать. Это вам поможет? За такие деньги можно купить все, что вам потребуется.

— К–конечно, Джордж или Уолт, не знаю, кто из вас говорит, — побледнев, пробормотал Энджел.

— Прилетай как можно скорее, — велел Уолт и прервал связь. — Думаю, для нас он сделает все, что нужно, — сказал он брату.

— У такого ничтожества, как он, ничего не получится, — холодно заметил Джордж.

— Тогда как же нам поступить, ради всего святого?

— Будем делать, что можем. Поддержим Энджела, подтолкнем его в нужную сторону, если потребуется. Но не станем возлагать на него большие надежды. Для страховки будем одновременно действовать самостоятельно. Дело серьезное. Этот цветной действительно готов закрыть «Золотые врата».

Оба глаза одновременно повернулись к экрану телевизора, и братья уселись на свой широкий диван, чтобы послушать выступление.

Доктор Лэртон Сэндс сидел перед экраном телевизора в своей роскошной квартире в Рино и слушал выступление кандидата Джеймса Брискина. Он знал, что это означает. Существовало лишь одно место, где можно было наткнуться на «цветущий девственный мир». Значит, они нашли Кэлли.

Подойдя к столу, Лэртон Сэндс достал из ящика маленький лазерный пистолет и сунул его в карман. «Удивительно, что Брискину это удалось, — подумал Сэндс. — Я его явно недооценивал. Теперь все жизни, которые я мог бы спасти, обречены. Но Брискин еще ответит за… за то, что лишил меня возможности работать на благо человечества».

Сэндс набрал номер местной компании реактивных такси.

— Я хотел бы как можно скорее полететь в Чикаго.

Сообщив свой адрес, он поспешно покинул квартиру и направился к лифту. «Майра, ее детективы и гомеогазеты хотят загнать меня и Кэлли в угол. А теперь к ним присоединился еще и Джим Брискин. Почему он опустился до их уровня? Разве я до сих пор не доказал, как много делаю для человечества? Брискин должен это понимать. Неужели он позволит, чтобы больные умирали? — возмущенно размышлял Сэндс. — Неужели он обречет на смерть всех тех, кто меня ждет, нуждается в моей помощи? Кто их спасет, если я погибну?»

Дотронувшись до пистолета в кармане, он мрачно проговорил:

— Конечно, очень легко ошибиться в другом человеке.

«Человека очень легко обмануть, — мысленно добавил он. — Преднамеренно ввести в заблуждение. Да, преднамеренно!»

Рядом резко затормозило такси.

6

Закончив выступление, Джим Брискин сел, убежденный, что, по крайней мере, на этот раз не подкачал. Это была лучшая речь в его политической карьере и в некотором смысле единственная содержательная.

«Что дальше? — спросил он себя. — Сол ушел, а с ним и Патриция. Я выступил против могущественных и невероятно богатых братьев, Джорджа–Уолта, не говоря уже о Фисбе… Да и «Земные разработки» тоже не мелкие сошки. Они придут в ярость, узнав, что информация о совершенном ими открытии стала известна широкой публике. Но это не имеет значения. Так же как не имеет значения тот факт, что я обещал назначить частного детектива на пост генерального прокурора. Ничто не имеет значения. Я должен был выступить с речью сразу же после того, как получил информацию от Тито Кравелли, и я это сделал. И неважно, каковы будут последствия».

К Брискину подошел Фил Дэнвил и дружески похлопал его по спине.

— Отличная работа, Джим. Ты превзошел самого себя.

— Спасибо, Фил, — пробормотал Брискин.

Он чувствовал себя крайне уставшим. Кивнув на прощание телеоператорам, он вместе с Филом Дэнвилом присоединился к членам своей партии, ждавшим в задней части студии.

— Потом. Мне нужно чего–нибудь выпить, — сказал Джим, когда к нему потянулись многочисленные руки.

«Интересно, как поступит оппозиция? — размышлял он. — Что может сказать Билл Шварц? Собственно, ничего. Я выложил все как есть, и обратной дороги нет. Теперь, когда все знают, что существует возможность эмигрировать, дело двинется вперед семимильными шагами. Слава богу, хранилища наконец опустеют, что должно было случиться уже давно. Жаль, что я не знал об этом прежде, чем начал выступать за проект Бруно Мини, — неожиданно подумал он. — Я мог бы избежать разрыва с Солом. Но так или иначе, меня выберут».

— Джим, думаю, вы добились своего, — тихо проговорила Дороти Гилл.

— Вне всякого сомнения, — сказал Фил Дэнвил, довольно улыбаясь. — Что ты об этом думаешь, Дотти? Теперь все не так, как раньше. Где ты раскопал информацию, Джим? Вряд ли тебе это досталось даром…

— Да, — коротко ответил Брискин. — Я заплатил дорого. Но дал бы даже вдвое больше.

— А теперь пойдем выпьем, — сказал Фил. — За углом есть бар, я его заметил, когда мы сюда ехали. Идем.

Он направился к двери, за ним последовал Джим, глубоко засунув руки в карманы плаща.

Улица была заполнена людьми, махавшими ему руками и выкрикивавшими приветственные возгласы. Он тоже помахал в ответ. Среди его сторонников были как белые, так и цветные. «Хороший знак», — подумал он, двигаясь следом за полицейскими, прокладывавшими ему дорогу к бару.

Неожиданно из толпы к нему начала протискиваться невысокая рыжеволосая девушка в сверкающей пижаме из шкуры вуба — одежде, модной среди девушек из «Золотых врат». С трудом переводя дыхание, она спешила в его сторону.

— Мистер Брискин…

Джим остановился, недоумевая, кто это такая и что ей нужно. Судя по всему, одна из девиц Фисбы Ольт.

— Да? — улыбнулся он.

— Мистер Брискин, — выдохнула рыжеволосая девушка, — по спутнику ходят слухи, будто у Джорджа–Уолта есть какие–то дела с Верном Энджелом, шефом чистовиков. — Она схватила Брискина за руку. — Похоже, вас хотят убить. Будьте осторожны.

Видно было, что девушка очень взволнована.

— Как тебя зовут? — спросил Брискин.

— Спарки Риверс. Я там… работаю, мистер Брискин.

— Спасибо, Спарки. Я тебя запомню. Может быть, смогу дать тебе пост в правительстве, — улыбнулся он.

Девушка продолжала оставаться серьезной.

— Я пошутил, — сказал он. — Не грусти.

— Думаю, они в самом деле хотят вас убить, — снова предупредила Спарки.

— Не исключено, — пожал плечами Джим. Слегка наклонившись, он поцеловал девушку в лоб. — Ты тоже береги себя, — бросил он на прощание.

— Что собираешься делать, Джим? — помолчав, спросил его Фил Дэнвил.

— Ничего. А что я могу сделать? Остается только ждать. А сейчас я собираюсь просто выпить.

— Вы должны себя беречь, — сказала Дороти. — Что мы станем делать, если с вами что–то случится?

— Возможность эмиграции останется, даже если меня не будет, — ответил Брискин. — Вы сможете разбудить спящих. Как говорится в кантате сто сорок Баха: «Wachet auf» — «Спящие, проснитесь». Отныне эти слова должны стать вашим девизом.

— А вот и бар, — сообщил Фил Дэнвил.

Полицейский открыл перед ними дверь, и они один за другим вошли внутрь.

— Мистер Брискин? — послышался рядом с Джимом мужской голос. — Я Лэртон Сэндс–младший. Возможно, вы читали обо мне в гомеогазетах…

— О да, — ответил Джим, не ожидавший увидеть здесь трансплантолога. Он протянул руку. — Рад вас видеть, доктор Сэндс. Я хотел бы…

— Прошу прощения, но говорить буду я, — прервал его Сэндс. — Я хотел бы вам кое–что сообщить. Из–за вас двадцать лет моих изысканий теперь гроша ломаного не стоят. Можете не отвечать, я не намерен затевать с вами спор. Я говорю это лишь затем, чтобы вы знали причину, — сказал Сэндс, опуская руку в карман плаща. Достав лазерный пистолет, он направил его в грудь Джима Брискина. — Не понимаю, чем вам помешала моя самоотверженная работа ради больных, причем настолько помешала, что вы пошли против меня? Впрочем, не вы один. Но все–таки вы могли бы выбрать себе цель более достойную…

Он нажал на спуск. Пистолет не выстрелил. Лэртон Сэндс разочарованно посмотрел на свое оружие.

— Майра, моя жена, — почти извиняющимся тоном проговорил он. — Вынула энергетический заряд. Видимо, опасалась, что я захочу ее убить.

Он отшвырнул пистолет.

— Ну и что дальше, доктор? — после короткой паузы хрипло спросил Брискин.

— Ничего, Брискин, ничего. Будь у меня больше времени, я бы проверил пистолет. Но я спешил, чтобы застать вас здесь. Вы произнесли героическую речь, которая заставит людей поверить, что вы желаете решить их проблемы… Естественно, мы с вами куда лучше ориентируемся в истинном положении дел. Кстати, вы отдаете себе отчет в том, что разбудить всех гибов нереально? Вы не сможете сдержать обещание, поскольку некоторые из них уже мертвы. Я лично несу ответственность за смерть около четырехсот человек.

Джим Брискин ошеломленно смотрел на доктора.

— Да–да, — кивнул Сэндс. — У меня был доступ к хранилищам Департамента общественного благосостояния. Догадываетесь, о чем я? Изъятие каждого органа означало смерть одного человека, который уже не будет оживлен — никогда! Но полагаю, рано или поздно приходится сыграть козырной картой?

— И вы бы это сделали? — спросил Джим Брискин.

— Я уже это сделал, — поправил его Сэндс. — Прошу лишь помнить, что я убивал обреченных на скорую смерть, а взамен спасал жизнь кого–то живого и бодрствующего, полностью зависящего от моей помощи.

В это мгновение к ним подошли двое полицейских. Доктор Сэндс судорожно дернулся, но его уже держали за руки.

— Это что, покушение, Джим? — побледнев, спросил Фил Дэнвил, встав между Брискином и доктором Сэндсом. — История любит повторяться.

— Да, — с трудом выдавил Джим.

У него пересохло в горле. Казалось, что больше от него ничего не зависит. Если не получилось у Лэртона Сэндса, это вовсе не означает, что не получится у кого–нибудь другого, причем без особого труда. Технология производства оружия за последние сто лет стала намного совершеннее, и об этом знал каждый. Теперь убийце не требовалось даже находиться рядом. Убийство можно было совершить издалека, словно с помощью какой–то зловещей магии. А необходимые средства стоили недорого, и почти любой имел к ним доступ — даже, как показала история, обычное ничтожество без каких–либо связей, денег и фанатических устремлений.

Случившееся было дурным знаком.

— Что ж, думаю, стоит продолжить, — сказал Фил Дэнвил. — Что хочешь выпить?

— «Черный русский», — помолчав, решил Джим. — Водка и…

— Знаю, — прервал Фил. Выражение страха еще не полностью исчезло с его лица. Неуверенной походкой он двинулся к стойке, чтобы сделать заказ.

— Даже если со мной расправятся, я уже выполнил свою задачу, — сказал Джим. — Я разгласил информацию о сделанном «ЗР» открытии — и этого достаточно.

— Вы в самом деле так считаете? — спросила Дороти. — Настолько плохо оцениваете свои шансы?

Девушка пристально смотрела на Джима.

— Да, — наконец сказал он.

У него возникло чувство, что сейчас и впрямь не самое подходящее время для того, чтобы негр занял президентский пост.

Дэйв Девинтер, вступивший в движение чистовиков с момента его основания, был информатором Тито Кравелли. Сейчас он поспешно излагал ему последние новости.

— Они попытаются поздно вечером. Человек, который должен это сделать, не из наших. Его зовут Херб Лакмор или Лэкмор. А с оружием, которым его снабдят, не нужно быть хорошим стрелком. Это оружие называют «булыжником», — добавил Девинтер. — За него заплатили Джордж–Уолт, те двое мутантов, владельцы «Золотых врат».

— Понятно, — сказал Тито Кравелли.

«Пропал мой пост генерального прокурора», — подумал он.

— Где я мог бы найти этого Лэкмора?

— В его квартире в Окленде, Калифорния. Вероятно, он ужинает. Там сейчас около шести вечера.

Из запирающегося шкафа в своем кабинете Тито Кравелли достал складное лазерное ружье с мощным прицелом и, завернув его в тряпку, спрятал в карман. Владение подобным оружием было строго запрещено, но в данный момент это не имело значения. Кравелли так или иначе собирался нарушить закон, независимо от используемого для этой цели оружия.

Перехватить Лэкмора, или Лакмора, или как его там, он уже не успевал. Прежде чем Тито доберется до Западного побережья, Лэкмор наверняка улетит на восток, пытаясь, в свою очередь, перехватить Джима Брискина. Они просто разминулись бы в пути. Лучше выяснить, где находится Брискин, и держаться возле него. Тогда Тито сумеет добраться до Лэкмора. Проблема заключалась лишь в том, что благодаря оружию, которым снабдили его братья–мутанты, Хербу Лэкмору вовсе не требовалось быть рядом. Он мог находиться на расстоянии в несколько километров — и все равно прикончить Брискина.

«Джордж–Уолт должны отозвать своего киллера, — решил Кравелли. — Это было бы единственно правильным решением. Хотя все относительно.

Придется лететь на спутник, — подумал он. — И если я хочу чего–либо добиться, то следует лететь немедленно».

Мутанты наверняка его не ждали и не знали о его связях с Джимом Брискином — по крайней мере, Тито на это надеялся. Кроме того, на Кравелли работали три девушки из персонала «Золотых врат», благодаря чему существовали три места, где детектив сможет найти убежище. После того как он расправится с Джорджем–Уолтом.

Разумеется, это произойдет только в том случае, если Джордж–Уолт откажутся от сотрудничества, если начнут сопротивляться. Но тогда они проиграют. Тито Кравелли был хорошим стрелком, к тому же он намеревался перехватить инициативу.

Где же в данный момент спутник «Золотые врата наслаждений»? Схватив вечернюю гомеогазету, Кравелли открыл ее на разделе развлечений. Если бы спутник находился, скажем, над Индией, у Тито не было бы никаких шансов — он не успел бы вовремя добраться до братьев.

Согласно расписанию в гомеогазете, спутник сейчас должен пролетать как раз над штатом Юта. Такси доберется туда за сорок пять минут — достаточно быстро.

— Спасибо, — сказал он Дэйву Девинтеру, который смущенно стоял посреди кабинета в своей серебристо–зеленой форме. — Можешь возвращаться к Энджелу, будем на связи.

Выскочив из кабинета, Тито сбежал по лестнице на первый этаж. Вскоре он уже летел на спутник.

Как только такси приземлилось, Кравелли сбежал вниз по пандусу. Купив билет у обнаженной золотоволосой стюардессы, он помчался через пятый вход в поисках двери Фрэнси. Он помнил номер — 705, но от волнения не мог найти ее среди тысяч дверей и коридоров. Со всех сторон на него смотрели анимированные изображения улыбающихся и щебечущих девушек, пытавшихся привлечь его внимание и заманить к себе.

«Надо проверить по списку», — решил он. Это означало потерю времени, но выбора не было. Он лихорадочно несся по коридорам, пока не нашел огромное информационное табло с именами. Надписи загорались и гасли, когда кто–нибудь входил в номер или покидал его.

Кравелли нашел номер 705, в данный момент свободный от клиентов.

— Привет, — сказала Фрэнси, когда он открыл дверь. Она села, удивленно глядя на него. — Мистер Кравелли, — неуверенно заговорила она. — У вас все в порядке?

Она соскользнула с постели, одетая лишь в дешевый тонкий халатик, и, поколебавшись, подошла к Тито.

— Чем могу быть полезна? Вы здесь для…

— Не для удовольствия. Застегни свой чертов халатик и послушай меня. Как мне встретиться с Джорджем–Уолтом?

Фрэнси задумалась.

— Они никогда сюда не заглядывают. Я…

— Допустим, возникли какие–то проблемы? Клиент отказался платить?

— Нет, тогда появится охрана. Джордж–Уолт придут, только если подумают, что прибыли ФБР или полиция и желает официально арестовать нас, девушек. — Она показала на потайную кнопку на стене. — Это как раз для таких случаев. Джордж–Уолт страшно боятся полиции, считают, что рано или поздно она здесь появится. У них, похоже, не слишком чистая совесть. Кнопка связана с их кабинетом.

— Нажми ее. — Кравелли достал лазер, сел на кровать Фрэнси и начал собирать оружие.

Шли минуты.

Встревоженная девушка стояла возле двери, прислушиваясь.

— Что случилось, мистер Кравелли? — спросила она. — Надеюсь, не…

— Тихо, — резко оборвал он.

На пороге появились Джордж–Уолт, держась одной рукой за ручку двери. В остальных трех были зажаты куски металлических труб.

Тито Кравелли направил оружие на мутантов.

— Я не собираюсь убивать обоих, только одного, — сказал он. — Второй останется с мертвой половиной мозга, мертвым глазом и прицепом в виде разлагающегося трупа. Сомневаюсь, что вам это понравится. Вы в состоянии угрожать мне чем–либо столь же чудовищным? Вряд ли.

После короткой паузы заговорил один из братьев — Кравелли не знал, кто именно.

— Чего… ты хочешь?

Их общее лицо исказилось от ярости и побагровело. Один глаз таращился на Тито, второй на его лазер.

— Войдите и закройте дверь, — приказал Кравелли.

— Зачем? — допытывались Джордж–Уолт. — В чем, собственно, дело?

— Просто войдите внутрь, — сказал Тито.

Мутанты подчинились. Захлопнув дверь, они повернулись лицом к детективу, все еще держа в руках обрезки труб.

— Это Джордж, — произнесла голова. — Кто ты такой? Веди себя благоразумно. Если тебя не удовлетворили оказанные этой девушкой услуги…

— Разве ты не видишь, что это вооруженное нападение? — прервал его брат. — Он пришел сюда, чтобы нас ограбить.

— Свяжитесь с Верном Энджелом, — велел Тито. — А он, в свою очередь, пусть свяжется со своим приспешником, Хербертом Лэкмором. Вы вместе должны сделать так, чтобы покушение не состоялось. Все это мы проделаем в вашем кабинете, не можем же мы звонить из номера девушки. Ты иди первая и показывай дорогу, — повернулся он к Фрэнси. — Иди, прошу тебя, у нас мало времени.

Неожиданно Кравелли ощутил пронзительную боль в желудке, вызванную приступом язвы. Заскрежетав зубами, он на мгновение закрыл глаза.

Над его головой просвистел кусок трубы.

Тито выстрелил в Джорджа–Уолта. Одно из тел споткнулось — луч лазера попал в плечо.

— Вот видите? — сказал Кравелли. — Для оставшегося в живых это стало бы вечным кошмаром.

— Да, — ответила голова, смешно покачиваясь туда–сюда, словно тыква. — Мы будем с тобой сотрудничать, кем бы ты ни был. Мы позвоним Энджелу. Мы все решим. Пожалуйста.

Оба глаза выпучились от страха, уставившись в разные точки. Правый помутнел от боли в раненой руке.

— Договорились, — сказал Тито Кравелли.

«Может, я еще и стану генеральным прокурором», — подумал он и, держа братьев под прицелом, повел их к двери.

7

Оружие, которым снабдили Херба Лэкмора, содержало в себе дорогостоящий образец мозговых волн Джеймса Брискина. Достаточно было поместить его в нескольких милях от цели и повернуть рычаг, а затем произвести выстрел нажатием кнопки.

Этот совершенный механизм нисколько не нравился Лэкмору, но зато гарантировал выполнение задачи, а затем давал возможность скрыться.

Сейчас Джим Брискин находился в номере отеля «Гэлтон Плаза» в Чикаго и совещался там со своими сторонниками и помощниками. Пикетировавшие перед отелем чистовики заметили, как он входил, и сообщили об этом Лэкмору.

«Сделаю это ровно в девять пятнадцать», — решил Лэкмор.

Он ждал на заднем сиденье взятой напрокат машины, подготовленное оружие лежало рядом. Оно было не больше футбольного мяча, но довольно много весило. Снятое с предохранителя, оно тихо жужжало.

«Интересно, откуда взялись средства на эту штуковину? — подумал он. — Ведь наверняка она стоит целое состояние».

Несколько минут спустя, когда он занимался последними приготовлениями, по левую сторону от машины появились две массивные подтянутые фигуры в серебристо–зеленой форме, отбрасывавшей бледный свет, подобный свету луны. Лэкмор осторожно опустил окно.

— Что вам нужно? — спросил он.

— Выйди из машины, — бесцеремонно сказал один из чистовиков.

— Что? — отважно переспросил Лэкмор, хотя по спине у него побежали мурашки; он просто не мог позволить себе проявить слабость.

— Планы изменились. Нам только что звонил Энджел. Ты должен вернуть «булыжник».

— Нет, — запротестовал Лэкмор.

Судя по всему, Движение за чистоту продалось в последний момент. Херб не знал, из–за чего, но это наверняка было так. Значит, покушение не состоится — это было единственным, что его в данный момент волновало. Лэкмор начал поворачивать рычаг.

— Энджел сказал, чтобы ты не смел этого делать! — крикнул второй чистовик. — Не понимаешь?

— Понимаю, — пробормотал Лэкмор, ища на ощупь кнопку.

Дверцы машины с треском распахнулись. Один из чистовиков схватил Лэкмора за шиворот. Херб отбивался руками и ногами, но в конце концов его выволокли на тротуар. Второй вырвал у него «булыжник», драгоценное оружие, и ловко начал его разряжать.

Лэкмор продолжал сопротивляться. Сдаваться он не собирался.

Однако ничего у него не вышло. Тот, который забрал «булыжник», уже успел скрыться в темноте. Вместе с оружием улетучились и давно вынашиваемые планы Лэкмора.

— Я тебя убью! — бессильно кричал Лэкмор, отбиваясь от крепко державшего его коренастого чистовика.

— Никого ты не убьешь, дружок, — ответил тот, сжимая горло Лэкмора.

Борьба была неравной — у Херба Лэкмора не было никаких шансов. Слишком долго он занимал правительственный пост, слишком долго тупо просидел за столом.

Спокойно, с явным удовольствием, чистовик превращал его в отбивную.

У него это получалось удивительно хорошо — особенно если учесть, что чистовики объявляли себя противниками любой формы насилия.

Из кабинета мутантов Тито Кравелли позвонил в отель «Гэлтон Плаза» в Чикаго Джиму Брискину.

— Все в порядке? — спросил он.

Медсестра «Золотых врат» безуспешно пыталась перевязать раненую руку одного из братьев. Она работала молча, под прицелом лазера Кравелли. Фрэнси стояла в дверях с пистолетом, который Кравелли нашел в столе братьев.

— Я в полном порядке, — озадаченно ответил Брискин. Он прекрасно видел Джорджа–Уолта, лежавших позади Тито.

— Я схватил змею за хвост и не могу позволить ей уползти, — сказал Кравелли. — У вас есть какие–нибудь предложения? Я предотвратил покушение на вас, но как мне, черт побери, теперь отсюда выбраться?

Детектив начинал не на шутку беспокоиться. Помолчав, Брискин ответил:

— Я попрошу полицию Чикаго…

— Ну да, как же! — фыркнул Кравелли. — Сюда они не явятся, я уверен. Их власть на спутник не распространяется, что уже не раз подтверждалось. Здесь не территория Соединенных Штатов, не говоря уже о Чикаго.

— Ладно, — сказал Брискин. — Пошлю тебе на помощь нескольких добровольцев. Они пойдут туда, куда я им прикажу. У нас есть парни, принимавшие участие в уличных столкновениях с представителями организации Энджела, они знают, что делать.

— Это уже разумнее, — с облегчением заметил Кравелли. Его все еще мучила язва. Он с трудом переносил острую боль и ни о чем сейчас так не мечтал, как о стакане молока. — Напряжение меня убивает, — продолжал он. — Кроме того, я не обедал. Они должны как можно быстрее прибыть сюда, иначе я сдамся. Я думал о том, чтобы вообще забрать Джорджа–Уолта со спутника, но боюсь, что не сумею довести их даже до посадочной площадки. Слишком много сотрудников «Золотых врат» встретится по пути.

— Вы сейчас находитесь точно над Нью–Йорком, — сообщил Джим Брискин. — Чтобы прислать к вам нескольких человек, много времени не потребуется. Сколько нужно людей?

— По крайней мере, целый хоппер. Собственно, присылайте, сколько сможете. Вы же не хотите лишиться будущего генерального прокурора?

— Не особо. — Брискин выглядел спокойным, но черные глаза его блестели. Он задумчиво теребил густые усы. — Может, я тоже появлюсь, — наконец сказал он.

— Зачем?

— Чтобы убедиться, что вам удалось выбраться.

— Воля ваша, — сказал Кравелли. — Но не советую. Здесь по–настоящему жарко. Вы знаете каких–нибудь девушек со спутника, которые могли бы проводить вас в кабинет Джорджа–Уолта?

— Нет, — ответил Джим Брискин, однако мгновение спустя на его лице появилось странное выражение. — Погоди, знаю одну. Сегодня она была здесь, в Чикаго, но, возможно, уже успела вернуться.

— Вполне возможно, — сказал Кравелли. — Они носятся туда и обратно со скоростью света. Во всяком случае, можно попытаться. До свидания, и будьте осторожны.

Связь прервалась.

Поднимаясь на борт большого челнока, заполненного добровольцами ЛРП, Джим Брискин увидел два знакомых лица.

— Не надо лететь на спутник, — сказал Сол Хайм, остановив Джима. Рядом с ним стояла грустная Патриция в длинном плаще, дрожа на вечернем ветру. — Это слишком опасно… Я знаю Джорджа–Уолта гораздо лучше, чем ты. В конце концов, не кто иной, как я, должен был уговорить тебя вести дела с этими мутантами.

— Если полетишь туда, Джим, то больше не вернешься, — вставила Пэт. — Я уверена. Тебе лучше остаться здесь, со мной.

Она схватила его за руку, но он высвободился.

— Я должен лететь, — решительно сказал он. — На «Золотых вратах» находится мой человек, и я должен его оттуда вытащить. Он слишком многое для меня сделал, чтобы я сейчас бросил его в беде.

— Давай я полечу вместо тебя, — предложил Сол Хайм.

— Спасибо.

Это было весьма любезно со стороны Сола, но Джим хотел отблагодарить Кравелли — как–никак детектив спас ему жизнь. Он должен был удостовериться, что Тито живым и здоровым покинет «Золотые врата».

— В лучшем случае могу тебе предложить меня сопровождать, — иронически заметил он.

— Хорошо, я полечу с тобой, — сказал Сол и повернулся к Пэт: — Но ты оставайся. Если нам удастся вернуться, мы сразу появимся — или не появимся вообще. Идем, Джим.

Он двинулся к челноку с добровольцами.

— Будь осторожен, — сказала Пэт Брискину.

— Как тебе понравилось мое выступление? — спросил он.

— Я была в ванной, до меня доходили лишь фрагменты, но, думаю, ты сделал великое дело. Сол слышал все и считает так же. Теперь он знает, что совершил ошибку. Ему следовало оставаться с тобой.

— Жаль, что он раньше об этом не подумал, — заметил Джим.

— Может, еще скажешь что–нибудь вроде «лучше поздно, чем…»?

— Ладно, — ответил Джим. — Лучше поздно, чем никогда.

Повернувшись, он двинулся следом за Солом Хаймом к челноку.

То, что он сказал, было неправдой. Чересчур многое успело произойти, и было уже действительно слишком поздно. Брискин и Сол порвали друг с другом навеки, и оба об этом знали… или, скорее, оба этого боялись. Они инстинктивно искали новый путь к сближению, но не представляли себе, как это сделать.

Когда челнок взлетел, Сол Хайм, наклонившись к Джиму, сказал:

— Ты многого добился с тех пор, как мы виделись в последний раз. Хочу тебя поздравить. Я не шучу.

— Спасибо, — коротко ответил Брискин.

— Но ты никогда не простишь меня за то, что я подал в отставку? Что ж, я не могу тебя ни в чем винить. — Сол замолчал.

— У тебя был шанс стать госсекретарем, — сказал Джим.

Сол кивнул.

— Так порой бывает. В любом случае, я уверен, что ты победишь, Джим. Твоя речь — настоящий шедевр. Обещание всего и всем. Миллион золотых цыплят в миллионе золотых горшков. Не сомневаюсь, ты будешь прекрасным президентом, гордостью всего народа. — Он тепло улыбнулся. — Или тебя тошнит от моих слов?

Спутник висел прямо под ними. В центре посадочной площадки мигающий розовый сосок указывал на нужное парковочное место.

— Удивительно, как Джордж–Уолт, соединенные у основания черепа, могут передвигаться, — сказал Джим. — Наверное, они чертовски неуклюжи.

— К чему ты клонишь? — раздраженно спросил Сол.

— Ни к чему особенному, — ответил Брискин. — Но вообще–то один из них давно должен был пожертвовать другим ради собственного удобства.

— Ты их когда–нибудь видел?

— Нет.

Брискин впервые в жизни оказался на спутнике.

— Они привязаны друг к другу, — сказал Сол Хайм.

Челнок начал приближаться к месту посадки. Вращение спутника обеспечивало постоянное магнитное поле, достаточное для того, чтобы удерживать небольшие объекты.

«Вот тут мы и совершили ошибку, — подумал Брискин. — Нельзя было позволить этому спутнику стать таким притягательным. — Шутка получилась не слишком умной, но на большее Джима сейчас не хватало. — Не исключено, что Пэт была права, — пришло ему в голову. — Возможно, мы с Солом отсюда не выберемся». Подобная перспектива его отнюдь не прельщала — «Золотые врата» не были тем местом, где ему хотелось бы остаться навеки. «Что за ирония судьбы, благодаря которой мой первый визит совершается в таких обстоятельствах!» — мысленно усмехнулся он.

Двери челнока открылись.

— Приехали, — сообщил Сол Хайм, вскакивая на ноги. — Идем.

Вместе с группой добровольцев он направился к ближайшему выходу. Мгновение спустя к ним присоединился Джим Брискин.

Темноволосая обнаженная стюардесса улыбнулась, показав белые зубы.

— Билеты, пожалуйста.

— Мы все тут в первый раз, — сказал Сол Хайм, доставая бумажник. — Заплатим наличными.

— Хотите посетить каких–нибудь конкретных девушек? — спросила стюардесса, пробивая сумму на кассе.

— Девушку по имени Спарки Риверс, — сказал Джим Брискин.

— Все сразу? — Стюардесса захлопала глазами, затем пожала голыми плечами. — Хорошо, господа, — вежливо сказала она. — О вкусах не спорят. Третий вход. Смотрите под ноги и не толпитесь. Номер триста девяносто пять.

Они направились в сторону указанного ею входа. За воротами номер три Джим Брискин увидел ряд сверкающих золотых дверей. Над некоторыми горели лампочки. Он понял, что в данный момент в этих номерах нет клиентов. На дверях виднелись анимированные изображения девушек, которые зазывали их, когда они по очереди проходили мимо в поисках номера 395.

— Привет!

— Здравствуй, дружок!

— Поторопись, я жду…

— Как дела?

— Туда, — сказал Сол Хайм. — Но она тебе не нужна, Джим. Я тоже знаю дорогу к кабинету мутантов.

«Могу ли я тебе доверять?» — подумал Джим Брискин.

— Хорошо, — сказал он вслух, надеясь, что сделал правильный выбор.

— Сюда, в этот лифт, — сказал Сол. — Нажми кнопку С.

Он вошел внутрь, а за ним втиснулась часть добровольцев. Больше половины из них остались в коридоре.

— Присоединяйтесь к нам как можно быстрее, — велел им Сол. Джим нажал кнопку С, и двери бесшумно закрылись.

— Как–то не по себе, — признался он Солу. — Сам не знаю почему.

— Все из–за этого места, Джим, — объяснил Сол. — Оно не в твоем стиле. Но будь ты каким–нибудь белым воротничком или прыщавым торговцем подержанными машинами, тебе бы тут понравилось. Ты бы прилетал на «Золотые врата» ежедневно, если бы только здоровье позволяло.

— Не думаю, — возразил Джим. — Чем бы я ни занимался.

Деятельность этого заведения в понимании Джима полностью противоречила его этическим и эстетическим принципам.

Двери лифта открылись.

— Приехали. Это личный кабинет Джорджа–Уолта, — объявил Сол. — Привет, Джордж–Уолт, — сказал он, выходя из лифта.

Мутанты сидели за большим столом из вишневого дерева, на специально сконструированном широком диване. Одно из тел обмякло, словно мешок. Один глаз ничего не выражал.

— Он умирает, — писклявым голосом произнесла голова. — Мне даже кажется, что он уже умер.

Здоровый глаз зловеще повернулся к Тито Кравелли, стоявшему в глубине кабинета с лазером в руках. Живое тело постучало по безвольно свисающей руке брата.

— Скажи что–нибудь! — взвизгнула голова.

Невредимый брат с большим трудом поднялся на ноги.

В то же мгновение его раненый близнец резко наклонился вперед, и здоровый с трудом удержал равновесие.

По обмякшему телу пробежала легкая дрожь — оно еще не было мертво. В глазах брата появилась надежда. Гротескно пошатываясь, тело двинулось к двери.

— Беги! — вопила голова. Тело неуклюже брело к выходу. — У нас все получится! — подгонял один из братьев другого, в котором еще теплилась жизнь.

Четвероногое существо сбило с ног застигнутых врасплох добровольцев у двери, возникла куча–мала и похоронила под собой пытавшихся подняться мутантов.

Едва Джорджу–Уолту удалось встать, как к ним метнулся Джим Брискин и схватил за одну из рук.

Рука отвалилась.

Он все еще держал ее, когда Джордж–Уолт поднялись на четыре ноги и двинулись в глубь коридора.

— Искусственная, — пробормотал Брискин, протягивая оторванную конечность Солу.

— Да, — бесстрастным голосом согласился Сол. Отшвырнув руку, он бросился вслед за Джорджем–Уолтом. К нему присоединился Джим, и они вместе погнались за мутантами по устланному коврами коридору. Трехрукое существо бежало с трудом, два тела то расходились, то сталкивались. В конце концов братья упали. Сол Хайм схватил правое туловище за пояс.

Все тело распалось — руки, ноги и торс, но не голова. Второму телу каким–то невероятным образом удалось встать и вновь пуститься в бегство, отчаянно работая руками и ногами.

Джордж–Уолт вовсе не был мутантом. Он оказался самым обычным человеком. Брискин и Сол с изумлением смотрели ему вслед.

— Идем отсюда, — наконец сказал Джим.

— Согласен, — кивнул Сол и повернулся к ворвавшимся в коридор добровольцам.

Тито Кравелли тоже вышел из кабинета, все еще держа в руке лазер, и увидел оторванное однорукое тело, составлявшее половину мутанта. Постепенно до него дошло, что вторая часть только что скрылась за углом коридора.

— Теперь мы уже никогда их не поймаем, — сказал Тито.

— Вернее, его, — язвительно заметил Сол. — Интересно, кого — Джорджа или Уолта? И зачем ему это было нужно? Не понимаю.

— Видимо, один из них давно умер, — проговорил Кравелли.

Сол и Джим удивленно посмотрели на детектива.

— Естественно, — спокойно продолжал Тито. — То, что случилось сейчас, наверняка уже произошло раньше. Да, они были мутантами, соединенными с рождения. Но потом один из них погиб, а для второго сделали синтетический заменитель. Иначе он не мог бы выжить, поскольку мозг… — Он не договорил. — Вы сами видели, что сейчас творилось с выжившим — он страшно страдал. Представьте себе, как это должно было выглядеть в первый раз, когда…

— Но он выжил, — заметил Сол.

— Ему повезло, — без тени иронии сказал Тито. — Честно говоря, я рад, поскольку он это заслужил.

Присев, он начал осматривать тело.

— Мне кажется, это Джордж. Надеюсь, его снова приведут в порядок со временем. — Он поднялся. — Едем наверх, на посадочную площадку. Хочу наконец отсюда выбраться. А потом с удовольствием выпью стакан теплого обезжиренного молока. Большой стакан.

Все трое вместе с толпившимися позади добровольцами направились к лифту. Никто их не останавливал. Коридор был пуст. Они не заметили даже изображений расхваливающих себя девушек.

В Чикаго Патриция встретила их словами:

— Ну, слава богу, вернулись! — вздохнула и обняла мужа, а он крепко прижал ее к себе. — Что случилось? Мне казалось, вас не было целую вечность, хотя на самом деле прошло не больше часа.

— Потом расскажу, — коротко ответил Сол. — Сейчас я хотел бы отдохнуть.

— Может быть, я больше не буду выступать за закрытие «Золотых врат», — неожиданно сказал Джим.

— Что? — изумленно переспросил Сол.

— Возможно, я вел себя слишком жестко, слишком по–пуритански. Я бы предпочел не лишать его средств к существованию. Мне кажется, он их честно заработал.

Он словно впал в оцепенение, не в силах по–настоящему думать на эту тему. Однако вовсе не вид Джорджа–Уолта, распадающегося на два существа, искусственное и настоящее, поразил Джима и заставил его изменить мнение. Виной тому было признание Лэртона Сэндса, говорившего о множестве искалеченных гибов.

Брискин отчаянно пытался найти хоть какой–то выход. Естественно, если жертвам Сэндса и предстояло когда–либо пробудиться, то лишь в последнюю очередь. Возможно, до этого времени удалось бы найти недостающие органы в банке ООН. Но была и другая возможность, пришедшая ему в голову как раз во время визита на спутник. Совместное существование Джорджа–Уолта подтверждало работоспособность полностью механических органов. Именно в этом Джим Брискин видел решение. Стоило попытаться заключить договор с Джорджем–Уолтом. Его — или их — оставили бы в покое, если бы они сообщили, где были изготовлены крайне сложные и успешно работавшие искусственные части их организма. Вероятно, в одной из западногерманских фирм, тамошние концерны проводили весьма продвинутые эксперименты подобного рода. Но их могли изготовить и инженеры, имевшие контракт лишь с самим спутником и работавшие там постоянно. В любом случае четыреста жизней стоили любых усилий, направленных на их спасение. Нужно было заключить сделку с Джорджем–Уолтом, независимо от условий с их стороны.

— Пойдем выпьем чего–нибудь горячего, — сказала Пэт. — Я продрогла до костей. — Она направилась с ключом в руке ко входу в штаб–квартиру Либерально–республиканской партии. — Можно сварить нетоксичного синтетического кофе.

— Почему бы не позволить спутнику умереть естественной смертью? — размышлял вслух Тито, пока они стояли вокруг кофейника, ожидая, когда он закипит. — Если начнется волна эмиграции, спутник мог бы послужить постоянно сокращающемуся рынку труда. Вы что–то упоминали на этот счет в своей речи в Чикаго.

— Ладно, — сказал Джим. — Если Джордж–Уолт оставят меня в покое, я тоже не стану их трогать. Но если они выступят против меня или не согласятся на договоренность насчет производства органов, тогда я предприму соответствующие меры по ликвидации «Золотых врат». В любом случае благополучие тех четырехсот гибов важнее всего.

— Кофе готов, — сообщила Пэт.

— Неплохо, — одобрительно сказал Сол, отхлебнув.

— Да, — согласился Джим.

Чашка горячего нетоксичного синтетического кофе (только цветные из низших слоев общества пили настоящий) была именно тем, в чем он сейчас нуждался. Он сразу почувствовал себя лучше.

Несмотря на позднее время, Майра Сэндс решила позвонить Арту и Рэчел Чаффи. Она приняла определенное решение, и настала пора им об этом сообщить.

— Прошу прощения, что звоню так поздно, — сказала Майра, когда на экране появилось лицо Арта.

— Ничего страшного, — сонно ответил Арт, они явно уже легли спать. — Слушаю?

— Думаю, вам следует иметь ребенка, — сказала Майра.

— Вы в самом деле так считаете? Но…

— Если бы вы слушали выступление Джима Брискина, то знали бы почему. Вскоре возникнет потребность в новых семьях. Все изменилось. Советую тебе и твоей жене подать в «ЗР» заявление на эмиграцию. Возможно, вы станете одними из первых, вы этого заслуживаете.

— Эмиграция? — растерянно переспросил Арт Чаффи. — Значит, все–таки нашли какое–то место? Нам не нужно оставаться здесь?

— Выйди из дома, — терпеливо сказала Майра, — найди торговый автомат, купи гомеогазету и прочитай выступление. Оно на первой полосе. Потом начинайте собирать вещи.

Она знала, что «ЗР» будут вынуждены согласиться. После речи Брискина выбора у них уже не было.

— О, спасибо, миссис Сэндс, — ошеломленно бормотал Чаффи. — Сейчас разбужу Рэйчел и передам ей эту новость. Спасибо за звонок.

— Доброй ночи, и желаю удачи, — сказала Майра и, довольная, отключилась.

«Жаль, что я не могу никак это отпраздновать, — подумала она. — К сожалению, все мои друзья в это время уже спят».

Впервые за многие годы она уснула с чистой совестью.

8

Семьдесят лет Леон Тэрпин руководил крупной сетью компаний, составлявших корпорацию «Земные разработки». В свои сто два года он был уже стариком «джерри», однако до сих пор отличался ясным умом, хотя физически чувствовал себя не лучшим образом и нетвердо держался на ногах. А ведь самая большая опасность для человека в его возрасте — несчастный случай. Сломанное бедро никогда больше не срастется, и он окажется прикованным к постели.

К счастью, до сих пор ничего подобного с ним не случалось. Как обычно, в восемь утра Тэрпин прибыл в центральное управление «ЗР» в Вашингтоне. Водитель остановился перед личным подъездом Тэрпина, откуда специальный лифт доставил старика наверх, где у него было целое созвездие кабинетов. Из одного в другой он перемещался на трехколесной электрической коляске.

Поднимаясь на двадцатый этаж, шеф «ЗР» дрожал от плохо скрываемого волнения. Накануне вечером он услышал, как кто–то, вероятно какой–то кандидат–политик, рассуждал о том, что Тэрпин считал величайшей тайной, известной лишь его корпорации. А теперь оказалось, что в «ЗР» есть утечка. Раздраженный Леон Тэрпин пытался представить себе, каким образом информация могла просочиться наружу. Политики — враги здоровой экономики. Новые законы, повышенные налоги, вмешательство государства в управление… а теперь еще и это. А ведь даже он сам еще не успел взглянуть на новое открытие.

Сегодня Леон Тэрпин должен был стать свидетелем технологического прорыва. Если это безопасно, возможно, он и сам перейдет на другую сторону.

Тэрпин любил лично осматривать новые изобретения. Иначе невозможно в полной мере понять происходящее.

Осторожно выходя из лифта, он увидел своего помощника по административным вопросам, Дона Стэнли.

— Мы можем туда проникнуть? — спросил Тэрпин. — Это безопасно? Хочу увидеть все собственными глазами.

— Прежде чем мы туда отправимся, мистер Тэрпин, — ответил Стэнли, полноватый и лысый, в очках с массивной оправой, — я хотел бы показать вам снимки неба, которые мы там сделали. — Он поддержал шефа под руку. — Сядем и поговорим.

— Я не собираюсь разглядывать фотографии, — разочарованно сказал Тэрпин. — Я хочу убедиться воочию.

Однако он все же сел рядом со Стэнли, который между тем открыл большой серый конверт.

— Расположение звезд показывает, что наша первоначальная оценка была ошибочной, — заявил Стэнли.

— То есть это Земля, — с явным неудовольствием сделал вывод Леон Тэрпин.

— Да, — подтвердил Стэнли.

— В прошлом или будущем?

— Ни то ни другое, — сказал Стэнли, потирая нижнюю губу. — Если вы посмотрите на снимки…

— Просто скажи, — прервал его Тэрпин.

Зрение у него было уже далеко не столь острым, как прежде, чтобы пытаться расшифровывать фотографии звездного неба.

— Мы можем отправиться туда прямо сейчас, — сказал Стэнли. — Постараюсь вам все показать. Переход полностью безопасен. Наши инженеры усилили и удлинили соединительное звено. Теперь мы экспериментируем с более мощным источником энергии.

— Ты уверен, что мы вернемся? — язвительно спросил Тэрпин. — Судя по тому, что мне известно, там живет девушка, которая уже кого–то убила.

— Наши полицейские ее поймали, — торжествующе сообщил Дон Стэнли. — С ними, к счастью, она не пыталась сражаться. Сейчас она в Нью–Йорке под охраной. — Он помог Тэрпину встать. — Что касается снимков звездного неба, я чувствую себя вавилонянином, когда начинаю говорить о небесных телах и их координатах, но… — Он посмотрел на Тэрпина. — Нет ничего такого, что отличало бы небо по ту сторону трубы от неба по эту.

Леон Тэрпин пока мало что понял из слов собеседника, однако степенно кивнул:

— Понятно.

Он знал, что рано или поздно его заместители и квалифицированные специалисты, в том числе Стэнли, все ему объяснят.

— Я скажу, кто должен повести вас на ту сторону, — сказал Дон Стэнли. — Чтобы все прошло благополучно, мы наняли Фрэнка Вудбайна.

Эти слова произвели на Тэрпина впечатление.

— Отличная идея, — согласился он. — Это тот самый знаменитый исследователь космоса, который летал к альфе Центавра, Проксиме и… — Он не мог вспомнить третьей звездной системы, где побывал Вудбайн. Память явно подводила Тэрпина. — Специалист по другим планетам, — неуклюже закончил он.

— Вы будете в хороших руках, — кивнул Стэнли. — И думаю, вам понравится Вудбайн. Это человек компетентный и уравновешенный, хотя никогда не знаешь, что он скажет. Он видит мир совершенно по–своему.

— Ладно, — сказал Тэрпин. — Ты наверняка сообщил нашим специалистам по связям с общественностью, что мы намерены сотрудничать с Вудбайном?

— Конечно. Здесь будут представители всех средств массовой информации. Они возьмут на карандаш каждое слово, которое произнесете вы или Вудбайн. Не беспокойтесь, мистер Тэрпин. Ваше путешествие на ту сторону будет хорошо освещено.

Тэрпин довольно захихикал.

— Чудесно! — воскликнул он. — Хорошая работа, Дон. Вот это будет приключение! Пройти на другую сторону, на… — Он озадаченно замолчал. — Куда, говоришь? На Землю? Я все понимаю, но…

— Лучше вам все самому увидеть, — сказал Стэнли. — Так что подождем, пока не окажемся там.

— Да, конечно, — согласился Тэрпин.

Он знал, что в любом случае стоило поступать в соответствии с планами Стэнли. Полностью полагаясь на мнение своего помощника, Тэрпин с возрастом все больше ему доверял.

На втором подземном уровне вашингтонского комплекса «ЗР» Леон Тэрпин встретился с космическим исследователем Фрэнком Вудбайном, о котором так много слышал. К немалому удивлению Тэрпина, Вудбайн оказался человеком утонченным и элегантным, с небольшими усиками и часто моргающими глазами. Рука его, когда Тэрпин ее пожал, была мягкой и слегка влажной.

— Как получилось, что вы стали космическим исследователем? — прямо спросил Тэрпин, что вполне позволяли его возраст и положение.

— Дурная кровь, — слегка заикаясь, ответил Вудбайн.

Тэрпин удивленно рассмеялся.

— А вы производите приятное впечатление. Что вам известно о том месте? — спросил он, разглядывая скатлер, при помощи которого было совершено открытие.

Машину окружали ученые, инженеры и вооруженные охранники.

— Немного, — честно ответил Вудбайн. — Я видел снимки и согласен, что там, на той стороне — Земля.

На Вудбайне был тяжелый скафандр со шлемом, запасом кислорода, реактивным приводом, приборами для анализа воздуха и, естественно, системой связи. Так он выглядел на всех своих изображениях, и именно таким его всегда ожидали увидеть.

— Впрочем, решать не мне, это задача ваших геологов, — добавил Вудбайн.

Тэрпин озадаченно повернулся к Стэнли.

— Не знал, что у нас есть геологи.

— Целых десять, — сообщил тот.

— Ваши астрофизики сделали все, что было в их силах. Сейчас, когда уже запущен наблюдательный спутник… — начал Вудбайн, но, видя, что Тэрпин не понимает, объяснил: — Сегодня утром на ту сторону отправили пусковую установку и спутник под названием «Пчелиная матка», который удалось вывести на орбиту. Он уже дает оттуда телевизионное изображение.

— Совершенно верно, — добавил Стэнли. — Пока что он прекрасно функционирует. Благодаря «Пчелиной матке» мы можем за час узнать о вновь открытом мире больше, чем пятьдесят исследовательских групп за целый год. Но, естественно, мы намерены дополнить полученные данные геологическими анализами. Именно об этом и говорил Вудбайн. Кроме того, мы наняли ботаника из Джорджтаунского университета. Сейчас он исследует тамошнюю растительность. К нам летит также зоолог из Гарварда, он должен здесь появиться в самое ближайшее время. — Помолчав, он добавил: — А еще мы связались с сотрудниками факультетов социологии и антропологии Чикагского университета. Они должны быть наготове, если понадобятся.

— Гм, — пробормотал Тэрпин.

Что, черт побери, все это могло означать? Он окончательно запутался. Впрочем, Стэнли и Фрэнк Вудбайн владели ситуацией, так что беспокоиться было не из–за чего. Даже если он и не понимал всего до конца, они наверняка прекрасно ориентировались.

— Не могу дождаться, когда окажусь там, — сказал Вудбайн. — Я еще не был в этом таинственном мире, мистер Тэрпин. Мне велели подождать вас.

— Тогда идем, вы первый, — с энтузиазмом бросил Тэрпин и направился к скатлеру.

Фрэнк Вудбайн закурил сигару.

— Ладно, только не разочаруйтесь, Тэрпин, если мы очутимся там же, где и сейчас. Этот проход может оказаться не чем иным, как вратами в наш собственный мир, ведущими в какую–то отдаленную область, скажем, на крайний север Индии, где, как я понимаю, еще растут натуральные деревья и трава. Либо мы попадем в африканский заповедник птиц. — Он рассмеялся. — Это весьма расстроило бы моего друга, мистера Брискина.

— Брискина? — переспросил Тэрпин. — Знакомое имя. Ах да, тот политик.

— Это он произнес речь, — пояснил Стэнли, ведя их сквозь толпу инженеров и ученых к входному обручу скатлера.

Выпустив клуб дыма, Вудбайн шагнул через обруч и оказался в трубе. За ним двинулся Стэнли, помогая Тэрпину. Следом шла толпа телеоператоров и репортеров. Автоматические записывающие устройства уже работали на полную мощь, собирая, регистрируя и передавая информацию. Вудбайна, похоже, это не слишком волновало. Что же касается Леона Тэрпина, то он ощущал легкое раздражение. Гласность, естественно, необходима, но зачем эти писаки подобрались столь близко? «Что ж, им просто интересно, — подумал он и наконец успокоился. — Они делают свое дело. Трудно винить кого–либо за то, что он хочет наблюдать за столь важными событиями. К тому же здесь Вудбайн. Ведь он бы не пришел, будь все это пустячным делом. И они об этом знают».

В середине трубы Фрэнк Вудбайн остановился, чтобы посоветоваться с кем–то из инженеров, после чего двинулся дальше. Все так же с сигарой в зубах он прошел через стену и исчез.

— Будь я проклят! — удивленно пробормотал Тэрпин. — Я тоже могу пойти туда, Дон? Ты говорил, что все проверено, так что мне ничего не грозит.

С помощью троих инженеров Тэрпину удалось присесть и, дрожа, поползти следом за Вудбайном.

«Я чувствую себя ребенком, — подумал Тэрпин, ощущая одновременно страх и радость. — Уже девяносто лет я не делал ничего подобного».

Стена трубы мерцала перед ним.

— Вы там, Фрэнк? — крикнул он, медленно продвигаясь вперед.

Преодолев сверкающую поверхность, он увидел голубое небо и ровную полосу деревьев вдали.

Вудбайн взял Тэрпина под мышки и поставил на поросшую травой землю. Пахло здесь как–то странно. Тэрпин с интересом потянул носом. Запах был ему хорошо знаком, однако он не мог связать его ни с чем конкретным. «Я помню что–то похожее из детства, — подумал он. — Из двадцатого века. Да, это, скорее всего, Земля. Ничто другое не могло бы так пахнуть. Чужая планета? Исключено». Но хорошо это или плохо? Этого он не знал.

Наклонившись, Вудбайн сорвал маленький белый цветок.

— Смотрите, вьюнок, — сказал он.

Между тем инженеры установили передвижное оборудование, которое, вне всякого сомнения, принимало сообщения со спутника «Пчелиная матка», кружившего где–то над их головами. Радар центрального устройства, выглядевший весьма странно среди этого пасторального пейзажа, медленно вращался.

— Нас особенно интересует, что увидит спутник на ночной стороне, — сказал Стэнли. — Именно там он сейчас находится.

— Ты имеешь в виду огни? — спросил Вудбайн, глядя на него.

— Да, — кивнул тот.

— Что за огни? — спросил Тэрпин.

— Если там есть огни, — терпеливо объяснил Стэнли, — где бы то ни было и в каком бы то ни было количестве, это означает, что на этой территории живет разумная раса. На дневной стороне уже обнаружили дороги, — добавил он. — Или, по крайней мере, нечто на них похожее. «Пчелиная матка» — далеко не лучший наблюдательный спутник. Собственно говоря, его выбрали из–за легкости монтажа. Через несколько дней мы заменим его более сложным.

— Если здесь обитает какое–то разумное сообщество, это окажется невероятно важным фактом с точки зрения антропологии, — сказал Вудбайн. — Но это помешает Джиму Брискину. Его выступление было основано на неподтвержденных сведениях о том, что мир необитаем и пригоден для заселения. Сам не знаю, что бы я предпочел. Мне лично хотелось бы, чтобы гибов оживили и отправили сюда, но…

— Да, — согласился Тэрпин. — Много лет назад мы вложили целое состояние в машины–переводчики и ничего от этого не выиграли. Как вы считаете, Вудбайн, где мы?

— Сами подумайте, — усмехнулся Вудбайн. — Ведь это вы построили скатлер. Вы его изобрели. Я не люблю теоретизировать. Мне нужно собрать определенное количество информации, прежде чем я смогу сделать конкретные выводы. — Он показал рукой куда–то назад. — Так же как и людям, которые идут следом за нами.

Позади них появились репортеры, тщательно фиксировавшие все, что попадало в их поле зрения. Похоже, их не слишком воодушевляло увиденное.

— Меня не волнуют гибы, — открыто заявил Тэрпин, не считая целесообразным скрывать собственные взгляды. — И уж тем более не заботит судьба того политика, Брискетта или Брискмана, ну вы знаете. Это не моя проблема. У меня и своих дел хватает. Например…

Он замолчал, увидев приближающегося инженера по связи, который на время оставил наблюдение за спутником.

— Возможно, он нам что–нибудь объяснит, — сказал Тэрпин. — Но я скажу кое–что еще. Когда я оглядываюсь вокруг, я вижу только траву и деревья. Так что даже если эта территория обитаема, местные жители наверняка не в состоянии полностью контролировать окружающую среду. И потому я считаю, что здесь еще найдется место для ограниченной колонизации.

— Мистер Тэрпин, вы меня не знаете, я Баскольд Говард, — почтительно сказал инженер–связист. — Работаю на вас уже много лет. Для меня большая честь сообщить вам, что спутник «Пчелиная матка» обнаружил скопления огней на ночной стороне планеты. Нет никакого сомнения, что там расположены населенные территории. Иначе говоря, города.

— Что ж, ничего не поделаешь, — сказал Стэнли.

— Вовсе нет, — резко возразил Вудбайн. — Где эти скопления огней? — повернулся он к Говарду. — Там, где и должны быть?

— Я не совсем вас понимаю… — нахмурившись, начал Говард.

— В Лондоне, Париже, Берлине, Варшаве, Москве? Во всех крупных центрах? — настаивал Вудбайн.

— Некоторые из них находятся в соответствующих местах, а некоторые — нет, — ответил Говард. — Например, мы не увидели огней на Британских островах, а их там должно быть множество. Но как ни странно, изображение, полученное с территории Африки, указывает на наличие там яркого сияния, намного более яркого, чем следовало бы. А прежде всего мы заметили, что огней вообще меньше обычного. Может быть, втрое, вчетверо меньше, чем должно быть.

— Должно быть где? — спросил Вудбайн. — Дома? Но мы ведь не дома, не так ли? Или вы в это не верите? Какова ваша версия? Где мы?

— Это не мне решать, — покраснел Говард. — Моя задача смонтировать систему приема данных со спутника, что я и сделал. Собрано уже достаточно информации, чтобы подтвердить: да, мы находимся на Земле. Здесь привычные нам очертания суши, знакомые континенты и острова. Я лично доволен, что это наш собственный мир, хотя и несколько изменившийся, принимая во внимание те скопления огней. Кроме того, нам не удалось перехватить сигналы с какого–либо другого спутника. В эфире тишина.

— На каких частотах? — допытывался Вудбайн.

— На всех, которые мы проверили, начиная с тридцати метров.

— Вообще ничего? — не отступал Вудбайн. — Совсем? Этого не может быть. Разве что мы в прошлом до изобретения радио. — Он посмотрел на Стэнли и Тэрпина. — До тысяча девятисотого года. Но даже в этом случае Британские острова должны быть освещены. Это один из регионов с самой большой плотностью населения. Таким же он был в тысяча девятисотом году… и намного раньше. Не понимаю.

— Слой облаков, маскирующих поверхность? — размышлял вслух Стэнли.

— Возможно, — ответил Говард. — Но это не объясняет концентрацию огней на африканском континенте. Ничто ее не объясняет.

— Значит, мы перенеслись в будущее, — заключил Стэнли.

— В таком случае почему нет радиопередач ни на одной частоте? — спросил Вудбайн.

— Может быть, здешние жители уже не нуждаются в радиоволнах, — предположил Стэнли. — И поддерживают связь друг с другом при помощи телепатии или каким–то другим способом, о котором мы понятия не имеем.

— А что в таком случае с картой неба? — настаивал Вудбайн. — Схемы расположения звезд, составленные вашими астрофизиками, точно определяют время как идентичное нашему. Значит, мы находимся в том же самом времени и, несмотря ни на что, вынуждены с этим примириться. Дальнейшее теоретизирование не поможет. Нужно просто добраться до одного из этих скоплений огней, и тогда ответы на остальные вопросы найдутся сами собой. — Он выглядел крайне взволнованным. — Добудьте какую–нибудь машину, например хоппер, и вперед.

— Хоппер уже здесь, — сообщил Стэнли. — Мы с самого начала собирались показать все мистеру Тэрпину с птичьего полета. Ведь весь этот мир, чем бы он ни был, принадлежит ему.

— Правительство тоже может кое–что заявить на этот счет, — фыркнул Вудбайн. — Особенно если выберут Брискина, в чем, как мне кажется, можно уже не сомневаться.

— Тогда встретимся в суде, — ответил Тэрпин. — Это типично социалистическое, бюрократическое вмешательство государства в систему свободного предпринимательства. Так или иначе, только «ЗР» имеют право на эту территорию. А может, федеральное правительство планирует присвоить себе скатлер?

— Вполне вероятно, — сказал Вудбайн. — Если не сейчас, то в будущем, когда Брискин придет к власти. Даже Билл Шварц не настолько глуп, чтобы этого не хотеть.

— Послушайте, Вудбайн, в данный момент вы работаете на «ЗР», — раздраженно напомнил Тэрпин. — Наше мнение — ваше мнение, нравится вам это или нет. Это место — с обственность корпорации, и никто не может здесь появиться без разрешения «ЗР». Это касается и вас, — повернулся он к журналистам. — Так что будьте осмотрительнее.

— Прошу прощения, меня зовут, — сказал Говард и поспешил на свой пост. Вскоре он вернулся, совершенно сбитый с толку. — В Австралии не обнаружено никаких огней, — сказал он. — Зато они в большом количестве сосредоточены на территории Юго–Восточной Азии и пустыни Гоби. Это самые большие скопления на данный момент. Кроме того, освещен Китай, но на территории Японии темнота.

— А где, по данным спутника, сейчас находимся мы? — спросил Вудбайн.

— В Северной Америке, на Восточном побережье, недалеко от Потомака, там, где расположен центральный комплекс «ЗР», с точностью до десяти миль.

— Здесь нет «ЗР», — возразил Вудбайн. — И Вашингтона тоже нет. Мы оказались вовсе не в какой–то отдаленной точке нашего мира. Может, это и Земля, но не наша. Но чья же тогда? И сколько еще таких на свете?

— Думаю, других нет, — сказал Тэрпин.

— Некоторые думали, что она плоская, — язвительно заметил Вудбайн. — Все познается со временем. А сейчас я предлагаю сесть в хоппер, если вы не против, и начать осмотр. Вас это устраивает, мистер Тэрпин?

— Да, — охотно ответил тот. — Как вы думаете, Фрэнк, что мы там найдем? Насколько это интереснее изучения планет в других системах? — Он многозначительно хихикнул. — Вижу, вы возбуждены, Фрэнк. Это действительно волнует.

— Почему бы и нет? — пожал плечами Вудбайн и направился в сторону хоппера, а за ним Тэрпин и Стэнли. — Я никогда не говорил, будто мне неинтересно. И уж всяко я не намерен заснуть на этой экскурсии.

— Я понял! — возбужденно воскликнул Тэрпин. — Слушайте, это параллельная Земля, в другой вселенной! Понимаете? Может быть, их даже сотни. Все вроде бы одинаковые, но развивающиеся по–разному.

— Тогда незачем садиться в хоппер, — мрачно сказал Вудбайн. — Просто будем тут стоять с закрытыми глазами и теоретизировать!

«Но я наверняка прав, — думал Тэрпин. — Иногда чутье меня не подводит. Именно хорошая интуиция позволила мне подняться до поста председателя совета директоров «ЗР». Вудбайн вскоре сам в этом убедится, и ему придется передо мной извиниться. До тех пор я больше ничего не скажу».

Вудбайн и Стэнли помогли старику забраться в хоппер. Двери закрылись, и машина взмыла над лугом и большими деревьями. «Если все это правда, то в таком случае «ЗР» владеют всей Землей, — вдруг осознал Тэрпин. — А поскольку я руковожу корпорацией, Дон Стэнли говорил правду — Земля принадлежит мне. По крайней мере эта. Но какая разница? Все они настоящие».

— Разве этот девственный край не прекрасен? — сказал Тэрпин, довольно потирая руки. — Взгляните на леса под нами, на эту массу древесины!

«И шахты, — подумал он. — Возможно, никто никогда не добывал здесь уголь или нефть. Эта Земля может до сих пор хранить в своих недрах ценнейшие металлы и руды. Не то что у нас, где все запасы ценного сырья давно уже исчерпались. Я предпочел бы владеть этой Землей, нежели нашей. Кому нужен мир, полностью истощившийся за десятки веков?»

— Я пойду в Верховный суд, — сказал он вслух. — Найму лучших юристов. Вложу в дело все финансовые ресурсы «ЗР», даже если в результате корпорация рухнет. Рискнуть в любом случае стоит.

Вудбайн и Стэнли мрачно посмотрели на него.

Перед ними простирался океан. «Судя по всему, Атлантика», — решил Тэрпин. Вглядываясь в береговую линию, он увидел лишь деревья. Никаких дорог и городов, никаких признаков жилья. «Вероятно, так было до появления тех проклятых первопоселенцев», — подумал он. Впрочем, никаких следов индейцев он тоже не замечал. Странно. Если предположить, что они действительно на Земле из параллельной вселенной, почему она столь редко населена? Что, например, случилось с народами, жившими на этих территориях до появления белых?

Могла ли эта Земля столь отличаться от нашей и тем не менее считаться параллельной? «Скорее уж следовало бы назвать ее непараллельной», — решил он.

Неожиданно послышался хриплый возглас Дона Стэнли:

— Вудбайн! Нас преследуют!

Тэрпин посмотрел назад, но его слабые глаза ничего не различили на фоне утреннего голубого неба. Вудбайн же сразу заметил. Что–то проворчав, он встал из–за приборной панели и, прищурившись, вгляделся вдаль. Хоппер перешел под управление автопилота.

— Отстают, — сообщил Стэнли. — Хотите вернуться и взглянуть на них вблизи?

— Что это может быть? — испуганно спросил Тэрпин. — Лучше не приближаться, они могут нас сбить.

Он вздрогнул при мысли о несчастном случае. Ему прекрасно было известно, насколько хрупки его кости. Опасное приземление могло закончиться для него смертью. А он не хотел умирать. Сейчас для этого был самый неподходящий момент.

— Я поверну в ту сторону, — сказал Вудбайн, снова занимая место за приборами.

Мгновение спустя хоппер сменил направление на противоположное.

В конце концов Тэрпину удалось разглядеть летающий объект, который явно не был похож на птицу: крыльев не видно, да и слишком велик. Тэрпин собственными глазами увидел, что это конструкция, сделанная руками человека.

И она явно убегала.

— Погоня не продлится долго, — сказал Вудбайн. — Мы намного быстрее. Знаете, что это напоминает? Лодку, черт побери, лодку. С корпусом и парусами. Летающая лодка! — Он расхохотался. — Что за абсурд!

«Да, выглядит забавно. Удивительно, как она держится в воздухе», — подумал Тэрпин.

В это мгновение лодка начала снижаться, описывая все более широкие круги. Паруса свободно свисали. Возле руля суетилась единственная человеческая фигура. Собиралась ли она приземлиться или остаться в воздухе? Тэрпин не знал. Во всяком случае, летающая машина была близка к тому, чтобы сесть — или разбиться.

Лодка приземлилась на поляне. Когда хоппер начал снижаться, человек выскочил из лодки и помчался к ближайшим деревьям, среди которых вскоре исчез.

— Мы его напугали, — сказал Вудбайн, сажая хоппер недалеко от брошенного летательного аппарата. — Но как бы то ни было, надо осмотреть корабль. Это должно сказать нам многое, даже, возможно, все, что мы хотели бы знать.

Открыв дверь кабины, он спрыгнул на землю и, не дожидаясь Стэнли и Тэрпина, побежал к чужой машине.

Выбравшись из хоппера, Дон Стэнли пробормотал:

— Выглядит так, как будто сделана из дерева.

Он присоединился к Вудбайну.

«Лучше останусь здесь, — решил Тэрпин. — Выходить наружу слишком рискованно. Я могу сломать ногу. Кроме того, это их работа — обследовать корабль. Для того–то я их и нанял».

— Действительно дерево, — бросил Стэнли в сторону Тэрпина; его слова подхватывал ветер. — Паруса, похоже, из полотна.

— Но каким образом он движется? — размышлял вслух Вудбайн. — Или просто парит без источников энергии?

— Пилот оказался трусоват, — заметил Стэнли.

— Ты подумал о том, как в его глазах должен выглядеть наш хоппер? — спросил Вудбайн. — Однако ему хватило смелости следовать за нами. — Забравшись на корабль, он заглянул внутрь и сообщил: — Клееная древесина, из очень тонких слоев. Похоже, необычайно прочная. — Он ударил кулаком о борт.

Стэнли, обследовавший заднюю часть корабля, выпрямился и сказал:

— Здесь есть источник энергии. Что–то вроде турбины или, может быть, компрессора. Иди, посмотри.

Леон Тэрпин наблюдал, как Фрэнк Вудбайн и Стэнли изучают приводной механизм корабля.

— Что там у вас? — крикнул он, но его голос на открытом пространстве прозвучал слишком слабо.

Никто не прореагировал на вопрос. Тэрпин рассерженно ерзал на сиденье хоппера, желая, чтобы они поскорее возвращались.

— Судя по всему, турбина дает энергию для начального толчка, поднимающего аппарат в воздух, потом он какое–то время планирует, затем пилот снова включает турбину, и следует очередной взлет. Взлет, падение, взлет, падение… — сказал Вудбайн. — Чертовски странный способ перемещаться. Может, он вынужден приземляться после каждого взлета? Маловероятно.

— Словно белка–летяга, — сравнил Стэнли. — Знаешь что? — обратился он к Вудбайну. — Турбина, кажется, тоже из дерева.

— Не может быть, — сказал Вудбайн. — Она бы сгорела.

— Можно соскрести краску, — предложил Стэнли. Он открыл перочинный нож и попробовал. — Думаю, это асбестовая краска, во всяком случае огнеупорная. А под ней — древесина. Интересно, на каком топливе она работает? — Он отошел от турбины и начал расхаживать по кораблю. — Я чувствую запах нефти, — сказал он. — Турбины и дизели конца двадцатого века работали на низкокачественной нефти, так что в этом нет ничего невозможного.

— Ты заметил что–нибудь особенное в пилоте корабля? — спросил Вудбайн.

— Нет, — ответил Стэнли. — Я даже разглядеть его толком не успел.

— Он горбатый, — задумчиво сказал Вудбайн. — Я видел, как он бежал — почти согнувшись пополам.

9

Поздним вечером Тито Кравелли сидел перед камином у себя дома, потягивая скотч с молоком и просматривая доклад, полученный от его человека в «Земных разработках».

Из динамиков магнитофона лилась мелодия великого композитора середины двадцатого века, Гарри Парча. Инструмент, который Парч называл «военным трофеем», состоял из диффузионной камеры, рашпиля, модернизированной музыкальной пилы и артиллерийских гильз, подвешенных так, что они резонировали каждая со своей частотой. А в качестве басового фона использовался инструмент из полых бамбуковых труб, типа африканской маримбы, отбивавший замысловатый ритм. В последнее время это произведение стало весьма популярным у публики.

Но Кравелли не слушал. Все его внимание было сосредоточено на докладе о действиях «ЗР».

Леон Тэрпин лично вошел внутрь дефектного джиффи–скатлера вместе с многочисленными сотрудниками корпорации и представителями прессы. Ему удалось отогнать репортеров и отправиться на экскурсию на хоппере, во время которой был найден некий объект, который затем осторожно перенесли в «ЗР». В данный момент этот объект изучали в лаборатории. Связной Кравелли не знал в точности, что это такое. Но в одном не было сомнений — объект создан руками человека.

«Похоже, у Джима Брискина могут возникнуть проблемы, — подумал Кравелли. — Нам придется убеждать гибов эмигрировать на территорию, которая уже занята. Жаль, что Джим не подумал об этом раньше. Мне тоже не пришло в голову.

Наше первое впечатление оказалось ошибочным, хотя территория и выглядела необитаемой, вполне пригодной для колонизации».

«Что ж, ничего не поделаешь, — размышлял он. — Джим выступил со своей речью, так что жребий брошен. Теперь мы должны делать хорошую мину при плохой игре, надеясь, что еще не все потеряно. Черт побери, если бы мы подождали еще день!»

«А может, просто их перебить? — подумал он. — Может, они подхватят от нас какой–нибудь вирус и вымрут как мухи?»

Он ненавидел себя за подобные мысли, но не мог от них избавиться. «Нам так нужно новое место, — продолжал размышлять Кравелли. — Нужно завладеть им любой ценой!

Но согласится ли Джим? У него чертовски доброе сердце.

Должен согласиться. Иначе нам грозит политическая смерть, а гибам — физическая».

Тито перечитывал доклад, когда раздался сигнал домофона. Кто–то стоял у входа и хотел, чтобы его впустили. Кравелли отложил доклад и подошел к интеркому, соединявшему квартиру с подъездом.

— Кто там? — спросил он, как всегда опасаясь ночных гостей.

— Это я… Эрл, — послышалось в ответ, однако изображения на экране не появилось; судя по всему, гость стоял вне поля зрения камеры. — Ты один?

— Да, — ответил Кравелли.

Он нажал кнопку, и дверь пятнадцатью этажами ниже автоматически открылась, впустив внутрь Эрла Бохеджана, «крота» из «ЗР».

— Тебе придется пройти мимо консьержа, — проинструктировал его Тито. — Пароль на сегодня — «картошка».

Несколько минут спустя Бохеджан, мрачного вида человек лет пятидесяти, вошел в квартиру. Вздохнув, сел напротив Тито Кравелли.

— Хочешь пива? — предложил Тито. — У тебя усталый вид.

— Я с ног валюсь, — признался Бохеджан. — Пришел сюда прямо из «ЗР». Срочная работа, трудимся в две смены. Честно говоря, мне повезло, что я вообще вырвался. Сказал, что у меня страшная мигрень. В конце концов охранники выпустили.

— Как идут дела? — спросил Кравелли, доставая пиво из холодильника.

— Та штука, которую они оттуда притащили… — сказал Эрл Бохеджан. — Я упоминал про нее в докладе. Они ее обследовали, и… скажу тебе, я никогда ни о чем подобном не слышал. Это какое–то транспортное средство. Мне удалось это выяснить, болтаясь в туалете для начальства с банкой колы и подслушивая случайные разговоры. Оно сделано из дерева, но это вовсе не примитивное устройство. Больше всего изумила инженеров турбина, которой снабжена эта летающая диковина. — Информатор с благодарностью принял пиво и начал пить большими глотками. — Она действует по принципу сжатия газа. Я не инженер, так что не могу объяснить все технические подробности. Так или иначе, за счет сжатия газа замерзает вода в камере. Самое интересное, Кравелли, что, по слухам, этот тарантас работает благодаря… — Он рассмеялся. — Извини, но это в самом деле забавно. Он работает благодаря расширению льда. Вода замерзает и расширяется в виде льда, который с необычной силой давит на поршень, а потом лед тает. Весь процесс происходит очень быстро. Затем газ снова разрежается, что вызывает очередное давление на поршень, который втягивается обратно в цилиндр. Лед! Ты когда–либо слышал о таком источнике энергии?

— Это еще смешнее, чем пар, — сказал Кравелли.

— Да, намного смешнее, чем пар, — смеясь, кивнул Бохеджан. — Чертовски неуклюже и совершенно неэффективно. Невероятно сложная технология, особенно если принять во внимание ее крайне низкий КПД. Машина движется на полозьях, а не на колесах, и поднимается в воздух лишь на несколько секунд, после чего снова планирует. Что–то вроде деревянной ракеты с парусом. Таков их уровень технологии. Как ты думаешь, что это за цивилизация? — Эрл допил пиво и поставил стакан на стол. — В «ЗР» говорят, что один из лучших инженеров сел в эту машину, привел ее в действие и секунд пятнадцать летал по лаборатории на высоте около четырех футов, примерно на уровне пояса.

— Здесь у тебя написано, — сказал Кравелли, доставая доклад Бохеджана, — будто карты неба, сделанные астрофизиками, доказывают, что эта планета, вне всякого сомнения, Земля.

— Да к тому же нынешняя, — уже серьезно сказал Бохеджан. — Не было никакого путешествия во времени. Не проси меня что–либо объяснить. Даже «ЗР» этого не смогли, хотя должны разбираться в таких вопросах. Однако я знаю, во что верит Тэрпин. По мнению старика, обнаружили именно Землю. У нее было такое же начало, как и у нашей, и лишь потом она избрала другой путь. Это произошло на каком–то этапе развития человечества, скажем, десять тысяч лет назад или даже раньше, может быть, еще в плейстоцене. Во всяком случае, фауна и флора выглядят идентично нашим, расположение континентов, очертания суши такие же… так что расхождение не могло случиться слишком давно. Возьмем, к примеру, Мексиканский залив или залив Сан–Франциско, которые приобрели свой нынешний вид уже почти в исторические времена.

— Какова, по мнению «ЗР», численность населения?

— Небольшая, наверняка меньше, чем у нас. Принимая во внимание скопления огней на ночной стороне, ее оценивают самое большее в миллионы и уж наверняка не в миллиарды. Некоторые территории, похоже, вообще необитаемы, по крайней мере если считать огни признаком жизни.

— Может, там идет война и у них затемнение, — заметил Кравелли.

— Но на дневной стороне нет никаких признаков городов, лишь нечто похожее на дороги и небольшие поселения… Через несколько дней, возможно, удастся узнать больше. Вся эта история выглядит странно. Поскольку не было зафиксировано никаких радиосигналов, в «ЗР» полагают, что жители этих территорий, хотя у них и есть турбины, по какой–то причине не пользуются электричеством. А клееная древесина, покрытая асбестовой краской, указывает на отсутствие металлов, по крайней мере в промышленных масштабах. Невероятно, правда?

— На каком языке они говорят?

— В «ЗР» даже не притворяются, будто знают. Сейчас они набирают дешифровщиков в отдел лингвистики. Если удастся поймать одного из местных, с ним попытаются установить контакт. Это должно вскоре случиться, а может, уже случилось, после того как я покинул «ЗР». Говорю тебе, это будет apologia pro sua vita[7] для социологов, этнологов и антропологов со всего мира. Они отправятся туда целыми толпами. Я лично не имею ничего против. Бог знает, что они еще найдут. Возможно ли, чтобы в этой культуре возник приводимый в движение турбиной воздушный корабль, но не существовало, к примеру, письменности? Ибо, как утверждают в «ЗР», на машине не было никаких букв или знаков, а ведь они наверняка обследовали ее вдоль и поперек.

— Честно говоря, меня не волнует, что там изобрели, а что нет, — пробормотал себе под нос Кравелли. — Главное, есть место для колонизации. Массовой колонизации, для миллионов.

Они выпили еще по стакану пива, и Бохеджан ушел.

«Тебе повезло, Брискин, — подумал Кравелли, закрывая дверь за информатором. — Ты рисковал, выступая с той речью, но, судя по всему, ситуация оборачивается в твою пользу. Разве что откажешься делить альтернативную Землю с ее коренными обитателями… Или им удастся изобрести какой–нибудь механизм, который нас остановит. Господи, как бы мне хотелось там оказаться! — подумал Кравелли. — Собственными глазами увидеть ту цивилизацию, прежде чем мы сотрем ее с лица земли, что неизбежно случится. Вот это был бы опыт! Возможно, они опередили нас во всем — в науке, философии, технике, в изобретении новых источников энергии, словом, во всех областях: от противозачаточных средств до постижения Бога, от книг и соборов, если таковые у них есть, до детских игрушек. Вероятно, все начнется с того, что несколько местных будут убиты — просто на всякий случай, — размышлял Кравелли. — Жаль, что этими вопросами не занимается правительство. Чертовски неудачно, что правами на данное открытие обладает частная корпорация. Естественно, когда Джима выберут, все изменится. Но Шварц ничего не станет делать, он будет просто сидеть, позволяя «ЗР» поступать так, как им заблагорассудится».

«Нужно организовать встречу Брискина с Леоном Тэрпином, главой «Земных разработок», — подумал Сол Хайм. — Сфотографируем Джима в том новом мире — он должен не просто говорить о находке, он должен говорить именно оттуда. Контакт лучше всего установить с помощью Фрэнка Вудбайна, ведь они с Джимом давние друзья. Поговорю с Вудбайном и все устрою. Джим будет там, а с ним, может быть, и Фрэнк. Отличная реклама для нашей кампании! Обязательно это используем».

— Возьми видеофон, — обратился он к жене. — Пусть найдут Фрэнка Вудбайна, ну, знаешь, того героя, исследователя космоса.

— Знаю, — ответила Пэт.

Сняв трубку, она попросила дать ей нужную информацию.

«Хорошо иметь героя на своей стороне, — размышлял Сол. — Я всегда мечтал о том, чтобы втянуть его в нашу компанию. Думаю, наконец мы добились того, чего хотели». Он был доволен собой, профессиональная интуиция подсказывала, что он может одним выстрелом убить двух зайцев.

На экране телевизора представители прессы совершали экскурсию по альтернативному миру. Вместе со всей нацией Сол увидел прекрасный пейзаж, деревья, траву, чистое небо. Как и другие, он живо реагировал на красоты. Зрелище действительно было что надо! Посмотрев передачу, он понял, сколь глубоко продуманным было выступление Джима. Начиналась новая эпоха в истории человечества, и опекаемый им кандидат предвидел это с самого начала. Если бы только они могли послать туда Джима с Вудбайном… Последний, решающий шаг…

— Есть, — торжествующе сообщила Пэт, прервав размышления мужа. — Держи. — Она протянула Солу трубку видеофона. — Он знает, кто ты, и согласился на разговор.

— Мистер Вудбайн, — начал Сол, садясь перед видеофоном, — весьма любезно с вашей стороны, что согласились уделить мне минуту вашего драгоценного времени. Джим Брискин хочет посетить тот, другой мир. Вы могли бы как–нибудь устроить это через Тэрпина?

Он был готов объяснить собеседнику, почему это так важно, — вдруг Вудбайн не слышал выступления Джима, — но тот сразу же все понял.

— Попросите Брискина, чтобы прибыл ко мне домой, если возможно, сегодня же вечером. Я хочу поговорить с ним о материалах, которые мы там обнаружили. Он должен узнать кое–какие подробности, прежде чем отправится туда. Уверен, что в «ЗР» не будут иметь ничего против. Они все равно собираются завтра распространить эту информацию в прессе.

— Хорошо, — обрадовался Сол. — Как можно скорее пришлю Джима к вам.

Поблагодарив Вудбайна, он прервал связь.

«А теперь посмотрим, удастся ли мне уговорить Джима, — подумал он, набирая номер. — А что, если не согласится?»

— Может, я могла бы помочь? — предложила Пэт. — Обычно мне удается убедить Джима в том, что я действую в его интересах. А данный вопрос, несомненно, к таковым относится.

— Рад, что у тебя столько оптимизма, — ответил Сол, размышляя о том, что за материалы обнаружили сотрудники «ЗР» в новом мире.

Находка, вне всякого сомнения, была крайне важной. Говоря о ней, Вудбайн был чем–то озабочен, и это встревожило Сола. Не очень сильно, но все же.

Фрэнк Вудбайн услышал стук в дверь, открыл — на пороге его квартиры стоял Джим Брискин, как всегда мрачный.

— Сколько лет, сколько зим, — сказал Вудбайн. — Идем, хочу тебе показать, что мы нашли на той стороне.

Он повел Джима к длинному столу в гостиной.

— Вот их компрессор. — Он показал на фотографию. — Есть уйма способов его построить. Почему они выбрали наиболее неудобный? Нельзя назвать культуру примитивной, если она создала поршневой двигатель и газовый компрессор. Уже сама способность построить планер с приводом не позволяет считать эту цивилизацию низкоразвитой. И все же что–то тут не так. Завтра, конечно, мы узнаем, что именно. Но я хотел бы знать это сегодня, прежде чем мы установим с ними контакт.

Джим Брискин взял фотографию компрессора.

— Гомеогазеты предполагали, что вы нашли нечто подобное. Ходили слухи насчет объекта, отбуксированного на нашу сторону…

— Да, — кивнул Вудбайн. — Слухи оказались правдивыми. Вот снимок. — Он показал Джиму фотографию планера. — Машина находится в подвале «ЗР». Они сообразительны и притом глупы — я имею в виду тех, с той стороны. Полетим туда завтра вместе. Приземлимся вот здесь. — Он показал на одну из фотографий, сделанных со спутника «Пчелиная матка». — Узнаешь? Побережье Франции. Нормандия. У них там деревня. Трудно назвать ее городом, поскольку она очень маленькая. Но это самое большое поселение, которое было обнаружено со спутника. Так что мы отправимся туда, встретимся с местными жителями и непосредственно соприкоснемся с их культурой и всеми ее достижениями. «ЗР» обеспечит нас лингвистическими машинами. В операции задействованы также антропологи, социологи… — Он замолчал. — Почему ты так странно на меня смотришь, Джим?

— Я думал, что эта планета находится в другой системе, — сказал Брискин. — Значит, намеки в прессе оказались справедливы. И все же я буду рад полететь с тобой. Спасибо, что разрешаешь.

— Не относись к этому слишком серьезно, — заметил Вудбайн.

— Но тот мир обитаем, — сказал Джим.

— Лишь отчасти. Постарайся мыслить позитивно. Это великое событие, встреча с совершенно иной цивилизацией. Я искал ее сорок лет в трех звездных системах.

— Ты прав, конечно, — помолчав, согласился Джим. — Мне просто трудно привыкнуть к новой реальности, дай немного времени.

— Ты жалеешь теперь о своей чикагской речи?

— Нет, — ответил Джим.

— Надеюсь, твоя позиция не изменится. Кстати, мы нашли еще кое–что. Смотри. Пока никто в «ЗР» не понял, что это означает. — Он положил перед Джимом глянцевую фотографию. — Это было внутри планера, явно спрятанное. Лежало в кожаном мешочке.

— Камни? — спросил Джим, вглядываясь.

— Алмазы, сырые, необработанные. Извлеченные прямо из земли. Вывод — у тамошних жителей есть драгоценные камни, но они не знают, как их резать и шлифовать. Так что, по крайней мере, в этой области они отстают от нас на четыре–пять тысячелетий. Что ты скажешь о цивилизации, которая может построить планер с поршневым двигателем и компрессором, но не научилась обрабатывать драгоценные камни?

— Не знаю… — признался Джим.

— Завтра мы возьмем с собой несколько отшлифованных камней. Алмазы, опалы, золотое кольцо с рубином, подаренное женой одного из вице–президентов «ЗР». Еще мы возьмем вот это. — Вудбайн развернул перед Джимом рулон бумаги. — Чертеж очень простой, но эффективной турбины. И это. — Он развернул на столе другой рулон. — Чертеж парового двигателя средней мощности, использовавшегося в качестве вспомогательного привода при горных разработках в тысяча восемьсот восьмидесятые годы. И конечно, мы постараемся доставить сюда нескольких тамошних технарей, если таковые у них имеются. Тэрпин, например, хочет устроить им экскурсию по компании. Потом, вероятно, он покажет им Нью–Йорк.

— Правительство каким–то образом пыталось к этому подключиться?

— Насколько я понимаю, Шварц спрашивал об этом Тэрпина. Не знаю, что ответил Тэрпин, но последнее слово остается за ним. В конце концов, именно «ЗР» решает, каким образом использовать проход, и Шварц прекрасно это понимает.

— Ты мог бы приблизительно определить уровень тамошней культуры, по нашей хронологии? — спросил Джим.

— Само собой, — ответил Вудбайн. — Где–то между тремя тысячами лет до нашей эры и тысяча девятьсот двадцатым годом нашей эры. Устроит?

— Значит, эту чужую цивилизацию невозможно поместить в какие–то временные рамки, позволяющие сравнить ее с нашей?

— Завтра это станет известно, — сказал Фрэнк. — Или, чего я совершенно не исключаю, мы узнаем, что они настолько отличаются от нас, что могли бы с тем же успехом жить в какой–нибудь другой звездной системе. Что это какая–то совершенно внеземная раса.

— С шестью ногами и внешним скелетом, — пробормотал Джим.

— Если не хуже. Возможно, рядом с ними Джордж–Уолт покажется самым обычным человеком. Знаешь, что нам стоило бы сделать? Взять Джорджа–Уолта с собой. Сказать этому народу, что он наш бог, что мы ему поклоняемся, и лучше, чтобы они тоже так поступали, ибо иначе он ниспошлет на них радиоактивный дождь, после чего они вымрут от лейкемии.

— Вероятно, они еще не достигли уровня, который позволил бы им овладеть атомной энергией, ни в промышленных, ни в военных масштабах, — заметил Джим.

— Судя по тому, что я знаю, у них есть тактическая атомная бомба, сделанная из дерева, — тихо проговорил Фрэнк.

— Абсурд! Дурная шутка.

— Я не шучу… Никто в нашем мире даже не подозревал, что можно строить современные машины из дерева, как это делают они. А если они способны на такое (одному богу известно, сколько у них на это уходит времени), то они способны на все. По крайней мере, так я думаю. Завтра я собираюсь полететь на хоппере в Нормандию. Не скрою, я боюсь встречи с этим народом, хотя повидал больше чужих миров, чем кто–либо из землян.

Джим Брискин взял со стола фотографию деревянного двигателя.

— Я постоянно повторяю себе: смотри, чему мы можем научиться у них, — продолжал Фрэнк. — И чему они могут научиться у нас.

— Да, — согласился Джим, — нельзя упускать такую возможность.

Голос его, однако, звучал по–прежнему мрачно.

— Ты не хуже меня знаешь: что–то во всем этом не так.

Джим Брискин кивнул.

Звонок видеофона разбудил Дона Стэнли, помощника Леона Тэрпина по административным вопросам, среди ночи. Он с трудом сел и отыскал в темноте трубку.

— Слушаю, — сказал он, включая свет. Рядом продолжала спать его жена.

На экране видеофона появилось лицо одного из главных исследователей «ЗР».

— Мистер Стэнли, мы звоним потому, что кто–то из руководства должен об этом знать. — Голос его звучал крайне напряженно. — «Пчелиная матка» упала.

— Упала куда? — не мог понять Стэнли.

— Ее сбили, один бог знает, как им это удалось. Только что, несколько минут назад. Мы не знаем, следует ли запустить новый спутник или надо ждать.

— Может, с «Пчелиной маткой» просто что–то случилось и она, неисправная, кружит наверху?

— Ее там нет. Наши приборы однозначно это показывают. Сами знаете, чтобы сбить спутник с орбиты, требуется достаточно сложное оружие.

Перед мысленным взором полусонного Дона Стэнли возник чудовищного размера арбалет с тетивой, которую можно оттянуть на милю. Он потряс головой, отгоняя эту абсурдную мысль, и сказал в трубку:

— Может, не стоит посылать туда завтра Вудбайна? Мы не хотим его потерять.

— Решать вам и мистеру Тэрпину, — сказал исследователь. — Рано или поздно все равно придется установить с чужаками формальный контакт. Так что почему бы не попробовать? На мой взгляд, мы теперь не можем просто сидеть и ждать сложа руки. Диверсия против спутника — это очень и очень серьезно. Мы должны знать, какими возможностями они обладают.

— Мы пойдем туда, — решил Стэнли. — Вудбайн отправится в сопровождении нашей полиции. Также мы будем поддерживать с ним постоянную связь по радио.

— Наша полиция, — с досадой повторил исследователь. — На самом деле Вудбайну не помешала бы вся армия Соединенных Штатов.

— Мы предпочитаем, чтобы правительство не вмешивалось, — резко сказал Стэнли. — Если «ЗР» не сумеет справиться с этой проблемой, мы закроем скатлер, прервем связь и обо всем забудем.

Он был раздражен до крайности. «Туземцы вовсе не отстают от нас, по крайней мере в самых существенных областях. У них не удастся выторговать половину Северной Америки за горсть стеклянных бус. — Стэнли вспомнил кожаный мешочек с неограненными алмазами. — Возможно, они не умеют обрабатывать драгоценные камни, но, по крайней мере, понимают, что есть большая разница между мешочком, полным алмазов, и таким же мешочком, набитым, скажем, ракушками».

— Ваши все еще на той стороне? — спросил Стэнли. — Их не отозвали?

— Нет, — сказал исследователь, — но сейчас они вынужденно бездействуют, ждут, когда наступит рассвет и прибудет группа университетских профессоров с лингвистическими машинами и вообще всем тем, что нам обещали.

— Не следует вступать в конфликт с чужаками, — сказал Стэнли, — даже если они стреляли в наш спутник. Нужно познакомиться с их промышленными технологиями и прочими достижениями. Мы не можем перечеркнуть эти планы.

— Хорошо, — согласился исследователь. — Удачи.

Дон Стэнли повесил трубку и какое–то время сидел неподвижно, потом встал и направился на кухню, чтобы приготовить себе поесть.

«Завтра будет великий день, — подумал он. — Мне хочется на ту сторону… Но в данной ситуации моя задача — сидеть за столом, а не мотаться туда–сюда. Пусть кто–нибудь другой этим занимается. Кто–нибудь вроде Вудбайна, которому платят за риск».

Он не завидовал Вудбайну.

Внезапно ему пришло в голову, что старый Леон Тэрпин может приказать ему, своему помощнику, отправиться в экспедицию. В таком случае придется подчиниться — или потерять работу. А потеря работы в нынешние времена означает нешуточные проблемы.

У Дона Стэнли пропал аппетит. Он вернулся из кухни и лег в постель, уныло сознавая, что с подобными мыслями заснуть уже не удастся.

И оказался прав.

10

Дариусу Петелю невозможно было запретить сопровождение группы ученых и лингвистов, поскольку именно ему формально принадлежал дефектный джиффи–скатлер. В тщательно выглаженной и накрахмаленной белой рубашке и новом галстуке Петель прибыл в центральное управление «ЗР» в Вашингтоне ровно в восемь утра, чувствуя полную уверенность в себе. Сотрудники «ЗР» относились к нему совершенно иначе с тех пор, как он передал им дефектный скатлер. Ведь в любой момент Дариус мог его и отобрать — так, по крайней мере, он думал.

Двое молчаливых работников «ЗР» доставили Петеля на двадцатый этаж. Подведя его к двери в кабинет Тэрпина, они тотчас ушли. Петель остался один.

Вид главы «ЗР» вовсе его не испугал.

— Добрый день, мистер Тэрпин, — сказал он. — Надеюсь, я не опоздал?

Он был уверен, что группа все еще возится со скатлером в подземной лаборатории.

— Гм, — пробормотал старик, искоса глядя на гостя; голова по–индюшачьи тряслась на морщинистой шее. — Ах да, Педаль.

— Петель, — поправил его Дариус.

— Значит, хотите знать, что и как? — улыбнулся Леон Тэрпин.

— Хочу быть в курсе дела, — ответил Петель и поспешно добавил: — Все–таки это моя собственность.

— Да, мы это помним, мистер Петель. Ваше участие в происходящем неоценимо. Как бизнесмен, вы, несомненно, способны принести нам пользу — например, поможете установить торговые отношения с обитателями той стороны. Честно говоря, мы ожидаем, что вы станете продавать им скатлеры, — рассмеялся Тэрпин. — Хорошо, мистер Петель, отправляйтесь в лабораторию и присоединяйтесь к остальным. Чувствуйте себя здесь как дома. Делайте, что сочтете нужным. Я подожду вас здесь. Одной подобной экскурсии для человека в моем возрасте вполне достаточно. Думаю, вы прекрасно это понимаете.

Чувствуя, что над ним издеваются, Дариус Петель вышел из кабинета Тэрпина, вошел в лифт и поехал вниз. «Могу оказаться им полезен, как же, — со злостью думал он. — Люди той альтернативной Земли, вероятно, пользуются куда более простыми средствами транспорта, чем мы. Как сообщали в новостях, они выглядят отсталыми по сравнению с нами. Говорилось что–то насчет примитивного корабля или самолета. Чего–то такого, что устарело в нашем мире несколько веков назад».

Выйдя из лифта, он, руководствуясь указателями на стенах, направился по коридору в главную лабораторию. Открыв дверь, увидел человека, лицо которого было знакомо по телепередачам, — это был кандидат в президенты от Либерально–республиканской партии Джим Брискин. Петель остановился, удивленный и несколько встревоженный.

— Сделаем один снимок возле входного обруча, — говорил фотограф Брискину. — Не могли бы вы переместиться вон туда?

Брискин послушно подошел к скатлеру.

«Великий момент, — подумал Петель. — Наш будущий президент стоит здесь, рядом со мной. Интересно, что будет, если я с ним поздороваюсь? Ответит ли он? Вероятно, да, поскольку идет его предвыборная кампания. Когда он займет свой пост, для него это будет уже не обязательно».

— Добрый день, мистер Брискин, — вежливо сказал Петель. — Вы меня не знаете, но я собираюсь за вас голосовать. — Это решение он принял только что, увидев Брискина вживую. — Меня зовут Дариус Петель.

— Добрый день, мистер Петель, — бросил на него взгляд Брискин.

— Скатлер, собственно, принадлежит мне, — сообщил Петель. — Это я нашел в нем дефект, оказавшийся дверью в другую вселенную. Точнее, его нашел мой ремонтник, Рик Эриксон, но его уже нет в живых. Очень трагическая смерть, — добавил он. — Все произошло на моих глазах.

— Мы готовы, мистер Брискин, — сказал Джиму один из сотрудников.

Подошел невысокий, с приятной внешностью человек, которого Дариус тоже узнал, — Фрэнк Вудбайн, знаменитый исследователь космоса.

«Подумать только! — подумал Петель. — Мне предстоит отправиться вместе с ними!»

— Джим, — обратился Вудбайн к Брискину. — Все, кроме тебя, берут с собой лазерные пистолеты. Тебе не кажется, что ты совершаешь ошибку?

— Эй! — крикнул Петель. — А почему мне никто не дал оружия?

Один из сотрудников «ЗР» протянул ему пистолет в кобуре со словами:

— Извините, мистер Петель.

— Это другое дело, — пробормотал Дар Петель, размышляя, держать ли ему пистолет в руке или куда–нибудь прицепить.

— Мне не нужно оружие, — сказал Брискин.

— Еще как нужно, — возразил Вудбайн. — Ты ведь хочешь оттуда вернуться? Убедите его, пожалуйста, — повернулся он к Петелю.

— Советую взять оружие, мистер Брискин, — сказал Петель. — Неизвестно, на что мы там наткнемся.

Брискин с большой неохотой взял пистолет.

— Это не метод, — сказал он. — Мы не должны идти на контакт с оружием в руках.

Вид у него был мрачный.

— А есть другой выход? — спросил Вудбайн и скрылся в обруче скатлера.

— Я пойду с вами, мистер Брискин. Мне с ними общего языка не найти. — Петель показал на толпившихся позади ученых.

Тут к Брискину подошел Солсбери Хайм.

— Прошу извинить за опоздание, — сказал он и, окинув взглядом представителей прессы, крикнул: — Вы должны следить за каждым нашим шагом, господа! Понятно?

— Да, мистер Хайм, — хором ответили те, придвигаясь ближе.

— Пора, — заявил Солсбери, подталкивая Брискина ко входу скатлера. — Идем, Джим.

— Вы готовы, мистер Петель? — спросил Брискин.

— Да, конечно, — ответил Дариус. — Это будет, несомненно, захватывающее путешествие.

— Просто великолепное, — добавил Солсбери Хайм.

— Исторического значения, — слабо улыбнулся Брискин.

— Как раз сейчас они входят в джиффи–скатлер, — говорил в микрофон на лацкане один из репортеров. — Возможный будущий президент Соединенных Штатов не беспокоится о собственной безопасности. Заботясь о благе окружающих людей, он желает лично убедиться в том, что они сознают, как он сам выразился, историческое значение данного момента. Встреча с другим миром, с неведомой цивилизацией… Чего ждать человечеству от этого открытия? Несомненно, именно такой вопрос задает себе Джим Брискин, переступая порог внешне совершенно обычного джиффи–скатлера.

Джим Брискин многозначительно подмигнул Дариусу Петелю. Застигнутый врасплох Петель хотел было сделать то же самое, но слишком разволновался.

— Сейчас, еще минуту, мистер Брискин! — крикнул какой–то репортер. — Мы должны быть уверены, что вы попадете в кадр в момент прохода. Не могли бы вы отступить на пару шагов, поближе к обручу?

Джим Брискин выполнил просьбу.

— Итак, уже через несколько минут, — говорил тележурналист, — кандидат в президенты Джеймс Брискин перешагнет черту, отделяющую наш мир от другого, о существовании которого еще два дня назад никто даже не подозревал. Авторитетные ученые пришли к единому мнению на основании карт звездного неба, полученных с помощью уже не функционирующего спутника «Пчелиная матка»…

«Интересно, почему он больше не функционирует, — подумал Петель. — Что–то сломалось? Дурной знак». Ему стало не по себе.

На другой стороне группа из тридцати человек поднялась на борт хоппера, стоявшего на поросшем зеленой травой и мелкими белыми цветами лугу. Инженерам «ЗР» каким–то только им известным способом удалось разобрать хоппер, перенести его через проход и снова собрать. Хоппер почти сразу же взмыл над Атлантикой, направляясь к северному побережью Франции. «С такой высоты все выглядит так же, как и в нашем мире», — подумал Брискин, наблюдая за стаей чаек. Хоппер набрал скорость, и птицы исчезли из поля зрения. «Увидим ли мы в океане какие–нибудь корабли?» — думал Джим.

Четверть часа спустя он заметил внизу корабль, не слишком большой. «Но он плывет через океан, и это уже кое–что», — подумал Брискин. Ни у кого из наблюдателей не было сомнений, что корабль деревянный. «У него нет ни парусов, ни трубы. Что же движет его вперед? — размышлял Брискин. — Очередная бессмысленная технология. Если не расширяющийся лед, то, возможно, лопающиеся бумажные пакеты».

Пилот опустил хоппер поближе к кораблю. Теперь стало видно, как фигурки в панике забегали по палубе и затем скрылись под ней. Корабль плыл дальше. Вскоре хоппер оставил его позади.

— Мы мало что узнали, — разочарованно сказал антрополог Диллингсворт. — Когда долетим до Нормандии?

— Через полчаса, — ответил пилот.

Вскоре они увидели группу маленьких лодок, вероятно рыбацкую флотилию. Лодки стояли на якоре, и на них были паруса. Моряки вглядывались в хоппер, застыв словно статуи. Хоппер сбросил высоту.

— Еще ниже! — глядя на лодки, крикнул антрополог.

— Не могу, — сказал пилот. — Слишком опасно, мы перегружены.

— В чем дело? — спросил Диллингсворта Эдвард Маршак, социолог из Калифорнийского университета. — Что ты там увидел?

— Садимся сразу же, как только долетим до Европы, — помолчав, ответил Диллингсворт. — Крупных поселений искать не будем. Я хочу, чтобы мы приземлились, как только увидим одного из туземцев.

Флотилия лодок осталась позади.

Дрожащими руками Диллингсворт открыл какую–то книгу и начал ее листать, не позволяя никому увидеть заглавие. Он сидел в углу кабины хоппера, погруженный в мрачную задумчивость.

— Думаешь, нам стоит вернуться? — спросил его Стэнли, самый старший из сотрудников «ЗР».

— Нет, черт побери! — буркнул Диллингсворт.

Низенький бизнесмен из Канзас–Сити наклонился к Брискину.

— Его поведение меня тревожит, — сказал он. — Увидев тех рыбаков, он явно что–то понял, но никому не говорит ни слова. Я видел его лицо, он почти лишился чувств.

— Спокойно, мистер Петель, — весело сказал Джим. — У нас впереди еще долгий путь.

— Я намерен выяснить, в чем дело, — решительно заявил Петель, вставая и направляясь к Диллингсворту. — Скажи, — резко начал он, — почему ты держишь свои наблюдения в тайне? Наверняка это что–то серьезное, раз тебя так пришибло. Что ты там увидел? Я лично не считаю, что нам стоит продолжать полет, но…

— Послушайте, — прервал его Диллингсворт, — если я ошибаюсь, то мое открытие не имеет никакого значения. Если же я прав… — Он посмотрел через плечо Петеля на Джима Брискина. — Мы узнаем об этом еще до того, как вернемся.

— Этого достаточно, — сказал Джим Брискин. — По крайней мере, для меня.

Разгневанный Петель вернулся на свое место.

— Если бы я знал, что так будет…

— То не полетели бы с нами? — спросил Джим.

— Возможно.

— Я и не подозревал, что нам может грозить опасность, — беспокойно ерзая, сказал Сол Хайм.

— Как вы думаете, когда была сбита «Пчелиная матка»? — спросил один из журналистов.

— Понятия не имею. Я узнал об этом, когда мы уже входили в этот чертов скатлер, — буркнул Сол.

— Как насчет того, чтобы сыграть в карты? — подал голос фоторепортер крупной гомеогазеты. — Заход с валета или выше, пенни за взятку, но без лимита.

Вскоре игра началась.

Сол различил на горизонте полоску суши и посмотрел на часы. «Нормандия, — понял он. — Мы почти на месте. — От страха перехватило дыхание. — Господи, как я волнуюсь, — подумал он. — Тот антрополог меня здорово напугал. Но отступать поздно. Кроме того, даже если бы мы могли вернуться, это было бы неразумно с политической точки зрения. Нет, придется продолжать начатое, хотим мы этого или нет».

— Приземлись здесь, — сдавленным голосом велел пилоту Диллингсворт.

— Действуй, — подтвердил Дон Стэнли.

Пилот кивнул.

Внизу тянулся размытый волнами берег. Сол Хайм увидел нечто не слишком похожее на дорогу, но ничем иным оно быть не могло. Вдали он заметил какое–то транспортное средство, вроде повозки. Кто–то не спеша ехал по своим делам. Сол успел разглядеть колеса и груз. Возница в синей шапочке явно не замечал хоппер, поскольку не смотрел на небо. Пилот выключил двигатели, и хоппер стал медленно снижаться.

— Я собираюсь сесть на дорогу, — объяснил пилот. — Прямо перед этой повозкой.

Он на мгновение включил обратный выхлоп, чтобы затормозить падение хоппера.

— Господи, я был прав, — прошептал Диллингсворт.

Хоппер коснулся земли, и все столпились у иллюминаторов, пытаясь разглядеть то, что уже заметил антрополог. Повозка остановилась. Возница таращился на хоппер и находившихся в нем людей.

«Как–то странно он выглядит, — подумал Сол Хайм. — Какой–то деформированный».

— Вероятно, облучился во время войны, — хрипло сказал один из репортеров. — Господи, какой кошмар!

— Нет, — возразил Диллингсворт. — Это не последствия облучения. Ты никогда раньше ничего подобного не видел?

— В книге, — срывающимся голосом сказал Петель. — В той, которую ты просматривал, когда мы пролетали над рыбацкими лодками.

— Это одна из древних человеческих рас, — проговорил Джим Брискин.

— Палеолитическая ветвь эволюции приматов, — уточнил Диллингсворт. — Думаю, что это синантроп, высшая форма питекантропа, человек пекинский, как его еще называют. Взгляните на низкий свод черепа, мощные надбровные дуги, слаборазвитый подбородок. Это обезьяньи черты, утраченные гомо сапиенс в процессе эволюции. Однако размеры мозга достаточно велики, почти сравнимы с нашими. Не говоря уже о том, что и зубы имеют несколько иную форму. В нашем мире, — добавил он, — эта ветвь древней эволюции прервалась в нижнем плейстоцене, около полутора миллионов лет назад.

— Мы… вернулись назад во времени? — спросил Петель.

— Нет, — раздраженно ответил Диллингсворт. — Ни на неделю. Судя по всему, гомо сапиенс здесь вообще не появился или по каким–то причинам не выжил. А синантроп стал господствующим видом, так же как мы в нашем мире.

— Тот, который выскочил вчера из планера, был горбатый, — дрожащим голосом заметил Вудбайн.

— Именно, — сказал Диллингсворт. — Не до конца выпрямленная фигура синантропа — следствие приспособления к жизни на открытых равнинах, поросших густой травой. Прямая осанка сделала бы его слишком легкой добычей, — спокойно пояснил он.

— Господи, — пробормотал Сол Хайм. — И что же нам теперь делать?

Ответа не последовало.

«Что за бардак!» — подумал Сол Хайм, когда группа из тридцати человек выбралась из хоппера и окружила повозку. Возница, слишком испуганный для того, чтобы попытаться убежать, смотрел на них кротким взглядом, сжимая в руках какой–то пакет. Сол заметил, что одежда туземца представляет собой единый кусок ткани, вроде тоги. Синантроп, в отличие от музейных моделей, был коротко и аккуратно подстрижен. «И какие из этого следуют выводы? — размышлял Сол. — Вот же невезуха!»

Дальнейшее представлялось ему даже хуже, чем он предполагал ранее. Значит, Джим проиграет из–за этого выборы… А ведь это была только верхушка айсберга. Хайм представил себе, какую тень бросит вся эта история на их жизнь — его, Джима и всех остальных… белых и цветных. Поскольку с точки зрения расовых отношений встреча с синантропом означала полное поражение.

Несколько сотрудников «ЗР» вместе с Диллингсвортом поспешно устанавливали возле повозки автоматические переводчики, намереваясь предпринять попытку пообщаться с возницей.

Загипнотизированный видом аппаратуры, низенький бизнесмен из Канзас–Сити, заикаясь, сказал Солу:

— Невероятно! Эти полулюди научились строить дороги и машины, даже изобрели газовую турбину. По крайней мере, так говорили по телевидению.

Вид у Петеля был совершенно ошеломленный.

— У них на это было полтора миллиона лет, — заметил Сол.

— И все равно потрясающе. Ведь они построили корабль, который может плавать по Атлантическому океану! Могу поклясться, на свете нет ни одного антрополога, который взялся бы написать на эту тему книгу. Никто не подозревал о существовании столь продвинутой культуры. Преклоняю перед ними голову. Это прекрасно. Это внушает оптимизм. Это помогает нам понять, что… — Он пытался найти подходящие слова. — Если что–нибудь случится с нами, гомо сапиенс, останутся другие формы жизни.

Сол, однако, ни в коей мере не разделял его оптимизма.

«Лучше было бы вернуться в наш мир и ликвидировать проход. Забыть о том, что мы его видели, — мрачно подумал он. — Однако сделать этого мы не можем, поскольку всегда найдется какой–нибудь любопытный ученый, который потребует продолжать исследования. Впрочем, «ЗР» и сами не хотят прекращать поиски здешних артефактов, а хотят выяснить, какую от них можно получить пользу. Так что все не так просто. Не удастся закрыть глаза и сделать вид, будто ничего не произошло».

— Не думаю, что созданное этими полулюдьми можно назвать прекрасным, — сказал Сол. — Они выглядят страшно отсталыми по сравнению с нами. А ведь у них было в десять раз больше времени, а может быть, и в двадцать. Подумать только, они до сих пор не умеют обрабатывать металл.

Никто не обращал на него внимания. Все толпились вокруг машины–переводчика.

— Кто хочет поговорить с этой полуобезьяной? — язвительно спросил Сол.

«Я должен вытащить отсюда моего кандидата, — лихорадочно размышлял он. — Не могу позволить, чтобы он имел к этому хоть какое–то отношение».

Но Джим Брискин, не обращая на него внимания, подошел к повозке и начал что–то говорить чужаку, вероятно пытаясь его успокоить. Это было совершенно в его стиле.

«Он просто дурак, — подумал Сол. — Неужели не видит, что губит политическую карьеру? Неужели только я в состоянии осознать последствия? Разве они не очевидны?»

Склонившись над микрофоном машины–переводчика, Диллингсворт повторял:

— Мы друзья. Мы хотим мира… Это устройство вообще работает? — повернулся он к Стэнли, после чего продолжил: — Мы друзья. Мы пришли с миром. Мы никому не причиним вреда.

— Нужно некоторое время, — объяснил Стэнли. — Продолжай. Понимаешь, машина должна перехватывать образы, возникающие в твоем мозгу, и передавать их прямо в мозг…

— Знаю, знаю, — отмахнулся Диллингсворт. — Вот только успеет ли она сработать прежде, чем он сбежит? Видишь, он уже готов удрать… Мы друзья, мы пришли с миром, — снова повторил он в микрофон.

Неожиданно синантроп заговорил.

Из динамика машины–переводчика донесся приглушенный шум. Запись тут же перемотали назад и пустили снова.

— Что он сказал? — спросил Петель, беспокойно озираясь. — Что он сказал?

— Ты тоже друг? — спросил Диллингсворт в микрофон. — Вы наши друзья, так же как и мы — ваши?

Сол подошел к Джиму Брискину и положил руку ему на плечо.

— Джим, я хочу с тобой поговорить.

— Ради бога, не сейчас!

— Именно сейчас, — настаивал Сол. — Дело не терпит отлагательств.

— Господи, ты что, с ума сошел? — простонал Джим.

— Нет! — ответил Сол. — Здесь все сошли с ума, кроме меня. Идем. — Схватив Джима за руку, он оттащил его в сторону. — Дай определение человека. Ну же, давай!

— Что? — удивленно уставился на него Джим.

— Дай определение человека! Если не можешь, то это сделаю я. Человек: животное, способное создавать орудия. Так вот, все это — повозка, шапочка, тога, корабль, даже планер с компрессором и турбиной — все это, в широком смысле, орудия. А потому эту чертову тварь следует признать человеком. Да, он уродлив, у него низкий лоб и нависшие брови. Умственными способностями он тоже не отличается. Однако у него вполне хватило ума создать все то, что мы уже видели. Более того, они построили дороги и даже… — голос Сола дрожал от злости, — сбили наш спутник!

— Сол, — устало начал Джим, — сейчас не время…

— Ошибаешься. Самое время, чтобы бежать отсюда. Бежать и навсегда забыть о том, что мы здесь видели.

Но бежать было невозможно, и Сол прекрасно это понимал. Хоппер принадлежал «ЗР», и им управлял пилот «ЗР», а ему Сол приказывать не мог. Это мог сделать только Стэнли, но тот явно не собирался отступать, он, как зачарованный, слушал машину–переводчика.

— Позволь спросить, — злобно прошипел Сол. — Если ты признаешь, что они люди, как ты намерен отказать им в праве голосовать?

— Тебя это так беспокоит? — подумав, спросил Джим.

— Да.

Джим, не ответив, отошел к группе наблюдателей. Сол проводил его взглядом.

— Голосующий синантроп! — сказал он вслух. — Представляю себе. А что потом? Смешанные браки между ними и нами? Господа, прошу вас, давайте вернемся.

Никто даже не пошевелился.

— Не хотел бы предрекать катастрофу, но ничего не поделаешь, стану пророком. Только учтите, потом все претензии к орангутангу, что сидит на повозке. Это его вина. Он просто не должен был существовать.

Из динамика машины–переводчика донесся горловой хриплый шепот:

— …Друг.

Диллингсворт возбужденно обернулся.

— Он заговорил! Это вовсе не эхо моих слов!

— У них даже нет радио, — сказал Сол Хайм.

В своей конторе в Нью–Йорке частный детектив Тито Кравелли получил приведший его в замешательство доклад информатора из «ЗР», Эрла Бохеджана. «Первый отчет с борта хоппера, посланный в «ЗР». Мир, населенный обезьянами».

Изрядно рискуя, Кравелли связался с корпорацией «Земные разработки» по обычному видеофону и спросил, может ли он поговорить с Бохеджаном.

— Ты с ума сошел? Никогда больше не звони мне напрямую, — нервно сказал Бохеджан, когда их соединили.

— Поясни суть своего сообщения, — сказал Тито.

— Они наткнулись на разумных обезьян, — тихо сказал Бохеджан, склонившись над экраном видеофона. — Ну, знаешь, недостающее звено.

— Первобытные люди, — понимающе кивнул Тито, чувствуя, как комок подкатывает к горлу. — Говори дальше, Эрл, я хочу знать все. И не вешай трубку, поскольку я все равно перезвоню, да поможет мне Бог.

— Отчет передали старику Тэрпину, — сказал Бохеджан. — Сейчас он читает у себя в кабинете. Они собираются решить, закрывать проход или нет. Но лично я не думаю, что закроют.

— Да, этого они не сделают, — согласился Тито. — Иначе слишком многое потеряют.

— Но они беспокоятся. Впрочем, кто бы не беспокоился? Только представь себе — до сих пор мы считали, что лишь люди, подобные нам…

— Ученые определили, к какому подвиду принадлежит этот получеловек? — спросил Кравелли, вызывая в памяти свои познания в антропологии.

— Синантроп. Это тебе о чем–то говорит?

Кравелли прикусил губу.

«Одни из самых древних людей, — подумал он. — Если бы речь шла о кроманьонце или хотя бы неандертальце…» Это меняло бы дело. В конце концов, археологические открытия в Палестине доказали, что гомо сапиенс скрещивался с неандертальцами без каких–либо пагубных последствий… и генетическая ветвь гомо сапиенс стала доминирующей.

— Они собираются забрать с собой одного из туземцев, — продолжал Бохеджан. — Я подслушал в туалете: синантроп уже сидит у них в хоппере. Говорят, он вполне послушный и напуган до смерти.

— А чего ты еще ожидал? — усмехнулся Кравелли. — Вероятно, синантропы помнят свое прошлое, в котором истребили наше племя.

«Так же как мы истребили их в нашем мире, — мысленно продолжил Тито. — Стерли с лица земли».

— А теперь мы снова появились, — сказал он вслух. — Им это наверняка кажется колдовством. Мы для них духи из древних времен. Из их каменного века. Ну и ситуация!

— Пора заканчивать, — прошептал Бохеджан. — Я все уже тебе рассказал, Тито. Если еще что–нибудь…

— Хорошо, — перебил Кравелли и прервал связь.

Интересно, смогут ли они вернуться на этом хоппере через Атлантику и перейти обратно в наш мир? — размышлял он. А что, если синантропы перехватят их по пути? Хороший вопрос.

Тогда ноябрьские выборы превратятся в хаос. Но кто мог предвидеть подобное? Кравелли отчетливо увидел ускользающий от него пост генерального прокурора.

Параллельные вселенные — весьма сложная проблема. Интересно, сколько их всего существует? Десятки? С разными видами прачеловека, доминирующими на данной территории… Жуткая перспектива, содрогнулся он. Словно круги ада, каждый со своей разновидностью мук.

А может, в одном из этих миров доминирует вид человека, стоящий на эволюционной лестнице выше нас? — неожиданно пришло ему в голову. Вид, который в нашем мире мы уничтожили в самом начале?

«Имеет смысл кое–что подкрутить в скатлере, — решил Тито. — Но что, если потом представители этого вида появятся в нашем мире, так же как мы появились в маленькой вселенной синантропов? С нами будет покончено. Мы просто не выдержим конкуренции.

Точно так же, как синантропы не смогут сравниться с нами.

Бедняги, они еще не знают, что их тут ждет. Они не подозревают, что их время подходит к концу, ибо вернулся древний враг, уже обладающий телевидением, ракетами, лазерами, водородными бомбами и прочими невероятно сложными устройствами, которых не в состоянии постичь их ограниченный разум. Им потребовался миллион лет, а может быть, два, чтобы изобрести газовый компрессор. И какой им от него толк сейчас, когда их судьба решена? Чем им помогут деревянные планеры, вынужденные приземляться через каждую сотню футов? Господи, наши корабли достигли трех звездных систем!»

Неожиданно Кравелли вспомнил про спутник «Пчелиная матка».

«Как им удалось его обезвредить? Удивительно, поскольку это совершенно не вписывается в общую картину. И тем не менее они остаются далеко позади нас по уровню развития. Мы можем побить их со связанными руками, одними лишь лобными долями мозга… если можно так выразиться, — подумал он, но его уверенность в себе вдруг куда–то исчезла. — Джиму Брискину лучше было бы вернуться с альтернативной Земли — ибо нас ждут трудные времена, и здесь нужна такая личность, как он. Я уже представляю, как решил бы проблему мясник Билл Шварц… Очень хорошо представляю».

Он снова позвонил в «ЗР» в Вашингтоне и попросил соединить его с Эрлом Бохеджаном.

— Я хочу, чтобы ты сообщил мне, когда Джим Брискин выйдет из скатлера, — сказал он. — Остальные меня не волнуют, только он, понимаешь, Эрл?

— Конечно, Тито, — кивнул Бохеджан.

— Можешь передать ему пару слов? В конце концов он окажется в том же здании, что и ты, только внизу.

— Попробую, — с некоторым сомнением ответил Бохеджан.

— Попроси его, чтобы он обязательно мне позвонил.

— Ладно, — сказал Бохеджан. — Сделаю, что смогу.

Повесив трубку, Кравелли начал искать сигареты. Пока что оставалось лишь сидеть и ждать, когда вернется Джим. Он знал, что это может произойти не скоро.

Он подумал, что теперь, возможно, выяснится, почему Кэлли Вэйл застрелила ремонтника. Если она столкнулась с синантропом, это должно было стать для нее шоком. Вероятно, в панике она приняла Эриксона за одного из туземцев. А учитывая, что большинство знакомых ему ремонтников были довольно неуклюжими и сутулыми, легко было понять ошибку Кэлли.

«Бедная девочка, — подумал Тито. — Ее запихнули туда якобы для ее же безопасности, и каково же было ее удивление, когда однажды над головой пролетел деревянный планер. Вряд ли она ожидала подобной встречи!»

11

Сидевший в задней части хоппера, летевшего через Атлантику, синантроп в синей шапочке и похожем на тогу одеянии произнес:

— Меня зовут Билл Смит.

По крайней мере, так интерпретировала его слова машина–переводчик — это было все, на что были способны ее схемы.

«Билл Смит, — мысленно повторил Сол Хайм. — Подходящее имя дала ему машина! Столь же американское, как яблочный пирог». Он в десятый раз мрачно посмотрел на часы. «Мы когда–нибудь перелетим через этот океан?» — думал он. Ничто не предвещало скорого возвращения. Время словно остановилось, и Хайм знал, кого следует в этом винить. Билла Смита, естественно. Полет в его обществе стал для Сола настоящим кошмаром.

— Привет, Билл Смит, — между тем говорил в микрофон Диллингсворт. — Рады с тобой познакомиться. Мы восхищены чудесами вашей науки и техники. Собственно, куда ни глянь, всюду видны доказательства ваших недюжинных способностей: дома, дороги, корабли, планеры… наконец, одежда!

Из динамика машины–переводчика доносилась череда кашляющих и взвизгивающих звуков, которые синантроп слушал с отвалившейся челюстью. Его маленькие глазки заблестели, когда он с видимым усилием попытался понять чужую речь. Что–то проворчав, Сол Хайм отвернулся и уставился в окно.

«Подумать только, я подал в отставку из–за такой ерунды, как несогласие с Джорджем–Уолтом, — размышлял он. — С теперешней ситуацией просто не сравнить!»

— Интересно, о чем будет новая речь, — язвительно сказал он сидевшему рядом Джиму Брискину. — Ты уже решил, что станешь говорить, Джим? Может, насчет эмиграции? В свете нового открытия ситуация меняется.

Он ждал ответа, но Джим молчал, сгорбившись и разглядывая свои сплетенные на коленях пальцы.

— Неужели будет создано нечто вроде линии Мэйсона — Диксона?[8] — продолжал Сол. — Они по одну сторону, мы по другую. Естественно, если обезьяны согласятся.

— А почему они должны согласиться? — спросил Джим.

— Другой вариант, который мы можем им предложить, — полное уничтожение. Если, конечно, позволит Билл Шварц.

— Об этом не может быть и речи, — ответил Джим. — И я знаю, что Шварц меня поддержит. У них точно такое же право на жизнь, как и у нас. Ты это знаешь, я это знаю, и они это знают.

— Именно об этом ты и собираешься объявить в своем очередном выступлении? Планета принадлежит им — с условием, что все гибы смогут там поселиться и стать фермерами?

— Кажется, я начинаю понимать, о чем ты, — медленно проговорил Джим. Его лицо исказилось от гнева. — Так посоветуй мне что–нибудь, это твоя работа.

— Этот мир, — сказал Сол, — в состоянии принять семьдесят миллионов гибов. Они могут поселиться на североамериканском континенте. Но в какой–то момент начнутся трения. Люди и эти уродливые существа будут убивать друг друга. Повторится то же самое, что уже было во время завоевания Нового Света белыми колонизаторами. Понимаешь? Синантропов Северной Америки будут шаг за шагом вытеснять, пока континент не окажется полностью от них очищен. Они могут сдаться с тем же успехом, как и ты сам. Речь идет о том, что подобный ход событий неизбежен.

— И что дальше?

— Дальше возникнут настоящие проблемы, поскольку рано или поздно какой–нибудь группировке придет в голову, что если удалось завладеть Северной Америкой, то почему бы не взяться и за Европу с Азией. А тогда снова начнется война, подобная той, что шла в обоих мирах пятьдесят или сто тысяч лет назад. Только вестись она теперь будет не каменными топорами, но атомными бомбами, отравляющими газами и лазерами с нашей стороны, а с их… — он сделал задумчивую паузу, — всем тем, что они получили с нашего спутника. Кто знает, может, за полтора миллиона лет им удалось изобрести источник энергии, о котором мы понятия не имеем. Ты подумал об этом?

Джим лишь пожал плечами.

— А если мы их спровоцируем, — продолжал Сол, — они используют эту энергию против нас. У них просто не будет выхода.

— Мы всегда можем захлопнуть дверь. Закрыть проход, отключив скатлер.

— Но к тому времени там уже поселится семьдесят миллионов колонистов. Можно ли их просто так бросить?

— Нет, конечно.

— Тогда не говори про хлопанье дверью. Это не выход. С момента, когда первый гиб перешагнет порог скатлера, принимать подобное решение будет поздно. Для этого Билла Смита полет на нашем хоппере — примерно то же самое, чем для нас было бы путешествие на летающей тарелке. Представь, что он расскажет своим приятелям, когда вернется домой — если это когда–нибудь произойдет.

— Что такое летающая тарелка?

— В двадцатом веке некоторые утверждали… — начал Сол.

— Ах да, помню, — прервал его Джим.

— Был бы ты уже президентом, — сказал Сол, — смог бы встретиться с какими–нибудь шишками из их мира, если допустить, что у них вообще существует правительство. Но пока ты лишь частное лицо и ни к чему не можешь их принудить. А Шварц, если история снова повторится, и пальцем не пошевелит, поскольку он знает, что его президентский срок вскоре заканчивается. Он свалит все на тебя. А в январе, вероятно, будет уже поздно вести мирные переговоры.

— Фил Дэнвил напишет для меня речь, в которой будет все объяснено, — сказал Джим.

Сол рассмеялся:

— Ну да, конечно, черт возьми! Нет, проблему решить никому не удастся. И уж точно она не по зубам такому кретину, как Фил Дэнвил. Но пусть попробует, посмотрим, что он придумает.

«Скажем, к завтрашнему вечеру, — мысленно договорил Сол. — Или, самое позднее, к послезавтрашнему».

Достав из кармана карту, он аккуратно развернул ее и начал изучать.

— Сегодня вечером я должен выступать в Кливленде, — напомнил Джим.

В задней части хоппера машина переводила слова Билла Смита:

— …Металл — зло. Подобно смерти, он принадлежит земным глубинам. Он часть того мира, куда отправляется все, чье время подошло к концу.

— Философия, — с отвращением тряхнул головой Сол. — Только послушать его…

— И поэтому вы ничего из него не создаете? — сказал Диллингсворт в микрофон.

— Есть темы, которых стоит избегать, — сказал Джим Солу. — Пожалуй, ты дважды бы подумал, прежде чем сделать сосуд из человеческого черепа и ежедневно им пользоваться.

— А что, синантропы так поступают? — с ужасом спросил Сол.

— Кажется, я где–то об этом читал, — ответил Джим. — По крайней мере, так поступали их предки. Подобная практика со временем могла исчезнуть, — добавил он, — но когда–то они были каннибалами.

— Превосходно, — подытожил Сол, возвращаясь к изучению карты. — Только этого нам и надо, чтобы выиграть выборы.

— Шварц все равно рано или поздно об этом узнал бы, — сказал Джим.

— Я буду счастлив, когда выберусь отсюда, — проговорил Сол, глядя в окно на океан. — И уж наверняка ты не увидишь меня здесь в числе иммигрировавших. Я бы скорее предпочел попытать счастья на Марсе, даже если бы пришлось там умирать от жажды. По крайней мере, меня бы не сожрали. И никто не использовал бы мой череп в качестве сосуда.

При этой мысли ему стало не по себе. Он с трудом вновь сосредоточился на карте.

«Интересно, как первый черный президент Соединенных Штатов собирается довести до сведения общественности факт существования планеты, населенной первобытными людьми, которые оказались в состоянии создать вполне развитую цивилизацию? — спрашивал себя Сол Хайм. — Теоретически эта раса не должна была пережить каменный век. Впрочем, мы тоже начинали с каменных орудий. Это доказывает, что если времени достаточно… Нет никаких конституционных оснований отказать синантропам в правах, положенных нам, — думал Сол, — за исключением, естественно, права стать гражданами Соединенных Штатов».

«Отличный способ остановить вторжение на Землю — отказать захватчикам в гражданстве!» — мысленно усмехнулся он.

Но тут тоже имелась загвоздка. Ибо гражданам Соединенных Штатов предстояло эмигрировать в мир, где гражданство не имело никакого значения. Синантропы заселили эти территории первыми и могли это с легкостью доказать. А потому ставить вопрос о гражданстве — не очень разумно…

«А что мы будем делать, — спрашивал себя Сол, — когда синантропы начнут скрещиваться с нашими? Мне бы не хотелось, чтобы моя дочь вышла замуж за одного из них. У куклукс–клана будет много работы».

Перспектива представлялась не слишком веселой.

Стюарт Хэдли стоял, опираясь на метлу, перед дверями магазина «Джиффи–скатлеры Петеля, продажа и сервис» и разглядывал прохожих. В отсутствие Дариуса Петеля можно было расслабиться и думать не только о работе.

Пока он так стоял, погруженный в свои мысли, к нему подошла стройная рыжеволосая девушка. Выражение ее лица явно предвещало бурю.

— Спутник закрыли, — с горечью сказала Спарки.

— Ч–что? — испуганно пробормотал Хэдли.

— Этот недоделанный Джордж–Уолт сегодня утром всех нас вышвырнул. Все кончено. Понятия не имею почему. Так что я пришла к тебе. Что будем делать?

Она пнула кучу мусора на тротуаре.

До Хэдли наконец дошло, и реакция его оказалась мгновенной. Настало время принимать решение, которое могло повлиять на его дальнейшую судьбу.

— Ты пришла как раз туда, куда надо, Спарки, — сказал он девушке.

— Я знаю, Стюарт.

— Мы эмигрируем.

— Как? Куда? На Марс? — испуганно спросила она.

— Я люблю тебя, — объявил Хэдли.

В эти слова он вложил всю свою душу. К черту жену Мэри и работу — все, что составляло его монотонную жизнь.

— Спасибо, Стюарт, — сказала Спарки. — Я очень рада. Но, ради бога, куда мы должны бежать? Нас везде найдут!

— У меня есть связи, поверь! — таинственно зашептал он. — Знаешь, куда мы отправимся? — В одно мгновение у него созрел план. — Приготовься, Спарки.

— Я готова, — ответила девушка, доверчиво глядя на него.

— На ту сторону. В тот самый девственный мир, про который Джим Брискин говорил в Чикаго. Я знаю, как туда попасть. Я не шучу.

Девушка широко раскрыла глаза.

— Господи!

— Иди и собери вещи, — поспешно инструктировал ее Хэдли. — Дай мне номер своего видеофона. Как только все будет готово, я позвоню, и мы отправимся в Вашингтон. Там сейчас находится скатлер. В «Земных разработках». Не слишком удачный вариант, но у нас все получится.

— Но как мы будем жить в этом новом мире, Стюарт?

— Об этом побеспокоюсь я. — Он уже все продумал; план был столь глобальным, что одна лишь мысль о нем просто ослепляла. — Иди домой и жди моего звонка. Ты же знаешь, что нам нельзя встречаться. Мы не можем позволить, чтобы нас поймали.

Он имел в виду не только полицию, но и Мэри. Его жена могла в любой момент заявиться в магазин. Один лишь взгляд на Спарки, и все кончено, ему придется оставаться в супружеском союзе до конца жизни, может быть, даже двести лет. Довольно мрачная перспектива.

Спарки написала свой номер на спичечной упаковке и отдала Хэдли. Тот спрятал картонный квадратик в бумажник и вновь принялся подметать тротуар.

— Почему же ты подметаешь? — удивленно воскликнула Спарки. — Я думала, мы собираемся эмигрировать — разве ты не сам только что это сказал?

— Я жду известий, — терпеливо объяснил Хэдли. — Никто не может пересечь границу без поддержки кого–нибудь высокопоставленного из «ЗР». У моего информатора есть связи в корпорации. Но я должен ждать, когда он вернется. Он отправился туда на целый день по важным делам.

— Ничего себе, — пробормотала Спарки.

Стюарт поцеловал девушку на прощание, и стройная фигурка растворилась в толпе прохожих. Он снова взялся за метлу, одновременно обдумывая детали своего плана. К сожалению, все зависело от Дариуса Петеля. «Надеюсь, он скоро появится», — подумал Хэдли.

Через два часа со стороны парковки и впрямь показался Дариус Петель. Лицо у него было серым. Что–то бормоча, Петель прошел мимо Хэдли и скрылся внутри магазина.

Хэдли понял, что Дар чем–то потрясен. Конечно, не самое лучшее время для доверительных разговоров с шефом, но у Стюарта не было другого выхода. Отправившись следом за Петелем, он нашел его в задней части магазина, в кабинете.

— Ну и денек, — сказал Петель, вешая плащ на крючок. — Мне бы очень хотелось рассказать тебе, на что мы там наткнулись, но, увы, не имею права. Принято решение итоги нашей экспедиции оставить в тайне. Но по крайней мере, мы вернулись целыми и невредимыми, а это уже кое–что.

Подвернув рукава, он начал бегло просматривать лежащую на столе почту.

— Ты же мог вертеть этими шишками из «ЗР» как угодно, — сказал Хэдли. — Мог в любой момент забрать оттуда скатлер, и что бы они стали делать? Я считаю, что в данной ситуации ты один из самых важных людей во вселенной.

Петель мрачно посмотрел на Хэдли.

— Ну так как, Дар? — настойчиво спросил Хэдли.

— В смысле?

— Устрой так, чтобы я смог пересечь границу.

Дариус посмотрел на него как на сумасшедшего.

— Убирайся, — сказал он, вскрывая конверт.

— Я серьезно, — не уступал Хэдли. — Я люблю ее, Дар. Я ухожу. Ты мог бы помочь мне — нам обоим — попасть на ту сторону. Мы хотим начать там новую жизнь.

— Прежде всего, — медленно начал Петель, — ты ни малейшего понятия не имеешь о том мире.

— Я помню, о чем говорил Джим Брискин в своей речи.

— Во–первых, тогда он там еще не побывал. Во–вторых, Мэри никогда…

— Мэри тут ни при чем, — возразил Хэдли. — Я отправляюсь туда с другой, с единственной, кто меня понимает. С которой я могу быть самим собой, а не играть навязанную мне роль. Спарки и я эмигрируем первыми и начнем новую жизнь в девственном мире за трубой скатлера. Не пытайся меня отговорить, не выйдет. Напиши какое–нибудь рекомендательное письмо, чтобы я мог попасть в лабораторию «ЗР». Все зависит от тебя, Дар. Две человеческие жизни…

— Во имя всего святого, — застонал Петель, — как вы собираетесь там жить?

— А как жила Кэлли Вэйл?

— Сэндс переправил на другую сторону старое подземное бомбоубежище со всем необходимым. Именно там она и жила.

— Это убежище до сих пор там? — спросил Хэдли.

— Конечно, какой смысл переносить его обратно?

— Значит, там мы и поселимся, пока не построим что–нибудь свое.

— А если в убежище закончится еда? Если уже не закончилась.

— Я звонил в несколько мест, — сказал Хэдли, усевшись на край стола. — Сейчас можно за смешные деньги купить комплект колониста. Производители близки к банкротству, поскольку пока никто не эмигрирует. Они будут рады избавиться хотя бы от одного комплекта, за любую цену. Так что мы задешево приобретем сельскохозяйственное оборудование, стройматериалы, основные инструменты…

— Хватит! — буркнул Петель. — Я знаю, что входит в комплект колониста, и согласен, что он полностью удовлетворит ваши потребности. По крайней мере, это может вас не волновать.

— Я даже заказал на сегодня доставку комплекта в офис «ЗР» в Вашингтоне, — с гордостью проговорил Хэдли. Он предусмотрел почти каждую мелочь. — Будем реалистами, Дар. В ближайшее время начнется массовая эмиграция. Я намерен оказаться там первым и хочу, чтобы у меня и Спарки все было хорошо. Так ты напишешь что надо, чтобы мы смогли попасть в скатлер? Мне нужен какой–то козырь. Я был в мастерской вместе с Эриксоном, когда это случилось, помнишь? — Он умолк, но и Петель хранил молчание. — К делу, — поторопил Хэдли. — Время работает не в твою пользу, и в глубине души ты это сознаешь.

— Да, но это всегда так, — пробормотал Петель, беря лист бумаги и ручку. — Ты в самом деле любишь эту девушку?

— Клянусь честью моей матери, — сказал Хэдли.

Петель поморщился и начал писать.

— Я тебе никогда этого не забуду, — пообещал Хэдли. — Мне очень жаль, что я вынужден оставить тебя без продавца… но у нас нет выхода. Спарки на меня рассчитывает. Джордж–Уолт — ну, знаешь, двое мутантов, владельцы спутника — закрыли «Золотые врата», — пояснил он.

Петель перестал писать и поднял голову.

— Шутишь? — Он угрюмо посмотрел на Хэдли. — Интересно, что это значит? И что было у них на уме?

— Кого это волнует? — бросил Хэдли. — Я отсюда сматываюсь.

— А я — нет, — медленно ответил Петель, после чего продолжил писать, преисполненный мрачных предчувствий.

Когда Леон Тэрпин, глава «Земных разработок», услышал о синантропах, он схватился за голову.

«О каких новых промышленных технологиях может идти речь? У этих первобытных людей нет ничего с технологической точки зрения. Одни каменные топоры, — разочарованно размышлял Тэрпин. — Значит, вот что там такое, вот что выскочило из того дурацкого планера. Подумать только, мы потратили семь миллионов долларов на спутник». Оставались еще, конечно, недра. Судя по отчету Дона Стэнли, синантропы не занимались добычей полезных ископаемых, так что все, что находилось под землей, было нетронутым.

Но Тэрпину хотелось большего. У этих обезьян явно имеется что–то еще. Мысли его вернулись к «Пчелиной матке». «Ведь им все–таки удалось ее сбить, — подумал он, — и мы до сих пор не понимаем, как это у них получилось».

Сидевший напротив Дон Стэнли беспокойно пошевелился.

— Если хотите увидеться с тем синантропом, которого мы привезли, — Биллом Смитом, как его называет машина–переводчик…

— Если мне захочется увидеть синантропа, я загляну в Британскую энциклопедию. Именно там они должны находиться, Стэнли, а не разгуливать по Земле, словно она их собственность. Впрочем, с этим ничего уже не поделаешь. — Он взял лежавшее на столе письмо. — Вот молодая пара, Арт и Рэчел Чаффи. Они собираются эмигрировать. Первые смельчаки. Почему бы и нет? Позвони им, пусть приезжают. Отправим их на ту сторону.

Он подвинул письмо к Стэнли.

— Я должен им объяснить, какому риску они подвергаются?

Тэрпин пожал плечами.

— Это не наша проблема. Пусть станут первопроходцами. От колонистов ждут смелости и твердости духа. Такими чертами отличались первые поселенцы в двадцатом веке, когда мы впервые начали высаживаться на других планетах. То, что предлагается им сейчас, ничем не хуже, а в некотором смысле даже лучше.

— Вы правы, мистер Тэрпин.

Стэнли сложил письмо и спрятал в карман. На столе зазвонил интерком.

— Мистер Тэрпин, пришел чиновник из Департамента общественного благосостояния, некто Томас Розенфельд, уполномоченный департамента.

«Человек из правительства, — подумал Тэрпин. — Крупная шишка. Один из тех, кто творит политику».

— Пусть войдет, — сказал он в микрофон и повернулся к Стэнли: — Догадываешься, о чем пойдет речь?

— О гибах, — сказал Стэнли.

— Сказать ему или нет? Никак не могу решить, — пробормотал Тэрпин.

Известие о синантропах вскоре должно было стать достоянием гласности, такое невозможно долго держать в тайне. Но пока об открытии нового мира знали немногие. Исследовательская группа только вернулась, а пресса еще не успела раструбить о результатах. Скорее всего, Розенфельд ничего не знает, и с ним можно вести себя соответствующим образом.

В кабинет, улыбаясь, вошел высокий рыжеволосый хорошо одетый человек.

— Мистер Тэрпин? Очень приятно. Президент Шварц попросил, чтобы я заглянул к вам побеседовать. Это подлинный Рамон Кадис на стене позади вас? — Розенфельд подошел ближе, разглядывая картину. — Белое на белом, лучший период его творчества.

— Я бы подарил вам эту картину, но мне самому она досталась в качестве подарка, — сказал Тэрпин. — Надеюсь, вы меня поймете.

Старик откровенно лгал, но какой смысл просто ради соблюдения правил этикета отдавать кому–то ценный шедевр? Никакого смысла.

— Как там ваш дефектный скатлер? — спросил Розенфельд. — Неисправность все еще не устранили? Нас это очень интересует. Мы внимательно следили за происходящим еще до выступления Джима Брискина… Президент Шварц удивительно быстро, даже для него, сообщил, какие выгоды можно извлечь из этого открытия. Не думаю, что кто–либо в состоянии принимать столь действенные решения, как он.

Слова Розенфельда прозвучали несколько странно, если учесть, что Шварц никоим образом не мог знать об открытии до выступления Брискина. Однако Тэрпин не возражал. «Политика есть политика», — подумал он.

— Сколько усыпленных лежат в правительственных хранилищах, мистер Розенфельд? — вдруг спросил Дон Стэнли.

— Извольте, — сухо сказал Розенфельд, — обычно приводится цифра в семьдесят миллионов. Хотя на самом деле их около ста миллионов.

На лице уполномоченного появилась странная улыбка, больше похожая на гримасу.

— Немало, — присвистнул Стэнли.

— Да, согласен, — кивнул Розенфельд. — Между нами, это головная боль номер один для Вашингтона. Как вам известно, наша администрация получила эту проблему в наследство от предыдущей.

— Вы хотите, чтобы мы разместили сто миллионов гибов на той Земле? — прямо спросил Тэрпин, устав от формальностей.

— Если ситуация такова, что…

— Мы можем это сделать, — сказал Тэрпин. — Но, как вы понимаете, наша роль будет чисто технической. Мы предоставим средства для того, чтобы переправить их на другую сторону, но не даем никакой гарантии относительно условий, в которых они окажутся. Мы не антропологи или социологи и не беремся дать оценку чуждой среде обитания.

— Это понятно, — согласился Розенфельд. — Никто и не требует от вас заботиться об эмигрантах. Вы должны лишь переправить их на другую сторону. Остальное уже их дело. Правительство тоже не дает никакой гарантии. Если кому–то из колонистов не понравится чужой мир, он может вернуться.

«Значит, Шварца не волнует, что случится с людьми после эмиграции, — с горечью подумал Тэрпин. — Президент желает лишь освободить хранилища и ликвидировать связанные с ними гигантские расходы».

— Что касается стоимости… — начал Тэрпин.

— Мы подготовили проект договора, — сказал Розенфельд, роясь в папке. — Определили стоимость транспортировки одного человека, а затем сделали общий расчет, основываясь на численности в сто миллионов. Мы полагаем, что эта сумма должна вас устроить.

Он подал документ Тэрпину и сел.

Старик побледнел, увидев цифру. Дон Стэнли подошел к шефу, бросил взгляд на расчеты, после чего откашлялся и сдавленно проговорил:

— Это очень серьезная сумма, мистер Розенфельд.

— Ну так и проблема не менее серьезная, — сказал уполномоченный.

— Вы действительно готовы заплатить такие деньги за ее решение? — спросил Тэрпин, глядя на представителя правительства.

— Расходы, которые несет наш департамент… — Розенфельд сделал неопределенный жест. — Скажем прямо, они несоизмеримы.

«И все равно это не объясняет величину предложенной суммы, — подумал Тэрпин. — Зато ее прекрасно объясняет другой факт. Если им удастся начать переправку гибов на альтернативную Землю, это лишит Джима Брискина главного козыря. Зачем голосовать за Брискина, если гибов начнут отправлять на другую сторону?.. Причем сделают это в максимально короткий срок…» Неожиданно Тэрпина осенило.

— С какой скоростью можно пропускать взрослых людей через проход? — спросил он у Дона Стэнли.

— Им придется идти по одному, — подумав, ответил Стэнли. — Проход не слишком широк. Если вы помните, нужно даже пригнуться, чтобы пройти.

Тэрпин схватил бумагу и карандаш и начал считать.

Если взять по пять секунд на одного человека, отправка ста миллионов гибов займет около двадцати лет.

— Но для них это не имеет значения, — сказал Дон Стэнли, посмотрев на цифры. — Они все равно спят. Для них двадцать лет…

— Зато для мистера Розенфельда это как раз имеет большое значение, — язвительно заметил Тэрпин.

— В самом деле, неужели потребуется столько времени? — нервно спросил Розенфельд. — Двадцать лет — это очень долго.

Тэрпину пришло в голову, что транспортировка закончится через шестнадцать лет по истечении президентского срока Билла Шварца. Шварц будет, вероятно, к тому времени совершенно забыт, так что нет никакого смысла оказывать правительству подобную услугу. Или же следует каким–то образом сократить время транспортировки.

— Можно ли расширить проход? — спросил Тэрпин у Стэнли.

Тот с минуту подумал, затем ответил:

— Вероятно. Если увеличить напряжение на решетке или колебания поля…

— Мне незачем знать, как именно, — прервал его Тэрпин. — Меня интересует результат.

Если двое смогут проходить одновременно, время можно сократить до десяти лет. Если четверо — то до пяти. Это вполне удовлетворит политиков из Белого дома.

— Да, пять лет нас устроит, — сказал Розенфельд, бросив взгляд на расчеты Тэрпина.

— Тогда на этом и остановимся, — сказал Стэнли, но вид у него был обеспокоенный, и Тэрпин знал почему. Дон, кажется, не уверен, удастся ли расширить проход.

— Решено, — заявил Розенфельд, вставая. — Юристы из моего департамента в ближайшие дни составят контракт. Естественно, какое–то время потребуется на его ратификацию. Буква закона, ничего не поделаешь. Зато у вас будет время на внесение необходимых технических изменений.

— Приятно было с вами познакомиться, мистер Розенфельд, — сказал Тэрпин, пожимая гостю руку. — Надеюсь, еще увидимся.

— Работать с вами — истинное удовольствие, сэр, — ответил Розенфельд. — Я восхищаюсь вашим вкусом. Второй раз в этом году я вижу подлинного Рамона Кадиса. До свидания, господа, — обратился он к Тэрпину и Стэнли.

— Он обожает власть, — сказал Дон Стэнли, после того как за Розенфельдом закрылась дверь.

— Кто же ее не любит? — усмехнулся Тэрпин. — Такова человеческая натура.

Он думал о том, что сделает правительство, когда новость о синантропах появится во всех гомеогазетах. Аннулирует контракт? Откажется от своей идеи? Тэрпин очень в этом сомневался. «Если Шварц отступит, он неизбежно проиграет ноябрьские выборы. Естественно, президент пошлет несколько отрядов спецназа, чтобы они сопровождали колонистов, — возможно, альтернативную Землю придется умиротворять, если можно так выразиться», — размышлял старик.

Так или иначе, это не проблема «ЗР». У корпорации и без того хватает забот. Например, совершенно не факт, что удастся расширить проход за столь короткое время.

«И все же чертовски хочется подписать этот контракт, — думал Леон Тэрпин. — Я готов на все, лишь бы сделка состоялась. Может быть, попытаться создать еще один скатлер с аналогичным дефектом? А еще лучше — два, пять, десять таких же. И через каждый будут один за другим проходить эмигранты. А как насчет снабжения? — вдруг пришло ему в голову. — Розенфельд ничего по этому поводу не сказал. Не собирается же правительство оставить этих людей в чужом мире без каких–либо инструментов, машин или материалов? Без этого колония вообще не сможет начать функционировать. Поселение эмигрантов должно быть самодостаточным. Это станет очевидно каждому, кто хоть немного подумает. И на то, чтобы переправить туда все необходимое для ста миллионов людей, потребуется немало времени — проблема, во много раз превосходящая проблему снабжения войск во время высадки союзников во время Второй мировой. Правительство явно не в своем уме. Политиков настолько ослепило величие открытия, что они утратили чувство реальности. Так что, похоже, это может стать самой большой неудачей в истории человечества, — подумал Тэрпин. — Но мне–то с чего беспокоиться? Это не мое дело, я за последствия не отвечаю. Если ситуация выйдет из–под контроля, Шварц лишится своего поста и все бремя ляжет на плечи Брискина, или как там его. И именно он должен будет заняться переселенцами, ибо именно с его выступления все началось».

— Собери людей внизу, — велел Тэрпин Стэнли.

— Как вы думаете, сколько у нас времени? — спросил тот.

— Считаные дни, пожалуй. Идет президентская кампания, разве ты не обратил внимания? Мы уже оказали поддержку Брискину, когда поддались на уговоры Вудбайна и впустили его в скатлер. А теперь посмотрим, что мы можем сделать для Билла Шварца.

«А для него мы можем сделать намного больше, чем для Брискина», — усмехнулся он.

Дон Стэнли направился к двери, чтобы спуститься на нижний уровень и сообщить о ситуации работавшим там специалистам. На пороге он разминулся с одной из многочисленных секретарш шефа.

— Мистер Тэрпин, на пятом этаже ждут двое молодых людей, которые просили передать вам это письмо. Говорят, вы должны немедленно прочитать. Это от мистера Петеля, — добавила она.

— Петель? Кто это? — Фамилия ничего ему не говорила.

— Владелец скатлера, ну вы знаете, тот, из лаборатории, — объяснила секретарша, подавая ему конверт.

Это была письменная просьба разрешить мистеру и миссис Хэдли воспользоваться скатлером Петеля с целью эмиграции на альтернативную Землю, причем безотлагательно. О причинах срочности Петель ничего не сообщал.

— Хорошо, — сказал Тэрпин секретарше. — Ничего не имею против. Мы вынуждены удовлетворять желания этого Петеля.

Старик взял со стола другое письмо, содержавшее подобную просьбу, на этот раз от Арта и Рэчел Чаффи. Ну да, вспомнил он. Дон собирался им позвонить, но, похоже, в суматохе забыл. Что ж, ничего страшного.

«Чаффи и Хэдли — потенциальные соперники, — размышлял Тэрпин. — Шутка ли, стать первой американской семьей в чужом мире. Думаю, стоит это разрекламировать. Репортеры, журналисты… президент Шварц, перерезающий голубую ленточку перед входом в скатлер. Можно даже разбить бутылку шампанского о его борт…»

— Пригласи Хэдли ко мне в кабинет.

Несколько минут спустя секретарша привела веселого молодого блондина и весьма привлекательную рыжеволосую девушку.

— Садитесь, — дружелюбно сказал Тэрпин.

— Мистер Петель — мой босс, — начал Хэдли. — Вернее, бывший босс. Мне пришлось уволиться, чтобы эмигрировать. — Стюарт и «миссис Хэдли» уселись поудобнее. — Это великий момент, мы начнем новую жизнь, правда, дорогая? — сказал Хэдли, сжимая руку «жены».

— Да, — еле слышно ответила она.

Она избегала смотреть на Тэрпина, а тот пытался понять почему. «Где–то я уже видел эту девушку, — пришло ему в голову. — Но где?»

— У вас есть все необходимое? — спросил он молодых людей.

Хэдли поспешно протянул ему список вещей, которые они собирались взять с собой. Список выглядел достаточно внушительно. Тэрпин подумал о том, как они собираются переправить все это на другую сторону. Он был уверен, что никто из корпорации им не поможет.

— Дети мои, — сказал старик, — корпорация «Земные разработки» счастлива внести свой вклад в новое пробуждение, в буквальном и переносном смысле, молодых людей Америки…

Внезапно Тэрпин вспомнил, где он видел раньше эту полногрудую «миссис Хэдли» — на спутнике «Золотые врата». Недаром он бывал там дважды в неделю, с тех пор как это заведение было открыто.

«До чего же прекрасно все складывается, — подумал он, с трудом скрывая радость. — Первая пара, которая эмигрирует в новый мир, — клиент «Золотых врат», сбежавший с одной из девушек Фисбы Ольт. Жаль, что нельзя сообщить об этом в прессу».

— Желаю вам счастья, — сказал Леон Тэрпин и хихикнул.

12

В течение следующей недели, ко всеобщему удовлетворению, первая партия гибов перешагнула порог скатлера, чтобы оказаться в совершенно новом мире. Вся страна наблюдала за этим событием по телевидению, а непосредственными его зрителями стали Леон Тэрпин, президент Шварц, кандидат от Либерально–республиканской партии Джеймс Брискин, владелец скатлера Дариус Петель и другие высокопоставленные лица, большая часть из которых пыталась скрыть охватившие их эмоции.

«Законченные дураки, — думал Дар Петель, глядя на поток мужчин и женщин, двигавшийся через входной обруч скатлера. Его слегка затошнило, и он пошел в дальний конец лаборатории «ЗР», чтобы закурить. — Неужели они не знают, что их ждет на другой стороне? Или их это не волнует? И вообще, кого–либо волнует их судьба? Я должен закрыть скатлер, — подумал Петель. — Все–таки это моя собственность. Я наслушался Билла Смита, пока летел вместе с ним через Атлантику, и теперь мне совершенно не хочется, чтобы мою машину использовали в качестве транспорта для эмигрантов. Слишком рано.

Интересно, где теперь синантроп? Может быть, в Йельском институте психиатрии? Или в другом столь же достойном месте, где его подвергают серии тестов на интеллект. И, само собой, без конца расспрашивают о базовых составляющих культуры его народа».

Часть сведений, которые сообщил Билл Смит, попала в гомеогазеты. Например, выяснилось, что синантропы не знали стекла, резины, а также электричества, пороха и, естественно, атомной энергии. Но, что выглядело еще более странно, они не изобрели также ни часов, ни парового двигателя, чего Дар Петель никак не мог понять. И вообще, вся их цивилизация представляла для него одну большую загадку.

Одно не подлежало сомнению: у синантропов не нашлось своего Эдисона. В их культуре не существовало фонографов, электрических лампочек, телефонов и даже древнего телеграфа. Все свои изобретения, например технику укладки дорожного покрытия из щебня, они совершенствовали в течение очень долгого времени, передавая наработанные методы от поколения к поколению. Кроме странного соединения турбины с компрессором, у синантропов не было ничего, чем они действительно могли бы похвастаться.

Оружие, при помощи которого был сбит спутник, так и осталось неизвестным. В гомеогазетах писали, что Билл Смит не смог ничего сказать на этот счет. Он не знал даже о существовании спутника. Машина–переводчик не сумела прояснить ситуацию.

Джиму Брискину, тоже следившему за развитием событий, последствия происходящего виделись в мрачном свете. «Мы совершили ошибку, не установив дружественных отношений с синантропами, прежде чем позволить первому эмигранту перешагнуть порог скатлера, — подумал он. — Теперь, разумеется, уже поздно. Само собой, президент Шварц вынужден двигаться дальше, чтобы лишить меня самых сильных козырей. Мы оба об этом знаем, и, вероятно, на его месте я поступил бы так же. Но от этого ситуация вовсе не становится менее опасной».

— Как ты думаешь, когда они начнут возвращаться? — спросил стоявший рядом Сол Хайм. — И смогут ли вообще вернуться?

— Смогла же Кэлли Вэйл выжить там в одиночку, — ответил Брискин. — Не исключено, что и они адаптируются. Условия жизни там куда лучше, чем на Марсе. — На самом деле условия нельзя было даже сравнивать. Марс совершенно не годился для жизни, и об этом знал каждый. — Все зависит от реакции синантропов.

«А поскольку администрация Шварца не стала дожидаться более близкого знакомства с туземцами, чтобы выяснить, какова будет эта реакция, — подумал Брискин, — нам придется узнать это самим. Ценой человеческих жизней».

— Интересно, — пробормотал Сол, — избиратели до сих пор связывают все это с твоим именем. Или же Шварцу удалось…

— Даже если бы ты это знал, — заметил Джим, — это ничего бы тебе не дало. Мы не в состоянии предвидеть, какие результаты принесет массовая эмиграция. Думаю, когда мы это узнаем, уже будет неважно, кому приписать их в заслугу. Мы все в одной лодке.

— По пути сюда я слышал интересные сплетни, — сказал Сол. — Ты знаешь, что никто не видел Джорджа–Уолта с тех пор, как они закрыли «Золотые врата»? Ну так вот, ходят слухи, будто Джордж–Уолт эмигрировали. — Сол хихикнул.

— Что? — растерянно переспросил Джим. — Эмигрировали? Ты подразумеваешь, на альтернативную Землю?

— Да, с помощью этого самого скатлера, который перед нами.

— Думаю, это легко проверить. Если Джордж–Уолт через него прошли, инженеры наверняка должны их помнить. Трудно спутать мутантов с кем–то другим. — Джим всерьез забеспокоился. — Я узнаю, что по этому поводу может сказать Леон Тэрпин.

— Не стоит так уж рассчитывать, что Джорджа–Уолта запомнили, — сказал Сол. — Живой брат мог разобрать своего синтетического близнеца на части, выдав его за колонизаторское оборудование. Ведь каждый эмигрант что–то берет с собой, а некоторые даже по нескольку тонн.

— Зачем Джорджу–Уолту эмигрировать?

И почему, собственно, они закрыли свой спутник? Никто не мог найти этому разумное объяснение, хотя имелись разные мнения. Самое распространенное: Джордж–Уолт предвидели избрание Джима и поняли, что пора сматываться.

— Может, обезьяны о них позаботятся, — иронически заметил Сол. — Правда, увидев Джорджа–Уолта, синантропы могут принять их за злого духа и отправить обоих обратно, по кусочкам.

— Кто мог бы это выяснить? — вслух размышлял Джим.

— Ты имеешь в виду — что собираются делать Джордж–Уолт на той стороне — если они действительно там? Возможно, Тито Кравелли мог бы ответить на этот вопрос.

— Почему Тито? У него нет никаких связей среди синантропов.

— У него везде есть связи, — ответил Сол.

— Только не в этом случае, — возразил Джим. — Если Джордж–Уолт пересекли границу, они наверняка отправились туда, где их никто не найдет. Такова печальная правда, которую мы вынуждены признать. Если бы я был уверен, что они там, — задумчиво добавил он, — я бы умолял «ЗР», чтобы они закрыли скатлер. Чтобы Джордж–Уолт остались в чужом мире насовсем.

— Ты настолько их боишься?

— Иногда да, особенно поздно ночью, а также сейчас, когда слушаю тебя. — Он слегка отодвинулся от Сола. — Я полагал, что этот вопрос уже закрыт.

— Закрыт? Пока Джордж–Уолт остаются в живых? — рассмеялся Сол.

«Похоже, я все же не слишком сообразителен, — мрачно подумал Джим. — Мы должны были покончить с мутантами прямо на спутнике, когда они уже почти были у нас в руках. Вместо этого мы решили вернуться на Землю и выпить по чашечке горячего кофе, что в тот момент казалось не такой уж плохой идеей. Теперь же, по прошествии времени, становится очевидным, что мы поступили довольно опрометчиво».

— Черт возьми, Джим, — язвительно сказал Сол, — возможно, благодаря своей снисходительности ты завоевал их уважение.

Однако было ясно, что на самом деле он вовсе так не думает.

— Добрый совет хорош вовремя, — с горечью ответил Брискин. — Где ты был, когда я действительно в нем нуждался?

— Никто не ожидал, что Джордж–Уолт поступят столь радикально, закрыв «Золотые врата», — тихо сказал Сол. — То, что произошло тогда на спутнике, видимо, по–настоящему их потрясло.

К Джиму подошел Леон Тэрпин, радостно улыбаясь.

— Ну что ж, мистер Брискин, или как там вас, вот первая партия гибов. Исторический момент, не так ли? Снова чувствуете себя молодым? Скажите хоть что–нибудь или хотя бы улыбнитесь. Он всегда такой серьезный? — спросил Тэрпин у Сола.

— Джим часто уходит в себя, мистер Тэрпин, — объяснил Сол. — Вам придется к этому привыкнуть.

— Погодите, то ли еще будет, когда мы увеличим пропускную способность, — задыхаясь от возбуждения, проговорил Тэрпин. — Мои ребята работают над этим уже неделю. Сегодня ночью они собираются подключить новый источник энергии. Все уже спланировано и проверено десятки раз. К завтрашнему утру проход должен расшириться вдвое или втрое. Тогда мы сможем молниеносно перебрасывать эмигрантов на ту сторону. — Тэрпин махнул рукой.

— Вы подготовили все для того, чтобы принять их обратно, на случай, если на той стороне что–то пойдет не так? — спросил Джим.

— Скатлер будет выключен большую часть ночи, — сказал Тэрпин, — пока ребята не сделают свое дело. Естественно, пройти через него в это время никто не сможет. Но мы не ожидаем каких–либо проблем, по крайней мере пока.

Сол и Джим переглянулись.

— Президент Шварц одобрил наш план, — добавил Тэрпин. — Мы заключили контракт с Департаментом общественного благосостояния и действуем в соответствии с законом. Непрерывно держать скатлер открытым мы не обязаны.

«Да хранит Бог колонистов, если этой ночью что–то случится», — подумал Джим.

— Они знают о синантропах, — говорил Тэрпин. — Гомеогазеты постоянно пишут об обитателях чужого мира, от гибов ничего не скрывают. Как только этих людей вернули к жизни, им все подробно объяснили. Никто не заставлял их эмигрировать.

— У них был выбор — отправиться на ту сторону или обратно в хранилища, — сказал Джим. Об этом ему говорил Тито.

— Насколько мне известно, эти люди там по собственной воле, — мрачно проговорил Леон Тэрпин. — Риск, на который они идут…

«Ах ты вонючка», — мысленно выругался Джим.

Впереди была очень долгая ночь. По крайней мере, для него.

В одиннадцать вечера Тито Кравелли получил от одного из своих многочисленных осведомителей известие, не похожее ни на одно из предыдущих. Он даже не знал, смеяться ему или плакать, настолько оно было неожиданным.

Смешав себе в кухне виски с содовой, он погрузился в размышления. Информация дошла до него кружным путем. Все началось с исследовательской группы «ЗР», работавшей на другой стороне перед закрытием скатлера. Потом известие добралось до Бохеджана, который, естественно, передал его Кравелли. Может быть, это шутка? Тито чувствовал бы себя намного лучше, если бы оказался прав в своих предположениях. Однако сведения могли оказаться и вполне достоверными. И тогда…

Вернувшись в гостиную, Кравелли позвонил Джиму Брискину.

— Послушайте, — сказал он, даже не извинившись перед собеседником за то, что разбудил его столь поздно. — Возможно, эта информация вам пригодится. Джордж–Уолт сейчас у синантропов, в их поселении в Северной Европе. Полевые группы «ЗР» считают, что мутанты установили контакт с синантропами где–то в Северной Америке, и те переправили их через Атлантику.

— Так быстро? — удивился Джим. — Я думал, у них нет ничего лучше тех медленных кораблей.

— Не в этом дело. Синантропы доставили Джорджа–Уолта в свою столицу и поклоняются им, словно божеству.

Последовала пауза. Наконец Джим сказал:

— Как об этом узнали полевые группы «ЗР»?

— Ведя переговоры с североамериканскими синантропами. Ты сам знаешь, что обе стороны поддерживают постоянный контакт. Машины–переводчики болтают день и ночь. Синантропы просто ошеломлены. Разве мы сами не испугались слегка Джорджа–Уолта? Это не так уж странно, если подумать. Джордж–Уолт, отправляясь туда, наверняка предвидели подобную реакцию и как следует к ней подготовились.

— Еще одно пророчество Сола пошло прахом, — загадочно проговорил Джим. Вид у него был усталый. — Кравелли, это выше нашего понимания. И выше понимания Шварца. Если бы кто–то предложил закрыть…

— И оставить тех людей на другой стороне?

— Можно завтра утром забрать их обратно, а потом закрыть скатлер.

— Слишком много уже поднялось вокруг этого шума, — заметил Тито. — Столь массовое движение не остановить. Во всех хранилищах Департамента общественного благосостояния будят усыпленных, снабжают их всем необходимым и отправляют в Вашингтон…

— Я позвоню Шварцу, — решил Джим.

— Он вас не послушает. Он сочтет, что вы пытаетесь отобрать у него пальму первенства, которую он получил, сразу же начав действовать. Сейчас инициатива принадлежит вашему противнику, Джим. Его политическое будущее зависит от того, удастся ли ему как можно быстрее пропихнуть гибов на другую сторону. Налейте себе чего–нибудь покрепче, как я, и ложитесь спать. Поговорим завтра утром. Может, нам и удастся что–нибудь придумать. — Однако в глубине души он в этом сомневался.

— В таком случае я поговорю с Леоном Тэрпином, — заявил Брискин.

— Ха! Тэрпин и Шварц подписали через Розенфельда контракт. Вы не в состоянии предложить «ЗР» такой суммы — речь идет о миллиардах долларов. От «ЗР» требуется лишь постоянно накачивать скатлер энергией и держать его на ходу. И, как я понимаю, расширить проход, — добавил он. — Насколько мне известно, они работают над этим уже неделю. Вероятно, уже все сделали. А теперь я возвращаюсь к своему стакану виски. Когда выпью — приготовлю второй, а потом третий…

— Я знаю человека, который может все это остановить. Владелец скатлера. Я познакомился с ним во время полета над Атлантикой. Дариус Петель из Канзас–Сити.

— Да, он считает скатлер частью своего инвентаря. Но, черт побери, Джим! Вы уверены, что хотите закрыть скатлер и остановить эмиграцию? Подобный поступок означал бы вашу политическую смерть. Сол уже наверняка вам это объяснил.

— Да, — деревянным голосом ответил Джим. — Сол мне говорил.

— Не делайте ничего сегодня ночью.

— Мы в руках судьбы, — сказал Джим. — Мы ничего не можем сделать; мы столкнулись с чем–то, что превосходит наше разумение. Может быть, нам предстоит увидеть конец человечества.

— Humanum est errare[9], — подытожил Кравелли, втайне надеясь, что Брискин шутит. — Только не говорите так больше. Терпеть не могу пораженческие настроения наподобие тех, что чувствовались в вашей номинационной речи. Солу стоило бы дать вам за это приличного пинка.

— Я верю в то, во что верю, — сказал Джим.

В четыре часа утра подачу энергии в скатлер увеличили. Руководивший работой Дон Стэнли дал сигнал вновь включить машину, не работавшую шесть с половиной часов. Скрестив на счастье пальцы, Стэнли напряженно курил. Вскоре входной обруч начал испускать бледно–желтое свечение, по крайней мере вчетверо более яркое, чем прежде.

Стоявший рядом Баскольм Говард, пришедший взглянуть на включение скатлера, сказал:

— С ходу заработало. Никаких проблем.

— Ну и светится же он, — пробормотал Стэнли.

«Господи, а если мы перестарались с энергией? — думал он. — Если он перегреется и случится какое–нибудь замыкание?» Но инженеры заверили его, что поступающая в скатлер энергия остается на безопасном уровне. Он вынужден был им поверить.

— Устал? — спросил Говард.

— Чертовски! — раздраженно бросил Стэнли. — Я давно уже должен быть дома, в постели.

«Все мы должны, — подумал он. — Я буду счастлив, когда испытания закончатся и скатлер снова заработает».

Один из инженеров прошел через обруч и исчез на другой стороне. Стэнли бросил на пол окурок и раздавил его каблуком. «Сейчас узнаем правду, — подумал он. — Проиграли мы или добились успеха».

Через несколько минут инженер вернулся и позвал:

— Мистер Стэнли, не могли бы вы подойти сюда на минуту?

Стэнли двинулся на дрожащих ногах к трубе скатлера.

— Что там внутри?

— Проход теперь достаточно велик. В три с половиной, может, в четыре раза шире, чем раньше.

— Хорошо, теперь можно возвращаться домой, — сказал Стэнли, чувствуя, как спадает напряжение.

— Я хочу, чтобы вы туда заглянули, — сказал инженер.

— Зачем? — Стэнли не видел для этого никаких причин.

— Просто подойдите и посмотрите, — настаивал инженер. — Господи, да вы вообще сдвинетесь с места?

Стэнли заглянул в трубу.

Сквозь отверстие в ее стенке он не увидел ни поросшего травой луга и голубого неба, ни белых цветов и лениво кружащих над ними пчел. Не было и никаких следов человеческого присутствия. Куда–то исчезли тонны оборудования, перенесенного на другую сторону. Никаких палаток, цистерн, полевых кухонь. Вместо них Стэнли увидел болотистую местность, окутанную серым туманом. Откуда–то издали доносилось мрачное карканье птиц. В желтоватой илистой воде покачивались камыши. Неожиданно зашевелилась большая змея, прокладывая себе путь среди тростника. А где–то правее быстро спряталось в тени волосатых корней маленькое существо с голым хвостом.

В воздухе поднимался запах гнили, царила мертвая тишина.

Стэнли отступил назад в лабораторию.

— Это не то же самое место, — хрипло сказал он.

Инженер молча кивнул.

— Болото, — продолжал Стэнли. — Боже, это катастрофа! Немедленно верните подачу энергии на прежний уровень. Судя по всему, увеличивая ее, тех же самых результатов не получить.

Он снова заглянул в обруч — нет, ни за какие сокровища он не вошел бы внутрь.

— Кажется, я понимаю, — пробормотал он. — Нет одной параллельной Земли или параллельной вселенной, их несколько. Такое нам просто не приходило в голову. Больше мы не совершим подобной ошибки.

— Согласен, — кивнул инженер, тоже заглядывая внутрь.

— Думаете, восстановив прежний уровень энергии, мы сумеем снова соединиться с миром, в котором оставили тех людей?

— Попробуем.

— Придется, — решил Стэнли. — В противном случае нас обвинят во всех смертных грехах. Начинайте быстрее, будем работать до утра.

«Что я скажу старику Тэрпину? — думал он. — Ничего. Если удастся вернуть все обратно, забудем об этом, как будто ничего и не было».

— Неважно, кого станут обвинять, — сказал инженер. — Я думаю о тех людях, в особенности женщинах, оставшихся в том мире.

— Ничего с ними не случится! У них есть запасы. Они отправились туда, чтобы основать колонию, пусть этим и занимаются. Они сами захотели перейти на другую сторону и знали, чем рискуют. — Снова войдя в скатлер, он сказал дрожащим голосом: — И все же, что за адский пейзаж! Никаких шансов для колонизации. Ты хотел бы там жить, Хэл?

— Нет, мистер Стэнли, — ответил инженер. Поднявшись, он кивнул группе людей, стоявших у входного обруча: — Отключить подачу энергии!

Сияние вокруг кольца погасло. Стэнли вышел из трубы и встал рядом с Говардом.

— Теперь придется все разобрать и собрать снова так, как было с самого начала, — с горечью сказал он. — Что за невезение! И все–таки на переправку миллионов гибов потребуется двадцать лет. Президент Шварц на это не пойдет. Конец контракту, он автоматически станет недействительным.

«Подумать только, ради этого мы трудились шесть с половиной часов», — подумал он.

Неожиданно какая–то тень мелькнула у выхода из трубы скатлера, но тут же исчезла, так что Стэнли едва успел ее заметить.

— У кого есть лазерный пистолет? — спросил он.

— Дайте пистолет! — крикнул Говард, который тоже заметил пришельца. — Похоже, он шел следом за тобой и перебрался на нашу сторону, прежде чем мы отключили энергию.

— Это просто какое–то насекомое, — сказал Стэнли. — Какая–то болотная дрянь, ничего больше. Ради бога, пусть кто–нибудь ее застрелит! — крикнул он, оглядываясь по сторонам. Куда она полетела? Не в трубу, но куда–то сюда, в помещение.

— Мистер Стэнли, проход вовсе не закрылся, — громко проговорил инженер внутри трубы.

— Этого не может быть, — сказал Стэнли. — Мы отключили подачу энергии.

Он снова вбежал в трубу, заглянул в обруч и увидел все ту же болотистую местность. Инженер был прав.

— Мне приходит в голову лишь одно объяснение, — сказал инженер. — Проход, видимо, поддерживается за счет источника энергии с той стороны, поскольку скатлер сейчас отключен, это точно.

— Ты видел, как сюда только что проскочило нечто живое? — спросил Стэнли.

— Да, но я думал, что оно убежало обратно.

— Нет, оно все еще в лаборатории или где–то в здании «ЗР». За ним придут другие, поскольку этот чертов проход нам никак не перекрыть. Может, удастся его заблокировать, поставить какой–то барьер? Неважно из чего, главное, чтобы прочный.

— Сейчас попробуем, — послушно сказал инженер, поднимаясь на ноги.

«Какой источник энергии может существовать на той стороне? Среди этих мрачных, безлюдных болот… — размышлял Стэнли. — Как будто кто–то специально ждал подходящего момента…»

Когда он выбрался из трубы, Говард сказал:

— Оно все еще где–то здесь. Я его чувствую, но будь я проклят, если вижу. Оно как будто слилось с окружением. Понимаешь, о чем я?

Стэнли попытался вспомнить, когда ему в последний раз было так страшно. И вообще, случалось ли ему за всю свою жизнь на что–то реагировать подобным образом?

Один–единственный раз, вспомнил он. Много лет назад. Тогда он испытал точно такой же страх, увидев темную фигуру, проникающую в его мир извне. Стэнли было тогда восемнадцать лет, и это случилось во время его первого визита на спутник «Золотые врата».

Тогда он впервые увидел Джорджа–Уолта.

Поскольку проход закрыть не удавалось, Дон Стэнли решил, что стоит попытаться исследовать этот мрачный болотистый мир. Взяв на себя всю ответственность, он распорядился доставить в лабораторию наблюдательный спутник «Пчелиная матка» вместе со всем необходимым оборудованием. Прежде чем инженеры построили барьер, он успел переправить спутник на ту сторону и теперь смотрел, как тот поднимается в угрюмое зловещее небо.

Отчеты со спутника начали поступать почти сразу. Стэнли с Говардом просматривали их. Было полшестого утра — слишком рано, чтобы будить Тэрпина. «По крайней мере еще два часа нам придется разбираться самим», — подумал Стэнли.

Его вовсе не удивило, что планета, которую они видели, оказалась Землей. Но карты звездного неба с ночной стороны планеты содержали совершенно неожиданные данные. Вместе с Говардом они долго все проверяли и сравнивали, чтобы удостовериться, не произошла ли какая–то ошибка. К половине седьмого Стэнли уже был уверен, что нужно звонить на Лонг–Айленд и будить Леона Тэрпина, что он и сделал.

На сей раз спутник кружил по орбите Земли.

— Знаешь, что это означает? — сказал Стэнли Говарду.

— Это может быть та же самая параллельная Земля, на которую мы отправили наших колонистов, только мы видим ее на сто лет позже. — Говард содрогнулся. — Но что же с ними случилось? От них не осталось никаких следов. Ведь спутник регистрирует скопления огней на ночной стороне, в тех же местах, что и прежде.

— Хоть бы Тэрпин побыстрее сюда добрался, — вздохнул Стэнли.

Ответственность лежала на нем тяжким бременем, и ему очень хотелось от нее избавиться. Попытка колонизации не принесла никаких результатов. Стэнли, однако, отказывался верить фактам. «Это не может быть та же самая Земля, — мысленно повторял он. — Наверняка другая».

Между колонистами и синантропами явно произошел какой–то ужасный конфликт.

В семь пятнадцать появился Леон Тэрпин, чисто выбритый, аккуратно одетый и полностью владеющий собой.

— Ты уже отправил на ту сторону роботов–землекопов? — обратился он к Стэнли. Оба стояли перед частично возведенным бетонным барьером и смотрели на болота по другую его сторону.

— Зачем? — спросил Стэнли.

По лицу Тэрпина пробежала тень.

— Чтобы они нашли остатки нашего лагеря. Ведь это то же самое место. В пространстве не произошло никаких изменений. Именно здесь сто лет назад основали базу наши колонисты. Если покопаться достаточно глубоко, должны найтись всевозможные отходы. Распорядись, чтобы немедленно начали поиски.

Потребовалось всего два часа, чтобы откопать алюминиевую фляжку и изъеденное ржавчиной, покрытое слизью лазерное ружье американского производства. А потом…

Скелеты. В первом опознали скелет мужчины. Второй, поменьше, вероятно, принадлежал женщине.

Тэрпин дал команду роботам прекратить раскопки.

— Нет никаких сомнений, что здесь находился наш лагерь, — сказал он. — По крайней мере, мы это выяснили.

Остальные молча кивнули, не глядя друг на друга.

— Можно считать это огромной удачей, — продолжал Тэрпин. — Мы узнали, что посылать туда колонистов больше нельзя. Известно, что с ними случится. Они погибнут прямо в лагере, не имея возможности даже…

— Они погибли потому, что мы не переправили туда больше людей, — прервал его Стэнли. — Первая группа была слишком мала, чтобы противостоять синантропам — несомненно, именно синантропы ответственны за это побоище. Что еще могло случиться?

— Болезнь, — помолчав, сказал Говард. — Мы даже не подумали о необходимости изучить вирусы и простейших, что обязательно нужно было сделать. Мы чертовски торопились переправить людей на ту сторону.

— Если бы мы не прервали поток эмигрантов, — не уступал Стэнли, — синатропы не сумели бы их уничтожить. Только представьте себе колонистов, неожиданно отрезанных от нас, лишенных возможности вернуться. Мы их бросили… — Он помолчал. — Не надо было экспериментировать с источником энергии. В этом наша ошибка.

— Интересно, что мы найдем, — сказал Говард, — если восстановим прежний уровень энергии? — Он кивнул в сторону инженеров. — Через несколько часов она упадет до начального уровня. Предположим, что мы вернемся к начальным условиям. Мы снова будем иметь связь с нашим лагерем и, если потребуется, переправим людей обратно на нашу сторону. Всех до единого.

— Но остается одна проблема, — тихо сказал Стэнли. — Ведь проход в тот болотный мир никуда не делся. Значит, он либо самодостаточен, либо поддерживается каким–то источником энергии с той стороны… Мне кажется, что он существует там постоянно. Мы не можем восстановить прежнюю ситуацию. Мы никогда больше не увидим колонистов, и с этой мыслью придется свыкнуться. Мы вернем начальный уровень энергии, но не стоит ждать от этого чересчур многого. Я работал всю ночь, — повернулся он к Тэрпину. — Можно на несколько часов пойти домой? У меня глаза сами закрываются.

— Ты что, не хочешь быть здесь, когда… — начал Тэрпин.

— Вы не поняли, — сказал Стэнли. — Когда я проснусь через шесть, десять или пятнадцать часов, ничего не изменится. Мы будем смотреть на ту сторону, а тот мир будет таращиться на нас. Я скажу вам, что следовало бы сделать. Кто–то… должен пройти на ту сторону. И я имею в виду не еще одного примитивного робота–землекопа, но сообразительного человека, который найдет тамошний источник энергии и разобьет его на атомы или, по крайней мере, демонтирует. А потом, — добавил Стэнли, — хотя это представляется почти невозможным, кто–то должен выяснить, как на другой стороне узнали о нас.

— Говард утверждает, — помолчав, сказал Тэрпин, — что вскоре после увеличения подачи энергии какое–то живое существо перебралось из скатлера в лабораторию. Это правда?

Дон Стэнли тяжело вздохнул.

— Сейчас я думаю, что мне просто показалось. Я был слишком напуган тем, что увидел. Вероятно, именно тогда я понял, что мы потеряли колонистов навсегда. — Стэнли, пошатываясь, подошел к двери. — Увидимся через несколько часов, когда я немного высплюсь.

— Я тоже его видел… — начал Говард, но Стэнли уже закрыл за собой дверь.

«Мне плевать, что к нам перебралось, — подумал Стэнли. — Меня вовсе не интересует, что ты видел. Я сделал все, что мог, и в данной ситуации от меня уже ничего не зависит. Но ты, Тэрпин, лучше займись делом, — думал он. — Работы еще очень много. Все то, что сделал я: отключение дополнительной энергии, возведение барьера, запуск спутника, раскопки, — все это лишь позволило понять, что нас ждет. Я хотел бы заснуть навеки, никогда больше не просыпаться и не видеть этого кошмара».

Но он знал, что это невозможно и что он не единственный, кому придется проснуться и посмотреть правде в глаза. Президенту Шварцу, пытающемуся искусными политическими маневрами выбить из седла Джима Брискина, действуя против него его же оружием… Да и Брискину тоже, поскольку это от него исходила идея колонизации. Шварц, несомненно, постарается переложить ответственность за случившееся на плечи кандидата.

Поднявшись на поверхность, Стэнли вышел из широких входных дверей здания «ЗР» и зашагал через оживленный центр Вашингтона, полный людей, хопперов и реактивных такси. В знакомой обстановке Дон почувствовал себя лучше. По крайней мере, этот мир не был уничтожен — он оставался прежним.

Он поискал глазами такси, которое отвезло бы его домой.

Вдали, за углом административного здания «ЗР», поспешно скрылась чья–то фигура.

«Кто это? — спросил себя Дон Стэнли. Он остановился, забыв о такси. — Я откуда–то знаю его, и он мне не нравится. Некто, напоминающий мне о вещах слишком жутких, чтобы о них помнить. О темной стороне моей жизни, которую я преднамеренно стер в памяти, — подумал он. — Болото. Этот человек вызвал у меня мысль о болоте и каких–то уродливых растениях, дегенерировавших организмах, ползающих при свете бледного солнца. Где я видел нечто подобное? Неужели всего несколько минут назад, в лаборатории «ЗР»?»

Он чувствовал себя совершенно сбитым с толку. Стоя посреди улицы и не обращая внимания на прохожих, он с силой тер лоб, пытаясь хоть что–то вспомнить. Конечно, крадущейся фигурой был Джордж–Уолт. Но разве он, а вернее, они не закрыли спутник «Золотые врата», а потом исчезли? Стэнли слышал об этом по телевидению и читал в гомеогазетах. Он был в этом убежден.

«Значит, Джордж–Уолт вернулись, — догадался Стэнли. — Неважно откуда».

Ошеломленный, он озирался в поисках такси.

13

У себя на кухне Джим Брискин завтракал и читал утреннюю гомеогазету, в которой, подобно минорной мелодии в героической фуге, вдруг обнаружилась одна подробность, почти затерявшаяся среди отчетов о переселении мужчин и женщин на альтернативную Землю.

Первой парой, отправившейся на другую сторону, были Арт и Рэчел Чаффи — цветные. Вторая пара, Стюарт и миссис Хэдли, были белыми. Известие об этом вернуло Брискину хорошее настроение и позволило несколько расслабиться. «Сол тоже был бы рад, — подумал Джим. — Надо ему об этом напомнить, когда увидимся сегодня».

Президент Шварц упустил из виду этот мелкий факт, а ведь он мог выступить со специальным обращением, вручить красивые пластиковые ключи от другого мира молодоженам и дать понять, что они — символ новой эры в межрасовых отношениях… начало которой, естественно, положила Консервативно–демократическая партия США. Кто–то из советников Шварца явно оплошал и должен быть уволен.

Брискин включил телевизор, желая узнать последние новости. Удалось ли инженерам «ЗР» увеличить уровень энергии, а если да, то расширился ли проход, как ожидалось? Теперь еще больше эмигрантов присоединятся к Чаффи и Хэдли. Интересно, думал Брискин, сообразили ли уже синантропы… Наступил ли уже исторический Augenblick[10], как говорят немцы, — пока он спал?

На экране возникла странная картина. Она имела знакомую зернистую фактуру, поскольку передавалась со спутника. Звук тоже был сильно искажен. Естественно, картинка должна была проясниться по мере того, как спутник приближался к Земле — если только он не двигался в противоположном направлении. Что вообще происходит? И что это за непонятная программа? Брискин склонился над телевизором, вслушиваясь в неразборчивые звуки.

Внезапно изображение стало четким, и на экране появилась голова — общая голова мутантов Джорджа–Уолта. Голова открыла рот и заговорила:

— Теперь король — я. В моем распоряжении армия тех, кого вы называете полулюдьми, но на самом деле именно они — как вам вскоре предстоит узнать, причем не от меня — законные жители этого мира и любой другой альтернативной Земли, параллельной нашей. Вы бы удивились, узнав, какие научные открытия в течение многих столетий совершила раса синантропов, которых я называю так лишь затем, чтобы как–то их обозначить. Они могут, к примеру, искривлять время и пространство в соответствии со своими потребностями. Они открыли источники энергии, неизвестные вам, гомо сапиенс. Как раз сейчас на «Золотых вратах» находится самый мудрый и самый благородный из философов этого великого народа. Минуту.

Голова Джорджа–Уолта исчезла с экрана.

— Боже милостивый, — прошептал Джим Брискин. Он сидел, уставившись в телевизор, и был не в силах оторвать от него взгляда. «Джордж–Уолт вернулись безумцами, — размышлял Джим. — Только этого нам и не хватало — сумасшедших Джорджа–Уолта, кружащих вокруг Земли на своем спутнике. Вот теперь у нас действительно проблемы».

Зазвонил видеофон. Брискин машинально снял трубку.

— Перезвоните позже, — буркнул он. — Я занят.

— Не вешайте трубку, — послышался возбужденный голос Тито Кравелли. — Я вижу, у вас включен телевизор. Полюбуйтесь на этого мудреца–синантропа, они повторяют его выступление все утро, примерно с восьми по восточному времени. Бьюсь об заклад, ничего подобного вы еще не видели. Потом перезвоните мне.

Тито повесил трубку. Джим Брискин повернулся к телевизору.

— Я могу проходить сквозь дерево… — хвастался кто–то, но это уже не был голос Джорджа–Уолта. Слова эти произносил синантроп, находившийся на спутнике «Золотые врата».

«Итак, Джордж–Уолт, теперь вы стали политиками, в самом широком смысле этого слова, — подумал Брискин. — А мы еще думали, будто оказались в затруднительном положении…»

— Я не только могу проходить сквозь дерево, — говорил старый седоволосый синантроп с массивными надбровными дугами и скошенным подбородком; его английский был достаточно хорош, хотя и несколько неразборчив. — Я могу также становиться невидимым. Бог Ветра наполняет меня силой, где бы я ни находился. Он наполняет паруса жизни своим волшебным дыханием, способным на все, что угодно. Бедные слабые гомо сапиенс! Как вы могли подумать, что вам удастся захватить наш мир в присутствии Бога Ветра!

«Богом Ветра они наверняка называют Джорджа–Уолта, — запоздало догадался Брискин, ощутив легкую тошноту. — Никогда бы не подумал, что мутанты на такое способны. Посмотрим, как президент Шварц справится с Богом Ветра, кружащим над нашими головами на своем спутнике, и миллионами первобытных людей, пытающимися до нас добраться. Дариус Петель может получить назад свой скатлер. Самое время избавиться от этой адской машины. Но каким образом сей философ попал в наш мир? Неужели никто из «ЗР» не заметил, как он пересек границу? — думал Джим. — Видимо, они открыли собственный проход, — решил он. — Либо старый синантроп говорит правду — он просто умеет становиться невидимым. Это ужасно — проснуться и услышать подобные новости. Кто–то сейчас по–настоящему лишился шанса выиграть выборы — Билл Шварц или я. Все зависит от того, кого напуганный электорат обвинит в нынешнем положении дел».

Брискин вернулся в кухню, к уже успевшему остыть завтраку. Механически жуя, он размышлял над тем, каковы шансы сбить «Золотые врата». Несомненно, именно таким должен был стать следующий шаг президента Шварца. Точное положение спутника можно определить в любой момент, его координаты публиковались — по крайней мере, до недавнего времени — на развлекательных страницах всех гомеогазет.

«Чего я сейчас боюсь, так это выглянуть в окно и увидеть марширующих по улице синантропов», — думал Джим.

Он решил пока не рисковать и в окно не выглядывать. Постарался сосредоточиться на завтраке, полностью, впрочем, утратившем вкус. Но это хотя бы помогло ему восстановить чувство реальности.

Отвернувшись от телевизора, Сол Хайм обратился к жене:

— Свяжись с Джимом Брискином. Нет, погоди, лучше позвони Биллу Шварцу в Белый дом, я сам с ним поговорю. Ситуация чрезвычайная, даже слепому это видно, и верность какой–либо партии ничего теперь не значит. Можно ею подтереться. Скажи, когда Билл Шварц будет на линии.

Он снова повернулся к телевизору.

— Я не только могу проходить сквозь дерево и ступать по воде, — говорил старый синантроп. — Я также могу уничтожать время.

«Господи, — думал Сол. — Они обладают способностями, о которых мы даже мечтать не могли. Они на многие столетия опережают нас. Кто в нашем мире может уничтожать время? Никто!»

Он громко застонал.

— Я не могу связаться с президентом Шварцем, — возбужденно сказала Пэт. — Линия перегружена.

— Естественно, — прервал жену Сол. — Власти прекрасно знают, что это означает. Связаться со Шварцем невозможно. Президенту придется выступить по телевидению и лично сообщить гражданам, что между нами и первобытными людьми идет война. Или эту дрянь передают по всем каналам?

Он со злостью нажимал на кнопки пульта. На каждом канале появлялась та же самая картина. Спутник занял все доступные линии связи. Хайм, впрочем, нисколько не удивился.

«Я должен был это предвидеть, — горько подумал он. — Еще немного, и они начнут появляться на экранах видеофонов!»

— А теперь самое главное, — говорил с телеэкрана седовласый синантроп. — Я владею могущественной магией. Я могу заставить звезды падать с небесного свода, ослепляя моих врагов. Что вы на это скажете, слабые гомо сапиенс? Жаль, что вы об этом не подумали, прежде чем вторгнуться в наш мир. Facilis descensus averno[11]. Как видите, благодаря моим чудесным способностям, неведомым вашей убогой расе, я могу говорить даже по–немецки…

— По–латыни, — буркнул Сол. — Это латынь, придурок! Значит, ты все же не всеведущ. Убирайся из телевизора, и пусть президент Шварц объявит военное положение.

Изображение, однако, не исчезало.

— Похоже, карьере Джима пришел конец, — сказала стоявшая рядом Пэт.

— Я же тебе сказал: политика не имеет теперь никакого значения. — Он сурово посмотрел на жену. — Чтобы с ними справиться, мы должны начать думать совершенно по–другому. Я заметил кое–что интересное. Джордж–Уолт говорили нам: «Вы, гомо сапиенс». Значит ли это, что они не причисляют себя к таковым? Этакие новообращенные синантропы. Как будто это религия. Мне нужно с кем–нибудь посоветоваться, помимо тебя. С кем–то, кто смог бы ответить на несколько вопросов.

— Как насчет… — начала Пэт.

— Погоди. — Он повернулся к экрану телевизора, где опять появились Джордж–Уолт. — Они выглядят старше, — сказал Сол. — Не помню, кто из них искусственный, кажется, тот, что справа. Тому, который настоящий, пришлось немало потрудиться, чтобы отремонтировать своего близнеца после того, как мы разорвали его на куски, — усмехнулся он. — Тогда они были почти у нас в руках. Час нашего торжества. — Он снова помрачнел. — Жаль, что теперь все иначе.

— Знаешь, кому надо позвонить? Тито Кравелли. Он сумеет разобраться, что к чему.

— Пожалуй, — с отсутствующим видом кивнул Хайм. — Дай аппарат, я позвоню Тито. Впрочем, не трудись, сам подойду, — сказал он, вставая.

У видеофона он неожиданно остановился и повернулся к жене:

— Да, я уверен, это тот, что справа. Могу побиться об заклад, что сейчас каждый, включая Верна Энджела и всю его банду чистовиков, отдали бы все, чтобы вернуться хотя бы на месяц назад. К так называемой расовой проблеме. Вот кому я должен позвонить — Верну Энджелу. Знаешь, что хочется ему сказать? «Придурок, разве за это ты боролся? Цвет кожи, смешно! Почему не цвет глаз? Жаль, что никто об этом не подумал. Что ж, Верн, теперь ты отправишься на другую сторону и отдашь жизнь во имя сохранения чистоты одного определенного цвета глаз. Удачи!»

Он снял трубку видеофона и набрал номер.

— Какого цвета глаза у синантропов? — спросила Пэт.

— Господи, откуда мне знать? — ответил Сол, бросив взгляд на жену.

— Просто мне никогда раньше в голову не приходило задуматься об этом.

— Тито? — сказал Сол, когда экран засветился. — Вытащи нас из этой трясины. Выясни, в каком месте синантропы проникают в наш мир, и заткни эту дыру. Потом подумаем, как сбить «Золотые врата». Согласен? Ну же, скажи что–нибудь, Тито.

— Я знаю, как они проникают, — лаконично ответил Тито.

— Ты была права, он все знает, — повернулся Сол к жене. — В таком случае что мы станем делать и как… — снова обратился он к Тито.

— Заключим с ними договор, — сухо прервал его Кравелли.

— Что? — переспросил Сол, уставившись на экран. — Не верю.

— И нам повезет, если у нас это получится, — добавил Тито. — Есть кое–что, о чем ты не знаешь, Сол. Синантропы атакуют нас из отстоящего на сто лет будущего. У Джорджа–Уолта было в распоряжении целое столетие, чтобы с ними поработать, заполнить пробелы в их культуре, обучить всем технологиям, какие только они в состоянии постичь… А сто лет — это очень много. Не спрашивай, откуда у меня эта информация, просто поверь на слово. Проход, которым они пользуются, находится в «ЗР», но мы не можем его закрыть. Они поддерживают его с помощью собственного источника энергии. Подобная возможность не пришла в голову никому из «ЗР».

— О каком договоре идет речь?

— Еще не знаю. В ближайшее время я встречаюсь с Джимом Брискином. Мы попытаемся подумать о том, что можно им предложить, а вернее, что мы могли бы предложить Джорджу–Уолту, ибо именно с ними мы будем вести переговоры. Насколько я могу понять, синантропам пока незачем начинать экспансию в наш мир, они даже свой еще не заполнили. У них нет проблем с перенаселением. Зато наверняка есть нечто такое, что им куда нужнее, чем жизненное пространство. Но наши люди будут сражаться до последнего, пока не останется ничего, кроме выжженной земли, — это мы вполне можем им пообещать. Для начала.

— Нет, мы заключим с ними договор, — повернулся Сол к Патриции. — Другого выхода нет.

— Я слышала, хотя предпочла бы не слышать, — язвительно произнесла она.

— Разве это уже не кое–что? Наши предки не заключали никаких договоров, просто вырезали синантропов под корень.

— Но сейчас у них есть Джордж–Уолт, — напомнила Патриция.

Хайм кивнул. Это несомненно меняло дело. Однако у него было неприятное предчувствие, что Тито ошибался насчет технологий, которые Джордж–Уолт передали синантропам. Интуиция подсказывала ему, что это синантропы обучали Джорджа–Уолта, а не он их.

— Мы можем предложить им Британскую энциклопедию в переводе на их язык, — с легкой иронией сказал Брискин.

«Если у них вообще есть письменность, — подумал он. — И если Джордж–Уолт еще не успели ее дать».

— Впрочем, Джордж–Уолт, наверное, уже снабдили их всем необходимым. — Он повернулся к Тито Кравелли, с мрачным видом сидевшему в другом конце комнаты. — Думаю, в течение последующего столетия Джордж–Уолт так и будут сновать туда и обратно.

Он вполне мог себе такое представить, и оптимизма это ему отнюдь не прибавляло.

— Кого же просить о помощи? — размышлял вслух Сол Хайм.

— Позвони Господу Богу, — сказала Пэт, сочувственно погладив мужа по руке.

— Не надо, — отстранил ее Сол. — Меня это отвлекает. Должен же быть кто–то, к кому мы могли бы обратиться!

В этот момент зазвонил видеофон, и Тито Кравелли встал, чтобы подойти. Через несколько минут он вернулся.

— Я только что говорил со своим информатором в «ЗР». Пока мы тут сидим и бессмысленно бормочем проклятия, синантропы толпами движутся через проход.

Все посмотрели на детектива.

— Да, это правда, — сказал Тито. — Они уже захватили здание «ЗР», а в эту минуту начинают выходить на улицы Вашингтона. Леон Тэрпин все еще совещается с президентом Шварцем, но пока что… — Он пожал плечами. — Инженеры построили бетонный барьер перед проходом, но синантропы просто перенесли проход чуть дальше и продолжают беспрепятственно проникать на нашу сторону. Бохеджан, мой информатор, — добавил он, — сейчас покидает здание «ЗР»; объявлена эвакуация.

— Господи! — простонал Сол. — Боже милостивый!

— Знаешь с кем, на мой взгляд, стоило бы поговорить? — вмешалась Пэт. — С Биллом Смитом.

— Кто это? — резко спросил Кравелли. — Ах да, синантроп. Тот антрополог, Диллингсворт, держит его у себя. И что этот Билл Смит может нам сказать?

— Возможно, он знает, чего им недостает, — ответила Патриция. — Может быть, например, они уже много веков пытаются найти способ путешествовать в космосе. Тогда мы могли бы дать им маленький ракетный двигатель. А может, они понятия не имеют, что такое музыка. Только представь, что это значит. Мы начали бы с того, что подарили бы им какие–то инструменты, например губную гармонику, или арфу, или электрогитару…

— Да, — кисло согласился Кравелли. — Но, полагаю, Джордж–Уолт давно уже это сделали. Вон как тот синантроп шпарит по–латыни. Я даже и представить не мог, сколь многого достигли Джордж–Уолт, пока сам не услышал… Именно тогда я понял, что мы проиграли, — и мне не стыдно в этом признаться.

— И ты решил просить их о договоре, — вполголоса сказал Сол Хайм.

— Да, — признался Кравелли. — Придется нам как–то с ними договариваться. А разве тебя не поверг в ужас синантроп, говорящий по–латыни?

— Я поняла, — сказала Пэт. — Тот синантроп, тот старый седой философ, как его называют, — он просто мутант. Более развитый интеллектуально экземпляр, с более крупной черепной коробкой, особенно в лобной области. Единственный в своем роде. Джордж–Уолт пытаются пустить нам пыль в глаза.

— Но синантропы толпами идут через проход, — холодно напомнил Кравелли. — Неважно, говорят они по–латыни или нет. Если Леон Тэрпин объявил об эвакуации «ЗР» — значит, ситуация по–настоящему критическая.

— Погодите! — торжествующе воскликнула Пэт. — Кажется, мне пришла в голову гениальная идея! Послушайте! Давайте отдадим им Смитсоновский музей, а они взамен покинут наш мир. Что скажете?

— Смитсоновский институт[12], — поправил Кравелли.

— А если этого окажется недостаточно, — возбужденно продолжала Пэт, — добавим еще Библиотеку Конгресса. Думаю, у них хватит ума принять наше предложение!

— Возможно, ты права, — сказал Сол, глядя на собственные колени. — Только представь, что они в итоге приобретут. Все собранные и систематизированные знания о нашей культуре. Это во сто крат больше, чем могут дать им Джордж–Уолт. Мудрость четырех тысячелетий! Если бы мне кто–то предложил подобное, я бы согласился без колебаний.

Последовала пауза, после чего заговорил Тито Кравелли.

— Мы кое о чем забываем. У нас нет права делать официальные предложения синантропам. Никто из нас не входит в правительство. Если бы ты уже выиграл выборы, Джим…

— Обратимся к Шварцу, — предложил Сол.

— Нам так и придется сделать, — согласилась Пэт. — Нужно лично отправиться в Белый дом, поскольку телефонные линии заняты. С кем из нас Шварц захотел бы встретиться? Если вообще захотел бы?

— Только с Джимом, — сказал Сол.

— Хорошо, я пойду, — пожав плечами, согласился Брискин. — Это лучше, чем сидеть и болтать впустую.

Все усилия казались сейчас тщетными, но нужно было действовать.

— К кому вы собираетесь обратиться с нашим предложением? — спросил Кравелли. — К Биллу Смиту?

— Нет, — ответил Джим. — К тому седоволосому философу, который сейчас на спутнике. Он явно один из тех, кто обладает властью.

— Джорджу–Уолту не понравится то, что они услышат, — заметил Кравелли. — Вам придется говорить быстро, чтобы они не успели заткнуть вам рот.

— Знаю, — кивнул Джим. Поднявшись, он направился к двери. — Позвоню вам из Вашингтона и расскажу, как все прошло.

Выходя, Брискин услышал голос Сола:

— Все–таки мне кажется, что нам стоит тайком от синантропов забрать «Дух Сент–Луиса»[13]. Они и не заметят, что он исчез, — что они знают об авиации?

— И самолет братьев Райт тоже, — добавила Пэт, когда Джим начал закрывать за собой дверь.

Остановившись за порогом, Брискин услышал ее голос:

— Думаете, ему удастся добраться до президента?

— У него нет шансов, — оценил Сол. — Но что еще мы могли придумать за столь короткое время?

— Он доберется до Шварца, — уверенно возразил Кравелли. — Наверняка.

— Знаете, что мы еще можем им предложить? — заметила Пэт. — Памятник Вашингтону.

— А что, черт побери, синантропам с ним делать? — спросил Сол.

Джим закрыл за собой дверь и пошел к лифту, расположенному в конце коридора. Никто из них не изъявил желания пойти вместе со мной, с горечью подумал он. Впрочем, они все равно ничего не смогли бы доказать Шварцу. Еще неизвестно, что у меня получится. И даже если Шварц согласится с их идеей, что дальше? Каковы шансы, что удастся заключить сделку с синантропом–философом в присутствии Джорджа–Уолта?

«И все–таки я попытаюсь, — решил Брискин. — Ибо в противном случае неизбежна гибель наших колонистов. А ведь именно их жизни мы пытаемся спасти. К тому же никто из нас не собирается истреблять синантропов, это было бы слишком похоже на то, что случилось в древности. Мы снова вернулись бы в пещерный век, опустившись до их уровня. Но тогда какая разница, кто победит?»

Четыре часа спустя Джим Брискин позвонил из телефонной будки в центре Вашингтона. Он чувствовал себя смертельно усталым и подавленным, но первый барьер был преодолен.

— Значит, идея ему понравилась? — расспрашивал Тито Кравелли.

— Шварц в отчаянии хватается за любую соломинку, — сказал Джим. — А их не так много. В Вашингтоне уже готовы к тому, чтобы сбить спутник «Золотые врата». И они это сделают, если не удастся моя попытка провести переговоры и поссорить синантропов с Джорджем–Уолтом.

— Если мы собьем спутник, — ответил Кравелли, — нам придется сражаться до последней капли крови. Либо их раса, либо наша будет вырезана под корень. А этого мы в нынешнее время не можем себе позволить. Учитывая оружие, которым мы располагаем, и тем, какое могут иметь они…

— Шварц все понимает и трезво оценивает ситуацию. Однако он не может сидеть сложа руки, когда синантропы толпой движутся на нашу сторону. Мы идем по лезвию бритвы. Не в наших интересах ввязываться в войну с применением водородных бомб, но и сдаваться мы тоже не собираемся. Шварц велел договариваться насчет Смитсоновского института, но Библиотеку Конгресса удерживать до тех пор, пока это будет возможно. Ее мы отдадим только в крайнем случае. Я склоняюсь к его мнению. Короче, меня посылают на спутник, в качестве переговорщика, — добавил он.

— Почему тебя? А Госдепартамент? У них что, никого не нашлось?

— Я сам попросил.

— Ты сумасшедший. Ведь Джордж–Уолт тебя ненавидят.

— Да, — согласился Джим. — Но мне кажется, я знаю, как поступить. У меня есть идея, как поколебать отношения между Джорджем–Уолтом и синантропами. Во всяком случае, попробовать стоит.

— Только не говори мне, что это за идея, — сказал Кравелли. — Подробности объяснишь, если она сработает. Если нет — то я и слышать о ней не хочу.

Джим напряженно улыбнулся.

— А ты человек жесткий, можешь оказаться чересчур безжалостным для генерального прокурора. Нужно будет еще раз обдумать твою кандидатуру.

— Все уже решено, — ответил Кравелли. — И отказаться ты не можешь. Удачи.

Он повесил трубку.

Джим Брискин вышел из телефонной будки и направился к стоявшему поблизости хопперу.

— Отвези меня на «Золотые врата», — сказал он, открывая дверцу и садясь.

— «Золотые врата» закрыты, — ответил водитель. — Там нет больше девушек, сидит только какой–то придурок, который болтает, будто он властелин мира и тому подобную чушь. — Он повернулся к Джиму: — Но я знаю одно симпатичное местечко на северо–западе, куда я мог бы вас…

— Отвези меня на спутник! — раздраженно повторил Джим. — Просто лети туда, а уж что там делать, оставь решать мне.

— Вы, цветные, — пробормотал водитель, поднимая хоппер в воздух, — такие обидчивые. Ладно, приятель, полетели. Но ты будешь разочарован, когда там окажешься.

Ничего не ответив, Джим откинулся на спинку сиденья.

На посадочной площадке спутника Джима лично встретили Джордж–Уолт, протягивая руку.

— Это Джордж, — сказала голова, пока Джим обменивался с кем–то из них рукопожатиями. — Я знал, что они пойдут на переговоры, но не ожидал увидеть тебя, Брискин.

— Это Уолт, — воинственно заявила голова. — У меня нет никакого желания вести с тобой дела, Брискин. Возвращайся и скажи им…

Оба брата явно сражались за право воспользоваться ртом.

— Какая разница, кого они послали? — Это сказал, несомненно, Джордж. — Идем в кабинет, Брискин, там будет удобнее. У меня такое ощущение, что дело может затянуться.

Просто не верилось, насколько постарели Джордж–Уолт. Мутанты выглядели сморщенными и хрупкими, двигались медленно, словно опасаясь упасть. Джим попытался найти объяснение этому факту и внезапно понял: Джордж–Уолт стали «джерри». С тех пор как он видел их в последний раз, для них прошло сто лет. Интересно, сколько они еще протянут, подумал Джим. Наверняка не слишком долго. Однако их разум ничуть не пострадал. Джим все еще ощущал исходившую от них энергию, и вид их все так же внушал ужас, как и прежде.

В кабинете Джорджа–Уолта сидел громадный седой синантроп. Он внимательно и подозрительно посмотрел на вошедшего Брискина.

«Да, с этим экземпляром нелегко будет договориться», — подумал Джим. Морда синантропа с массивными челюстями и скошенным лбом выражала явное недоверие.

— Наконец–то мы добились от них, чего хотели, — обратились Джордж–Уолт к синантропу. — Этот человек, которого зовут Брискин, может подтвердить мои слова.

Оба глаза мутантов сверкали.

— Что вы нам дадите, если мы уйдем из вашего мира? — хриплым голосом спросил синантроп.

— То, что нам дороже всего, — ответил Джим. — Нашу величайшую драгоценность.

Синантроп и Джордж–Уолт пристально смотрели на него.

— Смитсоновский институт в Вашингтоне, — сказал Джим.

— Погоди! Нам это неинтересно! — одновременно воскликнули оба брата. — Этого недостаточно, даже нечего обсуждать. Нам нужна экономическая и политическая власть над Северной Америкой — иначе вторжение продолжится. Кому нужен этот Смитсоновский институт? Это всего лишь музей. Кому нужен музей? Даже смешно! — Их глаза горели бешенством.

Однако синантроп медленно и с достоинством ответил:

— Я читаю мысли мистера Брискина, и они весьма интересны. Прошу тишины. Бог Ветра, нет никакого сомнения в том, что твое мнение необычайно ценно, но решение принимаю я.

— Разговор окончен. Я уже достаточно услышал, — одновременно сказали Джордж–Уолт. — Возвращайся на Землю, Брискин, ты здесь не нужен. Говорить больше не о чем.

— Глубоко в твоей голове сидит мысль, — повернулся синантроп к Джиму, — что в крайнем случае вы готовы отдать и Библиотеку Конгресса. Я подумаю и над этой возможностью.

— Библиотеку мы предпочли бы оставить себе, — сказал Джим. — Но если не будет иного выхода — отдадим и ее, — обреченно добавил он.

— До свидания, Брискин, — заявили Джордж–Уолт. — Всего хорошего. Ты явно пытаешься о чем–то договориться без меня и моего брата, но мы этого не позволим. — Голова кивнула и добавила: — Согласен. Ты зря теряешь время, Брискин. — Джордж–Уолт протянули одну из своих четырех рук. — До следующего раза.

— До следующего раза, — повторил Джим, пожимая руку.

Глубоко вздохнув, он дернул изо всех сил. Рука оторвалась от искусственного тела, оставшись в руке Брискина.

— Бог Ветра, — ошеломленно проговорил синантроп, — мне странно видеть, что твоя рука отделяется от тела!

— Это никакой не Бог Ветра, — сказал Брискин. — Тебя ввели в заблуждение. Мы тоже долго не знали, что имеем дело с обычным человеком, который обладает дополнительным искусственным телом.

Он показал на провода, торчавшие из плеча Джорджа–Уолта.

— Ты имеешь в виду гомо сапиенс? — спросил сбитый с толку синантроп. — Он такой же, как ты?

Судя по выражению его глаз, он начал что–то понимать.

— Он не только не Бог Ветра, — продолжал Джим. — Он в течение десятков лет был владельцем… я содрогаюсь при одной мысли о том, что мне придется это произнести.

— Скажи!

— Назовем это… домом удовольствий. Он — бизнесмен, не более того.

— Нет ничего более отвратительного для моего народа, — обратился синантроп к Джорджу–Уолту, — чем подобный обман. Ты клялся нам, что ты Бог Ветра. Твоя необычная внешность якобы подтверждала то, о чем говорилось в мифах. — Его дыхание стало тяжелым и прерывистым.

— Необычная? — переспросил Джордж–Уолт. — Ты, наверное, хотел сказать — единственная в своем роде? Уверяю тебя, ни в одном из параллельных миров, а только богу известно, сколько их, ты не найдешь никого подобного мне… вернее, нам, — быстро поправился он. — Подумай о «Золотых вратах» — что, по–твоему, удерживает их в небе? Ветер, естественно, как же иначе они могли бы висеть в пустоте? И ветром этим повелеваю я, как я тебе и говорил. Иначе бы спутник…

— Я мог бы тебя уничтожить, — сказал старый синантроп, на которого аргументы Джорджа–Уолта явно не произвели особого впечатления. — Но, честно говоря, я слишком разочарован, чтобы забивать себе этим голову. Мне стало ясно, а вскоре это поймет и мой народ, что вы, гомо сапиенс, крайне вероломны и вас лучше всего избегать. Это правда? — обратился он к Джиму.

— Да, мы этим славимся, — согласился Джим.

— И именно эта черта позволила вам одержать верх над нашими предками в этом мире?

— Ты совершенно прав, — сказал Джим. — И будь у нас хоть малейшая возможность, мы сделали бы это еще раз.

— Вероятно, вы не отдали бы нам честно тот музей, названия которого я уже и не помню, — огорчился синантроп. — Похоже, с вами невозможно вести дела, гомо сапиенс, — вы отъявленные лжецы. В такой ситуации ни один наш договор не может оставаться в силе. У нас даже нет названия для подобного поведения.

— Ничего удивительного, что нам без особых проблем удалось вас истребить, — сказал Джим.

— В связи с вашей склонностью к обману, — продолжал синантроп, — я не вижу больше никаких причин оставаться здесь. Чем дольше я тут нахожусь, тем хуже для меня. Жалею о том, что встретился с вами, — мой народ по такой же точно причине уже пострадал. Одним богам известно, что стало бы с нами, будь мы настолько наивными, чтобы остаться. — С несчастным видом седой синантроп повернулся и пошел прочь от Джима Брискина и Джорджа–Уолта. — Для нашего народа неестественны столь пагубные взаимоотношения с кем бы то ни было.

А потом он исчез — как и не было. Даже Джордж–Уолт был застигнут врасплох, судя по озадаченному морганию обоими глазами. Синантроп с помощью своей так называемой магии вернулся в родной мир.

— Неплохо, — помолчав, проговорил Джордж–Уолт. — Ты отлично все провернул, Брискин. Не ожидал, что сто лет труда пойдут псу под хвост. Отдай мне мою руку, и покончим с этим. Я уже слишком стар для подобных игр. — Голова добавила: — Возможно, ты и прав. Джим Брискин — профессиональный политик, в этом ему не откажешь. Он намного проворнее и умнее нас, и то, что здесь произошло, — лучшее тому доказательство.

— Честность обычно побеждает, — сказал Джим.

— Чушь, которую ты впаривал этому полузверю, ты называешь честностью? Никогда не слышал столь извращенного… — Джордж–Уолт не договорил. — Как и все остальное. Я все же доверял тебе, Брискин. Мне никогда бы не пришло в голову, что ты прибегнешь к подобным средствам, чтобы добиться цели. Твоя честность — всего лишь миф! Вероятно, сочиненный руководителем твоей кампании.

— А ты и в самом деле Бог Ветра?

— В общем, да. Каждый из нас для них бог… с точки зрения эволюции в широком смысле этого слова.

— Признайся, это ты помог им сбить наблюдательный спутник, — не уступал Джим.

— Да, — кивнул Джордж–Уолт. — С помощью магии.

— Имеешь в виду самонаводящийся снаряд «земля — воздух»? Магия, как же. — Джим посмотрел на часы. — Я должен возвратиться на Землю и выступить с важной речью. Не будешь столь любезен проводить меня до хоппера?

— Нет, — сухо ответил Джордж–Уолт. — Я занят, мне нужно приделать обратно руку. К тому же я чувствую себя злым и усталым. Я намерен начать разоблачающие тебя круглосуточные передачи на всех частотах, как только снова удастся запустить передатчик. Не могу дождаться, когда ты проиграешь на ноябрьских выборах, Брискин. Это единственное, на что я еще рассчитываю.

— Как хочешь, — пожал плечами Джим.

Он вышел из кабинета и направился к лифту. Джордж–Уолт достал из ящика стола набор инструментов и с крайне мрачным видом приступил к ремонту поврежденной Брискином искусственной руки.

Прятавшийся вместе с остальным персоналом за боковым крылом административного здания «ЗР» Дон Стэнли вдруг заметил, что непрерывно создаваемый находившимися внутри синантропами шум прекратился.

— Что–то, похоже, случилось, — размышлял вслух Говард, тоже обративший внимание на внезапную тишину. — Возможно, с их стороны последует новая атака, и на этот раз они попытаются окончательно нас раздавить. Прежде чем этот идиот Шварц соберет армию…

— Погоди, — прервал его Стэнли, прислушиваясь. — Знаешь, что я думаю? Эти чертовы синантропы ушли.

— Куда? — озадаченно спросил Говард.

Поднявшись на ноги, Стэнли посмотрел на административное здание и его закрытые окна, все больше проникаясь уверенностью, что там по каким–то таинственным причинам уже никого нет. Осторожно, вполне сознавая риск, Стэнли двинулся к главному входу.

— Они тебя прикончат, — предостерег Говард. — Лучше вернись, безумец!

Однако он тоже встал, а следом за ним и вооруженные полицейские.

Открыв дверь, Стэнли заглянул внутрь. Коридор был пуст и безмолвен. Вторжение первобытных людей из параллельного мира закончилось, как и началось, столь же внезапно и лишь чуть более таинственно.

— Что ж, кажется, мы их все–таки напугали, — предположил Говард, подходя к Стэнли.

— Ерунда, они просто раздумали. — Стэнли направился к лифту, чтобы спуститься в лабораторию. — У меня есть предчувствие, — бросил он через плечо Говарду. — И я хочу как можно скорее его проверить.

Когда они добрались до лаборатории, Стэнли убедился, что интуиция его не подвела. Проход, соединявший два мира, исчез.

— Его закрыли, — пробормотал Говард, с любопытством оглядываясь вокруг, словно ожидая, что проход появится в каком–то другом месте.

— Значит, надо открыть старый проход и попытаться найти наших колонистов до того момента, как их перебили, — сказал Стэнли.

Он подозревал, что шансы на это не слишком велики. И все же попробовать стоило.

— Как думаешь, почему они отказались от вторжения? — спросил Говард.

Стэнли пожал плечами.

— Наверное, им тут не понравилось.

Кто мог это знать? Уж определенно не он. Но в любом случае нельзя было сидеть сложа руки. Жизнь тысяч мужчин и женщин, находившихся по другую сторону прохода, висела на волоске. Срочно требовалось обеспечить колонистам безопасное возвращение в этот мир. Стэнли вздрогнул от дурного предчувствия, вспомнив об извлеченных из болота скелетах. «Наверняка удастся спасти лишь часть эмигрантов, — подумал он. — Но это лучше, чем ничего. Даже одна жизнь того стоит».

— Сколько понадобится времени, чтобы связаться с колонистами? — спросил Говард. — День? Неделя?

— Узнаем, — коротко ответил Стэнли и направился к генератору энергии дефектного скатлера Дара Петеля.

Началась кропотливая работа по возвращению колонистов с альтернативной Земли.

14

В ноябре, несмотря на оскорбительные передачи с «Золотых врат», а может быть, именно благодаря им Джиму Брискину удалось с небольшим преимуществом победить Билла Шварца на выборах.

«Итак, президентом Соединенных Штатов стал негр, — подумал Сол Хайм. — Наступила новая эпоха во взаимоотношениях между людьми. По крайней мере, хотелось бы на это надеяться».

— Нужно это отпраздновать, — задумчиво сказала Пэт. — Устроить прием.

— Я слишком устал, чтобы праздновать, — вздохнул Сол.

Путь от выдвижения кандидатуры до выборов был невероятно труден, и Сол помнил все этапы этого пути. Тяжелее всего было после провала программы колонизации, объявленной во время выступления Джима в Чикаго. Сол до сих пор не мог понять, почему это не перечеркнуло полностью шансы Брискина на избрание. Возможно, потому, что Билл Шварц опрометчиво ввязался в эту историю, и в конечном счете вся вина пала на него, а не на Джима.

— Мы заслужили праздник, — настаивала Пэт. — Трудились много месяцев. Если мы и дальше…

— Кружка пива в маленьком баре, и в постель. На это я еще могу согласиться, — ответил Сол.

Он не испытывал никакого желания появляться в публичных местах. Там наверняка можно наткнуться на кого–нибудь из бывших колонистов или их родственников. Подобные встречи никакого удовольствия не доставляют. Всякий раз приходится отвечать на один и тот же вопрос, ответа на который у него нет: зачем вы нас в это втянули?

И все–таки Шварц побежден.

— Думаю, нам пора кое с кем встретиться, — не сдавалась Пэт. — Во–первых, с Джимом, это можно даже не обсуждать. Во–вторых, с Леоном Тэрпином, если он согласится к нам присоединиться, — ведь именно он или, по крайней мере, его инженеры помогли вернуть тех людей назад. «ЗР» нас спасли, Сол. Нужно отдать им должное.

— Ладно, — согласился Сол. — Я лишь настаиваю, чтобы на приеме не было того коротышки бизнесмена из Канзас–Сити, владельца дефектного скатлера.

Он даже не мог вспомнить, как звали человека, из–за которого началось противостояние двух миров.

— А по–моему, во всем виноват Лэртон Сэндс, — заметила Пэт.

— В таком случае его тоже не приглашай, — сказал Сол.

Впрочем, подобное было вряд ли возможно. Трансплантолог оказался в тюрьме за преступления, совершенные над спящими гибами, и покушение на жизнь Джима. Кэлли Вэйл тоже посадили за решетку — за убийство ремонтника. Можно было с полной уверенностью сказать, что запутанная история взаимоотношений доктора и Кэлли, создавшая для многих столько проблем, наконец закончилась.

— Знаешь, — странным голосом проговорила Пэт, — мне одно не дает покоя. Все еще кажется, что… — Она неуверенно улыбнулась, и губы, бледные, как лепестки жасмина, дрогнули. — Надеюсь, что мое беспокойство тебе не передастся, но…

— Но в глубине души, — закончил за нее Сол, — ты боишься, что некоторые из этих синантропов все еще здесь, на нашей стороне.

— Да, — кивнула она.

— У меня тоже иногда возникают подобные опасения, — признался Сол. — Особенно поздно вечером, когда я иду по улице и вижу, как кто–то шмыгает за угол. Что еще смешнее, судя по тому, что говорил Джим, и ему сейчас нелегко сохранять спокойствие. Возможно, все мы испытываем чувство вины перед синантропами… Все–таки это мы первыми вторглись в их мир. И теперь нас мучат угрызения совести.

Одетая в легкий халатик Пэт, вздрагивая от холода, сказала:

— Надеюсь, это и впрямь лишь вопрос совести, поскольку мне действительно не хочется встретить синантропа в темном переулке. Я бы сразу решила, что они вновь открыли проход и тайком пробираются через него.

«Как будто у нас и без того нет проблем с перенаселением», — подумал Сол.

— Никак не могу понять, — пробормотал он, — почему они не приняли в дар Смитсоновский институт и Библиотеку Конгресса. Так и убрались восвояси, ничего от нас не получив.

— Гордость, — сказала Пэт.

— Нет, — покачал головой Сол.

— В таком случае глупость, примитивная глупость. Под их скошенными лбами нет даже передних долей мозга.

— Не исключено, — пожал плечами Сол. — Трудно ожидать, что одна раса в состоянии договориться с другой. У них своя логика, у нас своя. Нам с ними не ужиться.

По крайней мере, не при моей жизни, подумал он. Возможно, будущие поколения окажутся более открыты для восприятия иного образа мышления. Но не сейчас, и не те, кто в данный момент населяет этот мир.

— Мне пригласить мистера Тэрпина? — спросила Пэт. — Устроим прием здесь?

— Не знаю, захочет ли Тэрпин праздновать победу Джима, — с сомнением сказал Сол. — Большую часть кампании они со Шварцем вели себя довольно глупо.

— Позволь кое о чем тебя спросить, — вдруг сказала Пэт. — Ты не думаешь, что Джордж–Уолт — действительно Бог Ветра? Ведь они родились с двумя телами и четырьмя руками и ногами. Искусственная часть появилась намного позже. Так что вначале они были именно теми, за кого выдают себя сейчас. Джим утаил лишь часть правды от синантропа.

— Ты совершенно права, — согласился Сол. — Только не раскачивай лодку, слышишь?

— Хорошо, — кивнула Пэт.

На улице толпа поклонников выкрикивала поздравительные лозунги. Шум проникал в квартиру, и Сол подошел к окну гостиной, чтобы взглянуть, что происходит снаружи.

Большую часть собравшихся составляли цветные, но он различил в толпе и белых. Собственно, именно за это они боролись в течение всей кампании. Процесс объединения продлился почти на двести лет дольше, чем ожидалось. Человеческий разум отвергал любые перемены, о чем постоянно забывали любые реформаторы, включая его самого. Всегда казалось, что лишь шаг остается до победы, — но потом выяснялось, что это вовсе не так.

«Голосуя за Джима Брискина, ты голосуешь за человечество», — вспомнил он предвыборный лозунг. Банальная, но вместе с тем на удивление правдивая фраза. Именно этот девиз в конце концов привел их к победе. «И что теперь? — спрашивал он себя. — Все главные проблемы никуда не делись. Гибы, лежащие в переполненных хранилищах, стали собственностью Джима Брискина и Либерально–республиканской партии. То же касается и толп безработных цветных, не говоря уже о представителях низшего слоя белых… таких как Хэдли, который первым эмигрировал и почти первым вернулся после повторного открытия прохода. Эти четыре года будут для Джима крайне трудными, — подумал Хайм. — После Шварца осталось множество проблем, и если Брискин чувствует себя усталым, ему стоит посмотреть на себя через год или два. Но, думаю, именно о такой жизни он и мечтал. По крайней мере, надеюсь на это. Научило ли нас чему–нибудь столкновение с синантропами? — размышлял он. — Оно лишь показало, что разница между, скажем, мной и средним негром чертовски мала, почти никакой. Когда происходит встреча с расой, которая не является гомо сапиенс, мы наконец начинаем это осознавать. И я вовсе не себя имею в виду, я–то понимал это с самого начала. Я имею в виду обычного жирного сноба, который плюхается рядом с тобой на сиденье в хоппере, хватает оставленную кем–то гомеогазету, читает заголовок и начинает громогласно излагать свои убогие взгляды. Неужели именно попытка решить наконец расовую проблему позволила Джиму выиграть? Вряд ли мы с уверенностью можем это сказать. Но не исключено, что да. В таком случае вся эта авантюра чего–то стоила».

— Все мечтаешь о славе? — насмешливо спросила Пэт. — Я как раз звоню и приглашаю людей на прием. Мистер Тэрпин не может или, что более вероятно, не хочет прийти. Однако он посылает вместо себя нескольких сотрудников, в том числе помощника по административным вопросам Дональда Стэнли. Он утверждает, что мы обязательно должны с ним встретиться, хотя и не говорит почему.

— Я знаю почему, — сказал Сол. — Тито Кравелли тоже о нем упоминал, а я лично встречался со Стэнли во время путешествия в другой мир. Именно он распоряжался дефектным скатлером и в каком–то смысле отвечал за реализацию всего проекта. Да, Стэнли несомненно должен присутствовать. Надеюсь, ты позвонила и Тито.

— Сейчас позвоню, — сказала Пэт. — Еще кого–нибудь пригласить?

— Чем больше гостей, тем лучше, — ответил Сол, начиная наконец проникаться духом происходящего.

Поздно вечером Дариус Петель в одиночестве работал у себя в магазине. Неожиданно кто–то постучал в окно. Выглянув наружу, он увидел на погруженной во тьму улице Стюарта Хэдли.

— Я думал, ты эмигрировал, — сказал Петель своему бывшему работнику, открывая дверь.

— Брось, ты же знаешь, что мы все вернулись, — ответил Хэдли, входя в магазин.

— И как там было?

— Ужасно.

— Так я и слышал, — кивнул Петель. — Насколько я понимаю, ты хочешь снова получить у меня работу?

— Почему бы и нет? Квалификацию я не потерял. — Хэдли начал беспокойно расхаживать по полутемному помещению. — Кстати, ты, наверное, будешь рад, если я скажу, что вернулся к жене. Спарки улетела на спутник — Джордж–Уолт снова собираются открыть «Золотые врата», несмотря на то что Джим Брискин выиграл выборы. Похоже, борьба предстоит нешуточная. Хотя на самом деле мне на все это наплевать, — добавил он. — Своих проблем хватает. Так ты говоришь, можно получить работу? — как бы невзначай спросил он.

— Не вижу для этого никаких препятствий, — сказал Петель.

— Спасибо! — с явным облегчением поблагодарил Хэдли.

— Я читал, что некоторые из вас погибли. Ужасно!

— Это правда, Дар. Мы подверглись нападению, и сопровождавшему нас армейскому подразделению пришлось вести бой до тех пор, пока снова не открылся вход, а вернее, выход. Честно говоря, я предпочел бы об этом не вспоминать. Слишком много надежд пошло прахом. Теперь все зав исит от нового президента. Придется вооружиться терпением и ждать, может, он что–нибудь придумает. Ничего другого не остается.

— Можете писать письма в гомеогазеты.

Хэдли сердито посмотрел на шефа.

— Тебе легко шутить, Дар, у тебя все в порядке, но как насчет остальных? Пусть лучше Брискин поскорее чего–нибудь придумает, иначе все станет намного хуже, прежде чем успеет стать лучше.

— Как тебе нравится, что у нас будет цветной президент?

— Я голосовал за него, так же как и другие. — Хэдли подошел к двери. — Я могу начать с завтрашнего дня?

— Конечно, приходи в девять.

— Думаешь, жизнь стоит того, чтобы за нее цепляться? — неожиданно спросил Хэдли.

— Кто знает? Но раз ты об этом спрашиваешь, значит, что–то с тобой не так. В чем дело, ты заболел? Я не беру на работу психически неуравновешенных людей. Лучше приди в себя, прежде чем появишься здесь завтра.

— Ах, эти сочувствующие работодатели, — покачал головой Хэдли. — Жалею, что вообще задал тебе этот вопрос.

— Бегство с той девушкой явно ничему тебя не научило. Ты такой же чокнутый, как всегда. Что, не способен принять жизнь такой, какая она есть? Ты всегда желал невозможного. Черт побери, многие хотели бы получить такую работу. Тебе дьявольски повезло.

— Я знаю.

— Так почему бы тебе не успокоиться? В чем проблема?

— Когда долго живешь надеждой, — помолчав, сказал Хэдли, — с ней тяжело расставаться. В конце концов приходится пасовать под давлением обстоятельств. Но потом… — Он откашлялся. — Что может заменить утраченные мечты? Ничто. И пустота эта огромна и ужасающа. Она поглощает все остальное, иногда весь мир — и продолжает увеличиваться. Понимаешь, о чем я?

— Нет, — коротко ответил Петель; проблемы Хэдли его нисколько не волновали.

— Счастливчик, вряд ли тебе придется пережить подобное. По крайней мере, в ближайшем будущем. Может, когда тебе исполнится сто пятьдесят лет… — Хэдли посмотрел на шефа. — Я очень тебе завидую, — добавил он.

— Прими таблетку, — посоветовал Петель.

— Хотел бы я знать лекарство, которое мне поможет. Лучше пойду прогуляюсь. Составишь компанию? Черт побери, сам вижу, что нет!

— У меня нет времени на прогулки. Я тебе вот что скажу, Хэдли. Слушай внимательно. Ты придешь утром, и я прибавлю тебе жалованье. Это улучшит твое настроение?

— Да, — не слишком убежденно ответил Хэдли.

— Так я и думал.

— Может, Брискин вернется к своей идее орошения планет…

— Тебя интересует этот старый, никому не нужный проект?

— Честно говоря, — сказал Хэдли уже за порогом, — сейчас я согласился бы на что угодно.

— Лучше займись работой, — сказал Дариус Петель, в глубине души чувствуя, что потерпел поражение в этом обмене мнениями.

— Ничего не могу с этим поделать, — продолжал Хэдли. — Может, со временем что–то изменится. Господи, я до сих пор надеюсь, что еще что–то случится! — Он говорил все это таким тоном, словно сам удивлялся своему меланхолическому настроению и стыдился его.

— Знаешь, что я тебе посоветую сделать? — сказал Петель. — Приходи завтра на работу пораньше, за несколько минут до девяти. Это может изменить твою жизнь в большей степени, чем бессмысленная попытка убежать с той девушкой в мир полуобезьян. Попробуй. И убедишься, что я был прав.

Хэдли посмотрел на Дариуса.

— Вся беда в том, что ты и в самом деле так считаешь. Но именно поэтому мы никогда не поймем друг друга. И знаешь, возможно, это тебя следует пожалеть, а не меня. Потому что однажды ты все равно сломаешься, развалишься на куски — а я протяну еще долго, никогда не сдаваясь и нигде не останавливаясь. Занятно, не правда ли?

— Для того, кто считал себя неисправимым оптимистом, ты…

— Я постарел, — коротко отрезал Хэдли. — И виной тому то, что я пережил в том мире. Разве это не заметно по моему лицу? — Он кивнул на прощание Петелю. — До завтра.

«Надеюсь, он не разучился торговать скатлерами, — подумал Петель, когда за Стюартом закрылась дверь. — Что ж, посмотрим. Если нет — выгоню к черту. Да, пожалуй, назначу–ка я испытательный срок. Ему и так повезло, что я согласился. Надо же, в какую впал депрессию. Но прибавка к жалованью, конечно, поправит ему настроение. Разве может быть иначе?»

Мысли о работе вернули ему пошатнувшуюся было уверенность в себе. Или?.. Где–то в глубине души, на подсознательном уровне, он продолжал сомневаться в правильности избранного им когда–то образа жизни.

— Ты добился успеха благодаря моим замечательным речам, Джим, — сказал Фил Дэнвил, положив ноги на подлокотник дивана. — И какова же будет награда? — Он улыбнулся. — Я жду.

— Ничто на свете не может быть достаточной наградой за то, что ты для меня сделал, — с отсутствующим видом ответил Брискин.

— Он думает о чем–то другом, — обратился Дэнвил к Дороти Гилл. — Посмотри на него, даже не радуется. Он испортит Солу Хайму весь прием. Может, лучше нам туда не ходить?

— Придется, — ответила Дороти Гилл.

— Я не испорчу никому настроения, — уверил их Джим, вставая. — У меня все пройдет еще прежде, чем я там окажусь.

Великий исторический момент, собственно, уже миновал, неуловимый и слишком тесно вплетенный в действительность, чтобы его можно было легко вычленить. К тому же проблемы, ожидавшие нового президента, заслоняли все остальное. Но иначе и быть не могло.

Дверь открылась, и вошел синантроп с портативной машинкой–переводчиком в руках. Увидев его, все вскочили. Трое секретных агентов выхватили пистолеты, а один из них крикнул:

— Ложись!

Все неуклюже повалились на пол, стараясь оказаться подальше от вероятной линии огня.

— Приветствую вас, друзья гомо, — сказал синантроп, пользуясь машинкой–переводчиком. — В особенности я хотел бы поблагодарить вас, мистер Брискин, за то, что позволили мне остаться в вашем мире. Заверяю вас, мое поведение ни в коей мере не выйдет за рамки ваших законов. Более того, возможно, когда–нибудь…

Трое агентов спрятали пистолеты под пиджаки и вернулись на свои позиции в глубине комнаты.

— Господи, — облегченно вздохнула Дороти Гилл, неуверенно поднимаясь на ноги. — Это всего лишь Билл Смит, по крайней мере на этот раз.

— Ты и в самом деле нагнал на нас страху, — все еще дрожа, обратился Брискин к синантропу. — Не помню, чтобы я позволял ему остаться, — шепнул он Тито Кравелли.

— Он тебя благодарит заранее, — сказал Тито. — В надежде, что ты, как президент, примешь именно такое решение.

— Возьмем его с собой на прием, — предложил Фил Дэнвил. — Сол Хайм наверняка будет рад, что среди нас есть синантроп, что мы от них не избавились полностью и, вероятно, никогда не избавимся.

— Крайне удачно сложилось, что два наших народа… — начал синантроп, но его прервал Кравелли:

— Нельзя ли покороче? Кампания уже закончилась.

— И теперь мы отправляемся на давно заслуженный отдых, — добавил Фил Дэнвил.

Синантроп заморгал и быстро проговорил:

— Как единственный представитель моей расы в вашем мире…

— Мне очень жаль, — вмешался Джим, — но Тито прав. Нам некогда. Если хочешь, можешь пойти с нами, но никаких выступлений. Понимаешь? Хватит, у нас теперь другие проблемы.

«Такое ощущение, будто я говорю о чем–то случившемся миллионы лет назад, — подумал Брискин. — Кажется невероятным, что наши расы встретились совсем недавно. Воспоминания об этом уже начинают угасать, и присутствие здесь синантропа — это какое–то дикое, абсурдное недоразумение».

— Идем, — сказал Фил Дэнвил. Взяв с вешалки плащ, он направился к двери.

— Я бы дважды подумал, прежде чем выходить отсюда, — повернулся синантроп к Брискину. — За дверью вас кто–то ждет.

Тайные агенты встревоженно двинулись вперед.

— Кто? — спросил Джим.

— Я не знаю его имени, — ответил синантроп.

— Лучше не ходи, — предостерег Тито.

— Надеюсь, это кто–то из доброжелателей, — сказал Джим.

— Ты хочешь сказать, убийца, — заметил Тито.

Тайные агенты с пистолетами в руках один за другим покинули комнату.

— На тебя все еще охотятся, — сказал Тито Джиму.

— Сомневаюсь, — ответил Джим.

Минуту спустя агенты вернулись.

— Все в порядке, мистер Брискин, можете с ним поговорить.

Джим выглянул в коридор. Стоявший там оказался не доброжелателем и не убийцей. Брискина ждал Бруно Мини.

— Мне потребовалось невероятно много времени, чтобы до вас добраться, — заговорил Мини, протягивая Брискину руку. — Я пытался это сделать, начиная с середины вашей кампании.

— Действительно долго, мистер Мини, — кивнул Джим.

Мини подошел к нему, показывая в улыбке белые зубы.

Невысокий, в элегантной, хотя и несколько безвкусной куртке из кожи пурпурной ионийской змеи и туфлях из шкуры бразильской свиньи с загнутыми носками, он выглядел в точности как торговец сухофруктами, каковым, собственно, и являлся.

— Нам нужно многое обсудить, — горячо проговорил Мини; торчавшая между его губ золотая зубочистка энергично двигалась. — Сейчас я уже могу вам сообщить, что первой планетой, которую я планирую заселить, является, что наверняка вас удивит, Уран. Естественно, вы спросите почему.

— Нет, — сказал Брискин. — Не спрошу.

Его охватило полное безразличие. Он прекрасно знал, что рано или поздно Мини до него доберется, и сознание того, что это наконец произошло, принесло Джиму некое облегчение.

— Куда мы могли бы пойти, чтобы все спокойно обговорить, естественно, без свидетелей? — спросил Мини. — Я уже предупредил прессу о нашей сегодняшней встрече, — добавил он. — По моему убеждению, основанному на многолетнем опыте, постоянное информирование общественного мнения о нашей с вами программе позволит распространить ее среди, если можно так выразиться, менее образованных слоев общества.

Он начал энергично рыться в своем пухлом портфеле. Неожиданно появился один из агентов и отобрал у Мини портфель.

— Господи, — недовольно пробормотал Мини. — Вы же проверяли меня на улице перед входом и еще раз здесь минуту назад.

— Мы не можем допустить никакого риска.

Тайные агенты явно относились к Бруно Мини с недоверием. В этом человеке было нечто такое, что возбуждало их профессиональный интерес. Портфель был тщательно обследован, а затем неохотно возвращен владельцу, как совершенно безвредный предмет.

Из комнаты с шумом высыпали Тито Кравелли, Фил Дэнвил с Дороти Гилл, синантроп Билл Смит в синей шапочке и с машинкой–переводчиком в руках и, наконец, трое тайных агентов.

— Мы едем к Солу, — объяснил Тито Брискину. — Ты как, с нами?

— Может, попозже, — сказал Брискин.

Он знал, что пройдет еще немало времени, прежде чем ему удастся пойти на какой бы то ни было прием.

— Разрешите представить вам достоинства Урана, — с энтузиазмом заговорил Мини, доставая из портфеля папки с документами.

Впереди были четыре трудных года, и Джим это знал. Четыре? Вероятнее всего, восемь.

Время показало, что он не ошибся.

Когда наступит прошлый год

Посвящается Нэнси Хэкет

…Где мог бы ты ступать по Солнцу

И ярче быть его лучей.

Генри Воэн

1

Хорошо знакомое здание, похожее очертаниями на бескрылую птицу, как всегда, испускало приглушенное сероватое свечение. Эрик Свитсент посадил машину и поставил ее в персональный бокс.

«Восемь утра, — мрачно подумал он. — А мой шеф, Вирджил Л. Эккерман, уже успел открыть офис корпорации. Только представьте себе человека, у которого голова прекрасно варит в такую рань, вопреки всем законам мироздания. Хорош мир, ничего не скажешь! Война оправдывает любые человеческие странности, включая выходки этого старого сморчка».

Он уже направился было в сторону входа, но его остановил чей–то оклик.

— Мистер Свитсент! Одну минуту, сэр! — раздался звенящий, как струна, крайне неприятный голос робота.

Эрик неохотно остановился, и автомат подкатился к нему, энергично размахивая всеми конечностями.

— Вы ведь мистер Свитсент из тихуанской корпорации «Меха и красители»?

Оговорка не ускользнула от его внимания.

— Доктор Свитсент, если позволите.

— У меня для вас счет, доктор. — Робот молниеносным движением извлек из металлического кармашка сложенный листок бумаги. — Ваша жена, миссис Кэтрин Свитсент, три месяца назад совершила покупку в «Счастливых мгновениях для каждого». Шестьдесят пять долларов плюс шестнадцать процентов комиссии. Кроме того, есть еще, так сказать, юридический аспект. Прошу прощения, что задерживаю вас, но все это было… гм… незаконно.

Робот внимательно наблюдал, как Эрик с большой неохотой достает чековую книжку.

— Что она купила? — мрачно спросил Свитсент, выписывая чек.

— Пачку «Лаки страйк», доктор. В оригинальном старинном зеленом оформлении тысяча девятьсот сорокового года, времен начала Второй мировой войны, когда сменился дизайн упаковки. Ну, знаете: «Зеленый «Лаки страйк» пошел воевать».

Робот захихикал.

Эрик не мог поверить в услышанное. Что–то тут было не так.

— Но ведь покупка наверняка была сделана за счет фирмы, — возразил он.

— Нет, доктор, — заявил робот. — Честное слово. Миссис Свитсент особо отметила, что покупает пачку для личного пользования.

Затем последовало пояснение, фальшь которого тут же бросилась Эрику в глаза, хотя трудно было сказать, по крайней мере сейчас, исходит ли оно от автомата или от Кэти.

— Миссис Свитсент строит Питс–тридцать девять, — благоговейно проговорил робот.

— Ну да, конечно, черт бы тебя побрал.

Он швырнул в сторону робота выписанный чек. Автомат погнался за бумажкой, а Эрик снова направился в сторону входа.

«Пачка «Лаки страйк». Ну да, — мрачно подумал он. — Кэти снова сходит с ума. Весь ее творческий запал находит выход лишь в бессмысленной трате денег. Расходы жены постоянно превышают ее доходы, которые несколько выше моей зарплаты. Следует с болью в сердце признать это. Но, так или иначе, почему она ничего мне не сказала? Столь серьезная покупка…»

Ответ напрашивался сам собой. Одна лишь сумма счета говорила об удручающей серьезности проблемы.

«Пятнадцать лет назад я бы сказал, да и на самом деле говорил, что наших совместных доходов хватает на вполне приличную жизнь для любой пары в меру разумных взрослых людей, — подумал Эрик. — Даже учитывая инфляцию, типичную для войны».

Однако дела пошли несколько иначе. Эрика не оставляло предчувствие, что к лучшему они не изменятся уже никогда.

В здании корпорации он свернул в коридор, ведущий к его кабинету, с трудом подавив желание подняться к Кэти и сразу же выложить ей все, что он о ней думает.

«Позже, — решил он. — Вечером, может, за ужином. Господи, сколько же работы ждет меня сегодня!..»

Ему, как всегда, не хватало энергии на неустанный тяжкий труд.

— Доброе утро, доктор.

— Привет, — ответил Эрик и кивнул своей секретарше мисс Перт.

На этот раз она опрыскала свои всклокоченные волосы блестящей голубой краской с искрящимися вкраплениями, в которых отражался свет ламп.

— Где Химмель?

Главного контролера качества нигде не было заметно, а Эрик уже видел, что на парковке приземляются сотрудники филиала.

— Брюс Химмель звонил и сказал, что на него подала иск публичная библиотека в Сан–Диего, так что ему придется явиться в суд. Скорее всего, он опоздает на работу.

Мисс Перт услужливо улыбнулась Эрику, продемонстрировав безупречные зубы из синтетического черного дерева — обескураживающее приобретение, которое она привезла год назад из Амарильо в Техасе.

— Вчера копы из библиотеки вломились в его квартиру и нашли двадцать книг, украденных им. Вы же знаете Брюса, его постоянное желание проверить все самому… Как это называется по–гречески?

Эрик вошел в кабинет, принадлежавший только ему одному. С точки зрения Вирджила Эккермана, это являлось определенной привилегией, заменявшей повышение по службе.

В кабинете, возле окна, стояла его жена Кэти. Она курила мексиканскую сигарету со сладким ароматом и смотрела на суровые желтые холмы калифорнийского побережья к югу от города. Этим утром он еще не видел ее. Она встала за час до него, оделась, позавтракала и поехала на работу на своей машине.

— В чем дело? — сухо бросил Эрик.

— Войди и закрой дверь.

Кэти повернулась, все еще не глядя на него. Ее привлекательное лицо приобрело задумчивое выражение.

Он закрыл дверь.

— Спасибо, что встретила меня в моем кабинете.

— Я знала, что тот чертов сборщик денег тебя сегодня прихватит, — безразлично проговорила Кэти.

— Почти восемьдесят баксов. Вместе со штрафом.

— Ты заплатил?

Она впервые посмотрела на него. Подкрашенные ресницы затрепетали, выдавая беспокойство.

— Нет, — язвительно ответил он. — Позволил роботу застрелить меня на месте, прямо на парковке. — Он повесил пальто в шкаф. — Конечно заплатил. Никуда не денешься, с тех пор как Моль ликвидировал возможность покупок в кредит. Знаю, что тебя это мало волнует, но если не заплатить в течение…

— Только без лекций, пожалуйста. Что он тебе сказал? Что я строю Питс–тридцать девять? Он соврал. Я купила зеленые «Лаки страйк» в подарок. Без твоего согласия я не стала бы строить никакую страну детства. В конце концов, она принадлежала бы и тебе тоже.

— Только не Питс–тридцать девять. Я не жил в Питсбурге ни в тридцать девятом, ни когда–либо еще. — Он сел за стол и набрал номер на интеркоме. — Я уже на месте, миссис Шарп, — сообщил он секретарше Вирджила. — А у вас как дела? Без проблем вернулись вчера вечером с того антивоенного митинга? Никакие пикеты поджигателей войны на вас не напали? — Он выключил интерком и повернулся к Кэти. — Люсиль Шарп — страстная сторонница мира. Пожалуй, корпорация поступает весьма любезно, позволяя сотрудникам участвовать в политической агитации, правда? Более того, это ни цента не стоит. Участвовать в политических митингах можно бесплатно.

— Но нужно молиться и петь, — заметила Кэти. — Еще там требуют покупать всякие обязательства.

— Для кого была та пачка сигарет?

— Для Вирджила Эккермана, конечно. — Она выпустила две одинаковые спирали дыма. — А ты что, думаешь, мне хотелось бы сменить работу?

— Ясное дело, если бы ты нашла что–нибудь получше…

— Вопреки тому, что ты думаешь, Эрик, меня вовсе не держит здесь высокая зарплата, — многозначительно проговорила Кэти. — Сам же знаешь, что мы помогаем бороться с ригами.

— Здесь? Каким образом?

Дверь кабинета открылась, и на пороге появилась мисс Перт.

Секретарша задела косяк объемистой грудью, повернулась к Эрику и сказала:

— Прошу прощения, доктор, но с вами хочет увидеться мистер Джонас Эккерман, внучатый племянник мистера Вирджила, из Ванн.

— Как там Ванны, Джонас? — спросил Эрик, протягивая руку родственнику владельца фирмы. — Что–нибудь вынырнуло в ночную смену?

— Даже если и вынырнуло, то приняло облик рабочего и ушло через главные ворота, — ответил Джонас и только теперь заметил Кэти. — О, доброе утро, миссис Свитсент. Я видел тот новый предмет, который вы приобрели для нашего Ваш–тридцать пять, горбатый автомобиль. Как его там… «Фольксваген»? Так он назывался?

— Аэродинамический «крайслер», — объяснила Кэти. — Хорошая машина, но слишком уж много грохотало в ней металла. Из–за этого технического недосмотра она и провалилась на рынке.

— Господи! — восхищенно воскликнул Джонас. — Это просто фантастика — столь основательно в чем–то разбираться! К черту дилетантизм эпохи Возрождения. Лучше уж специализироваться в какой–то одной области, пока… — Он не договорил, увидев мрачных Свитсентов, молчащих словно изваяния. — Я вам помешал?

— Сперва дела фирмы, а уж потом всякие животные удовольствия, — сказал Эрик, радуясь, что их посетил член запутанной династии владельцев корпорации, пусть и не занимающий в ней высокого положения. — Катись отсюда, Кэти, — обратился он к жене, не пытаясь даже изображать вежливость. — Поговорим за ужином. У меня и без того хватает работы, чтобы тратить время на пустые рассуждения о том, способен ли технически робот–сборщик денег лгать или нет.

Эрик проводил ее до двери. Она шла молча, не пытаясь сопротивляться.

— Он ведь над тобой просто насмехается, как и все остальные, верно? — мягко добавил Свитсент. — Все про тебя постоянно сплетничают.

Он закрыл за Кэти дверь.

— Что ж, таковы уж сегодня супружеские отношения, — пожал плечами Джонас Эккерман. — Узаконенная ненависть.

— Почему ты так считаешь?

— Мне пары фраз хватило, чтобы почувствовать, как в воздухе повеяло смертельным холодом. Надо бы издать какой–нибудь указ, запрещающий человеку работать в одной фирме с женой, черт возьми, даже в одном городе с ней.

Он улыбнулся, и с его худощавого юношеского лица тут же исчезла всяческая серьезность.

— Но, знаешь, она действительно хороша. Вирджил постепенно уволил всех остальных собирателей древностей после того, как Кэти начала здесь работать. Она наверняка тебе об этом говорила.

— Много раз.

«Причем каждый день», — угрюмо подумал Эрик.

— Почему вы не развелись?

Эрик пожал плечами, что должно было означать глубоко философский подход к жизни. Он надеялся, что у него это получилось.

— Значит, этот брак тебя устраивает?

— Это значит, что я уже был когда–то женат, и дела обстояли нисколько не лучше, — обреченно проговорил Эрик. — Если я разведусь с Кэти, то наверняка снова кого–нибудь себе найду, поскольку не вижу себя в иной роли, кроме как мужа, отца и кормильца семьи. Следующая жена окажется такой же, ибо я выбираю одинаковых женщин. Этих черт моего характера уже не изменишь.

Он поднял голову и посмотрел на собеседника со всей мазохистской злобой, на какую только был способен.

— Чего ты хотел, Джонас?

— Намечается поездка, — радостно сообщил Джонас Эккерман. — На Марс, для всех нас, включая тебя. Конференция! Мы с тобой можем занять места подальше от старика Вирджила, чтобы не пришлось говорить о фирме, войне и Джино Молинари. Поскольку мы летим на большом корабле, весь полет займет шесть часов в один конец. Ради всего святого, нельзя допустить, чтобы нам пришлось стоять всю дорогу до Марса и обратно. Давай сразу же займем места.

— Как долго мы там пробудем?

Перспектива поездки вовсе не улыбалась Эрику, который не хотел чересчур надолго отрываться от работы.

— Наверняка вернемся завтра или послезавтра. Слушай, ты таким образом не станешь мешать жене, поскольку Кэти остается здесь. Парадокс, но я заметил, что когда старик оказывается в Ваш–тридцать пять, он предпочитает, чтобы никакие специалисты по древностям не путались у него под ногами, любит отдаваться… гм… магии места, особенно теперь, в старости. Когда тебе сто тридцать лет, начинаешь кое–что понимать. Возможно, так будет и со мной. Тем временем нам приходится терпеть его капризы. Ты сам наверняка это знаешь, Эрик, — мрачно добавил Джонас. — Раз уж ты его врач. Он никогда не захочет умереть, не примет, как говорится, столь трудного решения, что бы ни отказало в его организме и что бы ни потребовалось в нем заменить. Порой я завидую его оптимизму. Тому, что он столь безумно любит жизнь, придает ей такой вес, а мы, мелкие смертные, в нашем возрасте… — Он смерил Эрика взглядом. — Жалких тридцати или тридцати трех лет…

— Во мне множество жизненных сил, — прервал его Эрик. — Я готов к долгой жизни и не дам ему себя победить. — Он достал из кармана пальто счет, который дал ему робот. — Сосредоточься и попытайся вспомнить, не появлялась ли месяца три назад в Ваш–тридцать пять зеленая пачка «Лаки страйк», купленная Кэти?

После долгого молчания Джонас Эккерман ответил:

— Несчастный ты, подозрительный дурачок. Только об одном и способен думать. Послушай, доктор, если ты не сосредоточишься на своей работе, то тебе конец. В отделе персонала лежит два десятка заявлений от хирургов–трансплантологов, которые только и ждут, чтобы получить работу у человека типа Вирджила, большой шишки в области промышленности и войны. Ты на самом деле не настолько уж и хорош.

На лице Джонаса одновременно отражались сочувствие и неодобрение. Эта странная смесь вдруг насторожила Эрика Свитсента.

— Если бы, например, у меня самого отказало сердце — а так наверняка скоро и случится, — то я бы, пожалуй, не поспешил к тебе. Ты слишком занят своими личными делами, живешь ради себя, а не ради планеты. Господи, неужели ты не помнишь, что мы ведем войну не на жизнь, а на смерть? И проигрываем! Каждый чертов день нас стирают в порошок!

Эрик понимал, что это правда.

«К тому же наш командующий — больной ипохондрик, лишенный присутствия духа. Корпорация «Меха и красители» — один из тех огромных промышленных комплексов, которые служат ему опорой, удерживая Моля у власти. Без близкой дружбы со столь высокопоставленными особами, как Вирджил Эккерман, Джино Молинари давно бы уже лишился поста, лежал бы в могиле или догнивал где–нибудь в доме престарелых. Я это знаю. И все–таки личная жизнь должна продолжаться. Ведь я не по собственной воле впутался в семейные дела, вошел в клинч с Кэти. А если ты считаешь, что на самом деле все иначе или было иначе, то все из–за того, что ты болезненно молод. Тебе не удалось перебраться из страны юношеской свободы в ту, где живу я, с женщиной, которая превосходит меня во всех отношениях, финансовых, интеллектуальных и даже сексуальных. Да, и это тоже!» — думал он.

Прежде чем покинуть здание, доктор Эрик Свитсент заглянул в Ванны, посмотреть, не появился ли на работе Брюс Химмель. Тот и в самом деле стоял возле огромной корзины, полной дефектных «Ленивых Рыжих Собак».

— Переработай обратно, в исходную массу, — сказал Джонас Химмелю, который широко улыбнулся своей обычной кривой бессмысленной улыбкой, когда младший Эккерман бросил ему один из бракованных шаров, сходивших с конвейера корпорации вместе с другими, предназначенными для встраивания в системы управления межпланетных кораблей.

— Знаешь, — обратился он к Эрику. — Если взять с десяток этих управляющих систем, причем не испорченных, а тех, которые отправляют в коробках в армию, то окажется, что время их реакции за последний год или даже полугодие увеличилось на несколько микросекунд.

— Значит ли это, что снизились наши стандарты качества? — спросил Эрик.

Подобное казалось ему невозможным. Продукция корпорации была крайне важна. От этих шаров величиной с человеческую голову зависел весь ход военных действий.

— Именно. — Джонаса это, похоже, не особо волновало. — Поскольку мы отправляли в брак слишком многие из них, и они перестали приносить прибыль.

— П–порой я мечтаю о том, чтобы вернуться к марсианскому гуано, — заикаясь, пробормотал Химмель.

Когда–то корпорация занималась переработкой экскрементов марсианских летучих мышей, что принесло ей первую прибыль. Потом фирма смогла вложить средства в другое, намного более прибыльное внеземное существо, марсианскую амебу–копир. Это выдающееся одноклеточное смогло выжить благодаря своей способности имитировать другие формы жизни, особенно существ такой же величины. Эта способность позабавила земных астронавтов и представителей ООН, но никому не пришло в голову использовать ее в промышленных целях, пока на сцене не появился Вирджил Эккерман, знаменитый переработчик гуано летучих мышей. Он показал амебе дорогую меховую накидку одной из своих тогдашних любовниц, и та в точности ее воспроизвела. Перед Вирджилом и девушкой появились две норковые накидки. Однако амебе в конце концов наскучило быть мехом, и она обрела прежний облик, последствия чего оставляли желать лучшего.

Много месяцев спустя было найдено решение: убить амебу на стадии мимикрии и погрузить «труп» в ванну с химическими закрепителями, сохранявшими ее в последней форме. Это существо не могло разложиться, поэтому в дальнейшем его невозможно было отличить от оригинала. Вскоре Вирджил Эккерман основал в мексиканской Тихуане предприятие, куда поступали всевозможные разновидности псевдомехов, доставлявшиеся с промышленных установок на Марсе. Он почти сразу же завоевал земной рынок натуральных мехов.

Однако все изменила война.

Впрочем, разве было хоть что–то, чего она не коснулась? Кто после подписания мирного договора с Лилистаром мог предполагать, что дела пойдут столь плохо? Премьер–министр Лилистара Френекси утверждал, что их союз стал теперь господствующей военной силой в галактике. Противники же, риги, уступают ему во всех, не только военных, отношениях, а потому война наверняка продлится недолго.

Хватило бы уже одних ужасов войны, размышлял Эрик. Но лишь возможность поражения, самая худшая из всех, заставляла людей задуматься, пусть и тщетно, над некоторыми прошлыми решениями. Хотя бы по поводу мирного договора, пример которого мог бы прийти в голову многим землянам, если бы их о том спросили. Но в то время с мнением своих подданных не считался ни Моль, ни тем более правительство Лилистара. Все были убеждены в том, что и мнения самого Моля тоже никто больше не спрашивал. Многие открыто говорили об этом как в барах, так и у себя дома.

Сразу же после начала сражений с ригами корпорация переключилась с торговли роскошными имитациями мехов на военную продукцию, разделив судьбу всех прочих промышленных предприятий. Невероятно точное воспроизводство системы управления космическими кораблями, «Ленивой Рыжей Собаки», стало естественным продолжением деятельности корпорации. Перемена прошла безболезненно и молниеносно.

Теперь Эрик Свитсент задумчиво стоял перед корзиной с отходами. Он, как в свое время каждый сотрудник корпорации, размышлял о том, можно ли как–то использовать эти второсортные, хотя оттого не менее сложные изделия. Эрик взял одно из них, напоминавшее весом бейсбольный мяч, а размерами — грейпфрут. С экземплярами, забракованными Химмелем, явно сделать уже ничего было нельзя, и он повернулся, чтобы бросить шар в пасть воронки, где тот превратился бы в исходную органическую массу.

— Погоди, — проскрипел Брюс.

Эрик и Джонас посмотрели на него.

— Не кидай, — добавил Химмель.

Его уродливая фигура смущенно переминалась с ноги на ногу, руки били по воздуху, шевеля длинными узловатыми пальцами.

Он, словно идиот, раскрыл рот и пробормотал:

— Я… я больше так не делаю. Один такой экземпляр как сырье стоит четверть цента, а вся эта корзина — около доллара.

— Ну и что? — удивился Джонас. — Все равно их надо…

— Я его покупаю, — пробулькал Химмель, полез в карман брюк за бумажником и смог его извлечь после долгих тяжких усилий.

— Зачем ты его покупаешь? — спросил Джонас.

— У меня все спланировано, — после нескольких мгновений томительной тишины заговорил Химмель. — Я плачу за каждую забракованную «Ленивую Рыжую Собаку» полцента, то есть двойную ее стоимость, благодаря чему фирма получает прибыль. Кто мог бы меня в этом упрекнуть? — Голос его перешел в писк.

— Никто тебя ни в чем не упрекает, — возразил Джонас, внимательно глядя на него. — Мне только интересно, зачем они тебе.

Он обернулся к Эрику, словно спрашивая его мнения.

— Я их использую, — ответил Химмель, угрюмо повернулся и, волоча ноги, направился к двери, находившейся неподалеку. — Они все мои, поскольку я заранее за них заплатил из своей зарплаты, — бросил он через плечо, открыл дверь и встал рядом с ней.

Лицо его потемнело от обиды и глубоко въевшихся следов болезненной тревоги.

По помещению, напоминавшему склад, на колесиках величиной с серебряный доллар ездили небольшие тележки. Их было не менее двадцати, и они ловко объезжали друг друга, не прекращая оживленно двигаться.

Эрик увидел, что на раме каждой тележки стоит «Ленивая Рыжая Собака», по проводам управляющая ее действиями.

Джонас почесал нос, что–то проворчал и спросил:

— От чего они питаются?

Он наклонился, сумел схватить тележку, проезжавшую возле его ноги, и поднял ее. Колеса продолжали вращаться.

— От маленькой дешевой десятилетней алкалиновой батарейки. Она стоит еще полцента.

— Значит, ты конструируешь эти тележки?

— Да, мистер Эккерман.

Химмель забрал у него тележку и поставил на пол. Машинка поспешно двинулась дальше.

— Они пока слишком молодые. Им нужно еще поупражняться, прежде чем можно будет их выпустить.

— Значит, потом ты дашь им свободу, — догадался Джонас.

— Верно.

Химмель кивнул большой, почти лысой головой. Очки в роговой оправе сползли на самый кончик его носа.

— Зачем? — спросил Эрик.

Химмель покраснел. По его лицу пробежала болезненная судорога, но вместе с тем на нем отразилось неясное чувство, похожее на гордость.

— Потому что они этого заслуживают, — выдавил он.

— Но эта протоплазма не живая, — заметил Джонас. — Она погибла после применения химического закрепителя. Ты же сам знаешь. С тех пор все они — лишь обычные электронные схемы, такие же мертвые, как, например, роботы.

— Но я считаю их живыми, мистер Эккерман, — с достоинством ответил Химмель. — Пусть они хуже и не могут управлять кораблем в космосе. Это не значит, что такие существа не имеют права прожить свою скромную жизнь. Я выпускаю их. Тележки катаются, как мне думается, лет шесть, может, и больше, то есть вполне достаточно. Они получают то, на что имеют право.

— Если старик об этом узнает… — начал Джонас, повернувшись к Эрику.

— Мистер Вирджил Эккерман об этом знает и одобряет, — сообщил Химмель и тут же поправился: — То есть он мне это разрешает, зная, что я возмещаю фирме расходы. Тележки я собираю ночью, в свободное время. У меня дома есть конвейер, конечно, очень простой, но мне хватает. Я работаю где–то до часу ночи, — добавил он.

— Что они делают после того, как их выпустили? — спросил Эрик. — Просто катаются по городу?

— А бог его знает.

Видно было, что этот вопрос Химмеля не интересует. Он занимался своим делом, собирал тележки и подключал к ним «Ленивых Рыжих Собак» так, чтобы те могли функционировать. Похоже, этот чудак был прав. Не мог же он сопровождать каждую тележку, оберегать ее от опасностей, подстерегающих в городе.

— Ты настоящий мастер своего дела, — подытожил Эрик, сам не зная, смешно ему, противно или еще что. Он знал лишь одно. На него это не произвело особого впечатления. Все предприятие казалось ему странным и глупым, абсурдом чистой воды.

«Химмель неустанно трудится здесь и дома, заботясь о том, чтобы фабричный брак нашел свое место под солнцем… Чего еще можно ожидать? Все это происходит, когда остальное человечество сражается с другим безумием, куда большим, — всеобщим абсурдом бессмысленной войны. На подобном фоне деятельность Химмеля выглядит не столь уж идиотской. Такое уж наступило время. Безумие висит в воздухе, начиная с Моля и заканчивая этим контролером качества, явно страдающим некими клиническими нарушениями психики».

— Совсем тронулся, — заметил Эрик, идя по коридору вместе с Джонасом Эккерманом.

— Само собой, — ответил тот и пренебрежительно махнул. — Зато у него есть возможность получше узнать старика Вирджила, который терпимо к этому относится, притом наверняка не из–за прибыли. Дело в чем–то другом. В общем, я даже рад. Вирджил мне казался куда более жестоким. Я бы скорее ожидал, что он вышвырнет этого несчастного кретина, отправит его вместе с каторжниками на Лилистар. Не желал бы ему такой судьбы. Химмелю еще повезло.

— Как, по–твоему, все это закончится? — спросил Эрик. — Думаешь, Моль подпишет сепаратный договор с ригами и вытащит нас из этой задницы, предоставив лилистарцев самим себе? Впрочем, они вполне это заслужили.

— Он не может так поступить, — категорично заявил Джонас. — Иначе тайная полиция Френекси доберется до него на Земле и превратит в котлету. Его вышвырнут с поста и заменят кем–нибудь по–настоящему воинственным. Кем–то, кому нравится воевать.

— Но ведь это невозможно, — сказал Эрик. — Он наш командующий, а не их.

Однако он знал, что Джонас прав, независимо от соображений юридического характера. Его собеседник просто реалистично оценивал союзника в свете имеющихся фактов.

— Больше всего шансов нам дает поражение, — заявил тот. — Медленное, неизбежное, такое как сейчас. — Он понизил голос до хриплого шепота. — Не люблю пораженческих разговоров, но…

— Выкладывай.

— Эрик, это единственный выход, даже если нас ждет столетняя оккупация ригов в наказание за то, что выбрали не того союзника не в той войне и не в то время. Что ни говори, это первая наша достойная попытка межпланетного милитаризма. Так чем же именно мы занялись? Вернее, не мы, а Моль?

Джонас поморщился.

— Но ведь это мы его выбрали, — напомнил Эрик, который полагал, что в конечном счете ответственность падала на них.

Неожиданно к ним приблизился невысокий, иссушенный и почти невесомый человек, похожий на древесный лист, который воскликнул резким пискливым голосом:

— Джонас, и ты тоже, Свитсент! Пора отправляться на экскурсию в Ваш–тридцать пять.

В словах Вирджила Эккермана звучало легкое раздражение. Его голос чем–то напоминал щебет птичьей мамаши над птенцами. Престарелый босс корпорации почти превратился в гермафродита, мужчину и женщину, соединенных в одном существе, лишенном плоти и соков, но все еще живом.

2

Вирджил Эккерман открыл старинную пустую пачку из–под «Кэмела», сплющил ее в руке и спросил:

— Бах, трах, стук или треск? Что выбираешь, Свитсент?

— Стук, — ответил Эрик.

Старик посмотрел на след, заметный на внутренней стороне клееного дна пачки, ставшей теперь плоской.

— Трах. Придется мне стукнуть тебя по плечу тридцать два раза.

Вирджил с веселой улыбкой символически похлопал Эрика по плечу и блеснул искусственными зубами из слоновой кости.

— Я вовсе не хотел тебя обидеть, доктор. Мне ведь в любой момент может потребоваться новая печень. Вчера вечером я лег в постель и мучился часа два. Кажется, всему виной токсемия, хотя ты должен еще это проверить. Я даже пошевелиться не мог, чувствовал себя как бревно.

— Во сколько вы легли и что делали? — спросил Свитсент.

— Ну… знаешь, доктор, там была одна девушка.

Вирджил шаловливо улыбнулся Харви, Джонасу, Ральфу и Филлис Эккерманам, членам семьи, сидевшим вокруг него в плавно сужавшейся носовой части межпланетного корабля, мчавшегося с Земли к Ваш–35, построенному на Марсе.

— Мне нужно что–нибудь еще добавлять?

— Господи, ты же слишком стар, — строго проговорила Филлис, его внучатая племянница. — Опять у тебя сердце в процессе откажет. Что тогда она подумает, кем бы ни была? Это ниже всякого достоинства, умереть во время… ну, сам знаешь чего.

Она укоризненно посмотрела на Вирджила.

— В таком случае контрольная система в моем правом кулаке, предназначенная специально для таких случаев, вызвала бы доктора Свитсента, — проквакал Вирджил. — Эскулап ворвался бы в комнату и сразу же, на месте, даже не вынося меня из нее, заменил бы старое испорченное сердце на новое. — Он хихикнул, достал из нагрудного кармана льняной платок и вытер слюну с нижней губы и подбородка. — После чего я снова взялся бы за дело.

Его тонкая, как бумага, кожа словно просвечивала изнутри. Кости и очертания черепа, отчетливо видимые под ней, подрагивали от радости и удовольствия, которые доставляла ему мысль о возможности подразнить родственников. Они не имели доступа в его мир, в личную жизнь, которой он, благодаря своему привилегированному положению, наслаждался даже сейчас, несмотря на лишения, принесенные войной.

— Mille tre[14], — мрачно буркнул Харви, цитируя либретто да Понте. — Но в твоем случае, старая развалина, это будет… не знаю, как «миллиард три» по–итальянски. Надеюсь, что доживу до твоего возраста, и тогда…

— Ты никогда до него не доживешь, — захохотал Вирджил, глаза которого искрились от неприкрытой радости. — Забудь об этом, Харв. Возвращайся к своим книгам, ходячий говорящий калькулятор. Тебя найдут мертвым в постели, но не с женщиной, а с… — Вирджил поискал подходящее слово. — Да, с чернильницей.

— Перестань, — сухо бросила Филлис, отвернувшись к звездам и черной пустоте космоса.

— Я бы хотел вас кое о чем спросить, — обратился Эрик к Вирджилу. — О зеленой пачке «Лаки страйк». Месяца три назад…

— Твоя жена меня обожает, — сказал Вирджил. — Да, доктор, это был подарок для меня, сделанный без всякого подтекста. Так что успокой свое разгоряченное воображение. Кэти мной не интересуется. Впрочем, от этого были бы одни проблемы. Женщин я могу иметь множество, зато хирургов–трансплантологов… гм… — Он задумался. — Хотя, если как следует прикинуть, их я тоже могу иметь сколько угодно.

— В точности то же самое я сказал сегодня Эрику, — подтвердил Джонас и подмигнул доктору, который стоически промолчал.

— Но мне нравится Эрик, — продолжал Вирджил. — Он очень спокойный человек. Только взгляни на него. Достойный, рассудительный, хладнокровный в любой трудный момент. Я много раз видел его за работой, Джонас, так что мне это хорошо известно. Он готов вскочить с постели в любую пору дня и ночи. Такое сейчас редко встречается.

— Ты ему за это платишь, — отрезала Филлис, как всегда, малоразговорчивая и замкнутая, но симпатичная внучатая племянница Вирджила, член правления корпорации.

Она напоминала сообразительного хищника, совсем как старик, хотя была полностью лишена экстравагантности, свойственной ему. С точки зрения Филлис, жизнь делилась на бизнес и прочую чушь. Эрику пришло в голову, что если бы она наткнулась на Химмеля, то это означало бы конец его тележкам. В мире Филлис не существовало места для безвредных чудаков. Чем–то она напомнила ему Кэти. Как и его жена, эта особа выглядела довольно привлекательно, носила длинную косу цвета ультрамарина, модного в данный момент, который подчеркивали вращающиеся серьги. Кроме того, в ее носу блестело кольцо, знак принадлежности к высшим кругам буржуазии, что не слишком нравилось доктору.

— Какова цель этой конференции? — спросил Эрик у Вирджила Эккермана. — Может, нам прямо сейчас начать обсуждение, чтобы не тратить времени?

— Это развлекательная прогулка, — ответил Вирджил. — Шанс сбежать от неприятностей, в которых мы погрязли. В Ваш–тридцать пять у нас будет гость. Возможно, он уже ждет. Я впустил его в свою страну детства, впервые позволив кому бы то ни было свободно ее посещать.

— Кто это? — спросил Харв. — Ведь Ваш–тридцать пять формально является собственностью корпорации, а мы — члены ее правления.

— Наверняка Вирджил проиграл этому типу все свои подлинные вкладыши для жевательной резинки из серии «Ужасы войны», — язвительно заметил Джонас. — Что ему еще оставалось, кроме как открыть для него врата своего рая?

— Я никогда не бросаюсь своими вкладышами. Ни «Ужасами войны», ни «ФБР», — возразил Вирджил. — Кстати, у меня есть дубликат «Гибели Паная»[15]. Мне его подарил на день рождения Итон Хэмбро — ну, знаете, тот болван, председатель правления «Манфрекс Энтерпрайзес». Мне казалось, уже все знают, что у меня полный комплект вкладышей, но, видимо, до Хэмбро это еще не дошло. Ничего удивительного, что парни Френекси управляют сейчас за него шестью фабриками.

— Расскажи нам про Ширли Темпл[16] в «Маленьком мятежнике», — скучающим тоном попросила Филлис, продолжая разглядывать звездную панораму за иллюминатором. — Как она…

— Ты же уже видела, — раздраженно прервал ее Вирджил.

— Да, но мне это никогда не наскучит, — ответила Филлис. — Что бы я ни делала, этот фильм меня захватывает вплоть до самого последнего грустного кадра. — Филлис повернулась к Харву. — Дай зажигалку.

Эрик встал с кресла и направился в салон небольшого корабля. Он сел за столик и взял карту напитков. У него пересохло в горле. Взаимный обмен колкостями между Эккерманами всегда вызывал у него тупое чувство жажды, ему сразу же требовалась некая живительная жидкость.

«Возможно, какой–нибудь заменитель первородного молока, Urmilch des Lebens. Я тоже заслужил свою страну детства», — отчасти в шутку подумал он. Но только отчасти.

Вашингтон тысяча девятьсот тридцать пятого года не представлял особого интереса ни для кого, кроме Вирджила Эккермана, поскольку только он и помнил подлинный город, время и место, давно переставшие существовать. Поэтому Ваш–35 в каждой своей детали представлял собой тщательно выполненную реконструкцию вполне конкретного, ограниченного, знакомого Вирджилу мира его детства. Подлинность искусственного города постоянно совершенствовала добытчица старинных вещей, Кэти Свитсент, но на самом деле он практически не менялся, словно сгусток, приклеившийся к мертвому прошлому. Так, по крайней мере, воспринимали его остальные члены клана Эккерманов. Но для Вирджила этот макет, естественно, был живительным источником. Там старик расцветал, пополнял иссякающие запасы биохимической энергии, после чего возвращался в настоящее, в мир сегодняшнего дня. Он прекрасно его понимал и ловко им манипулировал, но психологически чувствовал себя в нем чужим.

Его гигантская страна детства положила начало новой моде. Другие ведущие промышленники и финансисты — или, говоря откровенно, военные спекулянты — тоже создали не столь обширные, но не менее реалистичные модели миров своего детства. Страна Вирджила перестала быть единственной в своем роде. Конечно, ни одна другая не могла сравниться с ней по сложности и аутентичности. В них использовались подделки старинных предметов, являвшиеся лишь приближенной копией того, что когда–то было оригинальной действительностью.

«С другой стороны, следует честно признать, что ни у кого больше не имелось в распоряжении таких денег и такого знания экономических реалий, чтобы взяться за подобное, несомненно, невероятно дорогое и, помимо всего прочего, непрактичное предприятие. Все это — среди войны, внушающей ужас. Хотя в конечном счете оно не приносит никакого вреда, чем–то похоже на то, что проделывает Брюс Химмель со своими разболтанными тележками, — подумал Эрик. — Никто от этого не погиб, чего нельзя сказать об усилиях нации, о священной войне против созданий с Проксимы».

При мысли об этом на него нахлынули неприятные воспоминания.

На Земле, в столице ООН, городе Шайенн в штате Вайоминг, находилась группа пойманных и обездвиженных ригов. Власти решили не отправлять их в лагеря военнопленных, а выставить на всеобщее обозрение. Граждане могли вволю на них таращиться. Они обсуждали смысл существования этих инопланетян с внешним скелетом и шестью конечностями, способных молниеносно перемещаться на двух или четырех ногах. Риги не обладали голосовым аппаратом, общались друг с другом подобно пчелам, с помощью замысловатых танцующих движений гибких усиков. При контактах с землянами и лилистарцами они использовали механических переводчиков.

Именно с их помощью зеваки задавали вопросы униженным пленникам, до недавнего времени — одни и те же, повторявшиеся с удручающей монотонностью, однако в конце концов начали появляться новые, оказавшиеся довольно зловещими, по крайней мере с точки зрения властей. Из–за этих вопросов доступ к пленным неожиданно закрыли, причем на неопределенный срок.

«Можем ли мы восстановить дружественные отношения?»

У ригов, как ни странно, имелся на это ответ, сводившийся к одной фразе:

«Живите и давайте жить другим».

Если бы прекратилась экспансия землян в систему Проксимы, то риги тоже не стали бы осаждать Солнечную систему, чего они, впрочем, раньше и не делали.

Что касается Лилистара, то риги ничего не могли сказать по его поводу. Лилистарцы были их извечными врагами, и уже слишком поздно было что–то советовать или воспользоваться чьей–то подсказкой. Во всяком случае, лилистарские советники уже успели обосноваться на Земле, якобы для борьбы со шпионажем. Неужели четвероногие риги ростом в шесть футов, похожие на муравьев, могли пробраться незамеченными по какой–нибудь нью–йоркской улице?

Однако присутствие советников с Лилистара не привлекало ничьего внимания. Лилистарцы мыслили абсолютно по–своему, но внешне их невозможно было отличить от землян.

В мустьерскую эпоху флотилия империи Лилистар прилетела с альфы Центавра в Солнечную систему, колонизировала Землю и часть Марса. Между поселенцами с обеих планет вспыхнула непримиримая ссора, разразилась долгая жестокая война, в итоге которой обе культуры скатились в мрачное варварство. Вследствие неблагоприятного климата марсианская колония в конце концов полностью вымерла, земная же пережила долгие века первобытного существования и в конце концов вернулась к цивилизации. Она была отрезана от Альфы из–за конфликта Лилистара с ригами, но снова распространилась по всей планете, развивалась и, обогащаясь знаниями, запустила на орбиту первый спутник, потом на Луну полетел беспилотник, за ним — корабль с экипажем. В конце концов колонисты вновь установили контакт с родной планетной системой, что стало венцом прогресса и вызвало немалое удивление как с той, так и с другой стороны.

— Язык проглотил? — спросила Филлис Эккерман и села рядом с Эриком в салоне, заполненном людьми.

Она улыбнулась, отчего ее худощавое лицо с изящными чертами на миг стало выглядеть по–настоящему привлекательным.

— Закажи и мне что–нибудь выпить, чтобы я смогла вынести весь этот мир мячиков на резинке, Джин Харлоу[17], барона фон Рихтгофена[18], Джо Луиса[19] и… как его, черт побери, зовут? — Она зажмурилась, пытаясь вспомнить. — Вылетело из головы. А, да — Том Микс[20]. Его «Честные парни из Рэлстона». Еще этот ужасный «Рэнглер»[21]. Хлопья для завтрака. Повсюду эти чертовы крышки от коробок. Ты ведь знаешь, что нас ждет, да? Очередная встреча с сироткой Энни[22] и ее кодовым ключом. Придется выслушать рекламу «Овалтайна», потом те цифры, которые надо записать и расшифровать, чтобы узнать, что Энни делает в понедельник. Господи!

Она нагнулась за бокалом, и Эрик не мог отказать себе в почти профессиональном удовольствии бросить взгляд ей за платье, на небольшие, четко очерченные бледные груди.

Этот вид прибавил ему хорошего настроения, и он шутливо, хотя и осторожно сказал:

— В один прекрасный день мы запишем цифры, которые поддельный диктор передаст по поддельному радио, расшифруем их с помощью кодового ключа сиротки Энни, и…

Он мрачно подумал о том, как могло бы звучать такое сообщение.

«Подпишите сепаратный мирный договор с ригами. Немедленно».

— Знаю, — сказала Филлис и закончила за него: — «Сопротивление бесполезно, земляне. Сдавайтесь. Говорит монарх ригов. Слушайте меня, людишки! Я захватил радиостанцию в Вашингтоне и всех вас теперь уничтожу. — Она угрюмо отхлебнула из бокала на высокой ножке. — Кроме того, «Овалтайн», который вы все пили…»

— Я вовсе не это хотел сказать. — Однако Эрик понял, что она была весьма близка к истине. — Как и вся ваша семья, ты обладаешь геном, который заставляет перебивать любого нечистокровного…

— Кого?

— Не такого, как вы, — мрачно сказал Эрик. — Вы, Эккерманы.

— Ну давай же, доктор! — В ее серых глазах вспыхнули веселые искорки. — Выкладывай, что у тебя на душе.

— Неважно. Что это за гость? — спросил Эрик.

Большие бледные глаза женщины еще никогда не казались ему столь спокойными. Они командовали и приказывали из своего внутреннего мира, полного непоколебимой уверенности и спокойствия, основанных на детальном и неизменном знании всего, что того заслуживало.

— Поживем — увидим.

Через мгновение в глазах вспыхнула новая искра, они засверкали, лицо полностью преобразилось. Губы Филлис дрожали от радостного хихиканья, почти как у девочки–подростка.

С них начали срываться злобные, издевательские слова:

— Дверь открывается, и на пороге появляется молчаливый посланник с Проксимы. Ну и вид у него!.. Толстый, скользкий, враждебный риг. Он прибыл сюда инкогнито, во что нелегко поверить, учитывая тайную полицию Френекси, всюду сующую свой нос. Этот тип уполномочен официально вести переговоры. — Она помолчала и закончила тихим монотонным голосом: — О сепаратном мире между землянами и ригами.

С мрачным выражением лица, уже без всяких искр в глазах, Филлис вяло допила содержимое бокала.

— Да, тот еще будет денек. Легко себе представить. Старик Вирджил садится напротив, как всегда широко улыбается, хрустит суставами и видит, как все его военные контракты до последней чертовой страницы идут псу под хвост. Мы возвращаемся к поддельным норкам, к дерьму летучих мышей, когда от фабрики воняло на мили вокруг. — Она коротко, язвительно рассмеялась. — Уже скоро, доктор. Можно не сомневаться.

— Как ты сама сказала, копы Френекси сразу же обрушились бы на Ваш–тридцать пять, — заметил Эрик, которому передалось ее настроение.

— Знаю. Это всего лишь фантазии, несбыточные мечты. Так что не имеет никакого значения, решит ли на самом деле Вирджил продумать и воплотить в жизнь подобный план, верно? Поскольку это ему и за миллион световых лет не удастся. Можно попробовать, но ничего все равно не выйдет.

— Ничего хорошего, — задумчиво пробормотал Эрик.

— Предатель! Хочешь оказаться в лагере для рабов?

Эрик немного подумал и осторожно начал отвечать:

— Я хочу…

— Ты сам не знаешь, чего хочешь, Свитсент. Каждый мужчина, состоящий в неудачном браке, теряет способность понимать, чего ему хочется на самом деле. Ты всего лишь маленькая вонючая скорлупка, которая пытается поступать как положено, но у нее это никогда не получается, потому что она ни во что не вкладывает свою жалкую страдающую душонку. Только посмотри на себя! Ты сам не замечаешь, что пытаешься от меня отодвинуться.

— Вовсе нет.

— Из–за чего мы уже не касаемся друг друга, особенно бедрами. Чтоб им провалиться. Ведь и в самом деле нелегко отодвинуться друг от друга в столь тесном помещении, в этом маленьком салоне. Все–таки у тебя получилось, не так ли?

Эрик попытался сменить тему.

— Я слышал вчера по телевизору, что тот кватреолог с забавной бородой, профессор Уолд, вернулся с…

— Нет. Это не гость Вирджила.

— Тогда, может быть, Марм Хастингс?

— Этот придурок, помешанный на дао? Ты что, шутишь, Свитсент? Да? Думаешь, Вирджил стерпел бы никчемного обманщика, который… — Она изобразила неприличный жест, ткнув вверх большим пальцем, и обнажила в улыбке ослепительно белые зубы. — Может, это Ян Норс? — бросила она.

— Кто это?

Имя было Эрику знакомо. Он понимал, что данный вопрос — тактическая ошибка, но все равно его задал. Именно в этом заключалось его слабое место при общении с женщинами. Порой он позволял им командовать собой и уже не раз, особенно в самые критические моменты своей жизни, без сопротивления шел туда, куда его вели.

Филлис вздохнула.

— Фирма Яна производит все эти блестящие, стерильные и очень дорогие искусственные органы, которые ты умело пересаживаешь умирающим богачам. Хочешь сказать, доктор, что не догадываешься, кому стольким обязан?

— Знаю, — раздраженно бросил Эрик. — В последнее время столько дел, что я просто забыл, вот и все.

— Впрочем, может быть, это какой–то композитор. Как во времена Кеннеди. Может быть, Пабло Кальсас. Господи, он уже совсем старик. Может, Бетховен. Гм… — Она изобразила задумчивость. — Кажется, он и в самом деле что–то про это говорил. Людвиг ван кто–то там. Есть ли еще какой–нибудь Людвиг ван, кроме…

— Ради бога!.. — сердито прервал ее Эрик, которого утомили издевательские речи. — Хватит.

— Не зазнавайся, никакой ты не гений. Просто столетие за столетием поддерживаешь жизнь в одном уродливом старикашке.

Послышался негромкий смех, полный радости.

— Я также забочусь обо всем персонале корпорации, о восьмидесяти тысячах человек, находящихся на ключевых постах, — заявил Эрик со всем достоинством, на какое только был способен. — Собственно говоря, с Марса этого не сделаешь, так что все это приключение мне совсем не нравится. Очень даже!

«Так же как и ты», — горько подумал он.

— Ну и соотношение, — сказала Филлис. — Один хирург–трансплантолог на восемьдесят тысяч пациентов, восемьдесят тысяч на одного. Но в твоем распоряжении целая команда роботов. Может, они справятся и сами в твое отсутствие.

— Робот есть то, что, извините, воняет, — заявил Эрик, перефразируя Т. С. Элиота[23].

— А хирург–трансплантолог есть то, что, извините, пресмыкается, — ответила Филлис.

Эрик яростно уставился на эту дамочку, без тени раскаяния продолжавшую потягивать напиток из бокала. Он ничего не мог поделать. Слишком уж много в ней было духовной силы.

В самом центре модели Ваш–35 стоял четырехэтажный кирпичный дом, в котором в детстве жил Вирджил. В нем располагалась настоящая современная квартира две тысячи пятьдесят пятого года, оборудованная всеми предметами роскоши, которыми хозяин сумел обзавестись в тяжелые военные годы. Несколькими улицами дальше находилась Коннектикут–авеню. На ней стояли магазины, которые помнил старик, в том числе «Гэммидж», где он покупал очередные номера «Тип Топ Комикс» и конфеты за пенни. Рядом Эрик заметил знакомые очертания аптеки. Здесь Вирджил в детстве купил как–то раз зажигалку и химикалии к набору «Гилберт номер пять» для выдувания стекла и химических опытов.

— Что сегодня показывают в кино «Аптаун»? — пробормотал Харв, когда корабль пролетал над Коннектикут–авеню, чтобы Вирджил мог насладиться видом своих сокровищ.

Харв всмотрелся в текст на афише — «Ангелы ада» с Джин Харлоу, которые все смотрели по крайней мере по два раза, — и глухо застонал.

— Не забудь про ту чудесную сцену, когда Харлоу говорит: «Надену, пожалуй, что–нибудь поудобнее», а потом, когда она возвращается… — напомнила ему Филлис.

— Да–да, — раздраженно отмахнулся Харв. — Согласен, мне она нравится.

Корабль пролетел над Коннектикут–авеню и приземлился перед домом три тысячи тридцать девять по Маккомбстрит, окруженным черной чугунной оградой, с небольшим газоном спереди. Однако, когда люк открылся, Эрик ощутил не городской воздух бывшей земной столицы, но разреженную и пронизывающе–холодную атмосферу Марса. Он ошеломленно остановился, судорожно глотая воздух и чувствуя тошноту.

— Придется намылить им шею за работу системы воздухоснабжения, — сказал Вирджил, спускаясь по пандусу на тротуар вместе с Джонасом и Харвом.

Похоже, данный недостаток не слишком ему мешал. Он вприпрыжку поспешил к дверям дома.

Роботы в виде маленьких мальчиков вскочили на ноги.

Один из них весьма реалистично воскликнул:

— Привет, Вирдж! Где ты был?

— Мама послала за покупками, — прокудахтал Вирджил, лицо которого лучилось радостью. — Как дела, Эрл? А папа принес мне с работы несколько отличных китайских марок. У меня есть дубли, могу поменяться.

Он остановился перед оградой и пошарил в кармане.

— Знаешь, что у меня есть? — пропищал второй маленький робот. — Сухой лед! Мне его дал Боб Руджи за то, что я разрешил ему покататься на моем самокате. Можешь подержать, если хочешь.

— Могу поменяться на книжку, — ответил Вирджил, доставая ключи и открывая входную дверь. — Что скажешь насчет «Бака Роджерса и кометы смерти»? Здоровская вещь.

Когда остальные вышли из корабля, Филлис повернулась к Эрику.

— Предложи ребятишкам новенький календарь на тысяча девятьсот пятьдесят второй год с фотографиями Мэрилин Монро и увидишь, что они тебе за него дадут. Не меньше чем пол–леденца.

Дверь открылась, и появился припозднившийся охранник из корпорации.

— Мистер Эккерман!.. Я не заметил, что вы приехали.

Охранник провел их в темный холл, устланный коврами.

— Он уже здесь? — с внезапной тревогой спросил Вирджил.

— Да, сэр. Отдыхает в квартире. Просил, чтобы его несколько часов не беспокоили.

Охранник тоже выглядел встревоженным.

— Сколько с ним людей? — остановившись, спросил Вирджил.

— Кроме него — только помощник и двое из охраны.

— Кто хочет стаканчик холодненького? — бросил старик через плечо.

— Я, я! — крикнула Филлис, подражая его восторженному тону. — Хочу малинового лимонада. А ты, Эрик? Что скажешь насчет бурбона с лаймом или скотча с шерри? Может, в девятьсот тридцать пятом такого еще не продавали?

— Лично я хотел бы где–нибудь прилечь и отдохнуть, — сказал Харв Эрику. — Из–за этого марсианского воздуха я чувствую себя слабым словно котенок. — Лицо его посерело и покрылось мелкими пятнышками. — Почему бы ему не поставить купол с настоящим воздухом?

— Может, он специально так делает? — заметил Эрик. — Чтобы не оставаться здесь навсегда?

К ним подошел Джонас.

— Мне лично нравится это анахроничное место, Харв, — сказал он. — Я чувствую себя здесь словно в музее. — Он повернулся к Эрику. — Должен честно признаться, что твоя жена делает превосходную работу, добывая предметы из той эпохи. Послушайте это… как его… радио в той комнате.

Все прислушались. По радио шла «Бетти и Боб», старая мыльная опера из далекого прошлого. Даже на Эрика она произвела впечатление. Голоса казались совсем настоящими, живыми. Он словно действительно находился рядом с ними. Эрик понятия не имел, как Кэти удалось этого добиться.

В это мгновение появился Стив, рослый добродушный негр, вернее, его имитация, робот, исполнявший в здании роль дворника.

Он вынул изо рта трубку и вежливо кивнул вошедшим.

— Добрый день, доктор. Что–то в последнее время похолодало. Похоже, ребятишки скоро начнут кататься на санках. Мой Джордж тоже копит на санки. Он сам мне только что говорил.

— Дам ему доллар тридцать четвертого, — сказал Ральф Эккерман, достал бумажник и вполголоса бросил Эрику: — Может быть, наш папаша Вирджил вообразил, что дети цветных не имеют права на санки?

— Не беспокойтесь, мистер Эккерман, — покачал головой Стив. — Джордж заработает себе на санки, ему не нужны чаевые, только настоящая плата за работу.

Темнокожий робот, полный достоинства, удалился.

— Чертовски убедительно, — заметил Харв.

— Это точно, — кивнул Джонас и вздрогнул. — Господи, только подумать, что этого человека нет в живых уже лет сто. Тяжело все время помнить, что мы на Марсе, а не на Земле, даже в наше время… Не нравится мне это. Предпочитаю, когда все на самом деле такое, каким кажется.

Эрику пришла в голову одна мысль.

— А ты имеешь что–то против прослушивания записей симфонической музыки дома по вечерам?

— Нет, но это совсем другое дело, — ответил Джонас.

— Неправда, — возразил Эрик. — Там нет ни оркестра, ни изначальных звуков. Зал, в котором сделана запись, давно погрузился в тишину. У тебя есть только тысяча двести футов ленты, покрытой окисью железа и намагниченной определенным образом. Точно такая же иллюзия. Только здесь она полная.

«Что и требовалось доказать, — мысленно подытожил он и направился к лестнице. — Мы ежедневно кормимся иллюзиями. Они вошли в нашу жизнь, когда первый бард спел первую эпопею о некоей давно свершившейся битве. «Илиада» — такая же имитация, как и эти маленькие роботы, обменивающиеся во дворе марками. Людям всегда хотелось сохранить прошлое в каком–то убедительном виде. В этом нет ничего плохого. Без этого не существует непрерывность, остается лишь текущий момент. А настоящее, лишенное прошлого, не имеет практически никакого значения. Возможно, что к тому же сводятся и мои проблемы с Кэти, — думал он, поднимаясь по лестнице. — Я не помню нашего общего прошлого, тех времен, когда мы добровольно жили друг с другом… Теперь наша жизнь превратилась в вынужденное существование, бог знает каким образом оторванное от прошлого. Ни я, ни она этого не понимаем. Мы не в состоянии постичь ни смысл, ни механизм того, каким образом все это действует. Будь у нас память получше, мы могли бы превратить наш союз в нечто такое, что мы сумели бы понять. Возможно, это первые жуткие признаки старости, — подумал Эрик. — А ведь мне всего тридцать четыре года!»

— Заведи со мной роман, доктор, — сказала Филлис, которая стояла на лестнице, дожидаясь его.

— У тебя самые прекрасные на свете зубы, — прошептал он.

— Ответь.

— Я… — Он задумался над ответом.

«Можно ли вообще ответить на такое словами? Но ведь ее предложение было явно облечено в слова, не так ли? И пусть Кэти, которая все видит, горит ясным пламенем».

Доктор чувствовал, как Филлис пристально смотрит на него огромными, похожими на звезды глазами.

— Гм… — неуверенно пробормотал он, чувствуя себя маленьким и несчастным и в точности зная, чего не следует делать.

— Ведь тебе это нужно, — настаивала Филлис.

— Э… — снова промямлил Эрик, ощущая, как ее взгляд проникает в самые дальние закоулки его никчемной души.

Филлис добралась до нее и вертела ею как хотела. Черт бы ее побрал! Она обо всем догадалась и говорила правду. Он ненавидел ее и вместе с тем хотел оказаться с ней в постели. Конечно, она знала обо всем. Это было видно по его лицу и не могло укрыться от ее проклятых огромных глаз, которых не могло быть ни у кого из смертных.

— Без этого ты пропадешь, — продолжала Филлис. — Без настоящего, спонтанного, радостного, чисто физического…

— Один шанс на миллиард, что мне это сойдет с рук, — выдавил он и неожиданно каким–то чудом заставил себя улыбнуться. — Даже то, что мы стоим здесь, на этой чертовой лестнице, — безумие. Но разве тебя это хоть сколько–нибудь волнует?

Доктор обошел ее и начал подниматься дальше, на второй этаж.

«Тебе–то терять нечего, — подумал он. — Зато мне есть что. Ты справишься с Кэти точно так же, как и со мной, дергая за леску, на конце которой я болтаюсь».

Дверь в современную квартиру Вирджила была открыта. Хозяин уже вошел внутрь. Остальные двинулись за ним. Сперва, естественно, клан Эккерманов, а затем обычные высокопоставленные чиновники фирмы.

Эрик вошел и увидел гостя Вирджила.

Человек, для встречи с которым они сюда прилетели, полулежал на кровати. Лицо его ничего не выражало, губы распухли и посинели, глаза неподвижно смотрели в пустоту. Это был Джино Молинари, высший избранный руководитель объединенной цивилизации Земли, главнокомандующий ее вооруженными силами в войне с ригами.

Его ширинка была расстегнута.

3

В обеденный перерыв Брюс Химмель, ответственный за последний этап контроля качества на главном конвейере корпорации «Меха и красители», покинул свое рабочее место и, шаркая ногами, отправился по улицам Тихуаны в кафешку, где обычно питался, поскольку там было дешево и не требовалось особого общения. Небольшое желтое деревянное здание втиснулось между двумя магазинами тканей, сделанными из кирпича, выгоревшего на солнце. Здесь, в «Ксанфе», собирались разнообразные работяги и чудаки, обычно в возрасте под тридцать, по виду которых невозможно было понять, чем они зарабатывают на жизнь. По крайней мере, они оставляли Химмеля в покое, а больше ему ничего и не требовалось. Собственно говоря, только это и нужно было ему от жизни. Как ни странно, она готова была пойти с ним на подобную сделку.

Химмель сидел в глубине зала, черпал ложкой бесформенное чили и отрывал куски клейкого белого хлеба, когда увидел, что в его сторону идет англосакс с растрепанными волосами, в кожаной куртке, джинсах, высоких сапогах и перчатках. Казалось, будто он явился из какой–то совсем другой эпохи. Это был Кристиан Плаут, который ездил по Тихуане на древнем такси с турбинным двигателем, скрываясь в Южной Калифорнии уже лет десять, с тех пор как повздорил с властями Лос–Анджелеса по поводу торговли капстеном, наркотиком, получаемым из мухоморов. Химмель был с ним немного знаком, поскольку Плаут тоже слегка помешался на даосизме.

— Salve, amicus[24], — нараспев произнес Плаут, усаживаясь напротив Химмеля.

— Привет, — буркнул Химмель, рот которого был набит невыносимо острым чили. — Что слышно?

Плаут всегда знал самые свежие новости. Он целый день катался на такси по Тихуане, встречался с самыми разными людьми. Когда случалось что–то интересное, Плаут обязательно оказывался тому свидетелем и по мере возможности извлекал из ситуации ту или иную пользу. Его жизнь состояла из разнообразных и весьма подозрительных занятий.

— Слушай. — Плаут наклонил к Химмелю серое как песок, иссохшее лицо, сосредоточенно сморщил лоб. — Видишь?

Из его сжатого кулака выпала маленькая капсула и покатилась по столу. Он молниеносно накрыл ее ладонью, и она исчезла столь же быстро, как и появилась.

— Вижу, — кивнул Химмель, не отрываясь от еды.

Плаут вздрогнул и прошептал:

— Хи–хи, хо–хо! Это йот–йот–сто восемьдесят.

— Что такое? — мрачно спросил Химмель.

Ему вдруг захотелось, чтобы Плаут убрался из «Ксанфа» и занялся чем–нибудь другим.

— Йот–йот–сто восемьдесят, — едва слышно повторил Плаут и сгорбился так, что они едва не касались друг друга головами. — Это немецкое название средства, которое в Северной Америке войдет на рынок под именем «фрогедадрин». Его производит одно немецкое химическое предприятие под прикрытием некоей аргентинской фармацевтической фирмы. В Штаты с ним не пробиться. Даже здесь, в Мексике, его нелегко достать. Хочешь верь, хочешь нет.

Он улыбнулся, показав неровные пожелтевшие зубы.

Химмель в очередной раз с отвращением заметил, что даже язык у Плаута имеет какой–то странный, неестественный оттенок, отвернулся и сказал:

— Мне казалось, что в Тихуане можно достать что угодно.

— Мне тоже. Потому я так и заинтересовался этим йот–йот–сто восемьдесят и раздобыл его.

— Ты уже пробовал?

— Попробую сегодня вечером. Дома. У меня есть пять капсул. Одна для тебя, если желаешь.

— Как он действует? — Почему–то это казалось Химмелю существенным.

— Как галлюциноген, — ответил Плаут, покачиваясь в некоем своем внутреннем ритме. — Но это еще не все. Хи–хи, хо–хо, фик–фик.

Глаза его остекленели. Он ушел в себя, блаженно улыбаясь. Химмель подождал, пока таксист вернется к реальности.

— Действие зависит от человека. Это как–то связано с ощущением того, что Кант назвал категориями восприятия. Усек?

— То есть с ощущением времени и пространства, — кивнул Химмель, читавший «Критику чистого разума», которая была вполне в его стиле как по содержанию, так и по образу мыслей.

В своей маленькой квартирке он хранил ее экземпляр в мягкой обложке, весь исчирканный карандашом.

— Именно! В особенности он меняет восприятие времени. То есть его следовало бы назвать наркотиком времени, верно? — Похоже, Плаут восхищался собственной сообразительностью. — Первый наркотик времени или, скорее, псевдовремени. Если, конечно, ты сам веришь в то, что переживаешь.

— Мне пора на работу, — заявил Химмель и встал.

Плаут удержал его.

— Пятьдесят баксов. Американских.

— В смысле?

— За капсулу. Это редкая штука, старик. Я первый раз ее вижу. — Плаут снова на секунду опустил капсулу на стол. — Мне жаль с ней расставаться, но только прикинь, что тебе предстоит пережить! Мы найдем свое дао, все пятеро. Разве такая возможность во время этой чертовой войны не стоит пятидесяти баксов? Может, тебе больше не удастся увидеть йот–йот–сто восемьдесят. Мексиканские копы готовятся перехватить груз из Аргентины, или откуда его там везут. А они дело свое знают.

— Неужели он в самом деле так отличается от…

— Конечно! Послушай, Химмель. Знаешь, что я только что едва не переехал? Одну из этих твоих тележек. Я мог спокойно ее раздавить, но удержался. Постоянно их вижу, мог бы уничтожить сотни. Каждые несколько часов я проезжаю мимо корпорации. Но речь о другом. Власти Тихуаны спрашивали меня, знаю ли я, откуда берутся эти чертовы тележки. Я сказал, что не знаю. Но бог свидетель, если вечером мы не сольемся с дао, то я могу…

— Ладно, — простонал Химмель. — Куплю у тебя капсулу.

Он полез за бумажником, считая все это полной чушью и ничего на самом деле не ожидая взамен истраченных денег. Вечер станет лишь одной большой мистификацией.

Он не знал, насколько ошибается.

Джино Молинари, главнокомандующий Земли в войне с ригами, как обычно, был одет в мундир цвета хаки, с одним–единственным военным украшением на груди — Золотым крестом первой степени, которым Генеральная ассамблея ООН наградила его пятнадцать лет назад. Доктор Эрик Свитсент заметил, что Молинари небрит. Нижнюю часть лица покрывала щетина, испещренная пятнами грязи и чего–то похожего на сажу. Кроме расстегнутой ширинки у него еще были развязаны шнурки на ботинках.

«Отвратительное зрелище», — подумал Эрик.

Молинари ни разу не поднял голову, бессмысленное выражение не покидало его лица, пока все входили в комнату, замечали такую картину и судорожно сглатывали слюну. На первый взгляд казалось, будто он болен и измучен. Общественное мнение в этом смысле нисколько не ошибалось.

Эрик с удивлением понял, что на самом деле Моль выглядит в точности так, как в последний раз по телевидению, — нисколько не величественнее, не сильнее и не властнее. Подобное казалось невозможным, но именно так оно и было. Несмотря ни на что, он оставался у власти, с точки зрения закона сохранял свой пост и не уступал его никому, по крайней мере из землян.

Эрику вообще вдруг стало ясно, что Молинари не собирался отказываться от своего поста, несмотря на явно ухудшающееся состояние как физического, так и душевного здоровья. Отчего–то доктор считал это очевидным. Возможно, сказалась готовность лидера появиться в подобном состоянии перед достаточно влиятельными людьми. Моль оставался самим собой, не пытался строить из себя военного героя.

«Или он скатился столь низко, что ему уже на все наплевать, или у него столько по–настоящему важных дел, что вождь решил не морочить себе голову такой ерундой, как впечатление, производимое им на других, особенно на обитателей его собственной планеты. Моля это нисколько не волнует. Что и к лучшему, а может, и к худшему», — размышлял Свитсент.

— Ты врач, — прошептал Эрику Вирджил Эккерман. — Спроси его, нужна ли ему медицинская помощь.

Вид у него тоже был несколько озабоченный.

«Вот зачем ты меня сюда притащил, — подумал врач, глядя на Вирджила. — Все специально подстроено. Все остальное — лишь прикрытие, чтобы обмануть лилистарцев. Теперь я понимаю, в чем дело и чего от меня хотят. Я знаю, кого должен вылечить. Вот человек, для которого в данный момент существуют все мои умения и таланты. Ни для кого другого!.. Вот в чем дело».

Он наклонился и пробормотал:

— Господин Генеральный секретарь…

Голос его дрогнул. Не из–за тревоги, ибо мужчина, полулежащий перед ним, явно не вызывал подобных чувств, но из–за того, что он просто не знал, что сказать человеку, занимающему такой пост.

— Я врач, — наконец сообщил Эрик и тут же сообразил, что его слова прозвучали слишком неконкретно. — Специалист–трансплантолог. — Он замолчал, но не дождался никакого ответа, ни видимого, ни слышимого. — Пока вы находитесь в Ваш…

Внезапно Моль поднял голову. Взгляд его стал ясным.

Он уставился на Эрика, а потом неожиданно заговорил хорошо знакомым низким голосом:

— Черт побери, доктор, ничего со мной не случилось. — Генсек понимающе улыбнулся. — Давайте веселиться! Жить в стиле тысяча девятьсот тридцать пятого года! Тогда был сухой закон? Нет, кажется, раньше. Выпейте пепси–колы.

— Я как раз хотел попробовать малинового лимонада, — слегка осмелев, сказал Эрик.

Сердце его снова начало биться в нормальном ритме.

— Неплохой городишко построил тут себе старик Вирджил, — весело заметил Молинари. — Я воспользовался случаем и присмотрелся к нему получше. Следовало бы национализировать весь этот цирк. На него пошло слишком много частного капитала, который должен был быть отдан на военные цели.

Под полушутливой оболочкой таилась смертельная серьезность. Этот замысловатый макет явно сбил его с толку. Как было известно всем жителям Земли, Молинари вел аскетический образ жизни, изредка перемежавшийся разнузданным сибаритством. Однако знатоки говорили, что в последнее время подобное случается все реже.

— Это доктор Эрик Свитсент, — сообщил Вирджил Эккерман. — Пожалуй, самый лучший хирург–трансплантолог на Земле. Как вам хорошо известно из личного дела, хранящегося в штаб–квартире, за последние десять лет он вживил в меня двадцать пять — или двадцать шесть? — искусственных органов. Но я хорошо за это плачу. Он каждый месяц получает солидное жалованье. Хотя и не столь большое, как его любящая жена.

Он широко улыбнулся Эрику. Его вытянутое лицо, лишенное мышц, лучилось отеческим теплом.

— Не могу дождаться, когда пересажу Вирджилу новый мозг, — после некоторой паузы сказал Эрик, обращаясь к Молинари.

Его удивило раздражение, звучавшее в собственном голосе. Вероятно, оно было вызвано упоминанием о Кэти.

— Несколько мозгов уже ждут своей очереди. Есть и вполне неплохие думалки.

— Думалки, — повторил Молинари. — Не поспеваю я за этим новым жаргоном. Слишком занят в последнее время. Чересчур много официальных документов, разговоров с представителями власти… Черт бы побрал эту нашу войну, да, доктор?

Он уставился на Эрика большими темными глазами, полными боли. Тот увидел в них нечто такое, чего раньше никогда не встречал, — необычную нечеловеческую силу и скорость реакции, наверняка обусловленную неким исключительным расположением нервных путей. Взгляд Моля властностью и проницательностью превосходил все то, на что были способны обычные люди. Именно в этом, по мнению Эрика, и состояла вся разница между Генсеком и остальными землянами. Главный канал, связывавший сознание с внешним миром — зрение, был у Моля настолько развит, что с его помощью он выхватывал и останавливал все, что попадалось на его пути.

Именно она, эта сила, и поддерживала в Моле жизнь.

Внезапно Эрик понял то, чего не осознавал за все мучительные, страшные годы войны. Моль был их предводителем во все времена, на всех этапах эволюции человечества. Всегда и везде.

— Любая война тяжела для ее участников, господин секретарь, — осторожно и тактично начал Эрик, немного помолчал и добавил: — Мы все это понимали, когда решились принять в ней участие. Это тот риск, на который идут люди или планета, когда добровольно вступают в древний жестокий конфликт, давно длящийся между двумя другими народами.

Наступила тишина. Молинари испытующе смотрел на него, не говоря ни слова.

— Лилистарцы принадлежат к нашей расе, — продолжал Эрик. — Мы ведь родственны им генетически, так?

Снова наступило молчание, бессловесная пустота, которую никому не хотелось заполнять.

В конце концов Моль задумчиво пукнул.

— Расскажите Эрику про свои боли в желудке, — посоветовал ему Вирджил.

— Про мои боли, — повторил Моль и поморщился.

— Нас всех собрали для того, чтобы… — начал Эккерман.

— Да, — отрывисто рявкнул Моль, кивая огромной головой. — Знаю. И вы все тоже знаете. Именно для этого.

— Точно так же, как в налогах и профсоюзах, я уверен в том, что доктор Свитсент вам поможет, — сказал Вирджил. — Мы перейдем в квартиру по другую сторону коридора, чтобы вы могли поговорить наедине.

Он тактично удалился. За ним следом двинулись члены клана Эккерманов и чиновники фирмы, оставив Эрика Свитсента наедине с Джино Молинари.

— Ладно, — помолчав, сказал Эрик. — Опишите мне свои желудочные боли, господин секретарь.

Как ни в чем не бывало — в любом случае пациент есть пациент — доктор Свитсент уселся в мягкое кресло напротив Генерального секретаря ООН, принял профессиональную позу и стал ждать ответа.

4

Когда вечером Брюс Химмель карабкался по шаткой деревянной лестнице, поднимаясь в квартиру Криса Плаута в мрачной мексиканской части Тихуаны, в темноте за его спиной раздался женский голос:

— Привет, Брюси. Похоже, у нас сегодня вечеринка сотрудников корпорации. Саймон Илд тоже здесь.

Женщина догнала его у дверей. Это оказалась весьма сексуальная и острая на язык Кэти Свитсент. Он уже несколько раз встречал ее у Плаута, так что не слишком удивился. Не поразило его и то, что миссис Свитсент была одета несколько иначе, чем на работе. На сегодняшнее таинственное мероприятие Кэти явилась голая до пояса, естественно, за исключением сосков, не столько позолоченных в точном смысле этого слова, сколько покрытых некоей пленкой из живой материи — какой–то марсианской формой жизни. В итоге оба они обладали собственным сознанием и живо реагировали на происходящее.

На Химмеля ее вид произвел ошеломляющее впечатление.

Следом за Кэти Свитсент поднимался Саймон Илд. В полутьме казалось, будто его глуповатое прыщавое лицо ничего не выражает. Только этого придурка Химмелю и не хватало. Больше всего, увы, тот напоминал его самого, что для него было просто невыносимо.

Четвертого человека, который ждал в неотапливаемой комнате с низким потолком в захламленной и провонявшей зачерствевшей едой квартире Криса Плаута, Химмель узнал сразу же и не мог оторвать от него взгляда. Этот мужчина был знаком ему по фотографиям на задних обложках книг. Перед ним стоял авторитет в вопросах даосизма из Сан–Франциско, Марм Хастингс, бледный очкарик с тщательно причесанными длинными волосами, в дорогой изысканной одежде с Ио. Вид у него был явно смущенный.

Химмель знал, что многочисленные книги на тему восточного мистицизма принесли этому худощавому, но необычно красивому человеку сорока с небольшим лет внушительный капитал. Зачем он сюда явился? Наверняка для того, чтобы попробовать йот–йот–180. Хастингс прославился своим стремлением испытать на себе любой существующий галлюциноген, как легальный, так и нелегальный. Для него это был вопрос религии.

Но насколько знал Химмель, Марм Хастингс никогда до сих пор не появлялся в квартире Криса Плаута в Тихуане.

«И что это должно означать?» — размышлял Брюс, стоя в углу и наблюдая за происходящим.

Хастингс сосредоточился на библиотеке Плаута, посвященной наркотикам и религии. Присутствующие его совершенно не интересовали. Он их даже будто бы презирал.

Саймон Илд, как обычно, сидел, скрестив ноги, на подушке, брошенной на пол. Он раскурил коричневый косяк марихуаны и лениво затянулся, дожидаясь Криса.

Кэти Свитсент присела на корточки, машинально поглаживая колени, словно прихорашивающаяся муха. Она будто приводила свое худощавое мускулистое тело в состояние готовности, возбуждала его, как решил в конце концов Химмель, размеренными движениями, похожими на упражнения йоги.

Брюс смущенно отвернулся. Ее поведение явно не соответствовало возвышенной атмосфере встречи. Однако до миссис Свитсент не доходили никакие слова. Эта женщина вела себя так, будто страдала аутизмом.

Из кухни вышел Крис Плаут в красном халате и босиком. Он внимательно огляделся вокруг сквозь темные очки, словно пытаясь сообразить, можно ли уже начинать.

— Марм, Кэти, Брюс, Саймон и я, Кристиан, — всего пятеро. Мы отправляемся в неизведанные края с помощью нового вещества, которое только что добралось до нас из Тампико на борту судна с бананами. Вот оно.

Он протянул руку. На раскрытой ладони лежали пять капсул.

— По одной каждому из нас, для Кэти, Брюса, Саймона, Марма и меня, Кристиана. Наше первое совместное духовное путешествие. Вернемся ли мы? Преобразимся ли, как говорит Моток?

«Как говорит Клин Мотку», — мысленно поправил его Химмель.

— «Господь с тобой, Моток! Тебя преобразили»[25], — сказал он вслух.

— Что, извините? — спросил Крис Плаут, наморщив лоб.

— Это просто цитата, — объяснил Химмель.

— Хватит, Крис, — сердито бросила Кэти Свитсент. — Давай товар, и начнем. — Ей удалось схватить одну капсулу с ладони Криса. — Я первая. Без воды.

— Интересно, без воды эффект будет такой же? — негромко спросил Марм со своим якобы британским акцентом.

Не двигая глазами, он сумел внимательно рассмотреть женщину. Химмель заметил это по тому, как Марм внезапно напрягся.

«Неужели даже здесь нельзя обойтись без плотских желаний?» — возмутился он.

— Такой же, — заявила Кэти. — Все точно так же. Когда продираешься в абсолютную реальность, все превращается в одно большое размытое пятно.

Она глотнула и откашлялась. От капсулы не осталось и следа.

Химмель потянулся за своей, за ним остальные.

— Если нас поймает полиция Моля, то всех заберут в армию и пошлют на фронт, — сказал Саймон, не обращаясь ни к кому конкретно.

— Или в трудовые лагеря на Лилистаре, — добавил Химмель.

Все напряженно ждали результатов действия наркотика, как обычно в те короткие секунды, прежде чем снадобье ударит в голову.

— Трудиться на старого доброго Френекси. Моток, тебя преобразили в премьер–министра.

Он нервно захихикал. Кэти Свитсент яростно уставилась на него.

— Прошу прощения, мисс, — невозмутимо обратился к ней Марм Хастингс. — Мы никогда с вами не встречались? Мне кажется, будто я откуда–то вас знаю. Вы часто бываете в окрестностях Сан–Франциско? У меня там мастерская и дом на холмах Вест–Марин, возле океана, спроектированный хорошим архитектором. Мы часто проводим семинары, там бывает множество людей. Но вас бы я запомнил, о да.

— Мой чертов муженек никогда не позволил бы мне ничего подобного, — ответила Кэтрин Свитсент. — Я сама себя обеспечиваю, финансово более чем независима и все равно вынуждена терпеть его нарекания и жалобы, как только пытаюсь хоть что–либо сделать сама. Я занимаюсь скупкой антиквариата, — добавила она. — Но старье мне уже наскучило. Хотелось бы…

Ее перебил Марм Хастингс, обращаясь к Крису Плауту:

— Откуда взялся этот йот–йот–сто восемьдесят? Ты, кажется, говорил что–то про Германию. У меня есть свои связи в государственных и частных фармацевтических фирмах этой страны. Там никто ни словом не обмолвился о чем–либо под названием йот–йот–сто восемьдесят.

Он язвительно улыбнулся, ожидая ответа.

— По–моему, это какие–то отходы, Хастингс, — пожал плечами Крис. — Какая разница?

Плаут не хуже других знал, что в данных обстоятельствах не может и не обязан ничего гарантировать.

— Или он вовсе не из Германии, — сказал Хастингс и едва заметно кивнул. — Понятно. Не может ли так называемый йот–йот–сто восемьдесят, или, если кому–то больше нравится, фрогедадрин, иметь внеземное происхождение?

— Не знаю, Марм, — помолчав, ответил Крис. — Понятия не имею.

Хастингс обратился ко всем менторским строгим тоном:

— Истории известны примеры внеземных наркотиков, запрещенных законом. Ни один из них не сыграл особой роли. Обычно их вырабатывали из марсианской флоры, иногда из ганимедских лишайников. Думаю, вы про них слышали. Вы все производите впечатление людей, достаточно информированных в данной области, как оно и должно быть. — Губы его растянулись в улыбке, но глаза за стеклами очков без оправы оставались холодными, словно у рыбы. — По крайней мере, вам достаточно сведений о происхождении йот–йот–сто восемьдесят, за который вы заплатили этому человеку пятьдесят американских долларов.

— Мне достаточно, — ни с того ни с сего заявил Саймон Илд. — Впрочем, уже слишком поздно. Мы заплатили Крису и проглотили капсулы.

— Верно, — рассудительно кивнул Хастингс и уселся в одно из шатающихся мягких кресел Криса. — Вы уже чувствуете какие–то перемены? Пожалуйста, говорите, как только что–то начнет происходить. — Он посмотрел на Кэтрин Свитсент. — Твои соски за мной наблюдают или мне это только кажется? Так или иначе, но я очень неловко себя чувствую.

— Честно говоря, я уже что–то ощущаю, Хастингс, — напряженно проговорил Крис Плаут и облизал губы. — Прошу прощения, но… на самом деле я тут один. Со мной нет никого из вас.

Марм Хастингс внимательно посмотрел на него.

— Да, — продолжал Крис. — Я совсем один в квартире. Никого из вас тут нет. Зато есть книги, кресла и все остальное. Собственно, кому я все это говорю? Вы мне как–то ответили?

Плаут огляделся по сторонам, но ясно было, что он не видел никого из них.

— Мои соски не смотрят ни на тебя, ни на кого другого, — заявила Кэти Хастингсу.

— Ничего не слышу. — В голосе Криса чувствовалась паника. — Ответьте мне!

— Мы здесь, — сказал Саймон Илд и захихикал.

— Пожалуйста, — умоляюще простонал Крис. — Скажите что–нибудь. Я вижу только безжизненные тени, одни мертвые предметы. Это лишь начало. Я даже боюсь подумать, что будет дальше. Оно все еще продолжается.

Марм Хастингс положил руку на плечо Криса Плаута. Она прошла сквозь тело.

— Что ж, это стоило пятидесяти долларов, — тихо и бесстрастно произнесла Кэти, подходя к Крису.

— Лучше не пытайся, — мягко посоветовал ей Хастингс.

— А я попытаюсь, — ответила она, прошла сквозь Криса Плаута, но по другую сторону не появилась, попросту исчезла.

Остался только Плаут, который продолжал скулить, чтобы ему ответили, размахивал руками в поисках товарищей, увидеть которых он уже не мог.

«Изоляция, — подумал Брюс Химмель. — Каждый из нас отрезан от остальных. Кошмар. Но… это пройдет. Разве не так?»

Пока что он не был в этом уверен. А ведь для него все только начиналось.

— Эти боли! — простонал Генеральный секретарь ООН Джино Молинари, снова лежа на огромном красном диване ручной работы в гостиной апартаментов Вирджила Эккермана в Ваш–35. — Обычно они больше всего беспокоят меня по ночам. — Он закрыл глаза, его большое мясистое лицо уныло обмякло, небритые щеки дрожали. — Меня уже обследовали. Мой официальный врач — доктор Тигарден. Меня подвергли тщательному обследованию, обращая особое внимание на злокачественную опухоль.

«Он цитирует по памяти, — подумал Эрик. — Обычно Моль так не говорит. Он этим просто поглощен, проделывал этот ритуал тысячи раз с тысячами врачей и все равно до сих пор страдает».

— Злокачественную опухоль не обнаружили, — добавил Молинари. — Этот факт можно считать установленным.

Его слова выглядели сатирой на помпезный врачебный жаргон. Моль откровенно ненавидел медиков, поскольку они ничем не могли ему помочь.

— Самый частый диагноз — острый гастрит, спазм предсердного клапана или даже истерическое воспроизведение родовых болей моей жены, которые она испытала три года назад. Незадолго до своей смерти, — вполголоса закончил он.

— Как выглядит ваша диета? — спросил Эрик.

Моль устало открыл глаза.

— Диета? Я ничего не ем, доктор, питаюсь воздухом. Разве вы не читали об этом в гомеогазетах? В отличие от вас, простых смертных, я не нуждаюсь в пище. Я другой.

В голосе его звучала неподдельная грусть.

— Такое состояние мешает вам исполнять свои обязанности? — спросил Эрик.

Моль испытующе посмотрел на него.

— Вы считаете, что оно имеет психосоматическую природу, как утверждает вышедшая из моды лженаука, пытавшаяся взвалить на людей моральную ответственность за их болезни?

Он со злостью сплюнул. Лицо Генсека исказилось и напряглось, словно что–то распирало его изнутри.

— Что я прячусь от своих обязанностей? Послушайте, доктор, они остаются со мной точно так же, как и боль. Можно ли это назвать дополнительным психологическим преимуществом?

— Нет, — согласился Эрик. — Впрочем, так или иначе, у меня нет квалификации в области психосоматической медицины. Вам следует обратиться к…

— Уже обращался, — ответил Моль.

Неожиданно он неуклюже поднялся на ноги, пошатнулся и встал перед доктором Свитсентом.

— Позовите сюда Вирджила. Вам нет никакого смысла тратить на меня время. Впрочем, я тоже не испытываю ни малейшего желания подвергаться допросу. Мне это безразлично.

Он неуверенно направился к двери, подтягивая обвисшие брюки.

— Надеюсь, вы понимаете, господин секретарь, что существует возможность удалить желудок, — сказал Эрик. — В любой момент. На его место можно пересадить искусственный. Операция простая, она почти всегда удается. Я не знаю историю вашего случая. Мне не следовало бы этого говорить, но вполне возможно, что вскоре вам все же придется подвергнуться операции замены желудка. Несмотря на риск.

Эрик был уверен, что Молинари выживет. Страхи Джино носили явно выраженный характер фобии.

— Ни в коем случае, — спокойно ответил тот. — Ничего мне не придется. Таков мой выбор. Вместо этого я могу умереть.

Эрик вытаращил глаза.

— Само собой, — продолжал Молинари. — Несмотря на мой пост Генерального секретаря ООН. Вам не приходило в голову, что я хочу умереть? Вдруг эти боли, прогрессирующее физическое или психосоматическое недомогание станут для меня выходом? Я не хочу больше жить. Возможно. Кто знает? Какая кому разница? Но к черту все это.

Он распахнул настежь дверь в коридор и неожиданно крикнул громким и сильным голосом:

— Вирджил! Ради всего святого, давай нальем и начнем наше мероприятие. Вы знали, что это вечеринка? — бросил он через плечо Эрику. — Могу поклясться, старик убедил вас в том, что здесь состоится серьезное совещание по решению политических, военных и экономических проблем Земли. Через полчаса.

Он широко улыбнулся, продемонстрировав большие белые зубы.

— Честно говоря, я рад, что это всего лишь вечеринка, — ответил Эрик.

Разговор с Молинари оказался для него столь же труден, как и для самого Джино. Однако интуиция подсказывала ему, что Вирджил Эккерман этого просто так не оставит. Тот хотел что–то сделать для Моля, желал облегчить его страдания, и на это у него имелись вполне практичные причины.

Уход Джино Молинари означал конец власти Вирджила в корпорации. Управление экономическим комплексом Земли было ключевым для представителей Френекси, имевших, вероятно, тщательно разработанные политические планы.

Вирджил Эккерман был умным бизнесменом.

— Сколько вам платит этот старый фрукт? — вдруг спросил Молинари.

— Очень… очень много, — удивленно ответил Эрик.

— Он разговаривал со мной о вас, — сказал Молинари, смерив его взглядом. — Перед этой встречей. Сообщил мне, что вы прекрасный специалист. Мол, благодаря вам он живет намного дольше положенного, и все такое прочее.

Оба улыбнулись.

— Чего хотите выпить, доктор? Мне все нравится. Еще я люблю котлеты, мексиканскую кухню, ребрышки и жареные креветки с хреном и горчицей… Услаждаю свой желудок.

— Бурбон, — решил Эрик.

В комнату вошел какой–то человек и бросил взгляд на доктора. У него было серое, мрачное лицо, и Свитсент понял, что это один из сотрудников охраны Моля.

— Это Том Йохансон, — пояснил Генсек. — Он поддерживает во мне жизнь. Таков мой доктор, Эрик Свитсент. Но для этого ему служит пистолет. Покажи доктору свою пушку, Том. Докажи ему, что можешь грохнуть любого, в любой момент и с любого расстояния. Прикончи Вирджила, когда он появится в коридоре. Выстрели ему прямо в сердце. Потом доктор сможет вставить ему новое. Сколько на это требуется времени? Десять, пятнадцать минут? — Моль громко рассмеялся и кивнул Йохансону. — Том, закрой дверь.

Телохранитель исполнил приказ. Моль встал напротив Эрика.

— Послушайте, доктор. Я хотел бы вас кое о чем спросить. Предположим, вы начали бы меня оперировать, удалили бы старый желудок, поставили новый — и что–то вдруг не вышло. Мне не было бы больно, верно? Ведь я был бы без сознания. Могли бы вы это сделать? — Он пристально смотрел Эрику в глаза. — Понимаете, о чем я? Вижу, что понимаете.

Позади них стоял у закрытой двери невозмутимый охранник, никого не впуская и не давая посторонним услышать этот в высшей степени доверительный разговор.

— Зачем? — помолчав, спросил Эрик. — Не лучше ли просто воспользоваться «люгер–магнумом» Йохансона? Раз вы этого хотите…

— Сам не знаю зачем, — ответил Моль. — Похоже, без всяких на то причин. Может, из–за смерти жены. Скажем так, из–за возложенных на меня обязанностей, с которыми я, по мнению многих, не справляюсь. Я с этим не согласен, но они не понимают всех сторон ситуации. И еще я просто устал, — признался он.

— Это можно было бы сделать, — сказал Эрик чистую правду.

— Вы могли бы?

Глаза его, по–прежнему смотревшие на медика, вспыхнули. Шли секунды.

— Да, мог бы.

У Эрика имелись довольно своеобразные взгляды на самоубийство. Несмотря на врачебный кодекс, этическую основу медицины, он, опираясь на собственный опыт, был убежден в том, что если кто–то хочет умереть, то у него есть на это полное право. Доктор не мог, даже не пытался рационально обосновать подобное убеждение. Данный тезис казался ему очевидным сам по себе. Он не знал никаких свидетельств в пользу того, что жизнь есть благо. Возможно, для некоторых так оно и было, для других же — однозначно нет.

Для Джино Молинари жизнь стала кошмаром. Этот человек был болен, его мучили угрызения совести, угнетала огромная, по–настоящему безнадежная ответственность. Его собственный народ, земляне, не питал к нему доверия, не пользовался он уважением также и у жителей Лилистара. К этому прибавлялись личные проблемы, начиная с внезапной смерти жены и заканчивая болями в желудке.

Эрик понял, что это, похоже, еще не все. Оставались некие факторы, известные только Молю, решающие, о которых он не собирался никому говорить.

— Так вы сделали бы это? — спросил Молинари.

Эрик долго молчал, наконец ответил:

— Да, сделал бы. Это должен быть договор между нами двоими. Вы меня попросите, я исполню просьбу, и на этом все закончится. Это было бы исключительно наше дело.

— Да, — кивнул Моль, и на его лице отобразилось облегчение.

Он слегка расслабился, обрел минутное спокойствие.

— Теперь я понимаю, почему Вирджил вас рекомендовал.

— Однажды я хотел сделать это с собой, — признался Эрик. — Совсем недавно.

Моль резко обернулся и уставился на доктора столь пронзительным взглядом, что тот будто прошил его насквозь, вонзился в самые глубины души.

— В самом деле? — спросил Джино.

— Да, — кивнул врач.

«Потому–то я и могу тебя понять, поставить себя на твое место, даже не зная точных причин», — подумал он.

— Но я хочу знать причины, — сказал Моль.

Его слова настолько напомнили Свитсенту телепатическое чтение мыслей, что он остолбенел, не в силах отвести взгляд от проницательных глаз собеседника. Внезапно он понял, что Генсек вовсе не обладал никакими парапсихологическими способностями. Дело было совсем в другом.

Моль протянул руку, Эрик машинально ее пожал и почувствовал, что не может освободиться. Джино не отпускал его ладонь, сжимал ее так, что боль пронизывала до самого плеча. Молинари пытался лучше к нему приглядеться, понять все, что только удастся, как еще недавно Филлис Эккерман. Но он не придумывал никаких гладких, простых теорий. Ему нужна была правда, причем высказанная самим Эриком Свитсентом.

Эрик вынужден был рассказать Молю, что случилось. У него просто не оставалось другого выхода.

Речь в данном случае шла, в общем–то, о мелочи. Если бы доктор кому–нибудь об этом рассказал — а он никогда не был настолько глуп, чтобы излагать эту историю хоть кому–то, — его совершенно справедливо сочли бы идиотом. Или, что еще хуже, душевнобольным.

— Речь идет об одном случае с…

— Вашей женой, — закончил Моль, не отводя взгляда от Эрика и не отпуская его руку.

— Да, — кивнул медик. — И с моими видеозаписями превосходного комика середины двадцатого века Джонатана Винтерса.

Именно эта коллекция послужила поводом для того, чтобы впервые пригласить к себе Кэти Лингром, которая выразила желание зайти к нему домой и посмотреть несколько сцен.

— Из самого факта наличия у вас этих записей она сделала некие психологические выводы, — сказал Моль. — Нечто значительное о вашей личности.

— Да, — снова мрачно кивнул Эрик.

Кэти, свернувшись клубочком, провела вечер в его гостиной, длинноногая и гладкая как кошка, с обнаженными грудями, покрашенными модным тогда зеленым лаком.

Она не сводила взгляда с экрана, конечно, смеялась — разве можно было удержаться? — а потом задумчиво проговорила:

«Знаешь, этот Винтерс обладал великим талантом играть свои роли. Входя в образ, он почти полностью в него погружался. Будто в самом деле верил, что становится кем–то другим».

«Это плохо?» — спросил Эрик.

«Нет. Но это объясняет, почему тебя привлекает Винтерс».

Кэти обняла ладонями влажное, холодное стекло бокала. Ее длинные ресницы задумчиво опустились.

«Из–за той части его личности, которая никогда не погружается ни в какую роль. Это означает, что ты сопротивляешься жизни, роли, которую в ней играешь — хирурга–трансплантолога. Некая детская, подсознательная часть тебя не желает присоединяться к остальному человеческому обществу».

«И что, это плохо?»

Он пытался шутить, старался даже тогда перевести скучный разговор в более веселое русло, которое отчетливо рисовалось в его воображении, когда он смотрел на ее чистые обнаженные бледно–зеленые груди, будто излучавшие собственное сияние.

«Это обман», — заявила Кэти.

При этих ее словах он внутренне застонал — впрочем, и теперь тоже.

«Ты обманываешь других, — продолжала Кэти. — Например, меня».

К счастью, тогда она над ним сжалилась и сменила тему, за что он был ей благодарен. Но все же почему это его так взволновало?

Позже, после свадьбы, Кэти решительно потребовала, чтобы он держал коллекцию видеозаписей у себя в кабинете, а не в общей части квартиры. Она заявляла, что они каким–то образом ее раздражают, но не знала или, по крайней мере, не говорила, почему именно. Когда вечерами Эрик ощущал давнее желание посмотреть фрагмент выступления Винтерса, Кэти всегда жаловалась.

— Почему? — спросил Моль.

Эрик не знал. Он не понимал этого ни тогда, ни теперь. Однако это был зловещий знак. Муж замечал отвращение, которое испытывала жена, но не улавливал его смысла. Невозможность понять то, что происходит в его собственной супружеской жизни, крайне беспокоила Свитсента.

Тем временем благодаря ходатайству Кэти он получил работу у Вирджила Эккермана. Жена дала ему возможность совершить большой скачок в общественной и экономической иерархии. Он, естественно, был ей благодарен, как же иначе? Доктор смог удовлетворить все свои амбиции.

Способ их реализации не казался ему существенным. Многие жены помогали мужьям на очередных трудных этапах карьеры, и наоборот. Но все же…

Кэти это не давало покоя. Даже при том, что это была ее собственная идея.

— Так это она устроила вас на ту работу? — нахмурившись, спросил Моль. — А потом постоянно об этом напоминала? Кажется, я уже очень хорошо понимаю.

Он начал хмуро ковыряться в зубах.

— Однажды ночью, в постели… — Эрик замолчал, не в силах продолжать.

Речь шла об очень личном и страшно неприятном.

— Я хочу знать остальное, — заявил Джино.

Доктор пожал плечами.

— Ну… она сказала что–то насчет того, что сыта по горло этим цирком, в котором мы торчим. Под цирком она понимала, естественно, мою работу.

Кэти лежала в постели. Ее волосы падали на плечи. Тогда они у нее были намного длиннее, чем теперь.

«Ты женился на мне затем, чтобы получить работу, — сказала она. — Сам ты не справляешься, а мужчина должен быть самостоятельным».

Глаза ее наполнились слезами. Она уткнулась лицом в подушку и расплакалась или, по крайней мере, притворилась, что плачет.

«Не справляюсь?» — растерянно переспросил Эрик.

— Вы не поднимаетесь выше, — прервал его Моль. — Не ищете лучшей работы. Именно это имеют в виду, когда говорят нечто подобное.

«Но я люблю свою работу», — сказал тогда Свитсент.

«То есть тебе вполне достаточно создавать впечатление успешного человека, которым ты на самом деле не являешься, — сдавленно проговорила Кэти, шмыгнула носом и добавила: — Да и в постели ты ужасен».

Он встал, прошел в гостиную, немного посидел там в одиночестве, а затем машинально направился в кабинет и поставил в проигрыватель одну из своих драгоценных кассет с Джонни Винтерсом. Какое–то время доктор сидел с несчастным видом, глядя, как Джонни меняет шляпу за шляпой, каждый раз становясь совершенно другим человеком. И тут…

В дверях появилась Кэти, изящная, обнаженная и стройная. Лицо ее исказила гримаса.

«Ты нашел ее?»

«Что нашел?» — Он выключил проигрыватель.

«Кассету, которую я уничтожила», — заявила она.

Он смотрел на нее, не в силах осознать услышанное.

«Несколько дней назад, — вызывающе бросила она. — Я была одна в квартире. Мне стало грустно — ты занимался какими–то глупостями у Вирджила, — и я поставила какую–то кассету, как надо, точно по инструкции. Но что–то пошло не так, и запись стерлась».

— В таких ситуациях говорят, что не случилось ничего страшного, — мрачно пробормотал Моль.

Эрик об этом знал, как тогда, так и теперь, но все же спросил сдавленным хриплым голосом:

«Какая это была кассета?»

«Не помню».

«Какая, черт бы тебя побрал?» — заорал он, теряя терпение, метнулся к полке, достал первую попавшуюся коробку, открыл ее и сразу же понес к проигрывателю.

«Я знала, что твои видеозаписи значат для тебя больше, чем я. Так было всегда», — бесстрастно заявила Кэти и окинула его взглядом, полным презрения.

«Скажи мне, какая это была кассета! — умолял он. — Пожалуйста!»

— Конечно, она вам этого не сказала, — задумчиво проговорил Моль. — Именно это ей и было нужно. Вам пришлось бы просматривать каждую кассету, чтобы обнаружить испорченную. Несколько дней просидеть за проигрывателем. Чертовски хитрая дамочка!

«Нет, — тихо проговорила Кэти, и лицо ее снова исказилось, на этот раз от ненависти к Эрику. — Я рада, что поступила так. Знаешь, что я собираюсь сделать дальше? Уничтожить их все».

Он тупо уставился на нее.

«Ты этого заслуживаешь, — продолжала жена. — Поскольку скрывал правду и не дарил мне всю свою любовь. Твое место здесь, где ты мечешься, словно зверь, охваченный паникой. Только посмотри на себя! Как же ты жалок! Весь трясешься и вот–вот разрыдаешься. Все из–за того, что кто–то стер одну из твоих невероятно важных кассет».

«Но это мое хобби, — возразил он. — Увлечение всей жизни».

«Как манная каша для младенца».

«Их нельзя восстановить. Некоторые из них есть только у меня в единственном экземпляре. Например, шоу Джека Паара».

«Ну и что с того? Знаешь что, Эрик? Ты сам–то на самом деле понимаешь, почему тебе нравится разглядывать мужиков по видео?»

Моль что–то проворчал. Его мясистое одутловатое лицо дрогнуло.

«Потому что ты педик», — заявила Кэти.

— Ох, — пробормотал Моль и моргнул.

«Ты на самом деле гомосексуалист. Честно говоря, сомневаюсь, что ты сам это осознаешь, но так оно и есть. Посмотри на меня, ну же! Вот же я — весьма привлекательная женщина, доступная тебе в любое время дня и ночи».

— Причем бесплатно, — язвительно заметил Моль.

«Тем не менее ты сидишь с этими кассетами, вместо того чтобы трахаться со мной в спальне. Искренне надеюсь, что стерла именно ту кассету. — Она замолчала и повернулась к нему спиной. — Спокойной ночи. Приятных игр с самим собой».

В это трудно было поверить, но голос ее звучал совершенно спокойно. Она повернулась и направилась по коридору — стройная, белая, нагая, спиной к нему. Эрик вскочил и бросился к ней, протягивая руки. Он догнал Кэти, крепко схватил ее, сжал пальцами мягкие руки и развернул лицом к себе.

Она смотрела ему в лицо и удивленно моргала.

«Я тебя…» — начал он, но тут же замолчал.

Доктор хотел сказать: «Я тебя убью».

Но холодная и рациональная часть его личности, скрытая где–то в глубинах разума, прошептала хладнокровный приказ: «Не говори так. Если скажешь — ты у нее в руках. Она никогда тебе этого не простит, будет мучить до конца жизни. Этой женщине нельзя причинять боль, ибо она умеет делать то же самое в тысячу раз лучше. Да, именно в этом состоит ее искусство — в числе прочих».

«Отпусти меня». — Ее глаза туманно блеснули.

Он отпустил.

Кэти немного помолчала, потерла руку и сказала:

«Эта коллекция видеозаписей должна исчезнуть из нашей квартиры до завтрашнего вечера. В противном случае между нами все кончено, Эрик».

«Хорошо», — кивнул он.

«Это еще не все, — продолжала Кэти. — Ты должен найти лучше оплачиваемую работу в какой–нибудь другой фирме. Чтобы я не спотыкалась о тебя на каждом шагу. А потом… посмотрим. Может, нам удастся жить друг с другом на новых условиях, более справедливых для меня. Так, чтобы ты мог обращать больше внимания на мои потребности, а не только на свои собственные».

Удивительно, но она идеально владела собой, что было достойно восхищения.

— Вы избавились от кассет? — спросил Моль.

Эрик кивнул.

— И в течение нескольких последующих лет прикладывали все усилия, чтобы справиться со своей ненавистью к жене?

Доктор снова кивнул.

— Ненависть к ней превратилась в такое же отношение к самому себе, — продолжал Джино. — Поскольку вы не в силах были вынести даже мысли о том, что боитесь одной–единственной женщины, очень могущественной личности. Заметьте, я говорю «личности», а не «женщины».

— Все эти удары ниже пояса, — начал Эрик. — Стертая кассета…

— Удар ниже пояса заключался не в том, что она стерла кассету, а в том, что не хотела говорить, какую именно, — перебил его Генсек. — Кроме того, она явно дала вам понять, что это доставляет ей радость. Если бы жена извинялась… Но такие люди, подобные женщины, никогда не просят прощения. Ни за что. — Он помолчал. — Бросить ее вы не можете.

— Мы спаяны друг с другом, — сказал Эрик. — Что случилось, то случилось.

«Мы причиняли друг другу боль по ночам, когда никто не мог вмешаться, подслушать и прийти на помощь, — подумал Эрик. — Нам обоим нужна поддержка, ибо это никогда не кончится. Ситуация будет лишь ухудшаться, разъедать нас все сильнее, пока наконец милосердная судьба…»

Но это могло длиться в течение многих лет.

Поэтому Эрик понимал желание смерти, которое испытывал Джино Молинари. Так же как и Генеральный секретарь, он мог представить ее как освобождение, единственное надежное избавление, которое существовало. А может, и не существовало никакого избавления — если учесть невежество, привычки и глупость всех людей, имевших к тому отношение, а также вневременную натуру человечества.

Собственно говоря, Эрик почувствовал, что его с Молинари связывает много общего.

— Один из нас испытывает невыносимые страдания в личной сфере, прячется от широкой общественности, пытается стать маленьким и незаметным. — Собеседник словно прочитал его мысли. — Второй страдает публично, в величественном римском стиле, словно пронзенный копьем умирающий бог. Удивительно. Полная противоположность. Микро— и макрокосмос.

Эрик кивнул.

— Во всяком случае, я лишь делаю вам еще хуже, — заявил Моль, отпустил руку Эрика и хлопнул его по плечу. — Прошу прощения, доктор Свитсент, давайте сменим тему. Открой дверь, мы закончили, — велел он телохранителю.

— Одну минуту, — сказал Эрик, хотя и не знал, что говорить дальше.

Его выручил Джино.

— Как бы вы отнеслись к предложению занять пост в моей команде? — неожиданно нарушил он тишину. — Такое вполне можно устроить. Формально это приравнивалось бы к призыву вас на военную службу. Можете не сомневаться в том, что станете моим личным врачом, — добавил Генсек.

— Интересное предложение, — ответил Эрик, изображая безразличие.

— Вы больше не будете спотыкаться о нее на каждом шагу. Такое событие вполне может стать началом вашего отдаления друг от друга.

— Верно, — кивнул Эрик.

«Истинная правда. Весьма заманчивая перспектива, если подумать. Что за ирония судьбы? Все полностью совпадает с теми требованиями, которыми Кэти изводит меня уже несколько лет».

— Нужно будет обсудить это с женой, — начал он и тут же покраснел. — Или, по крайней мере, с Вирджилом, — пробормотал доктор. — Во всяком случае, его согласие обязательно.

— Есть одно «но», — мрачно процедил Моль, сурово глядя на него. — Работая у меня, вы не слишком часто будете видеть жену, зато познакомитесь со многими нашими союзниками. — Он поморщился. — Как вам понравится общество лилистарцев? Может оказаться, что у вас у самого существуют некоторые ночные проблемы с желудком или даже, что еще хуже, психосоматические отклонения, о которых вы пока не догадываетесь, несмотря на профессию.

— Я и так уже мучаюсь по ночам. Теперь, по крайней мере, будет хоть какая–то компания, — ответил Эрик.

— Моя? — удивился Молинари. — Нет, Свитсент. Ни вы, ни кто–либо другой не сочли бы меня подходящей компанией. По ночам с меня будто живьем сдирают кожу. Я ложусь в десять, а в одиннадцать обычно снова на ногах. — Он задумчиво замолчал. — Да, ночь для меня не лучшее время, ни в коей мере.

Это было отчетливо видно по его лицу.

5

Вечером Эрик Свитсент вернулся из Ваш–35 и встретился с Кэти в их квартире, расположенной по другую сторону границы, в Сан–Диего. Жена пришла домой раньше его, и встречи, естественно, было не избежать.

— Итак, мы вернулись с маленького красненького Марса, — заметила Кэти, когда Эрик закрыл за собой дверь гостиной. — И чем ты занимался эти два дня? Бросал шарик в кольцо и разбил наголову всех остальных мальчиков и девочек? А может, смотрел кино с Томом Миксом?

Она сидела на диване с бокалом в руке. Ее волосы были завязаны сзади, что делало женщину похожей на девочку–подростка. Из–под черного платья виднелись длинные гладкие ноги, изящно сужавшиеся у лодыжек. На каждом ногте босых ступней блестела наклейка, изображавшая — он нагнулся, чтобы разглядеть поближе, — какую–то красочную сцену времен норманнского завоевания. Картинки на мизинцах выглядели, на его вкус, чересчур непристойно.

Эрик направился к шкафу, чтобы повесить пальто.

— Мы немного отвлеклись от войны, — сказал он.

— Кто — мы? Ты и Филлис Эккерман? Или ты и еще кто–то?

— Мы все там были, не только Филлис.

Эрик подумал, что бы такое приготовить себе на ужин. Пустой желудок требовал еды. Пока что он еще не болел, но, возможно, и этому придет время.

— Меня на эту прогулку не пригласили по какой–то конкретной причине?

Ее голос ударял подобно бичу, заставлял его внутренне сжиматься в комок, словно биохимическое существо, сидящее в нем, боялось предстоящего обмена репликами. Кэти тоже это чувствовала. Видно было, что и ее вынуждает к противостоянию некая сила. Жена выглядела столь же растерянной и беспомощной, как и муж.

— Без всяких причин.

Эрик прошел на кухню. Он был слегка ошеломлен. Первый натиск жены будто притупил его чувства. Многие подобные столкновения научили Свитсента, что следует защищаться на телесном уровне, если только это возможно. Подобную необходимость осознают лишь старые, уставшие и опытные мужья. Новички же идут напролом, руководствуясь реакциями мозжечка. Им тяжелее.

— Я не услышала ответа, — заявила Кэти, стоя в дверях кухни. — Я хочу знать, почему меня преднамеренно оставили за бортом.

Господи, как же привлекательно она выглядела! Под черным платьем на ней, конечно же, ничего не было. Эрик видел каждый изгиб ее тела. Все они были хорошо знакомы ему. Но куда девалась мягкая, податливая, близкая Эрику душа, обретавшая когда–то в этом теле? Фурии позаботились о том, чтобы проклятие дома Свитсентов, как он порой его для себя называл, обрушилось на него со всей силой. Он стоял перед существом, с физической точки зрения являвшимся воплощением совершенства, с духовной же…

Когда–нибудь эта жесткость и негибкость проест ее насквозь, все телесные сокровища зачахнут. И что тогда? Подобное предсказывал даже голос жены, заметно изменившийся за последние несколько лет, даже месяцев.

«Бедняжка Кэти, — подумал Эрик. — Когда смертельный холод охватит твое лоно, груди, бедра и ягодицы так же, как наверняка уже окутал сердце, твоей женственности придет конец. А этого ты не переживешь, что бы ни делал я или какой–то другой мужчина».

— Тебя исключили из списка, потому что ты чудовище, — осторожно сказал он.

Она непонимающе вытаращила глаза, полные паники и неприкрытого изумления, за долю секунды вернувшись на землю. От первобытного инстинкта, побуждавшего ее скандалить, не осталось и следа.

— Так же как и сейчас, — добавил он. — Так что оставь меня в покое. Я хочу приготовить себе ужин.

— Пусть Филлис Эккерман тебе его приготовит, — предложила Кэти.

К ней вновь вернулась сверхчеловеческая властность, в голосе звучала насмешка, полная вековой мудрости. Почти телепатически, основываясь лишь на женской интуиции, она узнала о его маленьком романе с Филлис по пути на красную планету. А на самом Марсе, ночью…

Он спокойно предположил, что ей не хватит даже своих выдающихся способностей, чтобы до этого докопаться. Не обращая внимания на жену и стоя к ней спиной, он начал разогревать в инфракрасной печи замороженную курицу.

— Угадай, что я сделала, пока тебя не было, — сказала Кэти.

— Нашла себе любовника.

— Нет, попробовала новый галлюциногенный наркотик. Его мне дал Крис Плаут. Мы собирались у него дома, и там был не кто иной, как знаменитый во всем мире Марм Хастингс. Он пытался за мной ухаживать, когда мы были под кайфом, и… в общем, это оказалось просто мечтой.

— Так что? — пробормотал Эрик, освобождая себе место на столе.

— Как восхитительно было бы родить ему ребенка!

— «Восхитительно»… Господи, что за упадочнический язык. — Он повернулся к ней, чувствуя себя как в ловушке. — Так вы с ним…

— Не исключено, что это была галлюцинация, — улыбнулась Кэти. — Хотя не думаю. Знаешь почему? Потому что когда я вернулась домой…

— Избавь меня от подробностей! — Эрика вдруг начало трясти.

В гостиной зазвонил видеофон.

Эрик снял трубку и увидел на небольшом сером экране вытянутое лицо человека, смотревшего на него весьма меланхолично. Это был Отто Дорф, военный советник Джино Молинари. Он летал с ними в Ваш–35, обеспечивая безопасность Генерального секретаря.

— Доктор Свитсент?

— Да, — ответил Эрик. — Но я еще не…

— Вам хватит часа? Мы вышлем вертолет, который заберет вас в восемь по вашему времени.

— Хватит, — сказал Эрик. — Я соберусь и буду ждать у подъезда.

Он положил трубку и вернулся в кухню.

— Господи! — сдавленно промямлила Кэти. — Мы могли бы поговорить? О боже… — Она опустилась на стул возле стола и закрыла лицо руками. — Между мной и Хастингсом ничего не было. Он действительно симпатичный, я и в самом деле приняла наркотик, но…

— Послушай, — прервал он ее, продолжая готовить себе ужин. — Все уже было решено сегодня в Ваш–тридцать пять. Такова воля Вирджила. Мы долго и спокойно разговаривали на эту тему. Молинари я нужен сейчас больше, чем Эккерману. Собственно, я могу продолжать помогать прежнему боссу с пересадками, но постоянно буду находиться в Шайенне. Меня призвали в армию, — добавил доктор. — С завтрашнего дня я становлюсь врачом Вооруженных сил ООН, приписанным к персоналу Генсека. Ничего изменить уже нельзя. Вчера вечером Молинари подписал соответствующий приказ.

— Зачем ты это сделал? — Она с ужасом посмотрела на него.

— Чтобы как–то наконец из всего этого вырваться. Прежде чем кто–то из нас…

— Я больше не буду тратить деньги.

— Идет война. Гибнут люди. Молинари болен и нуждается в медицинской помощи. Независимо от того, будешь ты тратить деньги или нет…

— Но ты сам просил дать тебе эту работу.

— Прямо–таки умолял, — кивнул он.

Кэти взяла себя в руки и сосредоточенно задумалась.

— Сколько ты будешь получать?

— Кучу денег. Одновременно мне все так же будет платить корпорация.

— Можно как–нибудь устроить, чтобы я отправилась с тобой?

— Нет. — Об этом он позаботился.

— Я знала, что ты оставишь меня за бортом, когда тебе наконец повезет. Ты пытался сбежать от меня с той самой минуты, когда мы познакомились. — В глазах Кэти появились слезы. — Послушай, Эрик, я страшно боюсь, что тот наркотик, который я приняла, может вызвать зависимость. Ты понятия не имеешь, что эта штука делает с человеком. Мне кажется, он создан не на Земле, может быть, на Лилистаре. А если мне придется постоянно его принимать? Вдруг из–за того, что ты уйдешь…

Он наклонился и поднял ее на руки.

— Тебе следует держаться подальше от этих людей. Я столько раз говорил…

Разговор с ней не имел никакого смысла. Он знал, что ждет их обоих. Кэти держала за пазухой оружие, с помощью которого могла вновь привлечь его к себе. Без Эрика ее погубит связь с Плаутом, Хастингсом и компанией. Если он ее бросит, станет только хуже. Болезнь, пожиравшую их много лет, невозможно было вылечить поступком, на который решился доктор. Только в марсианской стране детства он мог придумать подобную чушь.

Эрик отнес Кэти в спальню и мягко усадил на кровать.

— Ах, — прошептала она и закрыла глаза. — О Эрик…

Но он не мог себя пересилить и в этом отношении, с несчастным видом отодвинулся от нее и сел на край постели.

— Я должен уйти из корпорации, а ты — смириться с этим. — Свитсент погладил жену по волосам. — Молинари расползается по швам. Возможно, я смогу ему помочь, по крайней мере следует попытаться. Понимаешь? Вот настоящая причи…

— Лжешь, — прервала его Кэти.

— То есть? Почему?

Он продолжал гладить ее по волосам, но уже чисто механически, безвольно и без всякого удовольствия.

— Если бы причина была именно такая, то ты сейчас занялся бы со мной любовью. — Она застегнула платье. — Я тебе не нужна.

Голос ее звучал уверенно, вместе с тем тускло и безжизненно. Все тот же барьер, который доктор никак не мог преодолеть.

На этот раз он даже не стал тратить время на попытки, лишь продолжал гладить ее по голове и думал: «Если с ней что–то случится, то это будет на моей совести. Кэти прекрасно об этом знает. Так что она свободна от груза ответственности, а для нее хуже ничего быть не может. Как жаль, что я не смог заняться с ней любовью».

— Ужин готов, — сказал он и встал.

Кэти села.

— Эрик, ты заплатишь за то, что меня бросаешь. — Она разгладила платье. — Понимаешь?

— Да, — ответил он и направился в кухню.

— Я посвящу этому всю жизнь, — крикнула Кэти из спальни. — Теперь у меня есть повод для того, чтобы жить. Какое чудесное чувство — наконец–то иметь цель! Аж дрожь берет. После стольких бессмысленных ужасных лет рядом с тобой… Господи, я будто заново родилась.

— Удачи, — бросил он.

— Неужто? Мне нужна не она, а опыт. Он, как мне кажется, у меня есть. Я многому научилась, будучи под воздействием того наркотика. Жаль, что не могу тебе этого описать. Это необычный наркотик, Эрик, — он изменяет восприятие всего мира, особенно других людей. После него уже невозможно смотреть на них теми же самыми глазами. Тебе тоже стоит попробовать. Очень помогло бы.

— Мне уже ничего не поможет, — ответил он.

Эти слова прозвучали как эпитафия.

Он давно поужинал и почти закончил собирать вещи, когда раздался звонок в дверь. Это был Отто Дорф, уже прилетевший на военном вертолете. Эрик пошел открывать.

— Вам удалось попрощаться с женой, доктор? — спросил Дорф, окидывая взглядом квартиру.

— Да, — ответил Эрик и добавил: — Она уже ушла, я один.

Он закрыл чемодан и отнес его к двери вместе со вторым.

— Я готов.

Дорф взял один чемодан, и оба направились к лифту.

— Она не лучшим образом к этому отнеслась, — бросил Эрик, когда они спускались вниз.

— Я не женат, доктор, — вежливо сказал Дорф. — Так что не знаю.

В вертолете ждал еще один человек. Когда Эрик поднялся по лесенке, тот протянул ему руку.

— Очень приятно с вами познакомиться, доктор. Я Гарри Тигарден, глава медицинского персонала Генерального секретаря. Рад, что вы будете с нами работать. Джино мне об этом заранее не сообщил, но это мелочь. Он всегда поступает спонтанно.

— Свитсент. — Эрик пожал ему руку, продолжая думать о Кэти.

— Что вы думаете насчет состояния Молинари во время вашей первой встречи?

— Он выглядит усталым.

— Умирает, — сказал Тигарден.

Эрик быстро посмотрел на него.

— От чего? В наше время, когда пересадки доступны без…

— Современные хирургические технологии мне известны, можете поверить, — сухо сказал Тигарден. — Вы сами видели, как фаталистично он настроен. Он явно хочет понести наказание за то, что втянул нас в войну. — Тигарден ненадолго замолчал, пока вертолет поднимался в ночное небо, а потом добавил: — Вам когда–нибудь приходило в голову, что Молинари сам подстроил наше поражение в войне? Что он хочет проиграть? Вряд ли даже его самые безумные политические враги задумывались о подобном. Я говорю вам это, поскольку у нас мало времени. В данный момент Молинари находится в Шайенне, у него острый приступ гастрита — или же называйте это как хотите. Он вернулся из Ваш–тридцать пять и теперь лежит пластом.

— Внутреннее кровотечение?

— Еще нет. Разве что оно у него уже было, но он нам не сказал. Это вполне возможно. Молинари от природы малоразговорчив. Собственно, он никому не доверяет.

— Вы абсолютно уверены в том, что это не злокачественная опухоль?

— Мы ничего не обнаружили. Но Молинари не позволяет проводить столько исследований, сколько нам хотелось бы. Он слишком занят. Ему нужно подписать документы, подготовить выступления, представить Генеральной Ассамблее проекты резолюций. Он со всем пытается справиться в одиночку, ни с кем не делится властью, а когда дело до этого все–таки доходит, создает организации с перекрывающимися полномочиями, которые тут же начинают соперничать друг с другом. Таким способом Моль защищает себя. — Тигарден с любопытством взглянул на Эрика. — Что он вам говорил в Ваш–тридцать пять?

— Почти ничего.

Эрик не собирался раскрывать содержание того разговора. Молинари, несомненно, хотел, чтобы суть их беседы оставалась в тайне.

«На самом деле это и есть главная причина, по которой меня везут в Шайенн. Я могу предложить Молю нечто такое, чего нет у других врачей, совершенно особенное. Интересно, как реагировал бы Тигарден, если бы я сказал ему об этом? Он наверняка приказал бы арестовать и расстрелять меня. Это было бы вполне справедливо», — подумал Свитсент.

— Я знаю, почему он включил вас в нашу команду.

— В самом деле? — пробормотал Эрик.

— Молинари просто следует своим инстинктам. Он хочет держать нас под двойным контролем, вливая в команду свежую кровь. Но никто не имеет ничего против. Мы, собственно, ему благодарны — у нас чересчур много работы. Вы, конечно, знаете, что у секретаря огромная семья, даже больше, чем у Вирджила Эккермана, вашего бывшего работодателя.

— Кажется, я читал, что у него три дяди, шесть двоюродных братьев и сестер, тетка, сестра, старший брат, который…

— И все они живут в Шайенне, — сказал Тигарден. — Постоянно. Путаются у него под ногами, выпрашивают мелкие услуги, лучшую еду, жилье, прислугу. Да вы понимаете. — Он замолчал. — Должен добавить, что у него есть еще и любовница.

Этого Эрик не знал. Об этом никто никогда не упоминал, даже пресса, враждебно настроенная к Генсеку.

— Ее зовут Мэри Рейнеке. Он познакомился с ней незадолго до смерти жены. Формально, по документам, она его личная секретарша. Мне нравится эта женщина. Она многое для него сделала и до, и после смерти жены. Без нее, вероятно, он вообще не смог бы выжить. Лилистарцы терпеть ее не могут… не знаю почему. Возможно, я упустил нечто существенное.

— Сколько ей лет?

Секретарю, на взгляд Эрика, было около пятидесяти.

— Моложе уже некуда. Не упадите с кресла, доктор, — усмехнулся Тигарден. — Когда они познакомились, она училась в средней школе, по вечерам подрабатывала, печатая на машинке. Возможно, девчушка принесла ему какой–то документ. Никто ничего точно не знает, но они действительно познакомились, решая какие–то рутинные вопросы.

— С ней можно говорить о его болезни?

— Конечно. Именно она — и никто больше — сумела уговорить его принимать фенобарбитал и патабамат, когда мы решили попробовать эти лекарства. Он говорил, что от фенобарбитала ему хочется спать, а от патабамата пересыхает во рту. Поэтому, естественно, Моль их просто выбрасывал. Мэри убедила его вернуться к лекарствам. Она родом из Италии, как и он, может на него наорать точно так же, как в детстве мама, сестра или тетка. Все говорят с ним на повышенных тонах, а он терпит, хотя никого не слушает, за исключением Мэри. Она живет в тайной квартире в Шайенне, которую охраняет кордон службы безопасности — из–за лилистарцев. Молинари боится, что однажды они… — Тигарден замолчал.

— Что?..

— Убьют ее, искалечат или ликвидируют половину умственных способностей, превратят в безмозглый овощ. У них для этого есть множество способов. Вы ведь наверняка не знали, что наши отношения с союзником на высшем уровне настолько жестоки? — усмехнулся Тигарден. — Эта война беспощадна. Так поступает по отношению к нам Лилистар, наш могущественный союзник, рядом с которым мы выглядим словно блоха. Так что можете себе представить, как отнесся бы к нам противник, риги, если бы прорвал наши линии обороны.

Некоторое время они летели молча. Никому не хотелось говорить.

— Как вы думаете, что случилось бы, если бы не стало Молинари? — спросил наконец Эрик.

— Что ж, есть две возможности. Тот, кто займет его место, будет сторонником Лилистара в большей степени либо в меньшей. Других вариантов нет. А почему вы спрашиваете? Вы считаете, что мы потеряем нашего пациента? В таком случае, доктор, мы лишимся работы, может быть, даже и жизни. Ваше — и мое — существование зависит исключительно от некоего обрюзгшего итальянца средних лет, который живет в Шайенне, штат Вайоминг, с огромным семейством и восемнадцатилетней любовницей, страдает болями в желудке, любит есть поздно вечером гигантских креветок в тесте с горчицей и хреном. Меня не волнует, что вы слышали или подписали, но в ближайшее время вам не придется пересаживать Вирджилу Эккерману никакие искусственные органы. У вас просто не будет такой возможности, поскольку поддержание жизни Молинари — работа на полную ставку. — Голос Тигардена в темной кабине вертолета звучал раздраженно и отрывисто. — Я уже не справляюсь, Свитсент. Молинари займет всю вашу жизнь, заговорит вас до смерти, будет произносить речи на всевозможные темы, спрашивать вашего мнения обо всем, от противозачаточных средств до способов приготовления грибов, о Боге и о том, что было бы, если… И так далее. Для диктатора — а вы прекрасно понимаете, что он именно диктатор, хотя мы и не любим его так называть, — Моль весьма нетипичен. Во–первых, он, вероятно, величайший из ныне живущих политических стратегов, ибо как еще, по вашему мнению, смог бы достичь поста Генерального секретаря ООН? У него это заняло двадцать лет, полных неустанной борьбы. Молинари убирал каждого встреченного политического противника из всех стран, имеющихся на Земле. Потом он связался с Лилистаром — так называемая внешняя политика. Здесь наш архистратег потерпел поражение, поскольку именно в этот момент у него странным образом помутился разум. Знаете, как это называется? Невежество. Джино всю жизнь учился бить других по яйцам, а по отношению к Френекси подобная тактика бесполезна. С ним Молинари смог бы договориться не лучше, чем вы или я, а может, даже и хуже.

— Понятно, — сказал Эрик.

— Но Генсек не стал колебаться. Он блефовал, подписал мирный договор, втянувший нас в войну. У Молинари есть одно важное отличие от всех остальных толстых, надутых и напыщенных прежних диктаторов. Он взял всю вину на себя, не уволил ни одного министра иностранных дел, не расстрелял никого из государственных политических советников. Моль знает, что сам во всем виноват. Подобное осознание убивает его, день за днем, по кусочку, начиная с потрохов. Он любит Землю, людей, причем всех, чистых и нечистых, обожает отвратительное стадо паразитов–родственников. Джино кое–кого убивает и многих арестует, но с явной неохотой. Молинари — весьма непростой человек, доктор.

— Смесь Линкольна с Муссолини, — сухо вставил Дорф.

— Для каждого он другой, — продолжал Тигарден. — Господи, Моль совершал столь подлые, по–настоящему низменные поступки, что при самой мысли о них волосы встают дыбом. Он вынужден был это сделать. О некоторых вещах никто никогда не сообщит общественности. Даже его политические противники смолчат. Именно из–за них он страдал. Вы слышали когда–нибудь о ком–то, кто действительно взял бы на себя всю ответственность и даже вину? Вы так поступаете? Или ваша жена?

— Вряд ли, — признался Эрик.

— Если бы мы — вы или я — полностью взяли на себя моральную ответственность за все, что совершили в жизни, то упали бы замертво или сошли с ума. Живые существа по самой своей природе не понимают того, что творят. Возьмем, к примеру, животных, которых мы давим на дорогах или просто едим. В детстве мне раз в месяц поручали разбросать крысиный яд. Вы когда–нибудь видели, как подыхает отравленное животное? И не одно, а целыми десятками, месяц за месяцем. Я ничего не чувствую. Ни вины, ни бремени. К счастью, до меня это не доходит. Если бы дошло, то я не смог бы больше жить. Именно так ведет себя все человечество, за исключением Моля. Линкольн и Муссолини, как его назвали. У меня же он скорее ассоциируется с другой персоной, жившей две с лишним тысячи лет назад.

— Первый раз слышу, чтобы кто–то сравнивал Джино Молинари с Христом, — сказал Эрик. — Такого не позволяет себе даже верноподданническая пресса.

— Возможно, потому, что я единственный известный вам человек, который находится рядом с Молинари двадцать четыре часа в сутки, — ответил Тигарден.

— Не говорите Мэри Рейнеке про это сравнение, — предупредил Дорф. — Она скажет вам, что Джино — обычный сукин сын. Свинья в постели и за столом, похотливый насильник средних лет, которому место за решеткой. Она его терпит… из милосердия.

Дорф рассмеялся.

— Нет, — возразил Тигарден. — Мэри не сказала бы так, разве что была бы очень раздражена, а такой она бывает одну четвертую часть суток. Не знаю, что заявила бы Рейнеке. Возможно, она даже не стала бы себя утруждать. Эта женщина принимает его таким, какой он есть, пытается сделать его лучше, но все равно любит, даже когда ей это не удается. Она знает, что Моль никогда не изменится. Вам уже знаком подобный тип женщины, которая замечает в мужчине определенные возможности? При соответствующей помощи с ее стороны…

— Да, — сказал Эрик.

Доктору хотелось сменить тему, поскольку ему вспомнилась Кэти. Думать о ней у него не было никакого желания.

Вертолет продолжал лететь в сторону Шайенна.

Полусонная Кэти лежала в постели одна и глядела, как лучи восходящего солнца по очереди освещали обои и мебель в спальне. Все цвета, хорошо ей знакомые за годы супружеской жизни с Эриком, ярко выделялись в солнечном свете. В своей квартире Кэти поселила могущественных духов прошлого, плененных в артефактах минувших времен — старинной лампе из Новой Англии, комоде из настоящего клена с «птичьим глазом», шкафу от Хепплуайта… Она лежала, полуприкрыв глаза, вспоминая каждый предмет и все связанное с тем, как ей удалось его раздобыть. Каждый из них означал победу над соперником, неким проигравшим конкурентом–коллекционером. Эту коллекцию без особого преувеличения можно было счесть своего рода кладбищем, вокруг которого парили духи побежденных. Ей не мешало их присутствие в доме — в конце концов, Кэти была сильнее их.

— Эрик, — сонно пробормотала она. — Ради бога, встань, поставь кофе и помоги мне выбраться из постели. Столкни меня или скажи что–нибудь.

Она повернулась в его сторону, но там никого не было.

Кэти тут же села, затем встала с кровати, дрожа от холода, пошла босиком к шкафу за одеждой и уже с трудом натягивала через голову светло–серый свитер, когда поняла, что на нее смотрит какой–то мужчина. Пока она одевалась, он стоял в небрежной позе на пороге, не двигаясь с места, чтобы не выдать своего присутствия, и радуя взгляд видом ее наготы.

— Миссис Свитсент? — спросил этот человек и шагнул к ней.

Ему было лет тридцать. Взгляд его карих глаз, чуть поблескивающих на простоватом смуглом лице, не предвещал ничего хорошего. К тому же на нем был серо–оливковый мундир, и Кэти поняла, что это сотрудник тайной полиции Лилистара, действовавшей на Земле. С ними она сталкивалась впервые в жизни.

— Да, — почти беззвучно ответила она, закончила одеваться и села на кровать, чтобы надеть туфли, не отводя взгляда от пришельца. — Я Кэти Свитсент, жена доктора Эрика Свитсента. Если вы не…

— Ваш муж в Шайенне.

— В самом деле? — Она встала. — Мне нужно приготовить завтрак. Пропустите меня, пожалуйста, и покажите мне ордер, который дал вам право сюда войти.

Она выжидающе протянула руку.

— Мой ордер дает мне право обыскать эту квартиру в поисках нелегального наркотика под названием йот–йот–сто восемьдесят. Фрогедадрин, — заявил лилистарский агент. — Если он у вас имеется, то прошу мне его отдать, и мы поедем прямо в полицейское управление в Санта–Монике. — Он заглянул в блокнот. — Позавчера вечером в Тихуане, на Авила–стрит, сорок пять, вы приняли наркотик в обществе…

— Я могу позвонить своему адвокату?

— Нет.

— Это означает, что у меня нет абсолютно никаких прав?

— Идет война.

Ей стало страшно, но она все же сумела внешне спокойно спросить:

— А могу ли я позвонить шефу и сказать, что сегодня меня не будет на работе?

Агент в сером кивнул. Кэти подошла к видеофону и набрала номер дома Вирджила Эккермана в Сан–Фернандо. Вскоре она увидела его птичье, иссохшее лицо. Он по–совиному моргал, наверное, только что проснулся.

— А, это ты, Кэти. Который час? — Вирджил начал оглядываться по сторонам.

— Помогите мне, мистер Эккерман, — сказала Кэти. — Лилистарская…

Она замолчала — агент быстрым движением руки прервал связь. Женщина пожала плечами и положила трубку.

— Миссис Свитсент, я хотел бы представить вам мистера Роджера Корнинга. — Он сделал неопределенный жест рукой, и в комнату вошел лилистарец в обычном деловом костюме, с папкой под мышкой. — Мистер Корнинг, это Кэти Свитсент, жена доктора Свитсента.

— Кто вы такой? — спросила она.

— Тот, кто может снять вас с крючка, дорогая, — приятным голосом произнес Корнинг. — Может, сядем в гостиной и поговорим?

Кэти прошла на кухню и поставила программатор на приготовление яиц всмятку, тостов и кофе без сливок.

— В этой квартире нет никакого йот–йот–сто восемьдесят. Разве что вы сами его подбросили ночью.

Она принесла на одноразовом подносе готовый завтрак. Аромат кофе заглушил остатки страха и растерянности. Кэти слегка осмелела, почувствовала себя увереннее.

— У нас полностью задокументирована ваша встреча на Авила–стрит, сорок пять. С того момента, когда вы поднимались следом за Брюсом Химмелем по лестнице. Первые ваши слова звучали так: «Привет, Брюс. Кажется у нас сегодня вечеринка…»

— Не совсем, — ответила Кэти. — Я назвала его Брюси. Я всегда так к нему обращаюсь, потому что он придурок и шизик. — Она отхлебнула кофе, уверенно держа одноразовый стаканчик. — Ваши документы подтверждают, что было в капсулах, которые мы приняли, мистер Горнинг?

— Корнинг, — добродушно поправил он. — Нет, Кэтрин. Но об этом говорят показания двух других участников встречи. Или скажут, когда будут даны под присягой перед военным трибуналом. Это дело выходит за пределы юрисдикции ваших гражданских судов, — пояснил он. — Мы сами им займемся.

— Почему? — поинтересовалась она.

— Йот–йот–сто восемьдесят можно получить только от врага. Поэтому тот факт, что вы его принимали — а мы можем доказать это трибуналу, — означает поддержание отношений с врагом. В военное время суд, естественно, потребует за это смертной казни. — Корнинг повернулся к агенту в сером мундире. — Показания Плаута у тебя?

— Они в вертолете. — Агент направился к двери.

— Я всегда считала Криса Плаута сволочью, — заявила Кэти. — Теперь задумываюсь и насчет других. Кто еще из них оказался таким? Хастингс? Нет. Саймон Илд? Нет, не он…

— Всего этого можно избежать, — сказал Корнинг.

— Но я не хочу ничего избегать, — возразила Кэти. — Мистер Эккерман слышал меня по видеофону. Корпорация пришлет адвоката. Мистер Эккерман — друг Генерального секретаря Молинари, так что не думаю…

— Мы можем вас убить, Кэти, — сказал Корнинг. — Еще до вечера. Заседание трибунала может состояться сегодня утром. Все уже подготовлено.

— Почему? — спросила Кэти, отрываясь от еды. — Неужели я настолько важная персона? Что такого в этом йот–йот–сто восемьдесят? — Она поколебалась. — То, что я пробовала вчера, подействовало не слишком сильно.

Внезапно она пожалела, что Эрика нет с ней. Женщина поняла, что ничего вообще не случилось бы, будь он здесь. Они просто побоялись бы прийти.

Кэти беззвучно расплакалась, сгорбившись над тарелкой. Слезы текли по ее щекам и падали на стол. Она даже не пыталась закрыть лицо ладонями, подперла рукой лоб и ничего не говорила.

«Вот дерьмо», — подумала Кэти.

— Ваше положение весьма серьезно, но не безнадежно, — сказал Корнинг. — А это не одно и то же. Мы можем договориться. Потому я и здесь. Перестаньте плакать и послушайте. Я попробую все объяснить.

Он расстегнул портфель.

— Знаю, — сказала Кэти. — Вы хотите, чтобы я шпионила за Мармом Хастингсом, преследуете его, потому что недавно он высказывался по телевидению за заключение сепаратного мира с ригами. Господи, да у вас же шпионы по всей планете. Никто не может чувствовать себя в безопасности.

Она отчаянно всхлипнула и пошла в спальню за платком, все еще шмыгая носом.

— Вы стали бы шпионить для нас за Хастингсом? — спросил Корнинг, когда Кэти вернулась.

— Нет, — покачала головой Кэти.

«Через мой труп», — мысленно добавила она.

— Речь идет не о Хастингсе, — сказал лилистарский агент.

— А о вашем муже, — заявил Корнинг. — Мы хотим, чтобы вы полетели в Шайенн и снова стали с ним жить. Делить стол и ложе — так, кажется, говорят на Земле? Причем как можно быстрее.

Кэти вытаращила глаза.

— Не могу.

— Почему?

— Потому что мы расстались. Он меня бросил.

Она не понимала, как они могут об этом не знать, если в курсе насчет всего остального.

— Подобного рода супружеские разлады всегда можно свести к минутному недоразумению, — тоном усталого мудреца проговорил Корнинг. — Мы направим вас к одному из наших психологов. На этой планете находятся несколько выдающихся специалистов. Он поможет вам устранить последствия вашей ссоры с Эриком. Не беспокойтесь, Кэти, мы знаем, что здесь вчера произошло. Собственно, нам это даже пошло на пользу. Теперь мы можем поговорить с вами с глазу на глаз.

— Нет, — покачала головой Кэти. — Мы никогда больше не будем вместе. Я не хочу жить с Эриком, и никакой психолог, даже ваш, этого не изменит. Я ненавижу Эрика и все то дерьмо, в которое вы вляпались. Я терпеть не могу вас, лилистарцев, точно так же, как и все остальные жители Земли, и предпочла бы, чтобы вы убрались с нашей планеты. Мы зря позволили втянуть себя в вашу войну.

Она с бессильной злобой посмотрела на него.

— Спокойно, Кэти, — невозмутимо произнес Корнинг.

— Господи, как жаль, что здесь нет Вирджила. Он вас не боится! Это один из немногих людей на Земле…

— Никто на вашей планете не обладает подобным могуществом, — рассеянно сказал Корнинг. — Пора спуститься с небес на землю, Кэти. Знаете, мы можем забрать вас к себе на Лилистар, вместо того чтобы убивать. Вы рассматривали подобный вариант?

— Боже!.. — Кэти вздрогнула.

«Не забирайте меня на Лилистар, — подумала она. — Позвольте мне хотя бы остаться на Земле, среди людей, которых я знаю. Я вернусь к Эрику, стану его умолять, чтобы он принял меня обратно».

— Послушайте, — сказала она вслух. — Меня не волнует Эрик и не пугает то, что вы можете с ним сделать.

«Я боюсь только за себя», — мысленно добавила она.

— Мы знаем, Кэти, — кивнул Корнинг. — Поэтому наше предложение должно вас в конечном счете обрадовать, когда вы спокойно его обдумаете. Кстати. — Он достал из портфеля горсть капсул, положил одну из них на стол, она покатилась и упала на пол. — Без обид, Кэти, но… — Агент пожал плечами. — Наркотик вызывает зависимость. Даже после одного приема — того, что вы позволили себе позавчера на Авила–стрит, сорок пять. А Крис Плаут больше не сможет вас им снабжать.

Он поднял с пола капсулу йот–йот–180 и протянул ее Кэти.

— Этого не может быть, — еле слышно проговорила она. — После одного раза? Я уже принимала десятки разных наркотиков и никогда… — Она внимательно посмотрела на Корнинга. — Подонки. Я вам не верю. Даже если вы и говорите правду, то я могу вылечиться. Есть соответствующие клиники.

— Но не в случае с йот–йот–сто восемьдесят. — Корнинг убрал капсулу в портфель и бесстрастно добавил: — Только мы могли бы вас вылечить, но не здесь, а в одной из клиник в нашей системе. Может, позже нам и удастся это устроить. Либо вы сможете продолжать его принимать, а мы будем снабжать вас им до конца жизни. То есть не слишком долго.

— Я не полечу на Лилистар даже для того, чтобы избавиться от зависимости. Лучше пойду к ригам. Это их наркотик, вы сами мне так сказали. Наверняка они знают о нем больше вас, раз сами его создали. — Она повернулась спиной к Корнингу, подошла к шкафу в гостиной и достала пальто. — Я иду на работу. Всего хорошего.

Она открыла дверь в коридор. Никто из лилистарцев даже пальцем не шевельнул, чтобы ее остановить.

«Значит, это наверняка правда, — подумала она. — йот–йот–сто восемьдесят действует именно так, как они говорят. У меня нет никаких шансов. Они это знают, и я тоже. Мне придется пойти на сотрудничество с ними или пробираться через все линии фронта к ригам, создателям наркотика, хотя от зависимости это меня все равно не избавит. Я ничего на этом не выиграю, а риги, вероятно, меня просто убьют».

— Возьмите мою визитку, Кэти, — сказал Корнинг, подошел к ней и протянул маленький белый прямоугольник. — Вскоре вам снова потребуется наркотик, и придется заплатить за него немалую цену. — Он сунул визитку в нагрудный карман ее пальто. — Приходите ко мне за каждой дозой. Мы будем вас ждать, дорогая. — Он помолчал и добавил: — Естественно, этот наркотик вызывает зависимость, Кэти. Именно потому мы вам его и дали.

Он улыбнулся.

Кэти закрыла дверь и на ощупь направилась к лифту, ошеломленная настолько, что даже не ощущала страха. Она чувствовала лишь странную пустоту внутри, оставшуюся после пропавшей надежды, угасшей возможности хотя бы представить себе шанс спастись.

«Но Вирджил Эккерман может мне помочь, — подумала она, входя в лифт и нажимая кнопку. — Я пойду к нему. Он точно знает, что мне делать. Что бы там ни было с зависимостью, я никогда не стану работать на лилистарцев, не буду участвовать вместе с ними в заговоре против Эрика».

Но она уже заранее знала, что ошибается.

6

Кэти Свитсент почувствовала первые симптомы в начале дня, сидя в своем кабинете в корпорации и оформляя покупку некоего предмета, изготовленного в тысяча девятьсот тридцать пятом году. Это была грампластинка студии «Декка» с «Für Mich Bist Du Schön» в исполнении сестер Эндрюс, находящаяся в относительно хорошем состоянии.

У Кэти странно потяжелели руки.

Она осторожно отложила в сторону хрупкую пластинку. Окружавшие ее предметы начали менять облик. На Авила–стрит, сорок пять, под воздействием йот–йот–180, ей казалось, что мир состоит из невесомых, изящных, легко проницаемых созданий, похожих на мыльные пузыри. Кэти могла, по крайней мере во время галлюцинаций, спокойно сквозь них проходить. Однако сейчас, в знакомой обстановке кабинета, она стала свидетелем зловещей трансформации. Обычные предметы, как бы она на них ни смотрела, будто становились плотнее и тяжелее. У нее создавалось впечатление, что она не смогла бы сдвинуть их с места, вообще сделать с ними хоть что–либо.

С другой стороны, ей казалось, что эта неприятная метаморфоза происходит в основном только с ее телом. С обеих точек зрения радикально нарушились пропорции между нею самой, ее физическими силами и внешним миром. Кэти чувствовала себя все более беспомощной, в буквальном физическом смысле этого слова. С каждой секундой она была способна на меньшее. Взять, к примеру, эту десятидюймовую пластинку. Она лежит на расстоянии вытянутой руки, но что случится, если действительно протянуть к ней руку? Потяжелевшая и неуклюжая ладонь сломала или разбила бы пластинку. Ни о каких замысловатых манипуляциях не могло быть и речи. Кэти больше не в состоянии была совершать точных движений; осталась лишь огромная, давящая масса.

Она разумно сообразила, что это кое–что говорит о йот–йот–180. Наркотик относился к средствам, возбуждающим зрительный бугор, таламус. Поэтому сейчас, в отсутствие наркотика, Кэти испытывала недостаток таламической энергии. Изменения, которые отмечали органы чувств как во внешнем мире, так и в теле, на самом деле были лишь мелкими метаболическими изменениями в ее мозгу. Но…

Это знание ничем не могло ей помочь, ибо перемены в ней самой и в ее мире не являлись иллюзиями. Это были реальные ощущения, передававшиеся через обычные каналы и навязываемые ее сознанию помимо воли. Этих стимулов невозможно было избежать. А трансформация мира продолжалась, ей не было видно конца.

«Чем все это кончится? — в панике думала Кэти. — Насколько хуже мне может стать? Наверняка ненамного».

Даже самые мелкие вещицы вокруг казались ей теперь полностью недоступными. Она сидела не шевелясь, не в силах двинуться с места, в окружении невероятно тяжелых предметов, давление которых становилось все сильнее.

Обстановка кабинета навалилась на Кэти всей своей массой. При этом на другом уровне она все больше отдалялась от нее неким странным образом, внушающим страх. Женщина поняла, что предметы утрачивают живую сущность, свою, скажем так, активность. Души, пребывавшие в вещах, покидали их по мере того, как Кэти теряла способность адекватно воспринимать окружающее. Предметы становились все более незнакомыми, холодными, далекими и враждебными. В пустоте, оставшейся после того, как прервались все их связи с Кэти, они перешли в состояние первобытной свободы от обуздывающих их сил, которыми обычно пользовался человеческий разум, обретали острые грани, которые могли резать, ранить, причинять смертельную боль. Она не смела шевельнуться. В каждом предмете таилась потенциальная смерть. Даже бронзовая пепельница ручной работы, стоявшая на столе, приобрела неправильную форму, выпустила торчащие острия, способные разодрать ее тело, будь она настолько глупа, чтобы к ним приблизиться.

Звякнул интерком, послышался голос Люсиль Шарп, секретарши Вирджила:

— Миссис Свитсент, мистер Эккерман просит вас зайти к нему в кабинет. Он советует захватить с собой новую пластинку с «Für Mich Bist Du Schön», которую вы сегодня купили. Она его очень интересует.

— Хорошо, — ответила Кэти, и это усилие едва ее не убило.

Она перестала дышать, чувствуя, как постепенно замирают в ней основные физиологические процессы. Однако ей внезапно каким–то образом удалось вздохнуть. Женщина наполнила легкие воздухом и шумно выдохнула. Пока что это удавалось, но становилось все хуже. Что будет дальше?

Она с трудом поднялась на ноги и подумала: «Значит, вот так чувствуют себя люди, зависимые от йот–йот–сто восемьдесят».

Ей удалось взять пластинку. Когда она несла ее по кабинету к двери, темные края врезались в ладони, словно острия ножей. Кэти вздрогнула, ощутив враждебность пластинки по отношению к ней, не выраженное, но явное желание причинить боль.

Пластинка выпала из рук.

Она лежала на густом ковре, похоже, целая и невредимая. Как теперь еще раз поднять эту вещицу, вырвать из ворса, окружающего ее? Ведь пластинка больше не была отдельным предметом. Она слилась с ковром, полом, стенами, всем помещением. Обстановка кабинета теперь составляла одну неразделимую непрерывную массу. Никто не мог бы пройти через это заполненное пространство. Все места были полностью заняты. Ничто не могло измениться, ибо застыло навечно.

«Господи, — подумала Кэти, глядя на пластинку, лежащую у ее ног. — Я не могу пошевелиться, так и буду здесь торчать. Меня найдут и поймут: случилось нечто ужасное. Каталепсия!»

Она все еще стояла на том же месте, когда открылась дверь и в кабинет быстро вошел Джонас Эккерман с радостной улыбкой на гладком юношеском лице. Он шагнул к Кэти, заметил пластинку, без всякого труда нагнулся, поднял ее и мягко вложил в протянутые руки женщины.

— Джонас, — медленно и хрипло проговорила Кэти. — Мне… нужна помощь врача. Я плохо себя чувствую.

— Что случилось? — с тревогой посмотрел на нее Джонас.

Кэти казалось, будто его лицо корчилось и извивалось, словно змеиное гнездо. Она ощутила, как эмоции этого человека давили на нее с отвратительной, ужасающей силой.

— Господи, — простонал Джонас. — Ну и выбрала же ты время — Эрика нет. Он в Шайенне, а замену ему мы еще не нашли. Но я могу отвезти тебя в правительственную клинику Тихуаны. Что с тобой? — Он ущипнул ее за руку. — Похоже, у тебя депрессия из–за того, что Эрик уехал.

— Отведи меня наверх, — с трудом пробормотала она. — К Вирджилу.

— Да ты и впрямь ужасно выглядишь, — заметил Джонас. — Да, с удовольствием провожу тебя к старику. Может, он знает, что делать. — Эккерман подвел ее к двери. — Однако все же возьму эту пластинку, а то ты, похоже, снова готова ее уронить.

До кабинета Вирджила можно было дойти за две минуты, но у нее это заняло куда больше времени. Когда Кэти наконец предстала перед боссом, она была измучена, тяжело дышала и не могла произнести ни слова. Ей просто не хватало сил.

Тот посмотрел на нее сперва с любопытством, затем с тревогой.

— Кэти, — сказал он высоким голосом. — Лучше иди сегодня домой, приготовь стопку женских журналов и чего–нибудь выпить, ложись в постель…

— Оставьте меня в покое, — услышала она собственный голос и добавила в отчаянии: — Господи! Мистер Эккерман, не бросайте меня!

— Что ж, решай, — ответил Вирджил, внимательно разглядывая ее. — Вижу, что отъезд Эрика в Шайенн…

— Нет, со мной ничего не случилось, — прервала она его, как будто почувствовав себя немного лучше. Кэти казалось, что она набралась от шефа сил, возможно потому, что они у него действительно нашлись. — У меня тут неплохое дополнение к Ваш–тридцать пять. — Она повернулась к Джонасу и протянула руку к пластинке. — Одна из самых популярных мелодий того времени. Почти как «Кружится музыка».

Женщина взяла пластинку и положила ее на большой стол шефа.

«Я не умру, — подумала она. — Все пройдет, и я снова буду здорова».

— Расскажу вам, какие у меня еще планы, мистер Эккерман. — Она села в кресло перед столом, желая сэкономить оставшиеся силы. — Я собираюсь достать личную запись, сделанную кем–то давным–давно, программу Александра Вулкотта «Городской глашатай». Так что во время очередного пребывания в Ваш–тридцать пять мы сможем послушать настоящий голос Александра Вулкотта, а не его имитацию, как было до сих пор.

— «Городской глашатай», — с детской радостью воскликнул Вирджил Эккерман. — Моя любимая программа!

— У меня есть основания полагать, что я сумею ее раздобыть, — продолжала Кэти. — Конечно, пока я не заплачу, могут появиться какие–либо препятствия. Чтобы решить последние формальности, я должна лететь в Бостон. Запись находится там. Ее владелица — довольно вредная старуха по имени Эдит Б. Скраггс. Эта дама сообщила мне в письме, что запись сделана на «Фонокорде» фирмы «Паккард–Белл».

— Кэти, — сказал Вирджил. — Бог свидетель, если ты действительно достанешь подлинную запись голоса Александра Вулкотта, то получишь повышение. Миссис Свитсент, дорогая, я люблю вас за то, что вы для меня делаете. Какая радиостанция передавала программу Уолкотта — WMAL или WJSV? Выясни это для меня, хорошо? Просмотри экземпляры «Вашингтон пост» за тридцать пятый год. Кстати, я кое о чем вспомнил — о той статье в «Американ уикли» про Саргассово море. Думаю, в Ваш–тридцать пять этого издания не будет, поскольку, когда я был мальчиком, мои родители не покупали газет Херста[26]. Я увидел этот журнал только…

— Одну минуту, мистер Эккерман, — прервала его Кэти, поднимая руку.

— Да?.. — Вирджил выжидающе наклонил голову.

— Я могла бы поехать в Шайенн и вернуться к Эрику?

— Но… — проблеял босс, разводя руками. — Ведь ты мне нужна!

— На какое–то время, — добавила Кэти.

«Возможно, этого хватит, и больше от меня ничего не потребуется», — подумала она.

— Вы позволили уйти Эрику, хотя он поддерживал вашу жизнь. Он намного важнее, чем я.

— Но Молинари нужен именно он, а не ты. Генсек не строит себе никакую страну детства, прошлое его вообще не интересует. Он полностью поглощен будущим, словно мальчишка. — Вирджил потрясенно смотрел на нее. — Я не могу без тебя обойтись, Кэти. В уходе Эрика тоже нет ничего хорошего, но с ним у нас договор. В случае каких–либо проблем я могу в любой момент за ним послать. Я вынужден был позволить ему уйти, это была моя патриотическая обязанность в военное время. Хотя, честно говоря, мне этого не хотелось. Без Эрика чертовски страшно. Но хоть ты со мной так не поступай. — В его голосе появились плачущие нотки. — Нет, этого я не вынесу. Когда мы были в Ваш–тридцать пять, Эрик клялся, что ты не захочешь ехать с ним.

Он умоляюще посмотрел на родственника.

— Джонас, убеди ее остаться.

Тот задумчиво потер подбородок.

— Кэти, ведь ты не любишь Эрика. Я разговаривал с тобой и с ним. Вы оба рассказывали о ваших семейных проблемах. Вы стараетесь держаться друг от друга как можно дальше, чтобы не совершить какого–нибудь явного преступления… Ничего не понимаю.

— Я тоже так думала, когда Эрик был со мной, но ошибалась, — сказала Кэти. — Теперь я знаю лучше и уверена, что он чувствует то же самое.

— Уверена? — рявкнул Джонас. — Тогда позвони ему. — Он показал на видеофон, стоявший на столе Вирджила. — Увидишь, что он скажет. Я лично считаю, что расставание вам только на пользу, и не сомневаюсь, что Эрик об этом тоже знает.

— Я могу идти? — спросила Кэти. — Мне хотелось бы вернуться в свой кабинет.

Она почувствовала, как к горлу подступает тошнота, и перепугалась. Ее измученное, зависимое от наркотика тело металось в поисках облегчения, управляя ее поступками и вынуждая отправиться следом за Эриком в Шайенн — независимо от того, что говорили Эккерманы. Она не могла сдержаться и даже в своем теперешнем состоянии отчетливо видела будущее. От йот–йот–180 ей никуда не деться. Лилистарцы были правы. Ей придется вернуться к ним, пойти по адресу, указанному на визитке Корнинга.

«Господи, — подумала она. — Если бы только я могла открыть все Вирджилу. Я просто должна кому–то об этом рассказать».

Тут ей пришло в голову вот что: «Расскажу Эрику. Он врач и сможет мне помочь. Именно за этим я и поеду в Шайенн, а вовсе не для них».

— Могу я попросить тебя об одной вещи? — спросил Джонас Эккерман. — Кэти, ради бога, послушай.

Он снова сжал ее руку.

— Слушаю, — раздраженно ответила она. — Только отпусти меня. — Женщина вырвала руку и отодвинулась от него. — Терпеть не могу, когда ко мне так относятся.

Кэти гневно посмотрела на внучатого племянника босса.

Джонас сказал, тщательно взвешивая каждое слово:

— Мы разрешим тебе поехать к мужу в Шайенн, если ты обещаешь подождать еще сутки.

— Зачем? — Она ничего не понимала.

— Чтобы прошел первый шок после расставания, — объяснил Джонас. — Надеюсь, через сутки у тебя в голове прояснится настолько, что ты откажешься от своих намерений. А пока… — Он посмотрел на Вирджила, который кивнул в знак согласия. — Я буду с тобой. Весь день и всю ночь, если потребуется.

— Даже думать не смей! — возмущенно ответила она. — Я не стану…

— Я знаю, что с тобой творится что–то неладное, — мягко сказал Джонас. — Это видно даже с первого взгляда. Не думаю, что стоит оставлять тебя одну. Я берусь проследить, чтобы с тобой ничего не случилось.

Он тихо добавил:

— Мы слишком тебя ценим и не можем позволить совершить необратимый поступок. — Он снова сжал ее руку, на этот раз болезненно и решительно. — Давай–ка спустимся в твой кабинет. Займешься работой, и тебе сразу станет лучше, а я буду сидеть тихо как мышь, ни во что не вмешиваясь. Вечером полетим в Лос–Анджелес, на ужин в «Спинглер». Я знаю, что ты любишь морепродукты.

Он повел ее к двери кабинета.

«Я сбегу от тебя, — подумала Кэти. — Ты не настолько умен, Джонас. Еще сегодня, может быть вечером, я отвяжусь от тебя и поеду в Шайенн, — размышляла она, снова ощущая пугающую тошноту. — Вернее, потеряю тебя, брошу, оторвусь в лабиринте ночной жизни Тихуаны, где случается всякое — страшное, чудесное и прекрасное. С этим городом тебе не совладать. Я сама едва с ним справляюсь, хотя вполне неплохо знаю. В ночной Тихуане я провела немалую часть жизни, и вот чем все закончилось. Я хотела найти в жизни нечто чистое и загадочное, а вместо этого связалась с чужаками, которые ненавидят людей, стремятся к господству над ними. Наши союзники. Теперь мне ясно, что мы должны с ними сражаться. Если в Шайенне мне удастся встретиться с Молинари один на один, а такое не исключено, то я скажу ему, что мы выбрали себе неподходящего союзника и такого же врага».

— Мистер Эккерман, — сказала она, быстро повернувшись к Вирджилу. — Я должна ехать в Шайенн, чтобы кое–что сказать Генеральному секретарю. Это касается нас всех и имеет отношение к войне.

— Скажи мне, а я ему передам, — сухо ответил Вирджил. — Так у тебя будет больше шансов, поскольку сама ты никогда не сможешь с ним встретиться. Ты ведь не одна из его девочек или двоюродных сестер.

— Именно, — сказала Кэти. — Я его дитя.

Это казалось ей вполне осмысленным. Все жители Земли были детьми Генерального секретаря ООН, ожидавшими, что отец обеспечит им безопасность. Но у него это почему–то не получалось.

Кэти пошла следом за Джонасом Эккерманом, уже не сопротивляясь.

— Я знаю, чего ты хочешь, — сказала она ему. — Ты пользуешься случаем, что Эрика нет, а я в таком ужасном состоянии, и хочешь заняться со мной сексом.

— Что ж, посмотрим, — рассмеялся Джонас.

В его смехе не слышалось чувства вины, лишь надменная уверенность в себе.

— Вот именно, — подхватила она, вспомнив лилистарского полицейского Корнинга. — Посмотрим, удастся ли тебе. Я лично в этом сомневаюсь.

Ей уже не хотелось отталкивать его большую властную руку, которая все равно через мгновение вернулась бы на прежнее место.

— Знаешь что, — начал Джонас. — Если бы я не знал, что это невозможно, то, судя по твоему поведению, сказал бы, что ты находишься под воздействием вещества, которое мы называем йот–йот–сто восемьдесят. Но это исключено, — добавил он. — Поскольку ты никак не могла бы его достать.

— Что?.. — пробормотала Кэти, уставившись на него и не в силах вымолвить больше ни слова.

— Это такой наркотик, — пояснил Джонас. — Созданный в одном из наших филиалов.

— А не ригами?

— Фрогедадрин, или йот–йот–сто восемьдесят, был разработан в прошлом году в Детройте. Это сделали сотрудники фирмы под названием «Хэзелтайн», контролируемой нашей корпорацией. Мы запустим его в производство еще в этом году. Он станет могущественным оружием.

— Потому что вызывает сильную зависимость? — бесцветным голосом спросила она.

— Нет, конечно. Так действуют многие наркотики, начиная с производных опиума. Дело в галлюцинациях, вызываемых им, — объяснил Джонас. — Это нечто вроде ЛСД.

— Расскажи мне про них, — попросила Кэти.

— Не могу, это военная тайна.

— Господи! — рассмеялась Кэти. — То есть узнать об этом я могла бы, лишь приняв его сама.

— Как ты сумела бы? Фрогедадрин невозможно достать. Даже если он начнет производиться в массовых масштабах, мы однозначно не позволим населению его использовать. Этот наркотик — яд! — Он грозно посмотрел на нее. — И речи быть не может о том, чтобы принимать такую отраву. Все подопытные животные, которым его вводили, погибли. Забудь, что я вообще о нем говорил. Я думал, Эрик тебе про него уже рассказывал… Я вообще не должен был об этом говорить, но ты действительно вела себя странно. Поэтому у меня и возникла мысль о йот–йот–сто восемьдесят. Не только я, но и все мы очень боимся, что кто–то из наших людей каким–то образом выбросит его на земной рынок.

— Будем надеяться, что этого не случится, — сказала Кэти.

Ей хотелось смеяться, происходящее казалось каким–то безумием. Лилистарцы добыли наркотик на Земле, но делали вид, будто получили его от ригов.

«Бедная Земля, — подумала она. — Мы не можем даже приписать себе заслуг в создании этого ужасного наркотика, который разрушает разум, — потенциального оружия, по словам Джонаса. Кто использует этот наркотик? Наш союзник. Против кого? Против нас. Круг замкнулся. Наверняка есть некая космическая справедливость в том, что первым существом, зависимым от него, стал землянин».

— Ты спрашивала, не был ли йот–йот–сто восемьдесят с оздан нашими врагами, — нахмурившись, сказал Джонас. — Значит, ты о нем слышала, то есть Эрик тебе рассказывал. В этом нет ничего дурного. Секретными являются лишь сведения о его свойствах, а не о существовании. Риги знают, что с химическим оружием мы экспериментируем уже много десятилетий, с двадцатого века. Это одна из земных специальностей, — усмехнулся он.

— Может, в конце концов мы все–таки победим, — заметила Кэти. — И Молинари хоть немного порадуется. Может, благодаря нескольким новым чудесным видам оружия он сумеет удержаться на своем посту. Не на это ли рассчитывает Генсек? Он вообще знает обо всем?

— Конечно. «Хэзелтайн» информировал его обо всех этапах разработки. Только, ради всего святого, не пытайся…

— Не беспокойся, — сказала Кэти.

«Я подсажу тебя на йот–йот–сто восемьдесят, — подумала она. — Ты этого заслуживаешь точно так же, как и все, кто о нем знает и помогал его создавать. Будь постоянно рядом все последующие сутки. Поужинай со мной, ляг в постель. Когда все закончится, ты будешь обречен на смерть так же, как и я. Потом, возможно, я сделаю то же самое с Эриком. В первую очередь с ним. Я возьму йот–йот–сто восемьдесят в Шайенн, — решила Кэти. — Заражу всех, Моля и его окружение. На то есть причины. Им придется найти способ избавиться от привыкания, ибо от этого будет зависеть не только моя, но и их жизнь. Ради меня самой не стоило бы утруждаться. Даже Эрика это совершенно не волновало бы, уж тем более Корнинга и лилистарцев. Если как следует подумать, то никому я не нужна».

Вероятно, Корнинг и его начальство имели в виду совсем не это, когда решили послать ее в Шайенн. Но тем хуже для них. У нее были другие планы.

— Мы подбросим наркотик им в водопровод, — объяснял Джонас. — У ригов есть огромные центральные резервуары, такие, как когда–то на Марсе. Йот–йот–сто восемьдесят разойдется оттуда по всей планете. Должен признать, с нашей стороны это выглядит актом отчаяния, чем–то вроде, скажем так, демонстрации силы. Но на самом деле это вполне разумно.

— Я вовсе не критикую, — сказала Кэти. — Напротив, считаю, что это гениальная идея.

Пришел лифт. Они вошли в кабину, которая двинулась вниз.

— Подумать только, о чем же не знает рядовой житель Земли! — заметила Кэти. — Он радостно живет обычной жизнью. Ему никогда не пришло бы в голову, что его правительство создало наркотик, который с первого раза превращает тебя в… Как бы ты это назвал, Джонас? Нечто похуже, чем робот? Наверняка уже не человек. Интересно, на какой ступеньке эволюционной лестницы ты поместил бы такое существо?

— Я вовсе не говорил, что единственный прием йот–йот–сто восемьдесят вызывает зависимость, — возразил Джонас. — Вероятно, тебе сказал об этом Эрик.

— На уровне ящеров юрского периода, — решила Кэти. — Существ с маленькими мозгами и огромными хвостами. Созданий, практически лишенных чувств. Машин, управляемых инстинктами, которые внешне проявляют признаки жизни, совершают движения, но на самом деле лишены сознания. Верно?

— Что ж, — ответил Джонас. — Наркотики достанутся ригам. Я не буду их оплакивать.

— Я стала бы переживать за каждого, кто впал бы в зависимость от йот–йот–сто восемьдесят. Жаль, что… — Она не договорила. — Не обращай внимания. Меня просто расстроил уход Эрика. Ничего со мной не случится.

Сама же она размышляла о том, когда сумеет разыскать Корнинга и получить несколько капсул. У Кэти уже не оставалось никаких сомнений в том, что она подсела на наркотик.

Женщина не испытывала ничего, кроме чувства обреченности.

В полдень доктор Эрик Свитсент сидел в опрятной, но очень маленькой квартирке, которую он получил благодаря та инственной деятельности высших правительственных кругов в Шайенне. Врач только что закончил читать медицинские карты своего нового пациента, именовавшегося во всех этих многочисленных документах мистером Брауном.

Эрик снова убирал папку в коробку из небьющегося пластика. Он заключил, что этот человек действительно болен, но точный диагноз поставить попросту невозможно, по крайней мере теми способами, которые известны врачам. Тигарден не подготовил Свитсента к одной странности. В течение многих лет у пациента проявлялись симптомы серьезных органических заболеваний, не имевшие ничего общего с психосоматическими нарушениями. Однажды это оказалась злокачественная опухоль печени, распространившая метастазы. Несмотря на это, мистер Браун не умер, а эта гадость исчезла. Во всяком случае, ее там больше не было, что доказали обследования, проведенные за два последних года. В конце концов ему даже сделали пробную операцию, но в печени мистера Брауна не обнаружилось даже изменений, свойственных его возрасту.

Это была печень юноши девятнадцати или двадцати лет.

Подобная странность проявлялась и в отношении других органов, которые подверглись тщательному исследованию. Однако мистер Браун явно терял силы, увядал на глазах. Он выглядел значительно старше своих лет. Его словно окружала болезненная аура. В итоге все выглядело так, будто чисто физиологически тело этого человека молодело, а его психологическая сущность старела естественным образом, клонилась к своему закату.

Какая бы физиологическая сила ни поддерживала его тело, мистеру Брауну это не приносило никакой пользы. Естественно, за исключением того, что он не умер от рака печени или селезенки, обнаруженного ранее. Рак предстательной железы, обычно смертельный, прошел незамеченным еще до того, как мистеру Брауну исполнилось тридцать.

Он продолжал жить, хотя пребывал на грани смерти. Тело его было измучено и истощено. В качестве примера можно было взять хотя бы кровеносную систему. Кровяное давление у Брауна составляло двести двадцать, несмотря на прием средств, расширяющих сосуды. К тому же у него серьезно ослабло зрение.

«Все же Браун, конечно, точно так же справится с этим недомоганием, как и с любым другим, — подумал Эрик. — Однажды болезнь просто исчезнет, хотя пациент отказывался от предписанной диеты и не реагировал на резерпин».

Больше всего врача удивляло то, что мистер Браун в разные периоды своей жизни переболел почти всеми серьезными болезнями, известными медицине, от инфаркта легких до гепатита. Он был ходячим медицинским справочником. Его организм никогда не был здоров и не функционировал как положено. Какая–то важная часть тела постоянно чем–то страдала. И все же…

Каким–то образом он излечивался сам, не пользуясь пересадками органов. Казалось, будто пациент применял на практике некую народную гомеопатию, пил какие–то идиотские зелья, о которых никогда не сообщал врачам. Скорее всего, мистер Браун этого и не сделает.

Он нуждался в своих болезнях. Его ипохондрия была настоящей. Этот человек страдал не истерией, а реальными болезнями, которые обычно смертельны. Если это и была истерия, чисто психологическое недомогание, то Эрик никогда прежде не сталкивался с подобной ее разновидностью. Все же интуиция подсказывала ему, что все эти болезни возникли не просто так. Они зародились в таинственных глубинах души мистера Брауна.

Три раза в жизни он вызывал у себя рак. Но как? И зачем?

Возможно, это было следствием его желания умереть. Но каждый раз мистер Браун останавливался, в последний момент отказываясь от своих намерений. Ему нужны были болезни, но не смерть. На самом деле он вовсе не хотел совершать самоубийство.

Эта информация оказалась весьма важной. Если так, то мистер Браун будет бороться за жизнь, по сути, сражаться с тем самым, для чего он нанял Эрика.

Таким образом, мистер Браун будет, мягко говоря, весьма трудным пациентом. Все это, конечно же, происходило на подсознательном уровне. Мистер Браун наверняка не отдавал себе отчета в существовании двух родственных, противостоящих друг другу сил, управлявших его жизнью.

Раздался звонок. Эрик пошел открыть и оказался лицом к лицу с типом в аккуратном костюме, похожим на чиновника.

Тот показал удостоверение и объяснил:

— Служба безопасности, доктор Свитсент. Вы нужны секретарю Молинари. Он жутко страдает, так что придется поторопиться.

— Конечно. — Эрик взял из шкафа пальто и через несколько секунд уже шел следом за агентом к припаркованной машине. — Боли в желудке? — спросил он.

— Похоже, что они теперь переместились в левый бок, — ответил агент, включая двигатель. — В области сердца.

— Он не говорил, что чувствует себя так, будто его сжимает чья–то огромная рука?

— Нет, только лежит, стонет и спрашивает про вас.

Агент, похоже, подходил к вопросу по–деловому. Видимо, он хорошо знал подобные ситуации. В конце концов, Генеральный секретарь болел постоянно.

Вскоре они добрались до здания ООН, именуемого Белым домом. Эрик шагнул на дорожку, ведущую к подъезду.

«Если бы я только мог сделать пересадку, — подумал он. — Тогда все быстро закончилось бы».

Но теперь, прочитав медицинские карты, врач прекрасно понимал, почему Молинари всегда отвергал возможность трансплантации органов. Если бы он согласился на пересадку, то сразу же выздоровел бы. Подошла бы к концу двусмысленность его существования, постоянные колебания между здоровьем и болезнью. Спор родственных сил разрешился бы в пользу здоровья. Неустойчивое психическое равновесие поколебалось бы. У Молинари осталась бы лишь одна из двух сил, пытающихся овладеть им. Он не мог позволить себе этого.

— Сюда, доктор.

Агент повел его по коридору к дверям, перед которыми стояли несколько полицейских в мундирах. Они расступились, и Эрик вошел в комнату.

Посреди нее на огромной смятой постели лежал на спине Джино Молинари и смотрел какую–то передачу по телевизору, установленному на потолке.

— Я умираю, доктор, — сказал он, повернув голову. — Мне кажется, что боли теперь достигают сердца. Впрочем, вероятно, так оно и было с самого начала.

Его опухшее покрасневшее лицо блестело от пота.

— Мы сделаем вам электрокардиограмму, — сказал Эрик.

— Нет. Ее уже сняли минут десять назад. Она ничего не показала. Моя болезнь слишком неуловима для того, чтобы ее могли обнаружить ваши приборы, но это вовсе не означает, что на самом деле ее нет. Я слышал о людях, страдавших обширными коронарными пороками сердца, у которых электрокардиограмма ничего не показывала. Неужели на самом деле так бывает? Послушайте, доктор. Я знаю кое–что важное, неизвестное вам. Вы думаете о том, откуда берутся эти боли? У нашего союзника, партнера в этой войне, у лилистарцев есть некий приоритетный план, касающийся в числе прочих корпорации «Меха и красители». Они настолько уверены в себе, что показали мне его. Эти типы уже подсадили в вашу фирму шпиона. Я говорю вам об этом на случай, если вдруг умру. Сами понимаете, это может произойти в любой момент.

— Вы говорили об этом Вирджилу Эккерману? — спросил Эрик.

— Хотел, но… Господи, как можно сказать такое старому человеку? Он не понимает, что происходит при тотальной войне. Захват главных промышленных предприятий Земли — ничто по сравнению с этим. Вероятно, это лишь начало.

— Раз уж я об этом знаю, то думаю, что должен сообщить Вирджилу, — сказал Эрик.

— Пожалуйста, — проскрежетал Молинари. — Может, у вас и получится. Я хотел это сделать, когда мы были в Ваш–тридцать пять, но… — Лицо его исказилось от боли. — Сделайте что–нибудь, доктор. Я не могу больше этого вынести!

Эрик ввел ему внутривенно морпрокаин, и Генеральный секретарь ООН успокоился.

— Вы сами не знаете, какие бои я вел с этими лилистарцами, — расслабленно пробормотал Молинари. — Я делал все, что только мог, чтобы они оставили нас в покое, доктор.

Я больше не чувствую боли, — добавил он. — Похоже, укол подействовал.

— Когда они хотят захватить корпорацию? Уже скоро?

— Через несколько дней, может, неделю. План достаточно гибок. Корпорация производит наркотик, который их интересует. Вероятно, вы ничего о нем не знаете, как и я. Собственно, я ничего не знаю, доктор. Мне никто ни о чем не говорит. Даже вы! Уверен, вы не скажете мне, например, чем я болен.

Эрик повернулся к одному из охранников, наблюдавших за ними.

— Где здесь видеофон?

— Не уходите, прошу вас, — крикнул Моль, приподнимаясь на постели. — Боль может вернуться в любой момент. Я это чувствую и хочу, чтобы вы доставили сюда Мэри Рейнеке. Мне полегчало, я хотел бы с ней поговорить. Знаете, доктор, я не сказал ей о том, насколько болен. Вы тоже не говорите. Мой образ должен оставаться для нее идеальным. Женщины такие! Чтобы любить мужчину, они должны смотреть на него снизу вверх, возвеличивать его. Понимаете?

— Но когда она видит вас лежащим в постели, разве ей не приходит в голову…

— О, Мэри известно, что я болен. Она не знает лишь того, что я умираю. Понимаете?

— Обещаю не говорить ей об этом, — сказал Эрик.

— А я в самом деле умираю? — Молинари с тревогой широко раскрыл глаза.

— Судя по тому, что мне известно, — нет, — ответил Эрик, после чего осторожно добавил: — Во всяком случае, я выяснил из ваших медицинских карт, что вы пережили несколько обычно смертельных болезней, в том числе рак.

— Я не хочу об этом говорить. Мне делается плохо при мысли о том, сколько раз у меня был рак.

— Я думал…

— Будто мне поднимает настроение тот факт, что я выздоровел? Нет, ибо в следующий раз, возможно, выжить не удастся. Рано или поздно так оно и случится, причем до того, как я завершу свое дело. И что тогда будет с Землей? Вы человек образованный, вполне можете это предвидеть.

— Я свяжусь с мисс Рейнеке, — сказал Эрик и направился к двери.

От группы охранников отделился один человек, чтобы проводить его к видеофону.

— Доктор, — тихо сказал агент, когда они вышли в коридор. — У нас больной на третьем этаже. Один из поваров Белого дома час назад потерял сознание. С ним доктор Тигарден. Он хотел бы с вами посоветоваться.

— Без проблем, — ответил Эрик. — Встречусь с ним еще до разговора с Мэри Рейнеке.

Он пошел к лифту следом за агентом.

Доктора Тигардена Свитсент застал в медпункте Белого дома.

— Я позвал вас, так как вы специалист по пересадкам, — сказал Тигарден. — Это явный случай стенокардии. Срочно требуется трансплантация. Полагаю, вы привезли с собой хотя бы одно сердце.

— Да, — пробормотал Эрик. — У больного раньше были подобные проблемы?

— Только две недели назад, — ответил Тигарден. — Тогда у него случился легкий приступ. Естественно, мы прописали ему дорминил, два раза в день. Похоже было, что он выздоровел. Но теперь…

— Какова связь между его стенокардией и болями секретаря?

— А она есть?

— Разве не странно? Оба ощущают острую боль в грудной клетке примерно в одно и то же время…

— Но в случае Мак–Нейла, который здесь лежит, диагноз поставлен точно, — сказал Тигарден, ведя Эрика к койке. — У Молинари же невозможно обнаружить ничего похожего на стенокардию, нет соответствующих симптомов. Так что никакой связи я не вижу. Впрочем, здесь много народу, — добавил Гарри. — Порой кто–то чем–то заболевает.

— Но все–таки…

— Так или иначе, но все просто, — прервал его Тигарден. — Пересадите ему новое сердце, и все.

— Жаль, что мы не можем сделать того же самого наверху.

Он склонился над койкой, на которой лежал пациент.

«Значит, вот он — человек, страдающий недугом, в наличии которого убеждает себя Моль. Кто был первым? Мак–Нейл или Джино Молинари? Как отличить причину от следствия, если допустить наличие какой–то связи между этими двумя случаями? Ведь Тигарден намекал, что это предположение весьма шаткое. Хотя неплохо было бы выяснить, не страдал ли кто–то в ближайших окрестностях, например, раком простаты в то же время, что и Молинари… а также остальными раками, инфарктами, гепатитами и прочим. Возможно, стоило бы просмотреть медицинскую картотеку Белого дома», — подумал Эрик.

— Вам потребуется помощь при операции? — спросил Тигарден. — Если нет, то я пойду наверх, к секретарю. В Белом доме есть медсестра, которая могла бы вам ассистировать. Она с минуту назад была здесь.

— Мне не нужна помощь, зато пригодился бы список всех недомоганий, на которые жалуются в настоящее время люди из окружения Молинари. Все, кто постоянно сталкивается с секретарем. Неважно, члены ли это персонала или частые официальные гости. Независимо от постов. Это можно сделать?

— Что касается персонала — да, — ответил Тигарден. — Но медицинских карт гостей у нас нет. Впрочем, это естественно.

Он внимательно посмотрел на Эрика.

— У меня есть предчувствие, что, как только мы пересадим Мак–Нейлу новое сердце, боли у секретаря исчезнут, — заявил Свитсент. — Потом мы отметим в медицинской карте, что в этот день Джино Молинари вылечился от острой стенокардии.

Лицо Тигардена стало непроницаемым.

— Ну что ж. — Он пожал плечами. — Хирургия плюс метафизика. Вы обогатили нашу команду крайне редким сочетанием, доктор.

— Вы считаете, что Молинари достаточно впечатлителен, чтобы убедить себя в наличии любой болезни, которой страдают люди из его окружения? Я не утверждаю, что симптомы имеют чисто истерическую основу, ведь у Генсека они проявляются по–настоящему. Он на самом деле болеет.

— О существовании подобного дара мне ничего не известно, — заявил Тигарден. — Если вообще можно называть это даром.

— Но вы сами видели медицинские карты, — спокойно заметил Эрик.

Он открыл сумку и начал доставать автоматические инструменты, требовавшиеся для трансплантации сердца.

7

После операции, которая заняла не более получаса, Эрик Свитсент в сопровождении двух агентов отправился в квартиру, где жила Мэри Рейнеке.

— Дура, — заявил ни с того ни с сего тот из них, что шел слева.

— Неужто? — спросил второй агент, постарше, с седыми волосами. — Она знает, почему Моль до сих пор жив. Никто другой не смог догадаться.

— Тут нечего догадываться, — сказал первый. — Когда объединяются два пустых места, получается точно такое же.

— Ничего себе пустое место! Он стал Генеральным секретарем ООН. Думаешь, ты или кто–то из твоих знакомых был бы на такое способен? Вот ее квартира. — Агент остановился и показал на дверь. — Не удивляйтесь, когда ее увидите, — сказал он Эрику. — В смысле, когда вам покажется, что она еще ребенок.

— Я слышал об этом, — ответил Эрик и позвонил в дверь. — Все знаю.

— «Все знаю», — передразнил его агент слева. — Вы ведь даже не видели Мэри. Может, она станет новым Генеральным секретарем ООН, когда Моль в конце концов умрет.

Дверь открылась. На пороге появилась невысокая темноволосая симпатичная девушка в мужской красной шелковой рубашке навыпуск и обтягивающих брюках, сужающихся книзу. В руке она держала маникюрные ножницы, видимо, только что приводила в порядок ногти — длинные и блестящие, как заметил Эрик.

— Я доктор Эрик Свитсент. Только что начал работать в команде Джино Молинари.

Он едва сдержался, чтобы не сказать: «В команде твоего отца».

— Знаю, — ответила Мэри Рейнеке. — Джино хочет со мной увидеться, поскольку хреново себя чувствует. Минуту.

Она скрылась за дверью.

— Школьница, — сказал агент, державшийся слева от врача, и покачал головой. — Любой другой отправился бы за такое за решетку.

— Заткнись, — буркнул его спутник.

Снова появилась Мэри Рейнеке, на этот раз в темно–синей куртке с большими пуговицами.

— Эй, умники, — бросила она агентам. — Убирайтесь отсюда. Я хочу поговорить с доктором Свитсентом без ваших больших жирных ушей.

— Ладно, Мэри.

Агенты ухмыльнулись и ушли. Эрик остался в коридоре, наедине с девушкой, облаченной в куртку, брюки и тапочки.

Какое–то время они шли молча, затем Мэри спросила:

— Как он себя чувствует?

— Во многих отношениях очень хорошо, — осторожно ответил Эрик. — Почти невероятно хорошо. Но…

— Но он умирает. Постоянно. Моль болен. Это длится и длится. Я хотела бы, чтобы это поскорее закончилось, чтобы он… — Она замолчала и задумалась. — Нет, этого мне вовсе не надо. Если Джино умрет, то меня отсюда вышвырнут вместе со всем зоопарком дядюшек, кузенов и девиц, устроят генеральную уборку мусора, накопившегося здесь.

В голосе девушки прозвучала странная горечь, и Эрик удивленно посмотрел на нее.

— Ваша задача — вылечить его? — спросила Мэри.

— Да, попытаюсь. Может, хотя бы…

— Или же вы должны нанести… Как это говорится? Удар милосердия? Ну, вы понимаете. Coup чего–то там.

— Coup de grâce, — подсказал Эрик.

— Именно, — кивнула Мэри Рейнеке. — Так что? Какова ваша задача? Может, вы сами не знаете? Точно так же сбиты с толку, как и он, а?

— Я вовсе не сбит с толку, — помолчав, ответил Эрик.

— То есть знаете свой долг. Вы ведь занимаетесь пересадками, да? Выдающийся хирург… Кажется, я читала про вас в «Тайме». Вы не считаете, что этот журнал весьма компетентен в любых областях? Я читаю его каждую неделю от корки до корки, особенно медицинский и научный разделы.

— Вы… учитесь в школе? — спросил Эрик.

— Уже закончила. Среднюю школу, не колледж. Так называемое высшее образование совершенно меня не интересует.

— Кем вы хотели стать?

— В смысле? — Она подозрительно посмотрела на него.

— В смысле, чем желали бы заниматься в жизни?

— Ничем особенным.

— Но ведь вы ничего не знали, не могли предвидеть, что в конце концов окажетесь в Белом доме. — Он обвел вокруг рукой.

— Конечно знала. Всегда, всю жизнь. С трехлетнего возраста.

— Откуда?

— Я была ясновидящей. И сейчас тоже. Я могу предсказывать будущее.

Голос ее звучал совершенно спокойно.

— До сих пор можете?

— Само собой.

— Тогда вам незачем меня спрашивать, в чем заключается моя задача. Вы можете заглянуть в будущее и посмотреть, что я делаю.

— Ваша работа не столь важна. Она никоим образом не влияет на завтрашний день.

Она улыбнулась, показав прекрасные ровные белые зубы.

— Не верю, — сердито сказал он.

— Тогда попробуйте сами поиграть в ясновидящего. Не спрашивайте меня о том, что я знаю, раз вы не заинтересованы в результатах или не в состоянии с ними примириться. Здесь, в Белом доме, идет смертельная битва. Сотня людей постоянно сражается за то, чтобы обратить на себя внимание Джино. Нужно проталкиваться локтями сквозь толпу. Вот почему Моль болеет, вернее, притворяется.

— Даже так? — спросил Эрик.

— Он истерик. Сами знаете, им только кажется, что они больны, но на самом деле с ними все в порядке. Таким образом Джино не подпускает к себе других. Он слишком болен, чтобы с ними встречаться. — Она весело рассмеялась. — Да вы же сами его обследовали. Он на самом деле ничем не болен.

— Вы читали медицинские карты?

— Конечно.

— Значит, знаете, что у Джино Молинари три раза обнаруживали рак.

— Ну и что? — махнула рукой Мэри. — Это истерический рак.

— Медицине ничего подобного не…

— Хотите верить учебникам или тому, что видите собственными глазами? — Она внимательно посмотрела на него. — Если хотите тут остаться, то лучше будьте реалистом, научитесь распознавать факты, которые перед вами. Думаете, Тигарден рад тому, что вы здесь? Вы угрожаете его положению. Он уже ищет способы вас дискредитировать. Или вы еще этого не заметили?

— Нет, — ответил Эрик. — Не заметил.

— Тогда у вас нет никаких шансов. Тигарден выкурит вас отсюда, как только… — Она замолчала.

Они подходили к дверям, окруженным двойным кордоном охраны.

— Знаете, зачем Джино на самом деле эти боли? Чтобы с ним носились, заботились о нем как о ребенке. Ему хочется снова стать малышом, сбросить с плеч взрослые обязанности. Понимаете?

— Теории подобного рода выглядят столь совершенными и гладкими! Их так легко высказывать…

— Но они истинны, — прервала его Мэри. — В данном случае.

Она протиснулась между охранниками, открыла дверь и вошла внутрь.

Девушка подошла к постели, бросила взгляд на Джино и рявкнула:

— Вставай, ты, жирный ленивый сукин сын!

Моль открыл глаза и тяжело пошевелился.

— А, это ты. Извини, но…

— Ни за что не извиняйся, — резко ответила Мэри. — Ты вовсе не болен! Вставай! Мне стыдно за тебя. Всем за тебя стыдно! Ты боишься и ведешь себя как маленький ребенок. Разве я могу тебя уважать, если ты так поступаешь?

Джино помолчал и ответил:

— Может, я вовсе не жду от тебя уважения.

Тирада девушки, похоже, огорчила его больше, чем все остальное.

Только теперь он заметил Эрика и мрачно спросил его:

— Слышите, доктор? Ее невозможно удержать! Она входит сюда, когда я умираю, и обращается со мной подобным образом. Кто знает, может, из–за этого я и умираю. — Генсек осторожно потер живот. — Я больше ничего не чувствую. Вероятно, это все тот укол, который вы мне сделали. Что это было?

«Это не укол, а операция, сделанная Мак–Нейлу, лежащему этажом ниже. Ты выздоровел, так как повар Белого дома получил искусственное сердце. Я был прав», — подумал Эрик.

— Раз с тобой все в порядке… — начала Мэри.

— Ладно, — вздохнул Молинари. — Сейчас поднимусь, только, ради всего святого, дай мне немного времени, хорошо? — Он начал вертеться, пытаясь подняться с постели. — Хорошо, я встану. Это тебя удовлетворит? — Его голос сорвался на крик.

Мэри Рейнеке повернулась к Эрику.

— Видите? Я могу вытащить его из постели, сделать так, что он будет стоять на ногах, как подобает мужчине.

— Поздравляю, — язвительно буркнул Джино, с трудом принимая вертикальное положение. — Мне не нужен медицинский персонал, вполне хватает тебя одной. Но я заметил, что от болей меня избавил доктор Свитсент, а не ты. Ты когда–нибудь пыталась делать что–либо еще, кроме как орать на меня? Если я снова встал на ноги, то только благодаря ему.

Он обошел ее и направился к шкафу за халатом.

— Джино на меня жалуется, — сказала Мэри Эрику. — Но в глубине души знает, что я права.

Она спокойно стояла, заложив руки за спину, и наблюдала за тем, как секретарь завязывал пояс голубого халата и надевал тапочки из оленьей кожи.

— Замечательно, — буркнул Молинари доктору, кивая на Мэри. — Она думает, будто тут главная.

— Вы вынуждены делать то, что говорит мисс Рейнеке? — поинтересовался Эрик.

Молинари рассмеялся.

— Конечно. Разве не видно?

— А что происходит, если вы ее не слушаетесь? Она обрушивает на вас небеса?

— Да, можно и так сказать, — кивнул Молинари. — У нее есть один сверхъестественный талант… быть женщиной. Так же как у Кэти, вашей жены. Я рад, что Мэри рядом со мной. Я люблю ее. Неважно, что она на меня кричит. Ведь я действительно встал постели, и со мной ничего не случилось. Она права.

— Я всегда знаю, когда ты притворяешься больным, — заметила Мэри.

— Идемте, доктор, — сказал Молинари. — Для меня организовали одну демонстрацию, и я хочу, чтобы вы тоже ее увидели.

В сопровождении охраны они пересекли коридор и вошли в помещение, запиравшееся на замок. Эрик узнал проекционный зал, противоположную стену которого занимал гигантский встроенный видеоэкран.

— Мое выступление, — пояснил Молинари, когда они занимали места.

Он дал знак, и большой экран засветился.

— Завтра вечером оно будет показано по всем телеканалам. Я хотел бы заранее узнать ваше мнение, на случай, если что–то стоит поменять.

Моль шаловливо посмотрел на Эрика, словно чего–то недоговаривая.

«Зачем ему нужно мое мнение?» — думал доктор, глядя на экран, на котором появилось изображение Генерального секретаря ООН.

Тот был в парадном мундире главнокомандующего вооруженными силами Земли, с медалями, шевронами и лентами. Прежде всего в глаза бросалась жесткая маршальская фуражка. Ее козырек частично закрывал округлое лицо с массивными скулами, так что видна была лишь его нижняя часть — подбородок, покрытый темной щетиной, и сурово сжатые губы.

Его щеки, как ни странно, не выглядели обвисшими, скорее напротив. На экране виднелось суровое каменное лицо, невозмутимое, полное властной силы, которой Эрик никогда прежде не видел у Моля.

Но так ли это?

На самом деле видел, но много лет назад, когда Моль только вступал в должность, был моложе и не сгибался под бременем ответственности. Человек на экране заговорил. Его голос был прежним, точно таким же, как в минувшие времена, десять лет назад, до того как разразилась жуткая и безрезультатная война.

Моль захихикал, развалившись в глубоком мягком кресле рядом с Эриком.

— Неплохо я выгляжу, а?

— Да.

Речь Моля становилась все выразительнее. Порой она поражала своей суровостью и величественностью. Именно этого лишился Молинари — он стал жалок. На экране преисполненный гордости человек в мундире обращался к аудитории четким, уверенным голосом. Секретарь ООН на видеозаписи требовал и информировал, но не умолял, не обращался к земному электорату за помощью. Он говорил людям, что им следует делать в период кризиса. Именно так и должно было быть. Но как так получилось? Как этот больной инвалид–ипохондрик, страдающий своими вечными, наполовину смертельными болезнями, нашел в себе силы?

Эрик ничего не понимал.

— Это обман, — заявил Джино. — Там вовсе не я.

Эрик вытаращился сперва на него, а затем на экран. Моль радостно улыбнулся.

— Тогда кто же это?

— Никто. Робот. Его изготовила для меня фирма «Дженерал Роботс». Эта речь — его первое публичное выступление. Он вполне неплох, напоминает прежнего меня. При одном его виде я чувствую себя моложе.

Эрик заметил, что Генеральный секретарь ООН действительно будто помолодел и оживился, глядя на своего двойника на экране. Моль больше кого–либо другого поверил в этот фальшивый спектакль, стал первым его неофитом.

— Хотите его увидеть? Конечно, это строго секретно. Об этом знают только трое или четверо, естественно, кроме Доусона Каттера из «Дженерал Роботс», но все они хранят тайну, привыкли к секретным контрактам, связанным с войной. — Он хлопнул Эрика по спине. — Я допускаю вас к одной из важнейших тайн. Как ощущения? Так управляют современным государством. О некоторых вещах избиратели не знают, да и не должны для собственного же блага. Так функционируют все правительства, не только мое. Вы считаете меня исключением? Если так, то вам еще многому предстоит научиться. Я использую робота для произнесения речей, поскольку в данный момент выгляжу довольно непрезентабельно, несмотря на все усилия гримеров. — Генсек указал на себя и сразу помрачнел, перестав шутить. — Безнадежное дело. Я реалист, поэтому сдался.

Он угрюмо вытянулся в кресле.

— Кто написал речь?

— Я до сих пор и сам могу составить политический манифест, описывающий текущую ситуацию, объясняющий людям, как обстоят дела, что является нашей целью и какими должны быть действия. Голова пока что работает. — Моль похлопал себя по большому выпуклому лбу. — Однако я, естественно, воспользовался помощью и хочу представить вам этого человека. Молодой способный юрист бесплатно работает на меня в качестве личного советника. Дон Фестенбург — прекрасный парень. Он наверняка произведет на вас такое же впечатление, как и на меня. У него талант докапываться до сути дела, которую он затем излагает несколькими сжатыми фразами. Я всегда был склонен растекаться мыслью по древу. Все об этом знают. Но благодаря Фестенбургу ситуация изменилась. Это он запрограммировал двойника и фактически спас мне жизнь.

Робот на экране продолжал властно говорить:

— Мы, земляне, объединили силы нескольких наших национальных сообществ и теперь представляем собой внушительный союз, более могущественный, чем обычная планета. Бесспорно, наша цивилизация в данный момент слабее межпланетной империи масштабов Лилистара, хотя, возможно…

— Я лично предпочел бы на него не смотреть, — пришел к выводу Эрик.

Молинари пожал плечами.

— Это единственная в своем роде возможность, но раз вас это не интересует или беспокоит… — Он посмотрел на Эрика. — Вы предпочли бы сохранить идеализированный образ моей персоны, представлять себе, будто с экрана говорит настоящее существо. — Джино рассмеялся. — Мне казалось, что врач, подобно адвокату или священнику, умеет без страха смотреть на жизнь во всей ее реальности. Я думал, что правда для вас — хлеб насущный. — Он наклонился к Эрику, и кресло протестующе заскрипело, прогибаясь под чрезмерной тяжестью. — Я слишком стар и уже не в состоянии произносить умные речи, хотя мне очень этого хотелось бы. Этот робот — хоть какое–то решение. Или же вы считаете, что лучше было бы просто сдаться?

— Нет, — согласился Эрик.

Он знал, что это не решило бы проблем всей планеты.

— Поэтому я использую двойника, который произносит слова, запрограммированные Доном Фестенбургом. Нужно постоянно подчеркивать, что мы справимся. Только это имеет значение. Так что учитесь с этим жить, доктор, и взрослейте.

Лицо Моля было холодным и непроницаемым.

— Ладно, — помолчав, сказал Эрик.

Молинари похлопал его по плечу и тихо сказал:

— Лилистарцы не знают о двойнике и о работе Дона Фестенбурга. Я не хочу, чтобы они об этом узнали, доктор. Надо воздействовать и на них тоже. Понимаете? Я послал копию этой видеозаписи на Лилистар. Она уже в пути. Хотите знать правду, доктор? По сути, мне важнее произвести впечатление на них, чем на жителей нашей планеты. Что вы об этом думаете? Скажите честно.

— Я полагаю, что это вполне подходящий комментарий к нашей невеселой ситуации, — ответил Эрик.

Моль хмуро посмотрел на него.

— Возможно. Но это на самом деле ничто. Если бы вы понимали…

— Не говорите ничего больше. Не сейчас.

Двойник Джино Молинари на экране продолжал говорить и жестикулировать, обращаясь к невидимой телевизионной аудитории.

— Хорошо, — уже мягче согласился Генсек. — Прошу прощения за то, что вообще стал забивать вам голову своими проблемами.

Он снова мрачно уставился на экран, глядя на здорового и энергичного полностью синтетического двойника прежнего себя.

У себя в кухне Кэти Свитсент с трудом подняла нож для овощей, чтобы порезать красный лук, но с удивлением обнаружила, что зацепила себе палец. Она молча стояла, держа нож в руке и глядя, как алые капли стекали по ладони и смешивались с водой, орошающей ее запястья. Женщина не могла справиться с самыми обычными предметами.

«Проклятый наркотик! — с горечью и злостью подумала она. — С каждым мгновением я все больше теряю силы. Ничего у меня не получается. Как мне, черт возьми, приготовить ужин?»

Джонас Эккерман, стоявший за ее спиной, поглядел на то, как она шла в ванную за пластырем, и заботливо проговорил:

— Нужно как–то тебе помочь, Кэти. Ты и пластырь везде разбрасываешь, даже с этим справиться не можешь. Если бы ты хотя бы сказала мне, в чем дело, — пожаловался он.

— Наклей мне пластырь, хорошо?

Она молча стояла, пока внучатый племянник босса обматывал пластырем ее пораненный палец, а потом неожиданно призналась:

— Это все йот–йот–сто восемьдесят. У меня зависимость, Джонас. Дело рук лилистарцев. Помоги мне, пожалуйста, избавь меня от нее, хорошо?

Тот потрясенно пробормотал:

— Я не знаю точно, что можно сделать. Это совсем новый наркотик. Конечно, мы сразу же свяжемся с нашим филиалом. Вся фирма, включая Вирджила, окажет тебе поддержку.

— Немедленно иди и поговори с ним.

— Прямо сейчас? Похоже, ты потеряла чувство времени, Кэти. Я могу увидеться с ним и завтра.

— Черт побери, я же могу умереть из–за этого наркотика. Так что лучше встреться с ним еще сегодня, Джонас. Понимаешь?

— Я позвоню ему, — сказал тот, немного помолчав.

— Лилистарцы подслушивают все разговоры по видеофону.

— Что за параноидальная идея? Опять этот наркотик…

— Я их боюсь. — Кэти вся дрожала. — Они всемогущи. Иди и поговори с Вирджилом с глазу на глаз, Джонас. Или тебе все равно, что со мной случится?

— Конечно нет! Ладно, пойду и поговорю со стариком. Но ты справишься сама?

— Да, — ответила Кэти. — Буду просто сидеть в гостиной и ждать, пока ты вернешься с помощью. Что со мной может случиться, если я буду просто сидеть и ничего не делать?

— Можешь впасть в болезненное возбуждение, в панику, побежать куда–нибудь. Если, конечно, ты и вправду подсела…

— Вправду! — крикнула она. — Думаешь, я шучу?

— Ладно, — сдался Джонас, подвел Кэти к кушетке в гостиной и усадил на нее. — Господи, надеюсь, ничего с тобой не случится. Думаю, что не совершаю ошибку.

Он вспотел и побледнел, лицо его беспокойно нахмурилось.

— Увидимся через полчаса, Кэти. Боже, если что–то пойдет не так, то Эрик никогда мне этого не простит и будет прав.

Дверь за ним закрылась. Эккерман даже не попрощался.

Оставшись одна, Кэти сразу же подошла к видеофону и набрала номер.

— Такси, пожалуйста. — Она сообщила свой адрес и положила трубку.

Через несколько секунд женщина уже набросила на плечи пальто и выбежала на тротуар, погруженный во мрак. Когда подъехало автоматическое такси, Кэти вслух прочитала адрес, видневшийся на визитке, которую дал ей Корнинг.

«Если я добуду немного наркотика, то в голове у меня прояснится. Тогда я смогу сообразить, что надо делать. Сейчас же мне просто не удастся собраться с мыслями. Любое решение, принятое в подобном состоянии, будет лишено смысла. Нужно привести мысли в порядок. Без этого я не смогу ни спланировать что–либо, ни вообще выжить. Мне придет конец, — со злостью подумала она. — Останется только покончить с собой. Я выдержу не больше нескольких часов, а за столь короткое время Джонас не сумеет мне помочь. Я выбрала единственную возможность избавиться от него, поэтому и рассказала ему про наркотик. Иначе он постоянно торчал бы рядом со мной. У меня не было бы ни малейшего шанса отправиться за капсулами к Корнингу. Я добилась своего, но Эккерманы уже знают, что со мной, и еще больше будут стараться не дать мне уехать к Эрику в Шайенн. Возможно, мне следовало бы сделать это еще сегодня, даже не возвращаясь к себе. Сразу же, как только получу капсулы. Бросить все, оставить позади. Есть ли границы безумия? — спрашивала она себя. — Хватило одной дозы йот–йот–сто восемьдесят! Во что же я превращусь, если стану принимать его регулярно или хотя бы попробую во второй раз?»

К счастью, она не могла предвидеть будущее, остававшееся для нее неизвестным.

— Приехали, мисс. — Такси опустилось на посадочную площадку на крыше какого–то дома. — Один доллар двадцать центов плюс двадцать пять процентов чаевых.

— Хрен тебе, а не чаевые, — бросила Кэти, открывая кошелек.

Руки ее дрожали, и она едва сумела достать деньги.

— Да, мисс, — послушно сказала машина.

Кэти расплатилась и вышла. Тусклый свет указывал путь вниз.

«Ну и развалину нашли себе лилистарцы, — подумала женщина. — Вряд ли она им подходит. Эти субъекты наверняка притворяются землянами».

Единственным утешением служило горькое осознание того, что лилистарцы, так же как и земляне, проигрывали в войне и в конце концов будут побеждены. Кэти наслаждалась этой мыслью, быстрее двинулась вперед и почувствовала себя увереннее. Она уже не только терпеть не могла лилистарцев, но и даже презирала их.

В приподнятом настроении Кэти добралась до нужной квартиры и позвонила в дверь.

Ей открыл сам Корнинг. За его спиной она заметила других лилистарцев.

«У них явно какое–то секретное совещание, — подумала женщина. — Я им помешала. Но ведь он сам говорил, чтобы я сюда пришла».

— Миссис Свитсент. — Корнинг повернулся к своим товарищам. — Разве не прекрасная фамилия? Входите, Кэти.

Он широко распахнул дверь.

— Принесите сюда. — Она осталась в коридоре. — Я еду в Шайенн. Наверняка вас это обрадует. Так что не тратьте зря моего ценного времени.

Кэти протянула руку.

Невероятно, но на лице Корнинга промелькнуло нечто похожее на сочувствие. Он тут же подавил его, но она точно видела такое. Именно это потрясло ее куда больше, чем даже сама наркотическая зависимость и страдания, причиняемые ею.

«Если подобное могло тронуть лилистарца!.. — подумала женщина и внутренне сжалась от страха. — Господи! Похоже, я и впрямь имею серьезные проблемы. Наверняка меня скоро ждет неминуемая смерть».

— Послушайте, — спокойно сказала Кэти. — Моя зависимость, возможно, не продлится вечно. Я обнаружила, что вы мне солгали. Наркотик имеет земное происхождение. Он создан вовсе не врагами. Рано или поздно врачи из нашего филиала сумеют меня вылечить. Так что я не боюсь.

Корнинг ушел за наркотиком — по крайней мере, так она предположила. Во всяком случае, он куда–то исчез.

Прочие лилистарцы оставались на своих местах и лениво наблюдали за ней.

Один из них заметил:

— Этот наркотик мог крутиться у нас десятилетиями, и все равно не нашлось бы никого настолько неуравновешенного, чтобы поддаться искушению.

— Верно, — согласилась Кэти. — В этом и заключается разница между нами. Мы выглядим одинаково, но вы сильные, а мы слабые. Боже, как я вам завидую. Когда появится мистер Корнинг?

— Сейчас вернется, — ответил лилистарец и повернулся к товарищу. — А она симпатичная.

— Да, приятная зверушка, — кивнул второй лилистарец. — Любишь, значит, таких? Потому тебя сюда и назначили?

Вернулся Корнинг.

— Кэти, я даю вам четыре капсулы. Принимайте только по одной за раз, поскольку из–за большой дозы может отказать сердце.

— Ладно. — Она взяла капсулы. — Может, у вас найдется немного воды?

Корнинг принес стакан воды и сочувственно смотрел, как Кэти глотает капсулу.

— Я делаю это затем, чтобы обрести ясность мыслей и спланировать свои дальнейшие действия, — пояснила женщина. — Друзья мне уже помогают. Но я поеду в Шайенн, поскольку договор следует соблюдать, даже с вами. Не могли бы вы мне дать координаты кого–нибудь оттуда… ну, знаете, кто мог бы доставить мне новый товар, когда тот понадобится? То есть если он мне вообще будет нужен.

— В Шайенне у нас нет никого, кто мог бы вам помочь. Боюсь, что, когда эти капсулы закончатся, вам придется сюда вернуться.

— Значит, ваше внедрение в Шайенне не удалось?

— Похоже, что так.

Однако ее слова вовсе не сбили Корнинга с толку.

— До свидания, — заявила Кэти, направляясь к выходу. — Только посмотрите на себя, — обратилась она к лилистарцам. — Господи, ну и уроды же вы. Такие самоуверенные! Что это за победа… — Она не договорила, поняв, что в этом нет никакого смысла. — Вирджил Эккерман знает, что со мной. Он наверняка что–нибудь сделает. Этот человек вас не боится. Он слишком крупная шишка.

— Ладно, — кивнул Корнинг. — Наслаждайтесь своими утешительными иллюзиями, Кэти. Пока что никому другому про это не говорите, иначе капсул больше не получите. Плохо, что вы рассказали Эккерманам, но на этот раз я вас прощаю. Все–таки вы были слишком ошеломлены, когда наркотик перестал действовать. Чего–то такого мы и ожидали. Удачи, Кэти. Скоро вы с нами снова свяжетесь.

— Разве ты не дашь ей дальнейших инструкций? — растягивая слова, проговорил из–за спины Корнинга какой–то лилистарец с сонным взглядом и жабьей физиономией.

— Она все равно ничего больше не запомнит, — сказал Корнинг. — Ее и так уже основательно пришибло. Разве сам не видишь?

— Поцелуй ее на прощание, — подсказал его собеседник и сделал несколько шагов вперед. — Если это ее не развеселит, то…

Дверь захлопнулась у Кэти перед носом.

Она немного постояла, затем снова двинулась по коридору в сторону лестницы, ведущей на крышу.

«Голова кружится, — поняла она. — Начинаю терять ориентацию. Надеюсь, доберусь до такси, а там уже буду в безопасности. Господи, как же они ко мне отнеслись. Только меня почему–то это совершенно не волнует — по крайней мере до тех пор, пока у меня есть три оставшиеся капсулы йот–йот–сто восемьдесят. Я знаю, что могу получить еще».

Капсулы словно были гарантией самой жизни, хотя вместе с тем состояли исключительно из безграничной иллюзии.

«Что за паранойя, — безразлично подумала Кэти, выходя на крышу и оглядываясь в поисках красных мигающих огней автоматического такси. — Чертов бред».

Она нашла такси, села и уже по пути в Шайенн почувствовала, что наркотик начинает действовать.

Первый симптом сбил ее с толку.

«Интересно, можно ли на его основе сделать какой–то вывод об истинном действии йот–йот–сто восемьдесят?»

Ей это показалось страшно важным, и женщина изо всех сил напрягла мысли, пытаясь понять. Столь просто и вместе с тем многозначительно.

Исчезла рана у нее на пальце.

Она сидела и разглядывала его, касалась гладкой неповрежденной кожи. Никакого надреза и шрама. Палец точно такой же, как и раньше. Словно время вернулось назад. Пластырь тоже исчез. Кэти казалось, будто из–за этого все сразу стало понятно, даже для ее быстро ухудшающихся умственных способностей.

— Посмотри на мою ладонь, — велела она автомату, поднимая руку вверх. — Видишь где–нибудь какую–нибудь рану? Ты поверил бы, что всего полчаса назад я страшно порезалась?

— Нет, мисс, — ответила машина, пересекая пустынную равнину Аризоны и направляясь на север, в сторону Юты. — Выглядит так, будто никаких повреждений у вас нет.

«Я уже знаю, как действует этот наркотик, — подумала Кэти. — Почему происходит так, что предметы и люди становятся ненастоящими? Это не магия и не галлюцинация. Рана на самом деле исчезла. Это не иллюзия. Буду ли я потом об этом помнить? Не исключено, что из–за наркотика забуду обо всем. Прямо сейчас, по мере того как отрава будет действовать сильнее, все больше меня поглощать, мне станет казаться, что я никогда не поранилась».

— Есть чем писать? — спросила она у такси.

— Да, мисс.

Из щели на спинке кресла, стоявшего перед ней, появился блокнот, к которому была прикреплена ручка.

Кэти старательно записала: «Йот–йот–180 перенес меня в то время, когда еще не было пореза на пальце».

— Какое сегодня число? — спросила она.

— Восемнадцатое мая, мисс.

Женщина попыталась вспомнить, действительно ли это так, но ее мысли путались. Хорошо, что она все записала. Стоп, в самом ли деле это так?

На ее коленях лежали блокнот и ручка. Запись гласила: «Йот–йот–180 перенес меня» — и все. Остальное превратилось в бессмысленные каракули.

Тем не менее Кэти знала, что завершила фразу, какова бы та ни была. Она уже не могла вспомнить ее содержание и машинально взглянула на свою руку.

«Но при чем тут вообще моя рука?»

— Послушай, — поспешно сказала пассажирка, чувствуя, что теряет контроль над собственным разумом. — О чем я тебя только что спрашивала?

— О дате.

— Раньше.

— Вы попросили бумагу и ручку.

— А еще раньше?

Такси словно поколебалось, но, возможно, Кэти это лишь показалось.

— Нет, мисс, до этого вы ни о чем не спрашивали.

— Даже про свою руку?

Теперь у нее уже не оставалось сомнений.

Электрические цепи такси на мгновение словно замерли.

Наконец машина проскрежетала:

— Нет, мисс.

— Спасибо, — ответила Кэти.

Она откинулась на спинку кресла, потерла лоб и подумала: «Значит, робот тоже сбит с толку. Выходит, это не субъективное восприятие. Произошел действительный скачок во времени, который я ощущаю вместе со всем своим окружением».

Машина сказала, словно извиняясь за то, что не смогла ей помочь:

— Поскольку поездка займет несколько часов, не хотели бы вы посмотреть телевизор? Экран находится перед вами. Достаточно лишь нажать педаль.

Женщина машинально включила аппарат носком туфли. Экран тут же засветился, и Кэти увидела знакомую картину. Руководитель Земли Джино Молинари произносил какую–то речь.

— Вас устраивает этот канал? — все еще извиняющимся тоном спросило такси.

— Да, конечно, — ответила Кэти. — Ведь когда Генсек встает с постели и произносит речи, это показывают по всем каналам.

Так требовал закон. Все же в знакомом зрелище ее внимание привлекло нечто странное.

Внимательно глядя на экран, Кэти подумала: «Моль будто помолодел. Таким я его помню со времен детства. Импульсивный, возбужденный, полный энергии и жизни. В глазах блестит прежняя страсть, его изначальная личность, о которой никто не забыл, хотя от нее не осталось и следа. Однако она явно все–таки не исчезла полностью!»

Кэти видела ее теперь собственными глазами и была ошеломлена как никогда.

«Неужели йот–йот–сто восемьдесят так на меня действует?» — спросила она сама себя и не сумела ответить.

— Любите смотреть выступления мистера Молинари? — поинтересовался автомат.

— Да, — ответила Кэти. — Люблю.

— Могу ли я предположить, что он получит пост, которого добивается, станет Генеральным секретарем ООН? — продолжала машина.

— Глупый, тупой робот, — обрушилась на него Кэти. — Он занимает этот пост уже много лет.

«Добивается? — подумала она. — В самом деле, Моль выглядел так во время своей кампании, десятки лет назад. Может, именно это и сбило с толку машину».

— Прошу меня извинить, — сказала женщина. — Но где ты, черт возьми, болтался в последнее время? Торчал в ремонтной мастерской двадцать два года?

— Нет, мисс. Я все время работал. Это у вас, если можно так выразиться, что–то в голове путается. Вам нужна помощь врача? В данный момент мы пролетаем над пустыней, но скоро минуем Сент–Джордж в штате Юта.

— Нет, конечно, — раздраженно бросила она. — Никакая помощь мне не нужна. Я совершенно здорова.

Однако робот был прав. Наркотик действовал теперь в полную силу. Кэти стало нехорошо. Она закрыла глаза и прижала пальцы ко лбу, словно пытаясь сдержать расширяющуюся психологическую реальность, ее субъективное «я».

«Я боюсь, — поняла Кэти. — Чувствую себя так, словно сейчас распадусь на куски. На этот раз меня приложило куда сильнее, чем раньше, может, потому, что я одна, а не в обществе других людей. Но я должна это вытерпеть. Если сумею».

— Мисс, не могли бы вы повторить, куда мне лететь? Я забыл, — неожиданно спросил автомат.

В его электрических цепях что–то потрескивало, словно от некоего механического беспокойства.

— Помогите мне.

— Я не знаю, куда тебе нужно лететь, — заявила Кэти. — Это твое дело, решай сам. Если не помнишь, то просто летай по кругу.

Какое ей дело до того, куда направляется машина? Какое это имеет к ней отношение?

— Название начинается на «Ш», — с надеждой сказало такси.

— Шарлотта.

— Кажется, нет. Но если вы уверены…

Заскрежетал механизм. Машина сменила курс.

«Мы вместе застряли в этом наркотическом бреду, — подумала Кэти. — Мистер Корнинг, вы совершили ошибку, дав мне эту гадость и оставив без присмотра. Корнинг? Что еще за Корнинг?»

— Я знаю, куда мы летим, — заявила она. — В Корнинг.

— Местности с таким названием не существует, — твердо ответил автомат.

— Должна существовать! — Ее охватила паника. — Проверь еще раз в базе данных.

— Ее действительно нет!

— Тогда нам конец, — обреченно подытожила Кэти. — Господи, это ужасно. Я должна быть вечером в Корнинге, а такого места не существует. Что мне делать? Посоветуй что–нибудь. Я на тебя рассчитываю, не бросай меня, пожалуйста… Кажется, я схожу с ума.

— Я попрошу помощи, — сказало такси. — Свяжусь с главной диспетчерской в Нью–Йорке. Минуту… — Робот на какое–то время замолчал. — Мисс, в Нью–Йорке нет диспетчерской, а если даже и есть, то я не могу с ней связаться.

— А в Нью–Йорке вообще что–нибудь есть?

— Множество радиостанций. Но нет телевизионных передач, ничего в УКВ–диапазоне, на частотах, используемых нами. Сейчас я принимаю радиостанцию, которая передает что–то под названием «Мари Марлен». Ведущая тема — пьеса для фортепьяно Дебюсси.

Историю она знала. В конце концов, коллекционирование старины было ее работой.

— Дай звук, чтобы я могла послушать, — велела она.

Через мгновение послышался женский голос. Какая–то страдалица рассказывала другой женщине о своих бедах, излагала самую печальную историю из всех возможных. Тем не менее Кэти охватило лихорадочное возбуждение.

«Они ошиблись, — подумала она, напрягая мысли до предела. — Им меня не уничтожить. Они забыли, что эта эпоха — моя специальность. Я знаю ее столь же хорошо, как и современность. То, что происходит, ничем мне не угрожает. На самом деле этим можно даже как–то воспользоваться».

— Не выключай радио, — сказала она. — И лети дальше.

Она сосредоточилась на мыльной опере. Машина продолжала мчаться вперед.

8

Неожиданно, вопреки законам природы и здравому смыслу, наступил ясный день.

Автомат явно понял, что такого не может быть, и испуганно проскрежетал:

— Мисс, на шоссе под нами! Старинный автомобиль, которого просто не может существовать! — Он опустился ниже. — Посмотрите сами! Видите?

Кэти посмотрела вниз.

— Точно. «Форд–А» тысяча девятьсот тридцать второго года. Я с тобой согласна, «Фордов–А» не делают уже много лет.

Она немного подумала, затем заявила:

— Я хочу, чтобы ты сел.

— Где? — Автоматическому такси эта идея явно не пришлась по вкусу.

— В том городке впереди. Сядь на какой–нибудь крыше.

Кэти была совершенно спокойна, но постоянно помнила об одном: «Это наркотик. Ничего больше! Все будет продолжаться до тех пор, пока йот–йот–сто восемьдесят воздействует на метаболизм моего мозга. Он перенес меня сюда без всякого предупреждения, в конце концов точно так же, без уведомления, вернет обратно, в родное время».

— Я хочу найти банк, — сказала вслух Кэти. — И открыть себе счет. Таким образом…

Внезапно она поняла, что у нее нет валюты этого периода, так что никакую банковскую операцию ей не провести.

«Так что я могу сделать? Ничего? Позвоню президенту Рузвельту и предупрежу его про Пирл–Харбор, — язвительно подумала женщина. — Изменю ход истории. Предложу ему, чтобы он на много лет приостановил работы над атомной бомбой».

Она чувствовала себя бессильной — вместе с тем ее распирало от потенциального могущества. То и другое Кэти ощущала одновременно, что было крайне неприятно.

«Перенести какой–нибудь предмет в современность и в Ваш–35? Или разгадать научную загадку, решить исторический спор? Похитить настоящего, подлинного Бейба Рута[27], забрать его в наш марсианский городок? Ваш–35 наверняка стал бы выглядеть достовернее».

— Вирджил Эккерман сейчас еще маленький мальчик, — медленно проговорила она. — Что из этого следует?

— Ничего, — ответило такси.

— Это дает мне огромную власть над ним. — Кэти открыла сумочку. — Я кое–что ему подарю. Монеты, которые у меня есть, банкноты.

«Сообщу ему дату вступления Соединенных Штатов в войну, — подумала она. — Потом, возможно, он как–то воспользуется этим знанием… Что–нибудь придумает. Эккерман всегда был умнее меня. Господи, как бы тут на него повлиять? Во что ему посоветовать вложиться? В «Дженерал Дайнамикс»? Сказать, чтобы ставил в каждой схватке на Джо Луиса? Покупал недвижимость в Лос–Анджелесе? Что сообщить мальчишке восьми или девяти годков от роду, когда точно и всесторонне знаешь будущие сто двадцать лет его жизни?»

— Мисс, мы уже так долго находимся в воздухе, что у меня заканчивается топливо, — плачущим голосом простонал автомат.

Кэти похолодела.

— Ведь тебе должно хватить на пятнадцать часов.

— У меня слишком мало оставалось, — неохотно призналась машина. — Это моя вина. Мне очень жаль. Я как раз летел на станцию обслуживания, когда вы меня вызвали.

— Ах ты чертова дурная машина, — яростно процедила Кэти, но поделать ничего не могла.

Женщина поняла, что они не сумеют добраться до Вашингтона, от которого их отделяла как минимум тысяча миль. В эти времена, естественно, не существовало высокообогащенного сверхчистого протонекса, требовавшегося такси.

Внезапно она поняла, что надо делать. Эту идею невольно подсказал ей автомат. Протонекс был лучшим топливом в истории человечества. Его получали из морской воды. Достаточно было лишь выслать по почте емкость с протонексом отцу Вирджила Эккермана и поручить ему сперва провести анализ продукта, а затем запатентовать его.

Но Кэти никак не могла ничего послать по почте, не имея денег даже на почтовые марки. В ее сумочке лежал небольшой комок смятых марок, естественно относившихся исключительно к ее времени, две тысячи пятьдесят пятому году.

— Черт побери! — яростно пробормотала она, чувствуя себя подавленной и беззащитной. — Я в одном шаге от решения проблемы и ничего не могу сделать. Каким образом я могу в данное время отправить письмо? — спросила пассажирка у такси.

— Отправьте конверт без марки и обратного адреса, мисс.

Почта доставит его за счет получателя.

— Так, понятно, — обрадовалась Кэти.

Но протонекс в конверт не положишь. Его нужно упаковать в посылку, которую на почте без оплаты не примут.

— Послушай, у тебя есть в схемах какие–нибудь транзисторы? — спросила она.

— Есть несколько. Но они устарели с тех пор, как…

— Дай мне один. Мне все равно, что с тобой будет. Вырви и дай мне его. Чем меньше, тем лучше.

Из щели в спинке переднего кресла выкатился транзистор, который Кэти поймала на лету.

— У меня перестал работать радиопередатчик, — пожаловалась машина. — Мне придется вписать это в ваш счет. Сумма будет большая, поскольку…

— Заткнись, — прервала его женщина. — И садись побыстрее в этом городке.

Она поспешно написала в блокноте: «Вирджил Эккерман, это часть радио будущего. Не показывай ее никому, сохрани до начала сороковых годов, а потом отнеси в корпорацию «Вестингауз», в «Дженерал Электрик» или в какую–нибудь другую фирму, занимающуюся электроникой (радио). На этом ты сделаешь состояние. Меня зовут Кэтрин Свитсент. Запомни на будущее».

Такси мягко опустилось на крышу невысокого конторского здания в центре городка. Прохожие в старинной одежде начали таращиться на него с тротуара.

— Садись на улице, — сменила приказ Кэти. — Мне нужно бросить письмо в ящик.

Она нашла в сумочке конверт, поспешно нацарапала адрес Вирджила в Ваш–35, положила в него транзистор и записку, после чего его заклеила. Они медленно приближались к улице, по которой двигались старомодные автомобили.

Вскоре Кэти уже бежала к почтовому ящику. Она бросила письмо, остановилась и с трудом перевела дыхание.

Все получилось. Материальное будущее Вирджила, а значит, и ее собственное обеспечено. Благодаря этому они до конца своих дней смогут жить в достатке.

«Теперь, Эрик, можешь отправляться ко всем чертям, — подумала женщина. — Мне вовсе незачем выходить за тебя замуж. Обойдусь и без этого».

Тут она с ужасом поняла, что ей все же придется выйти за Свитсента, чтобы получить его фамилию. Вирджил должен узнать ее в будущем, в их время. Так что все, что сделала Кэти, оказалось ни к чему.

Она медленно вернулась к стоящему такси.

— Мисс, вы не могли бы помочь мне найти топливо? — спросил автомат.

— Здесь ты ничего не разыщешь, — ответила Кэти.

Упорное нежелание или неспособность машины понять ситуацию приводило ее в бешенство.

— Разве что ты можешь летать на шестидесятиоктановом бензине, в чем я сильно сомневаюсь.

Один из прохожих, мужчина средних лет в соломенной шляпе, застывший на месте при виде автоматического такси, крикнул Кэти:

— Эй, леди, это что такое? Тайное оружие морской пехоты США для военных игр?

— Да, — ответила Кэти. — К тому же позднее оно остановит нацистов.

О на села в такси и сказала группе людей, осторожно окруживших машину на безопасном расстоянии:

— Запомните дату! Седьмое декабря тысяча девятьсот сорок первого года[28]. Этот день войдет в историю.

Кэти закрыла дверцу.

— Поехали. Я могла бы столько рассказать этим людям, но не думаю, что они того стоят. Деревенщина со Среднего Запада.

Она решила, что эта местность находится либо в Канзасе, либо в Миссури, судя по пейзажу. Честно говоря, тут было отвратительно.

Такси послушно взмыло в воздух.

«Лилистарцам следовало бы приглядеться к штату Канзас в тысяча девятьсот тридцать пятом году, — подумала Кэти. — Тогда они могли бы оставить мысль о завоевании Земли, решив, что игра не стоит свеч».

— Сядь на каком–нибудь пастбище, — велела она такси. — Побудем там, пока не вернемся в наше время.

Вероятно, этого момента оставалось не так уж долго ждать. Женщине казалось, что мир вокруг становится все более нематериальным. Действительность за окнами такси обрела эфирную ауру, знакомую ей по предыдущему контакту с наркотиком.

— Шутите? — удивилась машина. — Разве можно вот так просто…

— Возвращение — не проблема, — язвительно прервала его Кэти. — Настоящая трудность заключается в том, как остаться под воздействием наркотика достаточно долго для того, чтобы совершить нечто существенное.

Пока что ей просто не хватало времени.

— Какого наркотика, мисс?

— Не твое собачье дело, — сказала Кэти. — Слишком уж ты любопытен, автоматическое ничтожество.

Она закурила и устало откинулась на спинку кресла. Позади был тяжелый день, и путешественница прекрасно знала, что дальше будет еще хуже.

Молодой человек с желтоватым лицом, обладавший уже, как ни странно, внушительным животом, протянул Эрику Свитсенту влажную ладонь и сообщил:

— Меня зовут Дон Фестенбург, доктор. Рад слышать, что вы с нами работаете. Хотите чего–нибудь выпить?

— Нет, спасибо, — ответил Эрик.

Ему сразу не понравилось что–то в этом человеке, хотя он и не мог понять, что именно. Несмотря на живот и нездоровый цвет кожи, Фестенбург выглядел довольно симпатично и уж наверняка был специалистом своего дела, что в конечном счете важнее всего. Но… Эрик задумчиво наблюдал за тем, как Фестенбург смешивал себе напитки.

«Возможно, дело в том, что, по моему мнению, никто не должен писать речи за Генерального секретаря, — подумал он. — Я испытывал бы неприязнь к любому человеку, который занимался бы тем же, чем и Фестенбург».

— Поскольку мы одни, я хотел бы вам предложить кое–что, благодаря чему, надеюсь, смогу произвести на вас более приятное впечатление, — начал Дон, окинул взглядом комнату и хитро улыбнулся. — Я знаю, что вы обо мне думаете. У меня весьма чувственная натура, несмотря на телосложение. Предположим, что кое–кому удалось успешно воплотить в жизнь один обман, которому поверили даже вы. Есть обрюзгший, постаревший, разочаровавшийся в жизни и больной Джино Молинари. Вы познакомились с ним и считаете его настоящим Генеральным секретарем ООН, но он — всего лишь робот, имитация. — Фестенбург лениво смешивал напитки, глядя на Эрика. — А та сильная, энергичная личность, которую вы только что видели на экране, — настоящий человек. Этот маскарад должен непременно продолжаться, естественно, затем, чтобы ввести в заблуждение не кого иного, как наших любимых союзников, лилистарцев.

— То есть? — Эрик удивленно открыл рот. — Зачем нам?..

— Лилистарцы считают, что мы безвредны, не стоим их военного внимания, но лишь до тех пор, пока наш лидер слаб и явно не способен исполнять свои обязанности. Иными словами, он для них никакой не соперник и ничем им не угрожает.

— Не верю, — помолчав, сказал Эрик.

— Что ж, — пожал плечами Фестенбург. — Это весьма интересная идея с интеллектуальной точки зрения, взгляд из башни, построенной из слоновой кости. Вы со мной не согласны?

Он медленно подошел к Эрику, вертя в пальцах бокал, обдал доктора нездоровым дыханием и продолжал:

— Это вполне возможно. Вы не будете знать правду до тех пор, пока действительно не подвергнете Джино тщательному обследованию. Все медицинские документы, с которыми вы ознакомились, могут быть подделаны, чтобы поддержать тщательно проработанный обман. — В его глазах вспыхнула жестокая радость. — Считаете, что я выжил из ума, просто играю с мыслями, словно шизофреник, не задумываясь о последствиях? Не исключено. Но вы не можете доказать, что я сейчас солгал, и пока будет так… — Он сделал большой глоток и многозначительно подмигнул. — Не стоит сожалеть о том, что вы видели на той записи. Ладно?

— Но вы сами говорите, что я узнаю правду, как только мне представится случай обследовать Молинари.

«То есть уже скоро», — подумал он.

— И потому прошу меня простить, но я хотел бы закончить этот разговор. У меня еще не было времени устроиться на новом месте.

— Ваша жена — как там ее зовут… Кэти? — к вам ведь сюда не приезжает, верно? — Фестенбург снова подмигнул. — Можете развлечься. Готов вам помочь. Это моя епархия, страна беззакония, дикости и, скажем так, своеобразия. Но вы прибыли из Тихуаны, так что вряд ли я научу вас чему–то новому.

— Вы можете научить меня сожалеть не только о том, что я видел на записи, но и… — Эрик замолчал.

В конце концов, личная жизнь этого типа никак его не касалась.

— Но и о ее создателе, — закончил за него Фестенбург. — Доктор, вы знаете, что в Средневековье при королевских дворах держали людей, которые проводили всю свою жизнь в стеклянных бутылях? Их помещали туда во младенчестве, позволяя расти до определенной степени лишь внутри сосуда. Конечно, времена изменились, однако Шайенн — резиденция современных королей. Я мог бы кое–что показать, если вам интересно. Может, с чисто медицинской точки зрения, в некотором роде профессиональной, бесстрастной.

— То, что вы хотите мне показать, в итоге лишь еще больше разочаровало бы меня в моем решении приехать в Шайенн. Мне так кажется, — сказал Эрик. — Потому, честно говоря, не вижу в этом никакого смысла.

— Погодите, — поднял руку Фестенбург. — Взгляните лишь на один конкретный экспонат. Он находится в запечатанном герметичном сосуде, погружен в раствор, который может законсервировать его на неопределенно долгое время. До отвращения долгое, как вы наверняка могли бы выразиться. Могу я вас туда проводить? Он находится в особом помещении.

Дон подошел к двери и открыл ее перед Эриком.

Тот поколебался и двинулся за ним. Фестенбург сунул руки в карманы помятых брюк. Он вел его по многочисленным коридорам, пока они не оказались в подземелье, где увидели двоих высокопоставленных агентов службы безопасности, стоявших перед бронированными дверями с надписью: «Совершенно секретно. Посторонним вход строго воспрещен».

— Я не посторонний, — спокойно сказал Дон. — Джино дал мне сюда допуск. Он безгранично мне доверяет. Потому вы можете увидеть государственную тайну, к которой вас иначе никогда не допустили бы.

Он прошел мимо агентов, открыл дверь и добавил:

— Однако вас ждет небольшое разочарование. Я вам кое–что покажу, но ничего не стану объяснять. Мне бы очень хотелось это сделать, но я просто не сумею.

Посреди холодного мрачного помещения Эрик увидел большой прозрачный резервуар. Как и говорил Фестенбург, он был герметично закрыт. Какой–то глухо пульсирующий насос поддерживал низкую температуру внутри этой емкости.

— Смотрите, — сказал Дон.

После некоторой паузы Эрик закурил сигарету и подошел ближе.

В резервуаре лежал на спине мертвый Джино Молинари, лицо которого искажала страдальческая гримаса. На его шее виднелись капли засохшей крови. Мундир был разорван и испачкан, руки с растопыренными пальцами подняты, словно он даже сейчас пытался бороться с тем, что — или кто — его убило.

«Да, — подумал Эрик. — Вот доказательство политического покушения, труп руководителя, прошитый снарядами, выпущенными с большой скоростью из какого–то оружия. Тело изуродовано, почти разорвано на куски. Нападение было внезапным и удачным».

— Что ж, — заговорил Фестенбург. — Существование этого объекта, который я люблю мысленно называть экспонатом номер один в кунсткамере Шайенна, можно объяснить несколькими способами. Предположим, что это робот, который ждет за кулисами того момента, когда он потребуется Джино. Его создал в «Дженерал Роботс» изобретательный Доусон Каттер, с которым вам обязательно стоит познакомиться.

— Зачем он мог бы понадобиться Молинари?

— По нескольким причинам, — ответил Дон, почесывая нос. — В случае неудачного покушения на убийство можно было бы его показать, чтобы отвлечь внимание от скрывающегося Джино, или же продемонстрировать нашим союзникам. Вероятно, Моль считает, что может потребоваться некий невероятно сложный и запутанный план, связанный с его уходом с поста под их давлением.

— Вы уверены в том, что это робот?

С точки зрения Эрика, содержимое резервуара выглядело вполне настоящим.

— Мне даже не кажется, что это робот. Как уж тут говорить об уверенности?

Фестенбург внезапно обернулся, и Эрик увидел двух агентов, входящих в помещение. Он понял, что внимательнее рассмотреть труп ему уже не удастся.

— Как давно он здесь лежит?

— Это знает только Джино, а он никому ничего не говорит, лишь хитро улыбается. «Погоди, Дон, — таинственно заявляет он. — Я им еще воспользуюсь как надо».

— Но если это не робот…

— То Джино Молинари, разорванный в клочья пулями из автомата. Примитивное и вышедшее из моды оружие, но оно может убить жертву наверняка, так что даже пересадки органов не помогут. Видите, череп продырявлен, мозг разрушен. Если это Джино, то из какого времени? Из будущего? У меня есть теория, связанная с вашей фирмой, корпорацией «Меха и красители». В одном из ваших филиалов создали наркотик, который дает субъекту, принявшему его, возможность свободно перемещаться во времени. Знаете об этом? — Он внимательно посмотрел на Эрика.

— Нет, — признался тот.

Подобные слухи до него не доходили.

— Так или иначе, но труп существует, — сказал Фестенбург. — Лежит здесь день за днем и сводит меня с ума. Не исключено, что он из альтернативного настоящего, в котором Джино был убит и таким образом сброшен с поста какой–то маргинальной фракцией землян, поддерживаемой Лилистаром. Но из этой теории следуют дальнейшие выводы, которые по–настоящему меня беспокоят.

Теперь голос Дона звучал мрачно. Он больше не был расположен шутить.

— Выводы о том, что мужественный и отважный Джино Молинари, выступавший на видеозаписи, — тоже не робот, а настоящий человек из альтернативной реальности. Той, где не случилось войны, где Земля, возможно, даже не вступила в союз с Лилистаром. Джино Молинари перебрался в более обнадеживающий мир и привел оттуда себе на помощь здорового двойника. Что вы об этом думаете, доктор? Может это быть правдой?

— Если бы я что–то знал об этом наркотике!.. — пробормотал сбитый с толку Эрик.

— Я думал, вы знаете. Жаль, ведь именно потому я вас сюда привел. Так или иначе, рассуждая логически, существует еще одна возможность, на которую намекает этот изуродованный труп. — Фестенбург поколебался. — Не хотелось бы об этом говорить, поскольку теория эта столь странная, что по сравнению с ней все прочие бледнеют.

— Смелее, — напряженно проговорил Эрик.

— Джино Молинари не существует.

«Господи!» — мысленно простонал доктор.

— Все они — роботы. Первый, здоровый — на видеозаписи. Второй — измученный и больной, тот самый, с которым вы познакомились. Третий, мертвый — в резервуаре. Кто–то сконструировал их, чтобы не дать лилистарцам завоевать нашу планету. Возможно, это было сделано в «Дженерал Роботс». Пока что использовали только больного. — Фестенбург показал на потолок. — Теперь они вытащили из закромов здорового и сделали первую видеозапись с ним. Этих роботов может быть и больше. Логически рассуждая, почему бы и нет? Я пытался даже представить, как могли бы выглядеть другие варианты развития событий. Возможно, вы мне скажете. Что еще остается, кроме тех трех роботов, которые нам известны?

— Очевидно, возможность создания биомеханизма со сверхъестественными параметрами, превосходящими все показатели здорового человека, — ответил Эрик.

Неожиданно он вспомнил о том, как Молинари выздоравливал после каждой очередной смертельной болезни.

— Может быть, он уже существует. Вы просматривали медицинские карты?

— Да, — кивнул Фестенбург. — При этом меня очень заинтересовало вот какое обстоятельство. Ни одно обследование не проводил нынешний медицинский персонал Генсека. Тигарден их не подписывал. Обследования проводились еще до того, как он здесь появился. Судя по тому, что мне известно, ему, как и вам, не удалось подвергнуть Джино даже самому поверхностному осмотру. Сомневаюсь, что ему когда–либо доведется это сделать. Как и вам, доктор. Даже если вы проведете здесь многие годы.

— Вы явно чересчур много думаете, — заметил Эрик.

— Гиперактивность желез?

— Это не имеет никакого отношения к делу. Но, вне всякого сомнения, в вашей голове возникает множество спонтанных идей.

— Основанных на фактах, — отметил Фестенбург. — Я хочу знать, что замышляет Джино. На мой взгляд, он чертовски хитер. Моль мог бы обвести вокруг пальца лилистарцев в любое время дня и ночи. Будь в его распоряжении их финансовые и людские ресурсы, он наверняка стал бы хозяином положения. Однако в нынешней ситуации Генсек руководит лишь одной симпатичной планетой. Они же владеют империей, состоящей из двенадцати планет и восьми спутников. Честно говоря, это чудо, что он сумел добиться того, чем располагает сейчас. Вы, доктор, прибыли сюда, чтобы выяснить, из–за чего болеет Джино. Считаю, что здесь нет никакой проблемы! Ведь это же очевидно. Вся эта чертова ситуация и есть причина его болезни. Настоящий вопрос звучит так: почему он до сих пор жив? Вот настоящая тайна. Истинное чудо.

— Пожалуй, вы правы.

Эрик вынужден был с неохотой признать, что, несмотря на отталкивающие черты, Фестенбург — человек умный, единственный в своем роде. Он сумел правильно определить проблему. Ничего удивительного, что Молинари взял его к себе.

— Вы уже познакомились с той юной мегерой?

— Мэри Рейнеке? — Эрик кивнул.

— Господи, мы впутались в трагическую неразбериху. Больной человек с трудом тащит на плечах бремя всей Земли. Он знает, что проигрывает войну. До нас доберутся риги, если каким–то чудом это не удастся Лилистару. Кроме всего прочего, у него на шее сидит Мэри! Что еще смешнее, эта наивная девчонка, эгоистичная и требовательная, наделенная всеми мыслимыми недостатками, — именно она может поставить его на ноги. Вы сами видели, как эта особа вытаскивает его из постели, надевает на него мундир и заставляет действовать. Слышали про дзен, доктор? Это настоящий дзен–парадокс, поскольку с точки зрения логики Мэри должна стать последней каплей, которая окончательно уничтожит Джино. Порой начинаешь заново осознавать роль несчастья в человеческой жизни. Честно говоря, я терпеть ее не могу. Она, естественно, относится ко мне точно так же. Нас связывает только Джино. Мы оба хотим, чтобы у него все получилось.

— Она видела запись со здоровым Молинари?

Фестенбург быстро поднял взгляд.

— Хороший вопрос. Видела ли Мэри эту запись? Может быть, да, или же нет. Выбирайте один из ответов. Мне ничего об этом не известно. Но давайте допустим, что моя теория об альтернативной реальности истинна, что на видеозаписи выступает не робот. Этот харизматичный, полный огня, воинственный полубог на самом деле человек. Можно предположить, что случится, если Мэри его увидит. Тогда все остальные воплощения Молинари исчезнут. Ведь она хочет, добивается того, чтобы Джино был именно таким, как на записи, которую вы видели.

Такая мысль показалась Эрику весьма необычной.

«Интересно, осознает ли это сам Джино? — подумал доктор. — Если так, то это могло бы объяснить, почему он столь долго не прибегал к подобной тактике».

— Любопытно, как больной, известный нам под именем Джино, мог бы быть роботом, учитывая существование Мэри Рейнеке? — спросил он.

— То есть? Почему нет?

— Как бы помягче выразиться?.. Разве Мэри не беспокоило бы то, что она любовница робота?

— Что–то я устал, доктор, — сказал Фестенбург. — Закончим этот разговор. Идите и располагайтесь в своей новой квартире, которая подарена вам за преданную службу в Шайенне.

Он направился к двери. Двое агентов отошли в сторону.

Эрик бросил ему вслед:

— Я скажу вам, что об этом думаю. Я познакомился с Джино и не могу поверить, что «Дженерал Роботс» сумела создать нечто столь похожее на человека.

— Но вы еще не общались с тем Молинари, который на видеозаписи, — спокойно сказал Фестенбург. — Это интересно, доктор. Из своих двойников, существующих в калейдоскопе времени, Генсек мог бы собрать целую команду, способную противостоять союзникам. Трое или четверо Молинари, составляющих своеобразный комитет, — это было бы нечто. Вы не согласны? Представьте себе их объединенную изобретательность, те искусные и безумные интриги, которые они могли бы совместно замышлять.

Он открыл дверь и добавил:

— Вы познакомились с больным Молинари и видели здорового. На вас это не произвело впечатления?

— Произвело, — признал Эрик.

— Вы стали бы теперь голосовать за то, чтобы лишить его поста? Однако когда мы пытаемся определить, что же столь впечатляющее он совершил, то нам ничего не приходит в голову. Если бы мы выигрывали войну или ограничивали инвестиции Лилистара на нашей планете, но это не так. Что же конкретно произвело на вас впечатление в поступках Джино? Скажите мне.

Он ждал ответа.

— Пожалуй, ничего конкретного. Но…

Тут появился работник Белого дома, робот в мундире, который подошел к Эрику Свитсенту.

— Вас ищет секретарь Молинари, доктор. Он ждет вас в своем кабинете. Прошу идти за мной.

— Ого, — обеспокоенно проговорил Фестенбург. — Кажется, я отнял у вас слишком много времени.

Не говоря больше ни слова, Эрик направился за роботом к лифту. Похоже, дело было довольно срочное.

Молинари сидел в кабинете в инвалидной коляске с одеялом на ногах. Лицо его посерело, щеки ввалились.

— Где вы были? — спросил он, увидев Эрика. — Впрочем, неважно. Послушайте, доктор! Лилистарцы созвали конференцию. Они желают, чтобы вы меня сопровождали. Я тоже хочу, чтобы вы постоянно были рядом, так, на всякий случай. Я чувствую себя не лучшим образом и охотно обошелся бы без этого чертова совещания, хотя бы отложил его на несколько недель. Но они упираются. — Он покатил коляску к двери. — Идем. Сейчас начнется.

— Я познакомился с Доном Фестенбургом.

— Умная крыса, да? Уверен, он принесет нам удачу. Что он вам показал?

Эрик решил не говорить Молинари, что минуту назад видел его труп. Медик учел слова секретаря о плохом самочувствии Джино.

Так что Свитсент просто сказал:

— Он провел меня по зданию.

— Фестенбург курирует Белый дом, поскольку я ему полностью доверяю.

За поворотом коридора Молинари встретила толпа стенографисток, переводчиков, представителей Госдепартамента и вооруженных охранников. Толпа окружила инвалидную коляску, и та скрылась из виду.

Однако Эрик продолжал слышать голос Молинари, объяснявшего людям, что их ждет:

— Прилетел Френекси, так что будет нелегко. Я догадываюсь, чего они хотят, но подождем и увидим. Лучше не опережать события, делая за них их работу и создавая проблемы самим себе.

«Френекси! — с некоторым страхом подумал Эрик. — Премьер–министр Лилистара, собственной персоной, здесь, на Земле. Ничего удивительного, что Молинари плохо себя чувствовал».

9

Делегаты Земли, прибывшие на срочно созванную конференцию, заняли места по одну сторону длинного дубового стола. По другую рассаживались представители Лилистара, появлявшиеся из боковых коридоров. Стоит отметить, что они вовсе не выглядели угрожающе. Вид у них был такой, словно ведение войны их окончательно утомило и измучило, как и землян. Но они явно не собирались зря терять время. Промедление было подобно смерти.

— Переводом займутся люди, а не машины. Роботы могут записать весь ход переговоров, что не соответствует нашим желаниям, — объявил по–английски один из лилистарцев.

Молинари что–то проворчал и кивнул.

Неожиданно появился Френекси. Инопланетяне и несколько земных делегатов встали в знак уважения. Гости с Лилистара зааплодировали, когда лысый худой мужчина со странным шарообразным черепом занял место в центре стола и без лишних вступлений открыл папку.

Но его глаза!..

Когда Френекси на мгновение поднял взгляд, посмотрел на Молинари и приветственно улыбнулся, Эрик заметил, что глаза премьера Лилистара подобны тем, что ему приходилось видеть в своей практике. Он мысленно называл их глазами параноика. Когда он научился замечать такое, то весь остальной диагноз обычно ставил уже с легкостью. Это не были блестящие, беспокойные, вытаращенные глаза, свидетельствовавшие об обычной подозрительности. Их взгляд был неподвижен и проницателен, полон власти и сосредоточенности.

Френекси вел себя так скорее подсознательно. По сути, он был беспомощен, когда смотрел подобным образом, с бесконечной выдержкой, лишающей воли, как на соотечественников, так и на врагов. Это существо не было способно ни к сочувствию, ни к пониманию. Его глаза не отражали внутренней сущности. Наблюдатель видел в них лишь самого себя. Взгляд Френекси исключал какое–либо взаимопонимание, являлся барьером, который не удалось бы преодолеть никому на свете.

Он не был бюрократом, не подчинялся, да и не мог бы, даже если бы попытался, требованиям поста, который занимал. Френекси остался обычным лилистарцем в худшем значении этого слова, сохранил в чистоте всю свою сущность. По его мнению, все в мире имело свою цель, будучи борьбой разумных существ, а не абстракций или идеалов.

Эрик понял, что премьер лишает всех остальных ощущения официальной святости должностей, занимаемых ими. В присутствии Френекси все чувствовали себя словно новорожденные, предоставленные только самим себе, не имеющие поддержки со стороны организаций, которые они якобы представляли.

Взять, к примеру, Молинари. Обычно Генеральный секретарь ООН был неотделим от своей должности. Однако перед лицом Френекси он снова превращался в голого, несчастного, одинокого человека, производившего безгранично жалкое впечатление, для которого полностью исчезло привычное ощущение относительной безопасности.

«Бедный Джино Молинари! — подумал Эрик. — При Френекси ты с тем же успехом мог вовсе и не быть Генсеком».

Тем временем премьер Френекси стал еще холоднее и безжизненнее. Он не горел желанием разрушать и властвовать, лишь забирал все, чем владел противник, не оставляя ему в буквальном смысле ничего.

Теперь Эрик прекрасно понимал, почему Молинари выздоровел после стольких смертельных болезней. Они не только были симптомами стресса, которому он подвергался, но и устраняли его.

Эрик еще не до конца осознал, каким образом возник механизм, сделавший болезнь формой реакции на Френекси. Однако он чувствовал, что скоро все станет ясно. Конфронтация премьера и Генсека могла проявиться в любой момент. Если Моль хочет ее пережить, то ему придется мобилизовать все свои силы.

Мелкий чиновник Госдепартамента, сидевший рядом с Эриком, пробормотал:

— Душно тут, верно? Могли бы хоть окно открыть или включить вентиляцию.

Доктор подумал, что никакая вентиляция не очистит здешнюю атмосферу. Духоту создавали существа, сидящие по другую сторону стола. Она не исчезнет, пока не уйдут они, а может, даже и тогда останется.

Молинари наклонился к Эрику.

— Сядьте рядом со мной, — сказал он, пододвигая кресло. — Послушайте, доктор, у вас с собой сумка с инструментами?

— Осталась в квартире.

Молинари тут же послал за ней робота, а потом заявил Эрику:

— Вы должны постоянно иметь ее при себе.

Он откашлялся и повернулся к лилистарцам.

— Господин премьер–министр, я хотел бы сделать заявление. Оно подводит итог нынешнему положению Земли по отношению к…

— Господин Генеральный секретарь, — неожиданно ответил по–английски Френекси. — Прежде чем вы начнете зачитывать заявления, я хотел бы описать текущую ситуацию на фронте А.

Френекси встал. Какой–то адъютант тут же включил проектор, и на стене появилась карта. Зал погрузился в полумрак.

Джино что–то проворчал и убрал заявление в карман мундира. Он понял, что ему не представится возможности зачитать этот документ. Френекси явно его обставил, а для политического стратега это было серьезным поражением. Если Молинари раньше проявлял хоть какую–то инициативу, то теперь он вообще ее лишился.

— Наши объединенные войска в стратегических целях сплачивают свои ряды, — заговорил Френекси. — Риги направляют в этот регион чрезмерно большое количество солдат и боевой техники. — Он показал на сектор карты, располагавшийся на полпути между двумя планетами системы альфы Центавра. — Слишком долго они не выдержат. Я предвижу, что противник лишится сил самое позднее через месяц по земному исчислению. Риги еще не понимают, что в ойна будет долгой. Победа, по их мнению, наступит быстро, или ее не будет вообще. — Френекси очертил указкой круг на карте. — Однако мы вполне осознаем стратегическое значение этой битвы, которая займет немало как времени, так и пространства. Кроме того, риги слишком рассеяли свои силы. Если бы в этой вот точке неожиданно началось большое сражение, то они не в состоянии бы были послать подкрепление войскам, участвующим в нем. Более того, еще до конца земного года мы пошлем на первую линию фронта двадцать очередных дивизий. Я вам это обещаю, господин Генеральный секретарь. Мы можем призвать на службу еще несколько возрастов граждан Земли, в то время как риги уже исчерпали свои резервы.

Он замолчал.

— Сумку уже принесли, доктор? — прошептал Молинари.

— Нет еще, — ответил Эрик, оглядываясь в поисках робота, который до сих пор не вернулся.

Моль наклонился к нему.

— Послушайте, — прошептал он. — Знаете, что со мной происходит в последнее время? Я слышу голоса. У меня шумит в ушах — шу–у, шу–у. Вам это ничего не напоминает?

Премьер Френекси продолжал:

— У нас есть новые виды оружия, разработанные на четвертой планете Империи. Вы будете удивлены, господин Генеральный секретарь, когда увидите видеофильмы, демонстрирующие его применение при проведении тактических операций. Оно отличается убийственной точностью. Я не намерен сейчас сообщать подробности, предпочитаю подождать поступления готовых видеозаписей. Я лично наблюдал за разработкой и производством этого оружия.

Молинари почти прижался ртом к уху Эрика и прошептал:

— Я поворачиваю голову из стороны в сторону и отчетливо слышу треск в основании черепа. Вы тоже? — Он медленно покрутил головой. — Что это? Мне чертовски неприятно.

Эрик молчал, глядя на Френекси и не обращая особого внимания на шепот Генсека.

— Господин Генеральный секретарь, — сказал премьер. — Прошу обратить внимание еще на один аспект наших совместных действий. Использование W–бомб увенчалось успехом. Противник значительно ограничил производство ядерных двигателей. Те, что в последнее время сошли с их конвейеров, ненадежны. Наша разведка сообщает, что на линейных кораблях ригов имели место случаи серьезного радиоактивного заражения.

В зал вошел робот с сумкой Эрика.

Френекси продолжал свою речь.

Его голос звучал сурово и агрессивно:

— Хотел бы также отметить, господин Генеральный секретарь, что на фронте В земные бригады показали себя не лучшим образом, несомненно, вследствие нехватки соответствующей техники. Естественно, наша победа неизбежна… в будущем. Но пока что мы не можем допустить, чтобы подразделения, непосредственно сражающиеся с ригами, были лишены самого необходимого. Позволять людям сражаться в таких условиях — преступление. Вы согласны, господин секретарь?

Не дожидаясь ответа, Френекси продолжал:

— Так что сами видите, как важно немедленно повысить объемы производства стратегических материалов и всевозможного оружия на Земле.

Молинари заметил сумку Эрика с инструментами и с облегчением кивнул.

— Хорошо, — сказал он доктору. — Держите ее наготове, на всякий случай. Знаете, отчего, на мой взгляд, может появляться этот шум в ушах? От повышенного давления.

— Возможно, — осторожно согласился врач.

Премьер замолчал. Его лицо становилось все суровее, он словно все больше углублялся в себя. Эрик пришел к выводу, что Френекси, раздраженный отсутствием внимания со стороны Молинари, начал черпать силы из темных глубин своей души, навязывать личные принципы всем присутствующим, словно пытаясь вбить между ними клин.

— Господин Генеральный секретарь, — снова заговорил лилистарец. — Перейдем к самому важному вопросу. Генералы с линии фронта сообщают мне, что новое оборонительное оружие ригов, их…

— Погодите, — проквакал Молинари. — Я хотел бы посоветоваться с коллегой, сидящим рядом.

На этот раз он наклонился так близко, что его мягкая, мокрая от пота щека коснулась шеи Эрика, и прошептал:

— И знаете, что еще? Похоже, у меня какие–то проблемы с глазами. Как будто я сейчас полностью ослепну. Очень вас прошу, доктор, измерьте мне давление, чтобы убедиться, что оно не слишком высокое. Честно говоря, мне кажется, что так оно и есть.

Эрик открыл сумку с инструментами.

Френекси по–прежнему стоял у карты и сказал:

— Господин Генеральный секретарь, на этот вопрос мы должны обратить особое внимание, прежде чем займемся остальным. Подразделения землян не справляются с новой гомеостатической бомбой ригов. Поэтому я хотел бы уволить с моих предприятий полтора миллиона рабочих и направить их в войска. На имперских заводах вполне могут трудиться и земляне. Для вас это даже лучше, господин секретарь, поскольку уроженцам вашей планеты не придется сражаться и гибнуть на фронте. Они будут работать на заводах империи, вдали от всякой опасности. Но это нужно сделать незамедлительно либо не поступать так вообще. Именно по этой причине я хотел срочно созвать совещание на высшем уровне, — добавил он.

Эрик увидел на табло, что давление у Молинари — двести девяносто. Такой ненормально высокий показатель не предвещал ничего хорошего.

— Что, совсем плохо? — спросил тот, подперев голову руками. — Позови сюда Тигардена, — велел он роботу. — Я хочу, чтобы он посоветовался с доктором Свитсентом. Пусть будет готов на месте поставить диагноз.

— Господин Генеральный секретарь! — заявил Френекси. — Мы не сможем вести это совещание, если вы в конце концов не обратите внимание на то, что я говорю. Я просил предоставить полтора миллиона земных мужчин и женщин, которые могли бы работать на заводах империи. Вы слышали? Это крайне важное требование необходимо исполнить немедленно. Транспортировку личного состава следует начать самое позднее к концу этой недели по вашему времени.

— Гм, — пробормотал Молинари. — Да, я слышал, господин премьер–министр, и как раз сейчас размышляю над вашим предложением.

— Тут нечего и думать, — рявкнул Френекси. — Нужно это сделать, если мы хотим удержать позиции на фронте С, где риги атакуют особенно яростно. В любой момент оборона может быть прорвана, а земные бригады не…

— Я должен посоветоваться со своим министром труда, — после долгого молчания заявил Молинари. — Необходимо его согласие.

— Нам крайне важно получить полтора миллиона ваших людей!

Молинари достал из кармана сложенный листок бумаги.

— Господин премьер–министр, это заявление, которое…

— Я получу ваше обещание, чтобы мы сразу могли заняться другими делами? — настаивал тот.

— Я плохо себя чувствую, — сказал Молинари.

Наступила тишина.

Наконец Френекси проговорил, тщательно подбирая слова:

— Господин Генеральный секретарь, я прекрасно понимаю, что здоровье у вас уже много лет не из лучших, потому позволил себе привезти на это совещание нашего врача. Разрешите представить вам доктора Горнеля.

Лилистарец с вытянутым лицом, сидевший по другую сторону стола, слегка кивнул Молю.

— Я хотел бы, чтобы он вас обследовал. Возможно, ваше здоровье удастся поправить.

— Спасибо, господин премьер–министр, — ответил Молинари. — Я искренне ценю вашу любезность и благодарю за то, что вы пригласили доктора Горнеля. Однако со мной мой личный врач Эрик Свитсент. Вместе с доктором Тигарденом он сейчас обследует меня, чтобы определить причину повышения давления.

— Сейчас? — воскликнул Френекси, впервые демонстрируя признаки настоящих чувств — изумления и ярости.

— У меня опасно высокое давление, — пояснил Молинари. — Если оно не понизится, то мне грозит потеря зрения. Собственно, я уже теперь хуже вижу.

Он обратился к Эрику, заметно понизив голос:

— Доктор, вокруг меня все темнеет. Похоже, я уже ослеп. Куда, черт побери, делся Тигарден?

— Я сам могу разобраться с вашим давлением, господин Генеральный секретарь, — сказал Эрик. — При мне есть все необходимые инструменты. — Он снова полез в сумку. — Сперва сделаю вам укол радиоактивных солей, которые разойдутся по вашей кровеносной системе…

— Знаю, — прервал его Молинари. — Они соберутся в месте сужения сосудов. Пожалуйста.

Он закатал рукав и вытянул волосатую руку. Эрик воткнул иглу одноразового шприца в вену у локтя и нажал на поршень.

Премьер Лилистара сурово спросил:

— Что происходит, господин секретарь? Мы можем продолжать совещание?

— Конечно можем, — кивнул Молинари. — Доктор Свитсент просто проводит обследование, чтобы…

— Медицинские проблемы меня утомляют, — перебил его Френекси. — Господин Генеральный секретарь, я должен сделать вам еще два предложения. Во–первых, я бы хотел, чтобы мой врач, доктор Горнель, вошел на постоянной основе в состав вашей команды и руководил медицинским персоналом. Во–вторых, контрразведка империи, действующая на Земле, сообщила мне, что некая группа мятежников, не желающих дальнейшего участия вашей планеты в войне, планирует совершить покушение на вас. Поэтому для вашей же безопасности я бы хотел выделить вам вооруженную охрану, состоящую из лилистарских спецназовцев. Они отличаются необычайной отвагой, преданностью и опытом, будут вас постоянно защищать. Отряд насчитывает двадцать пять бойцов. Этого вполне достаточно, учитывая их великолепную выучку.

— Что? — спросил Молинари и задрожал. — Что вы обнаружили, доктор? — Вид у него был растерянный, словно он не мог сосредоточиться одновременно и на Эрике, и на ходе совещания. — Минуту, господин премьер–министр. Что вы, черт побери, обнаружили? — прошептал он Свитсенту. — Или, может быть, вы мне уже об этом только что сказали? Прошу прощения.

Генсек потер лоб и в панике воскликнул:

— Ничего не вижу! Сделайте что–нибудь, доктор!

Эрик взглянул на мигающую кривую, показывавшую движение радиоактивных солей в кровеносной системе Молинари, и сказал:

— Похоже на сужение артерии, проходящей через вашу правую почку. Кольцо, которое…

— Да, — кивнул Молинари. — Я знаю о сужении артерии в правой почке. Когда–то такое уже было. Вам придется прямо сейчас перерезать это кольцо, иначе оно меня убьет.

Он уже был слишком слаб, чтобы поднять голову, упал на стол, закрыл лицо руками и пробормотал:

— Боже, я кошмарно себя чувствую.

Неожиданно Генсек все же чуть приподнялся и сказал, обращаясь к Френекси:

— Господин премьер–министр, я должен незамедлительно подвергнуться операции, чтобы устранить сужение артерии. Нам придется перенести дискуссию на более поздний срок.

Он встал, пошатнулся и с грохотом упал. Эрик и чиновник из Госдепартамента подхватили его и снова усадили в кресло. Моль сделался невероятно тяжелым. Свитсент едва удерживал его, даже с посторонней помощью.

— Совещание должно продолжаться, — заявил Френекси.

— Ладно, — вздохнул Молинари. — Меня будут оперировать, а вы продолжите разговор.

Он слабо кивнул Эрику.

— Не ждите Тигардена, начинайте.

— Здесь? — удивился врач.

— Другого выхода нет, — заскулил Молинари. — Перережьте это кольцо, доктор, иначе мне конец. Я умираю… я знаю.

Он снова бессильно упал на стол. На этот раз Джино не смог поднять голову и лежал, словно большой брошенный мешок.

Заместитель Генерального секретаря ООН Рик Приндл, сидевший на другом конце стола, сказал Эрику:

— За дело, доктор. Секретарь сказал вам, что дело срочное. Сами видите!

Судя по всему, он, как и другие присутствующие, уже бывал свидетелем подобных сцен.

— Господин Генеральный секретарь, — спросил Френекси. — Вы уполномочиваете мистера Приндла замещать вас во время переговоров Земли и Лилистара?

Молинари не ответил. Он был без сознания.

Эрик достал из сумки небольшую хирургическую гомеостатическую систему, которой было вполне достаточно для того, чтобы провести столь тонкую операцию. Устройство должно было пробить сперва кожный покров, а затем — жировой слой и добраться до сужения артерии в почке. Если все пойдет нормально, то оно создаст обходное пластиковое соединение. В данный момент это будет безопаснее, чем попытка удалить кольцо.

Открылась дверь, и появился доктор Тигарден.

Он подбежал к Эрику, увидел Молинари, потерявшего сознание, и спросил:

— Вы готовы к операции?

— Оборудование у меня есть. Да, готов.

— Естественно, без всякой пересадки?

— В ней нет необходимости.

Тигарден схватил Молинари за запястье, проверил пульс, затем достал стетоскоп, расстегнул мундир и рубашку секретаря и послушал его сердце.

— Сердцебиение слабое и нерегулярное. Лучше уменьшим температуру тела.

— Хорошо, — согласился Эрик и достал из сумки комплект для охлаждения.

К ним подошел Френекси и спросил:

— Вы хотите на время операции понизить ему температуру тела?

— Да, мы его усыпим, — ответил Эрик. — Процессы метаболизма…

— Не хочу этого слушать, — заявил Френекси. — Биологические проблемы меня не интересуют. Беспокоит лишь очевидный факт, что в данный момент секретарь не в состоянии принимать дальнейшее участие в дискуссии, ради которой мы преодолели столько световых лет.

На лице его отражалась тупая, беспомощная злость, которую он не в силах был скрыть.

— У нас нет выхода, господин премьер–министр, — ответил Эрик. — Молинари умирает…

— Вижу, — прошипел Френекси и отошел, стиснув кулаки.

— С формальной точки зрения он мертв, — объявил Тигарден, все еще продолжая слушать сердце Джино. — Немедленно начинайте охлаждение, доктор.

Эрик быстро закрепил охлаждающий комплект на шее Молинари, включил автономный компрессор, который начал вырабатывать холод, после чего взял в руку хирургический инструмент.

Премьер Френекси тем временем о чем–то советовался на своем языке с имперским врачом.

Внезапно он поднял голову и решительно сказал:

— Я бы хотел, чтобы доктор Горнель ассистировал при операции.

— Мы не можем на это согласиться, — ответил заместитель Приндл. — Молинари распорядился, чтобы к его персоне имели доступ исключительно врачи, выбранные лично им.

Он взглянул на Тома Йохансона и других охранников. Те сразу же взяли в кольцо место проведения операции.

— Почему? — спросил Френекси.

— Потому что они знают историю его болезней, — сухо ответил Приндл.

Премьер пожал плечами и отошел на несколько шагов. Похоже, теперь он был еще больше сбит с толку, даже слегка ошеломлен.

— Не могу понять, как вы допустили подобное! Почему секретарь Молинари до такой степени запустил собственное здоровье?

— Подобное уже бывало раньше? — спросил Эрик у Тигардена.

— В смысле, умирал ли уже Моль во время совещания с лилистарцами? — Тигарден едва заметно усмехнулся. — Четыре раза. Здесь, в этом зале, даже в точности на том же самом стуле. Можете включать зонд.

Эрик поместил устройство в нижней части правого бока Генсека и включил его. Приборчик размером с маленький стеклянный шприц тотчас же взялся за дело. Сперва он ввел сильнодействующее средство для местного обезболивания, а затем начал врезаться в тело, пробираясь к почечной артерии.

В зале теперь раздавалось лишь гудение аппарата. Все, в том числе премьер Френекси, смотрели, как устройство исчезает из виду, погружаясь в обрюзгшее неподвижное тело Молинари.

— Тигарден, думаю, надо поискать подобный случай повышенного давления, имевший место где–то в Белом доме. У кого–то еще частично заблокирована почечная артерия, — сказал Эрик, встал рядом с Гарри и закурил.

— Только что выяснили. Горничная на третьем этаже. Наследственный порок развития, как это обычно бывает. Но кризис у этой женщины случился в последние сутки, из–за передозировки амфетамина. Она начала терять зрение, и мы решили ее прооперировать. Именно этим я и занимался, когда меня вызвали сюда. Я заканчивал операцию.

— То есть теперь вы уже все знаете, — сказал Эрик.

— Что именно? — Тигарден говорил столь тихо, что его голос не достигал лилистарцев, сидевших по другую сторону стола. — Потом об этом поговорим. Но могу вас заверить, что ничего не знаю. Точно так же, как и вы.

Премьер Френекси подошел к ним и спросил:

— Когда Молинари сможет вернуться к нашим переговорам?

Эрик и Тигарден переглянулись.

— Трудно сказать, — наконец проговорил Гарри.

— Через несколько часов? Дней? Недель? В последний раз нам пришлось ждать десять дней. — Лицо Френекси исказилось от бессильной злобы. — Я просто не могу оставаться столь долго на Земле. Если мне придется ждать больше трех суток, то мы перенесем совещание на другой срок, но в этом же году.

За его спиной военные, промышленные и дипломатические советники уже убирали документы в папки.

— Вероятно, его силы не восстановятся за два дня — стандартный срок выздоровления в подобных случаях. Его общее состояние слишком… — начал было Эрик, но премьер не стал его слушать, повернулся к Приндлу и спросил:

— А вы отказываетесь занять его место, хотя и являетесь заместителем? Отвратительная ситуация! Нетрудно понять, почему Земля… — Он не договорил. — Секретарь Молинари — мой близкий друг. Меня очень беспокоит его состояние. Но почему Лилистар должен почти в одиночку нести бремя этой войны? Почему Земля постоянно тащится в хвосте?

Он не дождался ответа ни от Приндла, ни от обоих врачей.

Френекси на своем языке что–то сказал лилистарцам. Те одновременно встали, явно собираясь уходить.

Совещание было отменено по причине внезапной, почти смертельной болезни Молинари. Эрик ощутил безграничное облегчение.

Благодаря болезни Генсеку удалось ускользнуть. Пусть только на какое–то время, но все же это было хоть что–то.

Пока было достаточно и этого. Полтора миллиона землян, которых Лилистар потребовал для своих заводов, не погонят, как…

Свитсент обменялся с Тигарденом понимающим взглядом. Тем временем зонд продолжал работать без посторонней помощи, издавая негромкое жужжание.

Психосоматическая, воображаемая болезнь спасла жизни многих людей, заставила Эрика вновь задуматься о ценности медицины и о последствиях «излечения» Молинари.

Он слушал гудение зонда и чувствовал, что начинает все больше понимать происходящее, а также то, чего на самом деле хотел от него больной Генеральный секретарь ООН, лежащий на столе для совещаний, ничего не слышащий и не видящий, пребывающий в мире, где не существовало проблем, обсуждавшихся с премьером Френекси.

Через какое–то время Джино Молинари сидел, опираясь на подушки, в своей хорошо охраняемой спальне и с трудом просматривал гомеогазету «Нью–Йорк таймс», принесенную ему.

— Я ведь могу читать, правда, доктор? — едва слышно пробормотал он.

— Похоже, что так, — ответил Эрик. — Операция прошла удачно. Давление упало до нормального уровня, соответствующего возрасту и общему состоянию здоровья пациента.

— Только посмотрите, до чего могут докопаться эти чертовы газеты.

Молинари показал Эрику первую полосу.

«Совещание неожиданно отменено из–за болезни Генерального секретаря.

Делегация Лилистара во главе с Френекси не общается с прессой».

— И как они это узнают? — раздраженно проворчал Молинари. — Господи, меня это выставляет не в лучшем свете. Как будто в решающий момент я нарочно взял и свалился. — Он с яростью посмотрел на Эрика. — Будь у меня достаточно смелости, я выступил бы против Френекси и его требований рабочей силы. — Генсек устало закрыл глаза. — Я еще на прошлой неделе знал, что он этого потребует.

— Не вините себя, — утешил его Эрик.

«Понимает ли Джино физиологический механизм своего «бегства»? Скорее всего, ничуть. Он не только не осознает предназначения своей болезни, но даже не одобряет ее. Значит, как и прежде, все это функционирует на подсознательном уровне. Но как долго это может продолжаться? — подумал Эрик. — При столь огромном разрыве между сознательными стремлениями и подсознательным желанием сбежать… не исключено, что в конце концов появится болезнь, которая станет для Генсека по–настоящему смертельной и последней».

Открылась дверь, и появилась Мэри Рейнеке.

Эрик взял ее за руку, выпроводил в коридор и закрыл за собой дверь.

— Я что, не могу с ним увидеться? — возмутилась она.

— Одну минуту. — Он внимательно посмотрел на нее, пытаясь определить, до какой степени Мэри осознает происходящее. — Хочу вас кое о чем спросить. Возможно, вы знаете. Молинари когда–либо проходил курс психотерапии или психоанализа?

В медицинских картах об этом не было ни слова, но Эрик чувствовал, что нечто подобное все–таки имело место.

— Зачем ему это? — Мэри повертела в пальцах застежку юбки. — Он же не сумасшедший.

Несомненно, она была права.

Эрик кивнул.

— Но его физическое…

— Джино не везет. Потому он всегда болеет. Сами знаете, что от невезения его не вылечит ни один психиатр.

Мэри немного помолчала и неохотно добавила:

— Да, в прошлом году он несколько раз был у психоаналитика. Но это тайна, о которой никто не должен знать. Если гомеогазеты об этом пронюхают!..

— Как фамилия этого психоаналитика?

— Не скажу.

Ее темные глаза враждебно вспыхнули. Она смотрела на него, не мигая.

— Этого я не сообщу даже Тигардену, хотя он мне нравится.

— Мне довелось наблюдать вблизи болезнь Джино, и я думаю, что…

— Этого психоаналитика нет в живых, — прервала доктора Мэри. — Джино приказал его убить.

Эрик вытаращил глаза.

— Догадайтесь почему.

Она улыбнулась злорадной улыбкой подростка, полной бессмысленной радостной жестокости, которая в мгновение ока напомнила ему собственное детство и пытки, которым подвергали его тогда такие вот девчонки.

— За то, что сказал тот психиатр про болезнь Джино. Не знаю, что именно, но, думаю, он был на верном пути. Так же как и вы, по вашему мнению. Так в самом ли деле вам хочется быть столь умным?

— Вы мне напоминаете премьера Френекси, — сказал Эрик.

Мэри прошла мимо него к двери спальни.

— Я хочу туда войти. Всего хорошего.

— Вы знали, что Джино умер сегодня в зале совещаний?

— Да, ему пришлось так поступить, конечно же, ненадолго, чтобы не разрушить клетки мозга. Естественно, вы с Тигарденом его сразу же охладили. Про это я тоже знаю. Кстати, почему я напоминаю вам эту сволочь Френекси? — Она снова подошла к Эрику и внимательно взглянула на него. — Я совсем не такая, как он. Вы просто пытаетесь причинить мне боль, чтобы я вам что–то сказала.

— Что же такое я хочу от вас услышать? — спросил доктор.

— Что–нибудь о самоубийственных наклонностях Джино, — спокойно ответила она. — Все о них знают. Именно поэтому его родственники привезли меня сюда. Они хотят быть уверенными в том, что кто–то будет проводить с ним каждую ночь, обнимать в постели или глядеть, как он ходит по комнате, когда не в силах заснуть. Ночью он не может быть один. Ему нужен кто–то вроде меня, чтобы было с кем поговорить. Я могу его убедить, утешить, даже в четыре часа утра, понимаете? Это нелегко, но у меня получается. — Она улыбнулась. — А у вас, доктор, есть кто–нибудь, кто вас утешает? В четыре утра?

Эрик отрицательно покачал головой.

— Жаль. Вам было бы только лучше. К сожалению, вами я не могу заняться. Мне и одного слишком много. Впрочем, вы не в моем вкусе. Но все же желаю удачи. Может, найдете когда–нибудь кого–то такого, как я.

Она скрылась за дверью. Эрик остался один в коридоре, чувствуя себя бессильным и страшно одиноким.

«Интересно, что случилось с заметками психиатра? — машинально подумал он, пытаясь вновь сосредоточиться на работе. — Наверняка Джино приказал их уничтожить, чтобы они не попали в руки лилистарцев. Да, это правда! В четыре часа утра бывает хуже всего. Но на свете нет другого такого же человека, как ты, Мэри. Вот в чем дело».

— Доктор Свитсент?

Он поднял голову. Перед ним стоял охранник.

— Да.

— Доктор, снаружи ждет женщина, которая утверждает, что она ваша жена, и хочет, чтобы ее впустили в здание.

— Не может быть, — испуганно проговорил Эрик.

— Не могли бы вы пойти со мной и опознать ее?

— Скажите ей, чтобы уходила, — заявил Свитсент.

«Нет, — подумал он. — Так нельзя! Не стоит решать свои проблемы подобным образом, по–детски взмахнув волшебной палочкой».

— Это наверняка Кэти, — пробормотал врач. — Все–таки она приехала следом за мной. Господи, что за невезение. Вам доводилось бывать в подобной ситуации? — спросил он охранника. — Вы когда–нибудь чувствовали, что просто не можете жить с тем, с кем приходится?

— Нет, — безразлично ответил охранник, идя по коридору.

10

Кэти стояла в углу приемной Белого дома и читала гомеогазету «Нью–Йорк таймс». На ней было темное пальто, лицо покрывала обильная косметика, которая все равно не могла скрыть бледность. Глаза женщины казались огромными и полными боли.

Когда появился Эрик, Кэти подняла взгляд и сказала:

— Я как раз читаю про тебя. Похоже, ты оперировал Молинари и спас ему жизнь. Поздравляю.

Она улыбнулась, но как–то бледно и неуверенно.

— Отведи меня куда–нибудь выпить кофе. Мне многое нужно тебе сказать.

— Тебе не о чем со мной говорить, — ответил он, не в силах скрыть беспокойства в голосе.

— После того как ты уехал, я поняла одну важную вещь, — продолжала Кэти.

— Я тоже. А именно то, что мы правильно сделали, расставшись.

— Странно, поскольку я пришла к совершенно противоположному выводу.

— Вижу. Ты приехала сюда. Послушай, по закону я не обязан быть с тобой. От меня требуется только…

— Ты должен выслушать то, что я хочу тебе сказать, — невозмутимо заявила Кэти. — С моральной точки зрения неправильно просто так взять и уйти. Это слишком легко.

Он вздохнул. Хорошая философия для достижения намеченной цели. Но так или иначе, он уже угодил в ловушку.

— Ладно, — кивнул доктор. — Я не могу так поступить, не имею права с чистой совестью заявить, что ты мне не жена. Пойдем выпьем кофе.

Он почувствовал, что это судьба — возможно, всего лишь более мягкая форма его стремления к самоуничижению. Доктор сдался, взял Кэти под руку и повел ее по коридору мимо охранников к ближайшему кафе в Белом доме.

— Ты плохо выглядишь, — заметил он. — Слишком бледная и напряженная.

— С тех пор как ты уехал, мне не везло, — призналась она. — Похоже, я и в самом деле полностью от тебя зависима.

— Симбиоз, — подытожил он. — Весьма нездоровый.

— Вовсе нет!

— Именно так. Доказательства видны как на ладони. Нет, я не собираюсь возвращаться к прежним отношениям.

Эрик был уверен в этом, по крайней мере, в данный момент, настроился за это бороться, посмотрел на нее повнимательнее и добавил:

— Кэти, ты выглядишь так, будто чем–то больна.

— Это все потому, что ты крутишься рядом с Молем, начинаешь привыкать к обществу больных. Я прекрасно себя чувствую, просто немного устала.

Но она явно уменьшилась, вроде как усохла. Будто от старости, но не совсем. Неужели их разрыв мог настолько ее потрясти? Эрик сомневался в этом. Но его жена со времени их последней встречи стала выглядеть намного хуже, и ему это не понравилось, несмотря на неприязнь к ней.

— Лучше пройди полное обследование, — посоветовал он.

— Господи! — возмутилась Кэти. — Я здорова. То есть буду здорова, если нам удастся уладить недоразумение.

— Разрыв отношений — это вовсе не недоразумение, а полная реорганизация жизни, — сказал Эрик.

Он взял с подноса две чашки кофе и расплатился с роботом–кассиром.

Когда они сели за столик, Кэти закурила и начала:

— Хорошо, признаюсь наконец! Без тебя я полностью разваливаюсь. Тебя это не волнует?

— Волнует, но это вовсе не означает…

— Ты спокойно позволил бы мне умереть!

— У меня есть пациент, который занимает все мое время и внимание. Я не могу одновременно лечить тебя.

«Особенно если мне этого на самом деле не хочется», — мысленно добавил он.

— Но тебе нужно только… — Она вздохнула и мрачно отхлебнула кофе.

Эрик заметил, что рука ее дрожит, почти как при болезни Паркинсона.

— Ладно, неважно. Просто позволь мне вернуться, и тогда я почувствую себя лучше.

— Нет, — ответил Эрик. — Честно говоря, я в это не верю. Твоя болезнь возникла вовсе не из–за этого. Должна быть какая–то другая, более серьезная причина.

«Я не просто так стал врачом, — подумал Свитсент. — Способен с ходу распознать симптомы прогрессирующей болезни».

Но пока что доктор не мог поставить диагноз.

— Думаю, ты знаешь, что с тобой происходит, — без обиняков заявил он. — И могла бы мне об этом сказать, если бы хотела. Поэтому теперь я должен быть осторожен как никогда. Ты не говоришь мне всего, что должна, ведешь себя нечестно и безответственно, а так далеко не…

— Ладно! — Кэти уставилась на него. — Я больна, признаюсь! Но это, скажем так, моя личная проблема. Она не должна тебя волновать.

— Похоже, дело дошло до повреждений в мозгу, — сказал Эрик.

Она резко подняла голову и побледнела еще сильнее.

— Кажется, я сделаю нечто такое, что может оказаться на самом деле преждевременным и чересчур радикальным шагом, но все–таки попытаюсь и посмотрю, что из этого выйдет, — внезапно добавил Эрик. — Я прикажу тебя арестовать.

— Господи, за что?

Она в панике посмотрела на него, подняла руки, будто пытаясь защититься, затем снова их опустила.

Эрик встал и подошел к работнице кафе.

— Прошу прощения, мисс, — сказал он. — Не могли бы вы позвать к моему столику охранника?

— Да, сэр, — ответила женщина, удивленно моргнула, но более никак не проявила беспокойства.

Она повернулась к мальчишке–посыльному, который без дальнейших слов помчался на кухню.

Эрик вернулся к столику, сел напротив Кэти и снова взялся за кофе, пытаясь сохранять спокойствие и одновременно готовясь к предстоящей сцене.

— Здравый смысл подсказывает мне, что это пойдет тебе лишь во благо, — сказал он. — Конечно, я в этом пока не уверен, но думаю, что так оно и будет. Да ты и сама об этом знаешь.

Кэти побледнела и съежилась от страха.

— Эрик! — умоляюще сказала она. — Я уеду, вернусь в Сан–Диего. Хорошо?

— Нет, — ответил доктор. — Ты приехала сюда. Теперь это также и мое дело. Так что тебе придется, как говорится, ощутить последствия.

Свитсенту казалось, что он полностью владеет собой. Ситуация выглядела не лучшим образом, но он чувствовал, что в любой момент может случиться нечто еще худшее.

— Хорошо, Эрик, — хрипло проговорила Кэти. — Скажу тебе правду. Я подсела на йот–йот–сто восемьдесят. Это тот наркотик, про который я тебе рассказывала. Мы приняли его все вместе, включая Марма Хастингса. Теперь ты знаешь. Мне больше нечего сказать. Это все объясняет. С тех пор я принимала его только один раз. Но даже одна доза вызывает зависимость. Ты врач, поэтому наверняка об этом знаешь.

— Кто еще в курсе дела?

— Джонас Эккерман.

— Ты достала отраву в корпорации «Меха и красители»? В нашем филиале?

— Д–да. — Не глядя ему в глаза, она добавила: — Потому Джонас об этом и знает. Он достал его для меня. Умоляю, никому об этом не говори.

— Хорошо, — пообещал Эрик.

Слава богу, его мозг снова начал работать нормально.

«Не про этот ли наркотик туманно намекал Дон Фестенбург?»

Название «йот–йот–180» вызвало у него неясные воспоминания, и он попытался привести их в порядок.

— Из того, что я помню про фрогадедрин, поскольку его называют и так, можно сделать вывод, что ты совершила ужасную ошибку. Да, его производит «Хэзелтайн», — сказал он.

К столику подошел охранник.

— Вы меня вызывали, доктор? — спросил он.

— Я хотел лишь сообщить вам, что эта женщина — моя жена, как она и говорила. Мне хотелось бы, чтобы ей разрешили остаться здесь, со мной.

— Понятно, доктор. Мы подвергнем ее стандартной проверке службы безопасности, но я уверен в том, что все будет в порядке.

Охранник кивнул и отошел.

— Спасибо, — сказала Кэти.

— Зависимость от столь токсичного вещества я считаю серьезной болезнью, — сказал Эрик. — В наше время она куда хуже, чем рак или обширный инфаркт. Естественно, я не могу тебя бросить на произвол судьбы. Вероятно, тебе придется отправиться в больницу, сама понимаешь. Я свяжусь с «Хэзелтайном» и выясню все, что им известно, но ты должна понять, что твое положение может оказаться безнадежным.

— Да. — Она судорожно кивнула.

— В любом случае, ты очень смелая.

Доктор взял жену за руку. Ладонь была сухой, холодной и безжизненной, и он тут же ее отпустил.

— Именно этим я всегда в тебе восхищался. Ты не трусиха, естественно, именно потому и ввязалась в эту историю, оказалась настолько смелой, что рискнула попробовать новое средство. Что ж, значит, мы снова вместе.

«Мы накрепко приклеены друг к другу из–за твоей наркотической зависимости, может быть, смертельной, — в отчаянии подумал Эрик. — Хороша причина для того, чтобы снова восстановить отношения».

Для него это было уже слишком.

— Ты тоже молодец, — заметила Кэти.

— У тебя еще осталась эта дрянь?

Она поколебалась.

— Н–нет.

— Врешь.

— Я тебе ее не отдам. Скорее уйду и попытаюсь справиться сама. — Страх за долю секунды сменился открытым неповиновением. — Послушай, раз уж я подсела на йот–йот–сто восемьдесят, то не могу отдать тебе свои запасы. Иначе мне никуда не деться! Я не хочу его больше принимать, но приходится. Впрочем, наркотика у меня немного. — Женщина вздрогнула. — Я предпочла бы умереть. Господи, сама не знаю, как могла во все это ввязаться!

— Каковы ощущения от наркотика? Как я понимаю, что–то происходит со временем?

— Да, теряется чувство конкретного времени, начинаешь без труда перемещаться туда–сюда. Больше всего мне хотелось бы помочь кому–то, как–то использовать тот период, в который я переношусь. Я могла бы пригодиться Генеральному секретарю? Эрик, возможно, сумела бы вытащить нас из войны, предостеречь Молинари от подписания Пакта. — В ее глазах вспыхнула надежда. — Разве не стоит попробовать?

— Возможно.

Однако Свитсент вспомнил рассуждения Фестенбурга. Не исключено, что Моль уже начал пользоваться йот–йот–180. Джино явно не пытался или же был не в состоянии переместиться в прежние времена. Возможно, наркотик действовал на тех или иных людей по–разному, подобно большинству стимуляторов и галлюциногенов.

— Я могла бы с ним связаться с твоей помощью? — спросила Кэти.

— Наверное, да, — но что–то в глубине души насторожило его. — На это потребуется время. В данный момент Моль выздоравливает после операции почек, как тебе, вероятно, известно.

Неожиданно она тряхнула головой и болезненно поморщилась.

— Господи, я ужасно себя чувствую, Эрик. Словно я скоро умру. Знаешь, у меня такое предчувствие, будто близится катастрофа. Дай мне какое–нибудь успокоительное. Может, оно немного облегчит мое состояние.

Она протянула руку, и Эрик снова заметил, что та страшно дрожит, похоже, еще сильнее, чем раньше.

— Я помещу тебя в здешний лазарет, — решил он и встал. — Пока чего–нибудь не придумаю. Однако я предпочел бы не давать тебе никаких лекарств, так как это может усилить действие наркотика. С новыми средствами никогда не…

— Знаешь, что я сделала, Эрик, когда ты пошел вызывать охрану? — прервала его Кэти. — Бросила тебе в кофе капсулу йот–йот–сто восемьдесят. Не смейся, я говорю серьезно. Это правда. Ты ее выпил, так что теперь тоже подсел. В любой момент наркотик начнет действовать, так что лучше уходи из кафе в свою квартиру. Последствия просто ужасны. — Голос женщины звучал монотонно и бесцветно. — Я сделала это, потому что думала, будто ты прикажешь меня арестовать. Ты так говорил, а я поверила. Сам виноват! Мне очень жаль. Я зря так поступила, но теперь у тебя есть повод меня вылечить. Ты должен найти какое–то решение. Я не могла полагаться исключительно на твою добрую волю. Слишком много плохого случилось между нами. Я не права?

Эрик с трудом проговорил:

— Я слышал, что так всегда бывает с наркоманами. Они любят втягивать в свой круг других людей.

— Ты меня простишь? — спросила Кэти и тоже встала.

— Нет, — ответил он.

Его переполняла злость, мысли путались.

«Я не только не прощу, но и сделаю все, чтобы тебя не вылечили, — подумал он. — Единственной целью моей жизни теперь будет месть. Даже в большей степени, чем мое собственное выздоровление».

Он питал к Кэти чистую, ничем не замутненную ненависть. Да, подобное поведение было для нее типичным. Такова оказалась его жена. Именно потому он пытался от нее сбежать.

— Мы теперь в одной лодке, — заявила Кэти.

Эрик как можно спокойнее направился к выходу. Он шаг за шагом обходил столы и людей, оставив Кэти одну.

Ему это почти удалось.

Все вернулось. Но совсем по–другому. По–новому. Не так.

Дон Фестенбург, сидевший напротив Эрика, устроился поудобнее и сказал:

— Вам повезло. Но давайте я лучше объясню. Посмотрите на календарь. — Он подтолкнул по столу в сторону доктора какой–то бронзовый предмет. — Вы переместились во времени на год с небольшим, причем вперед. — Эрик вытаращил глаза, пытаясь разглядеть замысловато выгравированные надписи. — Сегодня семнадцатое июня две тысячи пятьдесят шестого года. Вы — один из немногочисленных счастливцев, на которых наркотик действует именно так. Большинство отправляется в прошлое и начинает творить альтернативные миры. Знаете, они пытаются играть в бога, пока в конце концов напрочь не разрушат себе нервную систему, после чего не способны ни к чему, кроме случайных судорог.

Эрик пытался придумать, что бы умное сказать в ответ, но безуспешно.

— Не мучайтесь, — бросил Фестенбург, видя его усилия. — Говорить буду я. Вы задержитесь здесь всего на несколько минут, так что придется быть кратким. Год назад, когда вы приняли в кафе йот–йот–сто восемьдесят, мне повезло. Я оказался свидетелем случившегося. У вашей жены началась истерика, а вы, естественно, исчезли. Ее забрала служба безопасности. Она призналась в своей наркотической зависимости и в том, что сделала.

Эрик машинально кивнул. Комната опустилась и вновь поднялась перед его глазами.

— Что, вы чувствуете себя лучше? Кстати, Кэти уже вылечили, но не будем об этом. Это не имеет особого значения.

— А что с…

— Да, с вашей проблемой. С зависимостью. Тогда, год назад, от нее не было лекарства. Но вам приятно будет услышать, что теперь оно существует. Его создали пару месяцев назад, и я специально ждал здесь вас. Мы уже столько знаем о йот–йот–сто восемьдесят, что я сумел рассчитать с точностью почти до минуты, когда вы тут появитесь. — Фестенбург полез в карман помятого пиджака и достал стеклянную бутылочку. — Вот противоядие, которое теперь производит филиал корпорации. Хотите? Если бы вы сейчас приняли двадцать миллиграммов, то освободились бы от зависимости даже после возвращения в свое время. — Он улыбнулся, и его желтоватое лицо неестественно сморщилось. — Но есть одна проблема.

— Как идет война? — спросил Эрик.

— Какое это имеет значение? — неодобрительно ответил Фестенбург. — Господи, Свитсент, ваша жизнь спрятана в этой бутылочке. Вы понятия не имеете, что означает зависимость от этого наркотика!

— Молинари все еще жив?

— У него всего несколько минут, а он хочет знать, каково состояние здоровья Моля. — Фестенбург наклонился к Эрику, выпятив губы на опухшем лице. — Послушайте, доктор, я хочу заключить одну сделку. Взамен за те таблетки прошу удивительно немногого. Соглашайтесь! Если вы не излечитесь и еще раз примете наркотик, то перенесетесь в будущее на десять лет. Это будет уже слишком поздно, чересчур далеко.

— Слишком поздно для вас, но не для меня, — сказал Эрик. — Лекарство никуда не денется.

— Вы даже не спрашиваете, чего я хочу взамен?

— Нет.

— Почему?

Свитсент пожал плечами.

— Потому что вы пытаетесь на меня давить, а я этим сыт по горло. Попробую справиться с наркотиком и без вас.

Ему хватало самого факта, что какое–то лекарство вообще существует. Доктор считал, что можно не беспокоиться и поступать по своему усмотрению.

— Естественно, лучше всего было бы принимать наркотик так часто, как позволяет физиология, и отправляться каждый раз все дальше в будущее. Потом, когда разрушительное воздействие станет чересчур велико…

— Даже один прием наркотика вызывает необратимые повреждения мозга, — сквозь зубы проговорил Фестенбург. — Вы, чертов придурок, уже и так приняли слишком большую дозу. Видели свою жену? Хотите довести себя до такого же состояния?

— Да, — немного подумав, ответил Эрик. — Взамен на то, что станет мне известно. Если я приму наркотик дважды, то узнаю исход войны. Пусть он окажется неблагоприятным, но, может быть, я сумею посоветовать Молинари, как этого избежать. Что в сравнении с этим значит мое здоровье?

Доктор замолчал. Все это казалось ему очевидным. Спорить было не о чем. Эрик просто сидел и ждал, пока закончится действие наркотика и он вернется в свое время.

Фестенбург открыл бутылочку, высыпал белые таблетки на стол, тут же сбросил их на пол и раздавил каблуком.

— Вам не приходило в голову, что за десять лет война может настолько разрушить Землю, что филиал корпорации уже не сможет поставлять противоядие? — спросил он.

Эрик даже не думал о подобном варианте развития событий, однако сумел ничем этого не показать.

— Посмотрим, — буркнул он.

— Должен признаться, что о будущем я ничего не знаю. Однако о вашем прошлом, о минувшем годе мне известно все. — Дон достал гомеогазету и развернул ее на столе перед Эриком. — Полгода после вашей встречи в кафе Белого дома. Это вас наверняка заинтересует.

Эрик внимательно пригляделся к статье на первой полосе и заголовку.

«Свитсент арестован службой безопасности по обвинению в организации заговора врачей против Дональда Фестенбурга, исполняющего обязанности Генерального секретаря ООН».

Неожиданно Фестенбург вырвал у него газету, смял и бросил за спину.

— Я не скажу вам, что стало с Молинари. Выясняйте сами, раз вас не интересует разумная договоренность со мной.

— У вас был целый год, чтобы напечатать поддельный номер «Таймса», — помолчав, сказал Эрик. — Кажется, что–то подобное уже случалось в политической истории. Иосиф Сталин поступил так с Лениным в последний год его жизни. Он приказал напечатать полностью фальшивый номер «Правды» и дал его Ленину, который…

— А мой мундир? — злобно прервал его Фестенбург, лицо которого побагровело так, будто сейчас взорвется. — Посмотрите на мои погоны!

— Почему бы и им не быть поддельными? Я не говорю, что это так, как и о том, что гомеогазета — фальшивка. — В подобном состоянии Эрик вообще не мог быть ни в чем уверен. — Я хочу только сказать, что они могут быть поддельными, а этого достаточно, чтобы вам не доверять.

Огромным усилием воли Дон сумел отчасти взять себя в руки.

— Ладно, вижу, вы достаточно осторожны. Вполне могу понять, что случившееся несколько сбило вас с толку. Но, доктор, будьте хоть немного реалистом. Вы видели газету и знаете, что я стал преемником Молинари на посту Генерального секретаря ООН. Не хочу сейчас говорить о том, как именно мне удалось добиться такого. Добавим к этому тот факт, что полгода назад вы были пойманы с поличным, организовав заговор против меня.

— Но вы всего лишь исполняете обязанности Генерального секретаря ООН, — поправил Эрик.

— Что? — уставился на него Фестенбург.

— Предполагается, что ситуация временная, переходная. А с поличным меня не поймали — или не поймают. В газете упоминается только об аресте и обвинении, нет речи о процессе, о приговоре. Не исключено, что я невиновен. Может, меня подставили. Не могу исключить, что вы сами это сделали. Вспомните опять–таки последний год жизни Сталина и так называемый…

— Прошу без лекций в моей собственной области! Да, я знаю, о чем вы говорите, в курсе, как Сталин обманул умирающего Ленина. Я читал о заговоре врачей, порожденном Сталиным во время последнего приступа паранойи. Ладно, признаюсь. — Голос Фестенбурга звучал совершенно спокойно. — Гомеогазета, которую я вам только что показывал, — подделка.

Эрик улыбнулся.

— Да, я не исполняю обязанности секретаря ООН, — продолжал Фестенбург. — Но предоставляю вам самому догадываться о том, что и вправду случилось. Вы ничего уже не успеете сделать, через несколько минут вернетесь в свое время, ни черта не разведав о мире будущего. Если бы мы с вами договорились, то вы могли бы узнать обо всем.

Он исподлобья посмотрел на Эрика.

— Видимо, я дурак, — сказал тот.

— Более того, полный извращенец. Вы имели возможность вернуться с невероятным оружием — естественно, в переносном смысле, — с помощью которого могли бы спасти себя, жену, Молинари. А теперь будете вариться в собственном соку целый год, если, конечно, столько проживете. Посмотрим.

Впервые за все время Эрика охватили сомнения. Не совершил ли он ошибку? В конце концов, доктор ведь даже не стал слушать, что ему предлагалось сделать в соответствии с договором. Но противоядие уже было уничтожено. Слишком поздно. Говорить больше не о чем.

Эрик встал и бросил быстрый взгляд на город за окном.

Шайенн лежал в руинах.

Глядя на него, он почувствовал, как начала таять реальность, окружающая его. Мир уплывал прочь, а Свитсент судорожно цеплялся за него, пытался удержать.

— Удачи, доктор, — глухо бросил Фестенбург и через мгновение тоже превратился в сгусток тумана, который закружился вокруг Эрика, слился с исчезающими остатками стола, стен, предметов, еще секунду назад казавшихся вполне материальными.

Врач пошатнулся, попытался удержаться на ногах, но потерял равновесие и полетел в тошнотворную бездну. Потом он почувствовал, как голова раскалывается от боли, поднял взгляд и увидел вокруг себя столики и людей в кафе Белого дома.

Его окружала группа зевак. Вид у них был озабоченный, но неуверенный. Они предпочитали к нему не прикасаться, оставаться зрителями.

— Спасибо за помощь, — прохрипел он и с трудом поднялся.

Люди смущенно разошлись к своим столикам, оставив его одного. Хотя нет — с Кэти.

— Ты отсутствовал минуты три, — заявила она.

Доктор молчал, не желая с ней разговаривать и вообще иметь хоть что–либо общее. Его тошнило, ноги дрожали, голова словно разваливалась на куски.

«Видимо, так себя чувствуют люди, отравившиеся окисью углерода», — подумал он.

Про это писали в старых учебниках. Свитсент испытывал такое ощущение, будто вдохнул саму смерть.

— Я могу чем–то тебе помочь? — спросила Кэти. — Помню, каково мне было в первый раз.

— Сейчас я отведу тебя в лазарет, — ответил Эрик и схватил жену за руку.

Ее сумочка ударилась о его бок.

— Свои запасы ты наверняка держишь именно тут, — сказал он и вырвал сумочку у Кэти.

Через мгновение доктор держал в руке две продолговатые капсулы. Он сунул их в карман и вернул сумочку.

— Спасибо, — язвительно бросила она.

— Это тебе спасибо, дорогая. Как же мы друг друга любим на этом новом этапе нашей супружеской жизни.

Он повел ее к выходу из кафе. Она шла рядом, не сопротивляясь.

«Хорошо, что я не заключил никакой сделки с Фестенбургом, — подумал Эрик. — Но это еще не конец. Дон все равно будет пытаться добраться до меня. Однако я имею одно преимущество, о котором желтолицый составитель речей для Молинари пока что не знает».

После встречи в две тысячи пятьдесят шестом году Эрику стало ясно, что у Фестенбурга имеются политические амбиции, он каким–то образом попробует совершить государственный переворот и будет пытаться купить себе поддержку. Мундир Генерального секретаря ООН оказался фальшивым, но устремления Дона были самыми настоящими.

Хотя вполне возможно, что этот период карьеры Фестенбурга еще не начался.

В данный момент молодой способный юрист уже никак не мог застать Эрика Свитсента врасплох, поскольку год спустя, в будущем он выдал все свои намерения. Однако он не осознавал последствий своего поступка, да и не знал о нем, находясь в настоящем времени.

Это была серьезная политическая ошибка, которую уже не исправить. Особенно если учесть, что на сцене присутствовали и другие политические деятели. Некоторые из них обладали огромным могуществом.

Одним из них был Джино Молинари.

Эрик поместил жену в лазарет Белого дома и заказал разговор по видеофону с Джонасом Эккерманом из корпорации «Меха и красители».

— Значит, ты уже знаешь про Кэти, — сказал Джонас. Вид у него был не слишком довольный.

— Не буду спрашивать, зачем ты это сделал, — ответил Свитсент. — Я звоню, чтобы…

— Что я сделал? — По лицу Джонаса пробежала судорога. — Она сказала тебе, будто я дал ей этот наркотик, да? Это неправда, Эрик. Зачем мне такое? Сам подумай.

— Не будем сейчас об этом. — Доктор торопился. — Во–первых, меня интересует, знает ли что–нибудь Вирджил про йот–йот–сто восемьдесят.

— Да, но не больше меня. У него не…

— Я хотел бы поговорить с боссом.

Джонас неохотно переключил разговор на кабинет двоюродного деда.

Через секунду на экране появилось лицо старика, который простодушно улыбнулся, увидев, кто ему звонит.

— Эрик! Я читал в газете!.. Ты уже однажды спас ему жизнь. Я знал, что ты справишься. Ну а если будешь так делать каждый день!.. — Вирджил радостно захихикал.

— Кэти подсела на йот–йот–сто восемьдесят. Мне нужна помощь. Я должен ее вылечить.

Лицо Эккермана посерьезнело.

— Это ужасно! Но что я могу сделать, Эрик? Конечно, мне очень хотелось бы помочь. Мы тут все просто обожаем Кэти. Ты врач, должен что–то сам придумать.

Он пытался бормотать что–то еще, но Свитсент перебил его:

— Скажите мне, с кем связаться в филиале, который производит йот–йот–сто восемьдесят.

— Ах да, верно. «Хэзелтайн» в Детройте. Подумаем, к кому лучше всего обратиться. Может, к самому Берту Хэзелтайну? Одну минуту. Ко мне пришел Джонас и что–то говорит.

На экране видеофона появилось лицо внучатого племянника.

— Я пытался тебе это сказать, Эрик. Как только мне стало известно о состоянии Кэти, я сразу же связался с «Хэзелтайном». Они уже кого–то послали. Этот человек на пути в Шайенн. Я сообразил, что Кэти после своего исчезновения появится именно там. Держи меня и Вирджила в курсе, сообщай, как у нее дела. Удачи.

Джонас исчез с экрана, явно довольный тем, что внес свой вклад.

Эрик поблагодарил Вирджила и разъединился. Он встал и сразу же направился в приемную Белого дома, чтобы проверить, не появился ли уже там представитель «Хэзелтайна».

— Да, доктор Свитсент, — сообщила секретарша, сверяясь с книгой. — Только что приехали двое. Мы искали вас в коридорах и кафе. — Она прочитала фамилии. — Некто мистер Берт Хэзелтайн и женщина, мисс Бахис. Мне трудно прочитать ее почерк, но, кажется, именно такая у нее фамилия. Мы направили их к вам в квартиру.

Эрик добрался до места и обнаружил, что дверь открыта настежь, а в небольшой гостиной сидят двое — мужчина среднего возраста в элегантном длинном плаще и блондинка лет сорока в очках, с жесткими чертами лица, выдававшими профессионала.

— Мистер Хэзелтайн? — сказал Эрик.

Гости встали.

— Добрый день, доктор Свитсент. — Берт Хэзелтайн пожал ему руку. — Это Хильда Бахис из Бюро по контролю за наркотиками ООН. Нужно было сообщить им о состоянии вашей жены, доктор. Так требует закон. Однако…

— Мы вовсе не собираемся арестовывать или наказывать Кэти, — деловито заявила мисс Бахис. — Мы хотим лишь ей помочь, как и вы, уже собирались ее навестить, но решили сперва поговорить с вами, а потом идти в лазарет.

— Сколько наркотика при себе у вашей жены? — спокойно спросил Хэзелтайн.

— У нее ничего нет, — ответил Эрик.

— В таком случае позвольте мне объяснить разницу между привыканием и зависимостью. В последнем случае…

— Я врач, — перебил его Свитсент. — Незачем объяснять мне основы.

Он сел, все еще ощущая последствия действия отравы. Голова продолжала болеть, в груди покалывало.

— Значит, вы знаете, что наркотик включился в метаболизм ее печени и теперь является необходимым. Если ваша жена откажется от наркотика, то она умрет в течение… — Хэзелтайн замолчал. — Сколько Кэти уже приняла?

— Две или три капсулы.

— Без новой дозы она умрет, вероятно, в течение суток.

— А с наркотиком?

— Проживет около четырех месяцев. За это время, доктор, у нас, возможно, появится противоядие. Не думайте, будто мы не стараемся. Мы экспериментировали даже с пересадками, удаляли печень и заменяли ее.

— Значит, Кэти должна получить больше капсул, — сказал Эрик и подумал о себе. — Допустим, что она приняла наркотик только один раз. Тогда…

— Доктор! — прервал его Хэзелтайн. — Разве вы еще не поняли? Йот–йот–сто восемьдесят задумывался не как лекарство. Это оружие. Его целью должно было стать возникновение полной зависимости после одной дозы, обширные разрушения нервной системы и мозга. Он лишен вкуса и запаха. Невозможно определить, не добавили ли его, например, в еду или напиток. С самого начала нас беспокоила проблема случайного возникновения зависимости у жителей Земли. Мы ждали изобретения противоядия, чтобы лишь после этого использовать йот–йот–сто восемьдесят против врага. — Он посмотрел на Эрика. — Но зависимость у вашей жены возникла не случайно, доктор. Ее втянули преднамеренно. Мы знаем, откуда Кэти взяла наркотик.

Он посмотрел на мисс Бахис.

— Она не могла получить его в корпорации «Меха и красители», — сказала женщина. — Поскольку филиал «Хэзелтайн» не передавал его головной фирме даже в малейших количествах.

— Это все наши союзники, — сообщил Берт Хэзелтайн. — В мирном договоре содержится пункт, в соответствии с которым мы должны снабжать их образцами любого нового оружия, созданного на Земле. ООН заставила меня отправить транспорт с йот–йот–сто восемьдесят на Лилистар.

Щеки его обвисли, словно от давней обиды.

— Из соображений безопасности наркотик перевозили на Лилистар в пяти отдельных контейнерах на пяти разных кораблях, — снова заговорила мисс Бахис. — Четыре долетели до Лилистара. Пятый уничтожили риги с помощью автоматической мины. С тех пор наша разведка, работающая в империи, регулярно доносит о том, что лилистарские агенты привезли наркотик обратно на Землю, чтобы использовать его против наших людей.

Эрик кивнул.

— Ладно, я понял. Она достала его не в корпорации.

Но какое это имело значение?

— Выходит, что с ней контактировали шпионы Лилистара, поэтому она не может больше находиться в Шайенне, — продолжала мисс Бахис. — Мы уже договорились с охраной. Ее перевезут либо в Тихуану, либо в Сан–Диего. Другого выхода нет. Естественно, Кэти этого не подтвердила, но йот–йот–сто восемьдесят она получает за работу на лилистарцев. Наверняка именно из–за этого жена к вам и приехала.

— Но если вы лишите ее наркотика… — начал Эрик.

— У нас вовсе нет таких намерений, — возразил Хэзелтайн. — Даже напротив! Самый надежный метод сделать ее независимой от лилистарских шпионов состоит в том, чтобы снабжать ее из наших резервов. Именно так мы поступаем в подобных случаях. Ваша жена не первая, доктор. Мы уже с этим сталкивались и, можете мне поверить, знаем, что делать, естественно, в рамках наших ограниченных возможностей. Во–первых, Кэти требуется наркотик, чтобы жить. Уже хотя бы по этой причине ей необходимо его давать. Но есть еще одно, о чем вам следует знать. Тот транспорт, который полетел на Лилистар, но подорвался на мине… Нам уже известно, что риги сумели перехватить часть груза этого корабля. Они получили небольшую, но вполне достаточную дозу йот–йот–сто восемьдесят. — Он немного помолчал. — Противник тоже работает над противоядием.

Наступила тишина.

— Мы пока не нашли лекарства, — после некоторой паузы продолжил Хэзелтайн. — Лилистарцы, естественно, даже не пытаются его создать, несмотря на то что вашу жену они наверняка убеждали в другом. Союзники просто производят наркотик, который, несомненно, используют как против врага, так и против нас. Такова правда. Но вполне возможно, что у ригов уже есть противоядие. Было бы нечестно и аморально, если бы я вам об этом не сказал. Я не предлагаю вам перебегать на сторону врага, вообще ничего не подсказываю. Я просто честен с вами. Либо через четыре месяца мы что–то найдем, либо нет. Я не умею предвидеть будущее.

— Наркотик позволяет некоторым людям переноситься в будущее, — сказал Эрик.

Хэзелтайн и мисс Бахис переглянулись.

— Это правда, — кивнул Берт. — Как вы наверняка знаете, это государственная тайна. Полагаю, об этом вы узнали от жены. Она действительно перемещается в будущее под воздействием наркотика? Такое случается относительно редко. Обычно люди оказываются в прошлом.

— Мы об этом разговаривали, — уклончиво ответил доктор.

— Подобное вполне возможно, по крайней мере теоретически, — сказал Хэзелтайн. — Перенестись в будущее, раздобыть лекарство, может, даже не его образец, а саму формулу, запомнить ее, вернуться в настоящее и передать химикам нашего филиала. И все. Выглядит совсем просто, верно? Последствия действия наркотика дают способ обрести противоядие, найти новое, неизвестное вещество, которое заняло бы в метаболизме печени место йот–йот–сто восемьдесят. Но во–первых, такого лекарства может вообще не существовать. В таком случае путешествие в будущее ничего не даст. В конце концов, у нас еще нет никакого надежного средства даже против зависимости от производных опиума. Героин до сих пор нелегален и опасен, как и сто лет назад. Но мне приходит в голову еще одно, на сей раз более серьезное возражение. Я курировал все этапы испытаний йот–йот–сто восемь — десят и, честно говоря, считаю, что время, в которое попадает принявший наркотик, является фикцией. Не думаю, что это настоящее прошлое или будущее.

— Тогда куда же попадают люди? — спросил Эрик.

— Мы с самого начала утверждали, что это наркотик–галлюциноген, и были в том искренне убеждены. Реальность видений — отнюдь не критерий. Большинство их производит впечатление реальных, независимо от того, наркотик ли это, психоз, повреждение мозга или электрические импульсы, поступающие непосредственно в определенные области мозга. Как вы наверняка знаете, доктор, человеку, испытывающему галлюцинации, не просто кажется, что он видит, скажем, апельсиновое дерево. Он на самом деле его видит! Для него это ощущение так же реально, как для нас — присутствие в этой гостиной. Никто из людей, принявших йот–йот–сто восемьдесят и отправившихся в прошлое, не вернулся с каким–либо предметом. Никто не исчезает или…

— Не согласна с вами, мистер Хэзелтайн, — прервала его мисс Бахис. — Я разговаривала со многими, страдающими зависимостью от йот–йот–сто восемьдесят. Все сообщали такие подробности из прошлого, о которых, на мой взгляд, они понятия бы не имели, если бы на самом деле там не побывали. У меня нет доказательств, но я в этом убеждена. Прошу прощения, если помешала.

— Скрытые воспоминания, — раздраженно бросил Хэзелтайн. — Или, прости господи, прежние жизни. Возможно, реинкарнация все–таки существует.

— Если бы йот–йот–сто восемьдесят вызывал настоящие перемещения во времени, то он не был бы слишком хорошим оружием против ригов, — заметил Эрик. — С его помощью они могли бы больше приобрести, чем потерять. Так что вам остается только верить, что это лишь галлюцинации, мистер Хэзелтайн. До тех пор, пока вы намерены продавать йот–йот–сто восемьдесят правительству.

— Аргумент, апеллирующий к чувствам, — возмутился Берт. — Ваши возражения основаны на моих мотивах, а не на доводах. Удивляюсь вам, доктор. — Вид у него был подавленный. — Хотя, возможно, вы и правы. Ибо откуда мне знать?.. Я никогда не принимал этот наркотик. Мы никому его не даем с тех пор, как обнаружили, что он вызывает сильную зависимость. Нам остаются только исследования на животных, первые несчастные, принявшие его добровольно, и несколько недавних случаев, вроде вашей жены, которых сделали наркоманами лилистарцы. Ну и…

Он поколебался, потом пожал плечами и продолжил:

— Ну и естественно, мы даем его ригам в лагерях для военнопленных. Без этого невозможно было бы выяснить, как он на них действует.

— И как они реагировали? — заинтересовался Эрик.

— Примерно так же, как и люди. Полная зависимость, распад нервной системы, столь мощные галлюцинации, что реальность стала им безразлична. Чего только не приходится делать во время войны, — вполголоса добавил он. — А столько было разговоров о нацистах.

— Мы должны выиграть войну, мистер Хэзелтайн, — сказала Хильда.

— Да, — уныло согласился тот. — Вы чертовски правы, мисс Бахис. Совершенно правы.

Он уставился невидящим взглядом в пол.

— Дайте доктору Свитсенту запас наркотика, — напомнила женщина.

Хэзелтайн кивнул и полез в карман пальто.

— Держите. — Он протянул Эрику плоскую металлическую коробочку. — Йот–йот–сто восемьдесят. По закону мы не можем дать его вашей жене, не имеем права снабжать им известных нам наркоманов. Так что возьмите — естественно, это формальность — и сделайте с ним то, что сочтете нужным. В любом случае запаса в этой коробке хватит вашей жене до конца жизни.

Он продолжал смотреть в пол, не глядя Эрику в глаза.

— Вы не слишком довольны этим изобретением вашей фирмы, — заметил доктор и взял у него коробку.

— Доволен? — переспросил Хэзелтайн. — Конечно! Сомневаетесь? По мне незаметно? Знаете, как ни странно, хуже всего было наблюдать за ригами в лагерях, после того как они приняли наркотик. Пленные просто увядали на глазах. У них даже и речи нет о ремиссии. После первого приема йот–йот–сто восемьдесят они живут только им, и ничем иным. Галлюцинации их так… как бы это сказать? Увлекают?.. Нет, не то. Поглощают? Не знаю, но эти риги ведут себя так, словно попали в рай, который с клинической и физиологической точки зрения на самом деле является коварным адом.

— Жизнь коротка, — заметил Эрик.

— К тому же примитивна и отвратительна, — добавил Хэзелтайн, словно цитируя некий неизвестный источник. — Я не умею быть фаталистом, доктор. Возможно, вам везет, или вы просто умны. Одно из двух.

— Вы не правы, — возразил Свитсент. — Ничего подобного. В депрессии уж точно нет ничего хорошего, а фатализм — не талант, но затяжная болезнь. Через какое время после прекращения действия йот–йот–сто восемьдесят появляются признаки абстиненции? Иначе говоря, когда…

— Между приемом доз может проходить от двенадцати до двадцати четырех часов, — сказала мисс Бахис. — Потом дает о себе знать физиология, то есть отказ метаболизма печени. Это, скажем так, неприятно.

— Да уж, — хрипло подтвердил Хэзелтайн. — Боже мой, будем реалистами. Это просто невыносимо. Настоящая агония. Наркоман об этом знает. Он это чувствует, хотя не обязательно может точно определить. В конце концов, многие ли из нас пережили собственную агонию?

— Джино Молинари пережил, — сказал Эрик. — Но он единственный в своем роде.

Он убрал коробку с йот–йот–180 в карман пиджака и подумал: «Значит, мне еще осталось самое большее сутки до того момента, когда придется принять вторую дозу. Но это может случиться уже сегодня вечером. Значит, у ригов уже может быть противоядие. Перешел бы я на их сторону, чтобы спасти свою жизнь? Жизнь Кэти? Интересно. — Доктор на самом деле этого не знал. — Возможно, я пойму это, когда начнется приступ. Если не тогда, то после появления первых признаков разрушения нервной системы».

Он до сих пор был ошеломлен тем фактом, что жена просто так, недолго думая, сделала его наркоманом.

«Насколько же сильно ей надо было ненавидеть меня, чтобы столь презирать ценность жизни? Но разве я не ощущал того же самого?»

Свитсент вспомнил свой первый разговор с Джино Молинари, когда проявились его настоящие чувства. Тогда он вынужден был их признать. В конечном счете Эрик чувствовал себя точно так же, как и Кэти. Вот одно из следствий войны. Выживание индивидуума стало чем–то не важным.

Можно свалить вину на войну. Так было бы легче.

Но он знал, что ошибается.

11

По дороге в лазарет, куда он пошел, чтобы отдать Кэти наркотики, Эрик, к своему удивлению, наткнулся на сгорбленную, изможденную фигуру Джино Молинари. Генеральный секретарь ООН сидел в инвалидной коляске. Его колени прикрывал толстый шерстяной плед, а глаза двигались, словно два отдельных живых существа. Они заставили доктора замереть на месте.

— Ваша квартира прослушивается, — сообщил Молинари. — Запись разговора с Хэзелтайном и Бахис была доставлена мне.

— Так быстро? — пробормотал Эрик.

Слава богу, он ни словом не заикнулся о том, что сам подсел на наркотик.

— Забирайте ее отсюда, — простонал Молинари. — Это лилистарская шпионка. Она сделает все, что ей прикажут. Я знаю. Такое уже случалось. — Генсек весь трясся. — Впрочем, на самом деле ее здесь уже нет. Служба безопасности вывела вашу жену во двор, к вертолету. Сам не знаю, с чего я так волнуюсь. Ведь ясно, что ситуация под контролем.

— Раз у вас есть запись разговора, то вы знаете, что мисс Бахис уже подготовила для Кэти…

— Знаю! Все нормально. — Молинари с трудом ловил ртом воздух, его лицо покрывали красные пятна, кожа собралась в глубокие складки. — Видите, как действует Лилистар? Эти негодяи используют против нас наш собственный наркотик да еще и радуются. Нужно подбросить его им в водопровод. Я позволил вам сюда приехать. Вы не помешали сделать то же самое своей жене. Ради того, чтобы добыть эту дрянь, она готова даже убить меня, если ее об этом попросят. Я знаю о фрогедадрине в буквальном смысле все. Именно я придумал ему название. От немецкого «фро», что означает «радость», и латинского «геда», то есть «удовольствие». «Дрин», естественно… — Он замолчал, его опухшие губы судорожно дрожали. — Я слишком болен, чтобы так волноваться. Мне надо выздоравливать после операции. Вы хотите меня вылечить или прикончить, доктор? А может, вы сами этого не знаете?

— Именно так. Не знаю, — ответил Эрик, окончательно сбитый с толку. Для него это было уже слишком.

— Вы плохо выглядите. Для вас это тяжело, несмотря на то, что из вашего личного дела и собственных слов следует, что вы ненавидите вашу жену — а она вас. Наверняка вы думаете, что если бы не ушли от нее, то она не стала бы наркоманкой. Послушайте, каждый должен жить своей жизнью. Ей придется взять на себя всю ответственность. Вы не заставляли ее так поступать, она сама приняла решение. Полегчало?

Моль всматривался в лицо Эрика в поисках какой–либо реакции.

— Ничего со мной не случится, — коротко ответил тот.

— Ну да, как же. Вы выглядите не лучше ее. Я спускался вниз, чтобы взглянуть на эту женщину. Просто не мог удержаться. Несчастная баба! Уже видны следы разрушений, которые вызывает этот наркотик. Ей не поможет даже замена печени и полное переливание крови. Вам ведь говорили, что это уже пытались делать.

— Вы разговаривали с Кэти?

— Я? С лилистарской шпионкой? — Молинари посмотрел на него.

Судя по выражению его больших темных глаз, он уже полностью владел собой.

— Вас взволновало то, что вы услышали? Теперь вы знаете, что она сделает все, лишь бы уничтожить вашу карьеру в Белом доме. Эрик, если бы я решил, что вы ввели себе эту дрянь, то не вышвырнул бы вас отсюда, а просто прикончил бы. Во время войны я убиваю людей. В этом заключается моя работа. Как мы оба знаем, поскольку вместе это обсуждали, в ближайшем будущем может наступить момент, когда вам придется… — Он поколебался. — Так, как мы говорили. Убить даже меня. Верно, доктор?

Эрик сменил тему:

— Я должен дать ей наркотик, прежде чем они улетят. Я могу идти, господин Генеральный секретарь?

— Нет, — ответил Молинари. — Не можете, поскольку я хочу еще кое о чем попросить. Вы знаете, что премьер Френекси до сих пор здесь? Он со своей командой находится в восточном крыле, отдельно от всех. — Джино протянул руку. — Дайте мне одну капсулу йот–йот–сто восемьдесят, доктор. А потом забудем о нашем разговоре.

«Знаю, что ты попытаешься сделать, — подумал Эрик. — Но у тебя нет никаких шансов. Сейчас не эпоха Возрождения».

— Я лично дам ему ее, — заявил Молинари. — Прослежу, чтобы отраву проглотил именно он, а не какой–нибудь придурок из его окружения.

— Нет, — ответил Эрик. — Ни за что.

— Почему? — Молинари наклонил голову.

— Потому что это самоубийство. Для всех жителей Земли.

— Знаете, как русские избавились от Берии? Он ходил в Кремль с пистолетом, что было запрещено законом, прятал оружие в портфеле, который у него украли. Лаврентия застрелили из его же собственного ствола. Вам кажется, что вопросы на самом верху должны решаться достаточно сложно? Обычные люди никогда не замечают простых решений, это основной недостаток масс… — Молинари замолчал и резко прижал руку к груди. — Сердце. Мне показалось, что оно перестало биться. Сейчас все в порядке, но я секунду ничего не чувствовал.

Он побледнел, голос его упал до шепота.

— Я отвезу вас к себе, — сказал Эрик.

Он встал позади коляски Молинари и начал ее толкать. Моль не возражал, лишь сидел, наклонившись, и массировал мясистую грудную клетку, ощупывая ее и неуверенно до нее дотрагиваясь, парализованный всепоглощающим страхом. Он забыл обо всем, замечал лишь больное, отказывающееся слушаться тело, ставшее всем его миром.

С помощью двух медсестер Эрику удалось снова уложить Молинари в постель.

— Послушайте, Свитсент, — прошептал Джино, откидываясь на подушку. — Наркотик я могу получить не только от вас. Если надавить на Хэзелтайна, то он мне его принесет.

Вирджил Эккерман — мой хороший друг. Старик проследит, чтобы Берт подчинился. Даже не пытайтесь указывать, что мне делать. Занимайтесь своей работой, а я буду исполнять свою. — Он закрыл глаза и застонал. — Господи, я только что почувствовал, как у меня лопается артерия возле сердца. Чувствую, что из нее вытекает кровь. Позовите Тигардена. — Генсек снова застонал и отвернулся к стене. — Что за день. Но я еще доберусь до этого Френекси.

Неожиданно он открыл глаза и сказал:

— Я знал, что это дурацкая идея. Но в последнее время мне приходят в голову именно такие, идиотские мысли. Впрочем, что еще я мог бы сделать? У вас есть какие–то другие предложения? — Моль немного подождал. — Нет. Проблема именно в отсутствии других решений. — Джино снова закрыл глаза. — Я ужасно себя чувствую. Думаю, на этот раз я по–настоящему умираю. Вам меня уже не спасти.

— Я позову доктора Тигардена, — сказал Эрик и направился к двери.

Молинари бросил ему вслед:

— Я знаю, что вы тоже под наркотиком, доктор. — Он слегка приподнялся. — Я почти всегда вижу, когда кто–то лжет, а ваша жена говорила правду. Я увидел вас и сразу все понял. Вы даже сами не знаете, насколько изменились.

Эрик чуть помолчал, потом спросил:

— Что вы станете делать?

— Посмотрим, доктор, — ответил Молинари и отвернулся к стене.

Эрик передал Кэти запас йот–йот–180 и сразу же сел на корабль–экспресс до Детройта.

Он приземлился через сорок пять минут и взял такси до корпорации «Хэзелтайн». Спешить его вынуждал не наркотик, а Джино Молинари. Доктор не мог ждать даже до вечера.

— Приехали, сэр, — вежливо произнесла автоматическая система такси, открывая дверцу. — Этот серый одноэтажный дом, окруженный живой изгородью из розовых цветов с зелеными газонами у основания, — корпорация «Хэзелтайн».

Эрик увидел постройку, газоны и вересковую изгородь. Для промышленного предприятия здание выглядело не слишком большим. Значит, именно здесь родился йот–йот–180.

— Жди здесь, — велел он такси. — Стакан воды найдется?

— Конечно.

Из отверстия, открывшегося перед Эриком, выдвинулся бумажный стаканчик с водой, слегка покачнулся и застыл неподвижно.

Свитсент не покидал такси. Он проглотил капсулу йот–йот–180, конфискованную у Кэти. Прошло несколько минут.

— Почему вы не выходите, сэр? — поинтересовалась машина. — Что–то не так?

Эрик ждал. Он почувствовал, что наркотик начинает действовать, расплатился, вышел и медленно направился по дорожке, усаженной секвойями, к зданию корпорации «Хэзелтайн».

Здание вспыхнуло, словно в него ударила молния. Небо накренилось. Доктор поднял голову и увидел, что чистый голубой небосклон пошел складками, словно изо всех сил пытаясь остаться на месте, а затем распался на куски. Он закрыл глаза, почувствовал, как кружится голова, и на ощупь двинулся дальше, шаг за шагом, наклонившись вперед.

Ощущение было весьма болезненным. В отличие от первого раза Эрик чувствовал, как перестраивается вокруг него структура реальности. Он заметил, что звука его шагов не слышно, сошел на газон, но глаз все еще не открывал.

«Галлюцинация другого мира, — подумал Свитсент. — Неужели Хэзелтайн прав? Возможно, как ни парадоксально, я смогу ответить на этот вопрос во время галлюцинации, если это она и есть».

Он сомневался в этом, считая, что Хэзелтайн ошибался.

Когда его плеча коснулась ветка вереска, доктор открыл глаза. Одной ногой он стоял на мягкой черной земле посреди цветочной клумбы, придавив помятую бегонию. За вересковой изгородью возвышался серый фасад корпорации «Хэзелтайн», такой же, как и до этого. Над ним виднелось прежнее бледно–голубое небо и те же неровные облака, движущиеся на север. Так что же изменилось?

Эрик вернулся на дорожку, обсаженную секвойями, решил войти внутрь и повернулся в сторону улицы. Такси исчезло. Детройт, здания и пандусы города казались более изысканными. Он вообще не знал этих мест.

Когда доктор поднялся на крыльцо, двери автоматически открылись перед ним, и он увидел опрятный кабинет с удобными кожаными креслами, журналами и пушистым ковром, рисунок которого постоянно менялся. За открытой дверью стояли бухгалтерские машины и компьютер. Откуда–то издали доносился шум работы.

Когда он уже собирался сесть, в кабинет вошел четверорукий риг с ничего не выражающим голубым хитиновым лицом и зачаточными крыльями, прижатыми к продолговатому блестящему туловищу, похожему на снаряд. Он что–то приветственно свистнул — Эрик никогда прежде не слышал о подобном обычае — и вышел через другую дверь.

За ним появился еще один риг, энергично шевеливший двухсуставчатыми руками. Он подошел к доктору, остановился и протянул в его сторону небольшую коробочку в форме куба. На ее боку возникали и тотчас же исчезали английские слова. Эрик понял, что ему следует обратить на них внимание. Риг хотел с ним пообщаться.

«Добро пожаловать в корпорацию «Хэзелтайн»».

Он прочитал эти слова, но не знал, как на них реагировать. Перед ним была самка, секретарша. Как ей отвечать?

Рига ждала, издавая негромкое жужжание. Строение ее тела было столь замысловатым, что она не могла пребывать в полной неподвижности. Глаза, состоящие из многочисленных фасеток, то уменьшались, то увеличивались, сперва частично погружаясь в глубь черепа, а затем выскакивая наружу, словно пробки. Внешне казалось, будто рига слепа, но Эрик знал, что эти органы зрения ложные. Настоящие, более сложные, размещались на локтях верхних рук.

— Могу я поговорить с кем–то из ваших химиков? — спросил он и подумал: «Итак, мы проиграли войну. Вот с этими. Земля теперь под их оккупацией. Промышленными предприятиями руководят такие вот твари. Но люди до сих пор существуют, поскольку эту ригу вовсе не сбивает с толку мой вид, — тут же понял Свитсент. — Она восприняла мое появление как нечто само собой разумеющееся. Значит, мы, скорее всего, не рабы».

«По какому вопросу?»

Поколебавшись, он ответил:

— По поводу одного наркотика, который производился здесь в прошлом. Он назывался фрогедадрин или йот–йот–сто восемьдесят. Так именовался один и тот же продукт.

«Одну минуту».

Рига маленькими шажками удалилась в сторону внутренних дверей, после чего исчезла за ними. Эрик стоял и ждал. Он думал, что если это галлюцинация, то она явно не соответствует его желаниям.

Появился риг побольше, самец. Суставы его двигались с трудом, и Эрик понял, что он стар. Жизнь ригов насчитывала месяцы, а не годы. Этому оставалось уже немного.

Старый риг спросил с помощью переводчика:

«Что вы хотите знать о йот–йот–180? Пожалуйста, говорите кратко».

Эрик наклонился и взял журнал со столика, стоявшего рядом. Он был не на английском языке. На обложке виднелись два рига и какие–то надписи, сделанные на их неразборчивой письменности, напоминающей кривые картинки.

Доктор удивленно уставился на журнал. Перед ним был номер «Лайфа». Отчего–то это потрясло его больше, чем вид самого врага.

«Слушаю».

Старый риг нетерпеливо заскрежетал.

— Я хотел бы купить противоядие от наркотика йот–йот–сто восемьдесят, — сказал доктор. — Чтобы излечиться от зависимости.

«Для этого я тебе не нужен. Такой вопрос могла решить и секретарша».

Риг повернулся и неуклюже ушел. Эрик остался один.

Вернулась секретарша с небольшим мешочком из коричневой бумаги и протянула его Свитсенту. При этом она воспользовалась не суставчатой рукой, а челюстями. Эрик взял мешочек, открыл и заглянул внутрь. Бутылочка с таблетками. Все, больше ему ничего не требовалось.

«Четыре тридцать пять, сэр».

Секретарша смотрела, как посетитель достает бумажник и протягивает ей пятидолларовую банкноту.

«Прошу прощения, но это банкнота времен войны, вышедшая из обращения».

— Ты не можешь ее взять? — спросил Эрик.

«Правила запрещают нам делать это».

— Понятно, — глухо проговорил он, думая, как поступить.

Доктор мог бы проглотить содержимое бутылочки, и рига не успела бы его остановить. Но тогда Свитсента, вероятно, арестовали бы, а дальнейшее развитие событий он легко себе представлял. Полицейские проверили бы его документы и выяснили бы, что Эрик явился из прошлого. Они прекрасно понимали бы, что он может забрать с собой в прошлое сведения, которые способны повлиять на исход войны, видимо завершившейся для них успешно. Этого они допустить не могли, и им пришлось бы его убить, даже если две расы живут сейчас в согласии.

— Часы, — сказал он, снимая их с запястья и протягивая риге. — Семнадцать камней, батарея с гарантией на семьдесят лет.

В порыве вдохновения доктор добавил:

— Это антиквариат, отлично сохранившийся с довоенных времен.

«Одну минуту, сэр».

Секретарша взяла часы и на длинных гибких ногах направилась в глубь кабинета, где начала совещаться с кем–то невидимым. Эрик ждал, даже не пытаясь проглотить таблетки. Он чувствовал себя так, словно его окутывала какая–то плотная пленка, не дававшая ни пошевелиться, ни бежать. Доктору казалось, будто он завис на полпути между реальностями.

Из глубины кабинета кто–то вышел.

Эрик поднял взгляд.

Человек. Молодой парень с короткими волосами, в запятнанном и помятом рабочем халате.

— В чем дело, приятель? — спросил он.

За ним шла секретарша, треща суставами.

— Прошу прощения за беспокойство, — сказал Эрик. — Мы можем поговорить наедине?

Парень пожал плечами.

— Само собой.

Он провел Эрика в помещение, похожее на склад, закрыл дверь, спокойно повернулся к нему и сказал:

— Эти часы стоят триста долларов. Она не знает, что с ними делать. Мозг у нее всего лишь шестисотого типа. Знаешь, как бывает с этим классом Д.

Он закурил и протянул Эрику пачку «Кэмела».

— Я путешествую во времени, — сообщил доктор, беря сигарету.

— Да, конечно. — Парень рассмеялся и протянул зажигалку.

— Не слышал про йот–йот–сто восемьдесят? Его делали именно здесь.

Тот немного подумал и ответил:

— Но эту гадость давно уже перестали производить, поскольку она была ядовита и вызывала сильную зависимость. Собственно, после войны ее больше не выпускают.

— Они победили?

— Кто?

— Риги, — пояснил Эрик.

— Риги — это мы, — сказал парень. — Не они. Они — Лилистар. Если ты путешествуешь во времени, то должен знать об этом даже лучше меня.

— Но мирный договор…

— Не было никакого мирного договора. Слушай, старик, я в колледже изучал курс мировой истории, собирался стать учителем. Я знаю все о последней войне, это была моя специальность. Джино Молинари, который был Генеральным секретарем ООН, когда начались военные действия, подписал с ригами протокол насчет эры всеобщего взаимопонимания. Потом риги начали сражаться с лилистарцами. Молинари, в соответствии с договором, встал на сторону ригов, и мы победили. — Парень улыбнулся. — А та наркота, на которую ты подсел, как сам говоришь, — это оружие, которое «Хэзелтайн» разработал в две тысячи пятьдесят пятом году, во время войны с Лилистаром. Ничего путного из этого не вышло, потому что лилистарцы оказались куда более продвинуты в фармакологии, чем мы, и быстро создали противоядие, которое ты как раз пытаешься купить. Господи, да они просто вынуждены были его создать. Ведь мы подбросили им эту дрянь в питьевую воду по идее самого Моля. Такое прозвище было у Генерального секретаря, — пояснил он.

— Ладно, — сказал Эрик. — Хватит об этом. Я хочу купить противоядие, вернее, обменять его на часы. Этой дозы достаточно? — Он полез в коричневый мешочек, который все время держал в руках, и достал бутылочку. — Принеси немного воды, дай мне проглотить пару таблеток и выпусти меня отсюда. Я не знаю, как долго тут пробуду и когда вернусь в свое время. Ты не против?

Он с трудом владел собственным голосом и весь дрожал, хотя сам не знал отчего — от злости, страха или растерянности.

— Спокойно. — Парень, держа сигарету в зубах, отошел в сторону, видимо, в поисках воды. — Кола подойдет?

— Да, — ответил Эрик.

Парень вернулся с бутылкой кока–колы. Свитсент с трудом проглотил несколько таблеток.

В дверях появилась секретарша.

«С ним все в порядке?»

— Да, — ответил парень, пока Эрик глотал последнюю таблетку.

«Возьмешь часы?»

Парень взял их у нее.

— Само собой разумеется, это собственность фирмы, — сказал он и направился к выходу.

— Кто был секретарем ООН в конце войны? Дональд Фестенбург? — крикнул ему вслед Эрик.

— Нет, — последовал ответ.

«Кроме лекарства ему следует дать некоторую сумму наличными».

Рига протянула парню мерцающую коробочку, на которой были написаны эти слова.

Тот остановился, нахмурился и пожал плечами.

— Сто баксов, — бросил он Эрику. — Хочешь бери, хочешь нет, мне все равно.

— Беру, — ответил Свитсент и пошел следом за парнем в кабинет.

Когда тот отдал ему деньги — странные незнакомые банкноты, ничего Эрику не напоминавшие, — ему пришел в голову еще один вопрос.

— Чем закончилось правление Джино Молинари?

Парень поднял взгляд.

— Его убили.

— Застрелили?

— Да, старомодными свинцовыми пулями. Какой–то фанатик. Из–за мягкой иммиграционной политики Моля, который разрешал ригам селиться на Земле. Возникла расистская группировка, опасавшаяся кровосмешения, как будто люди и риги могли иметь друг с другом потомство.

Парень рассмеялся.

«Неужели это тот самый мир, откуда Молинари взял изрешеченный пулями труп, который мне показывал Фестенбург? Я сам видел мертвого Джино, изуродованного и забрызганного кровью, лежащего в резервуаре, заполненном гелием».

Сзади послышался сухой деловитый голос:

— Доктор Свитсент, вы не хотите взять противоядие от йот–йот–сто восемьдесят для жены?

Это произнес некий организм, полностью лишенный глаз. Эрик увидел его и представил себе фрукты, на которые натыкался в детстве, — перезрелые груши, лежащие в густой траве, покрытые шевелящимся слоем желтых червей, испускающие сладковатый запах гнили. Существо имело почти шарообразную форму, однако со всех сторон его сжимало некое подобие упряжи, без которой оно, вероятно, не могло функционировать в земной среде. Эрика удивляло только одно — зачем инопланетянину это было нужно.

— Он и вправду путешествует во времени? — спросил тот самый парень, стоявший у кассы, внезапно поднял голову и посмотрел на Эрика.

Шарообразное существо, зажатое в пластиковых ремнях, механическим голосом ответило:

— Да, мистер Таубман.

Оно переместилось в воздухе ближе к Эрику и остановилось на высоте около фута над землей, издавая неясное шипение, словно втягивая жидкость через искусственные трубки.

— Этот фрукт родом с Бетельгейзе, — сказал Свитсенту Таубман, показывая на шар. — Его зовут Вилли К. Это один из наших лучших химиков. — Парень запер кассу. — Он телепат, как и все тамошние жители. Они любят копаться в мозгах людей и ригов, но совершенно безвредны. Мы их любим.

Он подошел к Вилли К, наклонился и спросил:

— Слушай, раз он путешествует во времени, то, наверное, мы не можем так просто его отсюда выпустить? Вдруг он опасен или может нам для чего–нибудь пригодиться? Не вызвать ли полицию? Я думал, он псих или издевается.

Вилли К подплыл к Эрику, потом снова отодвинулся.

— Его невозможно задержать, мистер Таубман. Когда наркотик перестанет действовать, он вернется в свое время. Тем не менее я хотел бы воспользоваться случаем и задать несколько вопросов, пока наш гость здесь. Если, конечно, вы согласны, — обратился он к Эрику.

— Не знаю, — пробормотал тот, потирая лоб.

Чего–чего, а уж вопроса Вилли К насчет Кэти он точно не ожидал. Свитсент уже окончательно запутался, ему хотелось как можно быстрее отсюда убраться.

— Понимаю вас и сочувствую, — сказал Вилли К. — В любом случае, официально задавать вам вопросы не имело бы никакого смысла. Я и так читаю в ваших мыслях все, что мне захочется. Надеюсь, что, формулируя свои вопросы, я одновременно смогу развеять некоторые ваши сомнения, например касающиеся жены. Вас раздирают противоречивые чувства по отношению к ней. Прежде всего это страх, затем ненависть и, наконец, немало чистой незамутненной любви.

— Господи, любят же эти бетели играть в психологов, — заметил Таубман. — Наверняка такова врожденная склонность телепатов. Не думаю, что они могут что–то с этим поделать.

Он крутился неподалеку, явно заинтересованный тем, что говорил Вилли К.

— А я могу взять с собой противоядие для Кэти?

— Нет, но вы можете запомнить формулу, благодаря чему в вашем времени «Хэзелтайн» сможет его воспроизвести. Хотя не думаю, что вам этого хочется. Я вовсе не намерен вас уговаривать и не могу заставить.

— То есть его жена подсела на йот–йот–сто восемьдесят, а он не собирается ей помогать? — спросил Таубман.

— Ты не женат, — заметил Вилли К. — В супружестве может родиться величайшая ненависть, на какую только способны люди. Возможно, из–за постоянной близости или же потому, что когда–то между ними была любовь. Близость остается, несмотря на то что любовь исчезла без следа. Появляется жажда власти, борьба за доминирование. Собственно, это жена подсадила его на наркотик, так что чувства нашего гостя вполне понятны.

— Надеюсь, что никогда ни во что подобное не ввяжусь, — заявил Таубман. — Как можно ненавидеть того, кого когда–то любил?

Рига уже какое–то время назад подошла к ним, слушала их разговор и считывала перевод с поверхности устройства.

Теперь и она вставила свое слово:

«Любовь и ненависть связаны друг с другом куда теснее, чем думают земляне».

— Есть еще сигарета? — спросил Эрик Таубмана.

— Конечно. — Парень протянул ему пачку.

— Самое интересное во всем этом то, что доктор Эрик Свитсент родом из вселенной, в которой пакт заключили Земля и Лилистар, — продолжал Вилли К. — В данный момент, то есть в их две тысячи пятьдесят пятом году, идет война, которую они постепенно, но определенно проигрывают. Это явно не наше прошлое, но совершенно другое, альтернативное. Кроме того, я вижу в его мозгу крайне интересную мысль о том, что тогдашний руководитель Земли Джино Молинари уже открыл ряд параллельных миров и пользуется ими для собственных политических целей.

Вилли К помолчал и продолжил:

— Нет, доктор Свитсент, после того как я извлек из вашей памяти образ трупа Молинари, могу с уверенностью утверждать, что он не из нашего мира. Генеральный секретарь действительно погиб вследствие покушения. При этом я помню фотографии его тела и замечаю одну маленькую, но существенную разницу. В нашем мире секретарю несколько раз выстрелили в лицо, так что черты его стали неузнаваемы. Труп, который вы видели, не настолько изуродован, вследствие чего я могу предположить, что он происходит из еще одного мира, подобного нашему, но не идентичного.

— Видимо, именно поэтому здесь появлялось так мало путешественников во времени, — вставил Таубман. — Они разбросаны по разным возможным будущим.

— Что касается энергичного Молинари, то я предполагаю, что это еще одна альтернативная конфигурация, — задумчиво продолжал Вилли К. — Как вы понимаете, доктор, это означает, что ваш секретарь сам принимал йот–йот–сто восемьдесят. Угроза вас убить, если вы подсядете на наркотик, — лишь проявление жестокого лицемерия. Но по некоторым признакам, содержащимся в ваших мыслях, я могу заключить, что Молинари также обладает противоядием, разработанным лилистарцами, которое вы только что приняли. Поэтому он ничего не боится и может свободно путешествовать по мирам.

Эрик понял, что Моль мог в любой момент дать лекарство ему и Кэти.

Ему трудно было примириться с тем, что он услышал сейчас о Джино Молинари. Генсек казался ему более человечным.

«Он просто играл с нами, — подумал Эрик. — Жестокое лицемерие, как говорит Вилли К».

— Погодите, — предупредил его тот. — Мы не знаем, что он собирался сделать. Джино только что узнал о вашей зависимости от наркотика. Именно в этот момент он, как обычно, страдал очередным приступом своих хронических болезней. Возможно, Молинари и дал бы вам лекарство позже, пока это еще имело какое–то значение.

«Можно узнать, о чем вы говорите?»

Секретарша, как и Таубман, потеряла нить разговора.

— Не стоит ли вам начать трудоемкий процесс запоминания формулы? — спросил Вилли К. — Это займет все время, которое у вас еще осталось.

— Ладно, — ответил Эрик и сосредоточился, готовясь слушать.

«Минуту».

Вилли К замолчал и повернулся к секретарше.

«Доктор выяснил нечто намного более важное, чем любые химические формулы».

— То есть? — спросил ее Эрик.

«В вашем мире мы враги, но здесь живем вместе. Вы видите это и уже поняли, что в войне с нами нет необходимости. Еще важнее то, что это также знает и ваш руководитель».

В самом деле. Нет ничего удивительного, что Молинари война была не по душе. Он не просто подозревал, что ввязался не в тот конфликт не с тем врагом. Джино сам стал свидетелем этого факта, возможно, не один раз, и все благодаря йот–йот–180.

Но это не все. Было еще кое–что, столь зловещее, что Эрик даже сам удивился, каким чудом эта мысль пробилась из глубин его подсознания вопреки всем барьерам. Йот–йот–180 попал на Лилистар, причем в больших количествах. Там наверняка с ним экспериментировали. Значит, лилистарцам также были знакомы альтернативные возможности. Они знали, что Земле повезло бы больше, если бы она пошла на союз с ригами, убедились в этом воочию.

Лилистар проигрывал в обоих сценариях развития событий — с Землей и без таковой на его стороне. Или…

Была ли третья возможность, в которой Лилистар и риги сражались с Землей?

— Союз между Лилистаром и ригами маловероятен, — сказал Вилли К. — Слишком давно они враждовали. Мне кажется, что равновесие держится исключительно на вашей планете, на которой мы сейчас находимся. Так или иначе, Лилистар обязательно будет побежден ригами.

— Но это означает, что лилистарцам нечего терять, раз они знают, что проиграют, — заметил Эрик.

Он легко мог представить себе реакцию Френекси на подобные известия. Нигилизм и разрушительная жестокость лилистарцев стали бы просто непостижимы.

— Да, это так, — согласился Вилли К. — Молинари не совершает поспешных шагов, и правильно делает. Возможно, теперь вы поймете, в чем причина стольких его болезней, ради чего он вынужден доходить до крайности, прикасаться к самой смерти, чтобы служить своему народу. Почему Джино сто раз подумал бы, прежде чем дать вам противоядие от йот–йот–сто восемьдесят. Если бы агенты Лилистара, в число которых, возможно, входит и ваша жена, узнали, что оно у него есть, то они могли бы… — Вилли К замолчал. — Как вы сами можете заметить, трудно предвидеть поведение психопатов. Одно можно сказать точно. Они не стали бы игнорировать подобное.

— Лилистарцы нашли бы способ лишить его противоядия, — сказал Эрик.

— Не в том дело. Они пытались бы его наказать. Френекси знал бы, что Молинари обладает слишком большой властью. Он имеет возможность свободно принимать йот–йот–сто восемьдесят, без опасений приобрести зависимость или разрушить нервную систему, и никак ему не подчиняется. Именно потому Молинари может противостоять премьеру. Он вовсе не столь уж беспомощен.

— Это уже выше моего понимания, — пожаловался Таубман. — Прошу прощения.

Он вышел, а секретарша осталась.

«Убедите Генерального секретаря связаться с властями ригов. Я уверена, мы поможем защитить Землю от мести Лилистара».

«Достаточно смелое заявление, — подумал Эрик. — Риги, возможно, и хотят помочь, но лилистарцы уже заняли стратегические позиции на Земле. Если бы они узнали, что земляне ведут переговоры с ригами, то тут же атаковали бы в соответствии с ранее заготовленным планом. На захват планеты им хватило бы одной ночи.

Какое–то время еще могло бы существовать небольшое земное государство в окрестностях Шайенна, день и ночь находящееся под обстрелом и бомбардировками лилистарцев. Но и оно тоже рано или поздно капитулировало бы. Щит из рексероида, получаемого на Юпитере, не мог бы вечно его защищать, и Молинари об этом знает. Земля стала бы покоренным государством, поставляющим Лилистару сырье и рабов. Война продолжалась бы.

Ирония заключается в том, что Земля, ставшая планетой рабов, принимала бы в войне куда большее участие, чем сейчас, будучи якобы независимой. Никто не знает этого лучше, чем Моль. Отсюда и вся его внешняя политика. Это объясняет все действия Генсека».

— Кстати, — сказал Вилли К, в голосе которого послышались веселые нотки. — Ваш бывший работодатель Вирджил Эккерман все еще жив и руководит корпорацией «Меха и красители». Ему двести тридцать лет. По первому его зову придут двадцать специалистов по пересадкам. Я где–то читал, что он использовал четыре комплекта почек, пять печеней, поджелудочных желез и неизвестное количество сердец.

— Мне плохо, — пробормотал Эрик и пошатнулся.

— Заканчивается действие наркотика. — Вилли К перелетел ближе к стулу. — Мисс Сииг, помогите ему!

— Со мной все в порядке, — хрипло проговорил Свитсент.

У него болела голова, приступы тошноты не давали устоять на ногах. Все линии и поверхности вокруг словно искривились. Стул, на котором он сидел, утратил материальность, и Эрик неожиданно упал на бок.

— Переход происходит тяжело, — сказал Вилли К. — Похоже, мы ничем не можем ему помочь, мисс Сииг. Пожелайте своему Генеральному секретарю удачи, доктор. Я ценю его службу вашему народу. Возможно, даже напишу письмо в «Нью–Йорк таймс», где поделюсь своими знаниями.

Разноцветный поток окружил Эрика, словно светящийся ветер.

«Это ветер жизни, — подумал врач. — Он обдувает меня, несет куда хочет, не обращая внимания на мои ничтожные желания».

Вскоре ветер почернел. Он нес уже не жизнь, но густой дым смерти.

Эрик увидел пародию на свою поврежденную нервную систему, простиравшуюся вокруг него. Множество линий–нервов стали ярко–красными в тех местах, где через них прошел наркотик, оставив свой мрачный след. Какая–то птица, стервятник бури, уселась Эрику на грудь и каркала в тишине, оставшейся после ветра, умчавшегося прочь. Гадина не улетала, Свитсент чувствовал, как ее вонючие когти погружаются в его легкие, в грудную клетку, затем в брюшную полость. Ничто в нем не осталось нетронутым, все было исковеркано. Даже противоядие не могло этому помешать. Ему казалось, что первозданная чистота тела не вернется до конца жизни.

Такую цену вынудили его заплатить силы, правящие миром.

Эрик сумел присесть на корточки и обнаружил, что находится в пустой приемной. Никто его не видел, он мог спокойно встать и уйти.

Доктор оперся на хромированное кресло, обитое кожей, и поднялся на ноги.

На столике поблизости лежали журналы на английском языке, с обложек которых улыбались земляне, а не риги.

— Могу ли я вам чем–то помочь? — послышался мужской, слегка шепелявый голос.

Перед ним стоял сотрудник «Хэзелтайна» в модном цветастом костюме.

— Нет, — ответил Эрик.

Это было его собственное время. Он узнал реалии две тысячи пятьдесят пятого года.

— Но все равно спасибо.

Вскоре Свитсент с трудом шел по дорожке, усаженной секвойями, в сторону тротуара.

Ему требовалось такси, в которое он мог бы сесть и отдохнуть, возвращаясь назад в Шайенн. Доктор уже получил то, что хотел. Скорее всего, он избавился от зависимости, а если постарается, то сможет спасти и жену. К тому же Эрик познакомился с миром, на который не падала вездесущая тень Лилистара.

— Вас куда–нибудь отвезти, сэр? — К нему подъехало автоматическое такси.

— Да, — ответил он, направляясь к машине.

«Предположим, что все земляне приняли наркотик, — подумал он, садясь в такси. — Массовое бегство от нашей мрачной, постоянно ограниченной действительности. Допустим, что корпорация распорядилась произвести огромные количества йот–йот–180 и с помощью правительства распространила его среди всех людей. Было бы это этичным решением? Имеем мы право на подобное?

В любом случае, ничего бы из этого не вышло. Нас опередили бы лилистарцы».

— Куда летим, сэр? — спросило такси, и Свитсент решил проделать на нем весь путь.

— В Шайенн.

— Не могу, сэр. — Доктору показалось, что голос робота звучит взволнованно. — Только не туда. Назовите другой…

— Почему нет? — Эрик тотчас же пришел в себя.

— Потому что, как известно, весь Шайенн принадлежит им. Врагу. Вы знаете, что въезд на неприятельскую территорию запрещен законом.

— Что еще за враг?

— Изменник Джино Молинари, — ответило такси. — Который, как вам известно, совершил предательство во время войны. Бывший Генеральный секретарь ООН пошел на тайный сговор с агентами ригов, чтобы…

— Какое сегодня число? — спросил Эрик.

— Пятнадцатое июня две тысячи пятьдесят шестого года.

Свитсенту не удалось — возможно, из–за действия противоядия — вернуться в настоящее. Он угодил на год позже и ничего не мог с этим поделать. Наркотика у него не осталось. Он отдал все Кэти и таким вот образом застрял здесь, судя по всему, на территории, принадлежащей лилистарцам, как и большая часть Земли.

Но Джино Молинари был жив! Он еще держался. Шайенн не пал в течение дня или даже недели. Возможно, риги сумели прислать подкрепление.

Был шанс узнать это от такси. В пути.

«А Дон Фестенбург мог мне обо всем этом рассказать, — понял Эрик. — Поскольку я перенесся именно в то самое время, когда встречался с ним в кабинете, где он был одет в поддельный мундир Генерального секретаря ООН и показывал мне фальшивую гомеогазету».

— Лети на запад, — велел он такси.

«Я должен вернуться в Шайенн, — подумал доктор. — Неважно, каким образом».

— Да, сэр, — ответила машина. — Кстати, вы не предъявили мне разрешение на поездку. Могу я его увидеть? Естественно, это чистая формальность.

— Что еще за разрешение?

Но Эрик уже понял. Речь наверняка шла о документе, выдаваемом оккупационными властями Лилистара, без которого земляне не могли свободно передвигаться. Эта планета была покорена, и она все еще находилась в состоянии войны.

— Прошу вас, сэр, — сказала машина и снова начала снижаться. — Иначе мне придется доставить вас на ближайший пост лилистарской военной полиции, который находится в одной миле к востоку. Недалеко отсюда.

— Само собой, — согласился Эрик. — Впрочем, они недалеко откуда угодно, не только отсюда.

Машина опускалась все ниже.

— Вы правы, сэр. Это очень удобно.

Такси выключило двигатель и начало тормозить.

12

— Знаешь что, — сказал Эрик, когда колеса такси коснулись земли, машина немного проехала и остановилась у края тротуара.

Впереди виднелось мрачное здание с вооруженными охранниками у входа.

— Давай договоримся.

— О чем? — подозрительно спросил автомат.

— Мое разрешение осталось в корпорации «Хэзелтайн» — помнишь, откуда ты меня забрал? Вместе с бумажником и всем его содержимым. Если ты выдашь меня лилистарской военной полиции, то мои деньги не будут для тебя ничего стоить. Сам знаешь, что со мной сделают.

— Да, сэр, — согласилась машина. — Вас расстреляют. Таков новый закон, введенный декретом от десятого мая. Поездка без разрешения…

— Так, может, будет лучше, если я дам тебе эти деньги? В качестве чаевых. Ты отвезешь меня обратно к «Хэзелтайну», я возьму бумажник, покажу разрешение. Ты больше не повезешь меня сюда и оставишь деньги себе. Сам видишь, какая будет от этого польза и для меня, и для тебя.

— Мы оба выиграем, — согласилась машина.

Ее автоматические цепи быстро пощелкивали, обдумывая предложение.

— Сколько у вас денег?

— Я работаю в «Хэзелтайне» курьером. В моем бумажнике около двадцати пяти тысяч долларов.

— Понятно! Оккупационными бумажками или банкнотами ООН?

— Вторыми, естественно!

— Договорились! — охотно согласился автомат и снова тронулся с места. — Нельзя сказать, что вы совершили поездку в точном смысле этого слова, поскольку назвали цель, находящуюся на территории врага, а я даже не собирался туда лететь. Так что никакого закона мы не нарушили.

Машина свернула в сторону Детройта, жаждая заполучить добычу.

Когда она приземлилась на парковке корпорации «Хэзелтайн», Эрик поспешно вышел.

— Сейчас вернусь, — сказал он и побежал к входу в здание.

Вскоре Свитсент оказался внутри. Перед ним простиралась огромная лаборатория.

Он обратился к первому встречному сотруднику:

— Меня зовут Эрик Свитсент. Я работаю у Вирджила Эккермана, и дело не терпит отлагательства. Не могли бы вы помочь мне связаться с ним?

Сотрудник — какой–то клерк — поколебался.

— Я думал… — Он испуганно понизил голос. — Разве мистер Вирджил Эккерман не в Ваш–тридцать пять, на Марсе? Корпорацией «Меха и красители» в настоящее время руководит мистер Джонас Эккерман. Я знаю, что в «Еженедельном бюллетене службы безопасности» Вирджил Эккерман назван военным преступником, так как бежал после начала оккупации.

— В таком случае не могли бы вы связаться с Ваш–тридцать пять?

— С территорией врага?

— Тогда позвоните Джонасу.

Больше Эрик ничего не мог сделать. Чувствуя собственную беспомощность, он пошел в кабинет следом за клерком. На экране появилось лицо Джонаса.

Он увидел Эрика, заморгал и, заикаясь, пробормотал:

— Что?.. До тебя тоже добрались? Зачем ты уехал из Ваш–тридцать пять? Господи, ведь тебе с Вирджилом там ничего не угрожало. Я заканчиваю. Это какая–то ловушка. Полиция…

Экран потемнел. Джонас поспешно прервал связь.

Значит, его второе «я», живущее в обычном времени, на год позже, сбежало с Вирджилом в Ваш–35. Этот факт придал доктору уверенности. Несомненно, ригам удалось…

Его «я» на год позже.

Это означало, что он каким–то образом вернулся в две тысячи пятьдесят пятый год — иначе не было бы Эрика из пятьдесят шестого, который сбежал с Вирджилом. В пятьдесят пятый год он мог перенестись только с помощью йот–йот–180.

Единственный источник наркотика находился именно здесь. Эрик совершенно случайно оказался в единственном нужном месте на всей планете благодаря трюку, который ему удалось провернуть с идиотом–такси.

Свитсент нашел того же клерка и заявил ему:

— Я должен реквизировать некоторое количество наркотика под названием фрогедадрин. Сто миллиграммов. И вообще, я спешу. Показать документы? Я могу подтвердить, что работаю в корпорации. — Внезапно ему в голову пришла одна мысль. — Позовите мистера Хэзелтайна. Он меня знает.

Берт наверняка должен был помнить встречу в Шайенне.

— Но мистера Хэзелтайна убили, — пробормотал клерк. — Как вы можете этого не помнить? В январе, когда фирма сменила владельца.

Видимо, на лице Эрика отразилось неподдельное потрясение, поскольку сотрудник фирмы тут же заговорил иначе.

— Похоже, вы были его другом, — сказал он.

— Да, — кивнул Эрик.

Можно было сказать и так.

— Берт был хорошим руководителем, не то что эти лилистарские подонки. Не знаю, что вы тут делаете и какие у вас проблемы, но дам вам сто миллиграммов йот–йот–сто восемьдесят, — решил клерк. — Я знаю, где его хранят.

— Спасибо вам огромное.

Клерк ушел. Шло время.

«Интересно, такси все еще ждет меня на парковке? — подумал доктор. — Или оно, дойдя до отчаяния, попытается ворваться внутрь и отыскать обманщика?»

Он представил себе абсурдную картину. Автоматическое такси врывается в здание корпорации, пробив бетонную стену.

Вернулся клерк и протянул Эрику горсть капсул.

Свитсент взял стаканчик из ближайшего кулера, Эрик наполнил его водой, поднял и сунул в рот капсулу.

— Это йот–йот–сто восемьдесят с измененным составом, — сказал клерк, внимательно наблюдавший за ним. — Хочу вас предупредить, поскольку вижу, что вы намерены его принять.

Он побледнел.

Эрик опустил руку со стаканчиком, вынул капсулу изо рта и спросил:

— Как именно измененным?

— Он все так же приводит к зависимости и разрушает печень, но не вызывает галлюцинаций, связанных с путешествиями во времени, — объяснил клерк. — Когда сюда прибыли лилистарцы, они приказали нашим химикам модифицировать состав. Это их идея, не наша.

— Зачем?

«Господи, кому нужен наркотик, который лишь вызывает зависимость и разрушает организм?»

— Потому что это оружие в войне с ригами. — Клерк поколебался, но добавил: — Он используется также для обработки мятежных землян, перешедших на сторону врага.

Последнее, похоже, не слишком его радовало.

Эрик швырнул капсулы йот–йот–180 на лабораторный стол.

— Тогда я не буду его принимать. — Внезапно ему в голову пришла еще одна шальная мысль. — Если я получу разрешение от Джонаса, то вы предоставите мне корабль фирмы? Я позвоню ему еще раз. Это мой старый друг.

Он направился к видеофону. Клерк шел за ним по пятам. «Если бы только Джонас меня выслушал!..»

В лабораторию вошли двое лилистарских военных полицейских. На парковке Эрик заметил их патрульный корабль, стоявший рядом с автоматическим такси.

— Вы арестованы за поездку без разрешения и обман, — заявил один из них, направив на Эрика палку странной формы. — Ваше такси устало ждать, позвонило нам и пожаловалось.

— Какой обман? — спросил Эрик, а клерк благоразумно исчез. — Я работаю в тихуанской корпорации «Меха и красители», нахожусь здесь по делам.

Странная палка засветилась, и Свитсент почувствовал, будто кто–то коснулся его мозга. Не колеблясь, он двинулся в сторону дверей лаборатории, машинально потирая лоб правой рукой.

«Ладно, — подумал он. — Иду».

У него пропало всякое желание оказывать сопротивление лилистарским полицейским, даже спорить с ними. Он был рад, что садится в их корабль.

Вскоре они стартовали. Корабль плыл над крышами Детройта, направляясь к казармам, находившимся в двух милях.

— Давай его сразу прикончим и выбросим труп, — сказал один полицейский другому. — Какой смысл тащить его в казармы?!

— Черт побери, мы можем его просто вышвырнуть, — предложил второй. — Все равно разобьется.

Он нажал кнопку на приборной панели, и в дне открылся люк.

Эрик увидел внизу дома города.

— Приятного полета, — сказал полицейский Свитсенту, выкручивая ему руку и подталкивая в сторону люка.

Он действовал профессионально. Эрик оказался на краю отверстия, и тут полицейский отпустил его, чтобы не вывалиться самому.

Под патрульным кораблем вдруг появился еще один, побольше, весь в пробоинах и царапинах, ощетинившийся пушками. Он летел брюхом вверх, парил словно большой водный хищник. Точно выпущенный снаряд попал в открытый люк, прямо в полицейского, который стоял рядом с Эриком. В следующее мгновение выстрелила пушка помощнее. Передняя часть патрульного корабля взорвалась, засыпав доктора и второго полицейского градом оплавленных обломков.

Лилистарский корабль камнем устремился к земле.

Оставшийся в живых полицейский очнулся от оцепенения, бросился к стене и включил аварийную систему ручного управления. Корабль перестал падать. Он парил в воздухе, описывая спирали, потом наконец грохнулся о землю, подскочил, заскользил по улице мимо машин и такси, ударился о край тротуара, задрал хвост и застыл неподвижно.

Полицейский поднялся на ноги, схватил пистолет, с трудом добрался до люка, присел сбоку и начал стрелять. После третьего выстрела копа отбросило назад, пистолет выпал из его руки и завертелся на полу. Лилистарец свернулся в некое подобие шара, который беспомощно перекатился по полу, словно животное, сбитое машиной, ударился о стену да так и остался там, постепенно распрямляясь и приобретая человеческие очертания.

Военный корабль, покрытый шрамами, приземлился рядом на улице. В передней его части открылся люк, из которого выпрыгнул какой–то мужчина.

Когда Эрик выбрался из обломков, тот сразу же подбежал к нему.

— Привет, — тяжело дыша, сказал незнакомец. — Это я.

— Кто?.. — спросил доктор.

Человек, уничтоживший полицейский корабль, был явно ему знаком. Перед ним возникло лицо, которое он видел множество раз, хотя сейчас оно выглядело несколько иначе, под странным углом, словно вывернутое наизнанку. Пробор был не с той стороны, и потому казалось, будто голова сидит криво, все черты выглядели какими–то неправильными. Эрика удивило, насколько непривлекательно тот смотрится. Этот мужчина был слишком толст и слегка староват. В волосах пробивалась седина.

Внезапно увидев самого себя, причем весьма неприглядного, Свитсент испытал настоящий шок.

«Неужели я и в самом деле так выгляжу?» — мрачно подумал он.

Куда делся симпатичный парень, изображение которого он ежедневно видел по утрам в зеркальце для бритья? Оно вполне заменяло ему истинный вид этого человека, вступающего в средний возраст.

— Ну да, я слегка потолстел, и что с того? — спросил Эрик из две тысячи пятьдесят шестого года. — Господи, я же спас тебе жизнь. Лилистарцы собирались просто вышвырнуть тебя со своего корабля!

— Знаю, — раздраженно ответил Эрик из пятьдесят пятого и побежал следом за человеком, который был им самим.

Они сели в корабль. Его «я» из пятьдесят шестого сразу же захлопнуло люк и подняло корабль высоко в небо, где до него не могли добраться никакие патрули лилистарской военной полиции. Это явно был современный летательный аппарат, а не какая–то развалина.

— Не обижайся, — заговорило его «я» из будущего. — Я не сомневаюсь в том, что ты в своем уме, но хотел бы для твоей же пользы указать на несколько ошибок в плане. Прежде всего скажу вот что. Если бы тебе удалось достать первоначальную версию йот–йот–сто восемьдесят, то ты перенесся бы в будущее, а не в свой пятьдесят пятый, и снова подсел бы на него. Какое–то время, похоже, ты даже понимал, что тебе нужен не йот–йот–сто восемьдесят, но нечто иное, уравновешивающее последствия действия противоядия. — Эрик из пятьдесят шестого года кивнул куда–то в сторону. — Это средство у меня в пальто. Взгляни на магнитную вешалку у стены. Спецам из «Хэзелтайна» пришлось создать его в течение года, взамен за то, что ты дал им формулу противоядия. Ты не сделал бы этого, если бы не смог вернуться в пятьдесят пятый год. Так что ты знаешь, что вернулся туда. Или, скорее, вернешься.

— Чей это корабль?

Аппарат по–настоящему впечатлял. Он мог без проблем уйти от вооруженных сил Лилистара, без труда проникнуть за линию фронта, на Землю.

— Ригов. Они дали его Вирджилу в Ваш–тридцать пять. На всякий случай. Когда падет Шайенн, что наверняка приключится примерно через месяц, мы перевезем Молинари на Марс.

— Как он себя чувствует?

— Намного лучше. Теперь он делает что хочет. Вернее сказать, что должен, как Джино считает. Кроме того… но ты сам узнаешь. Прими средство от противоядия с Лилистара.

Эрик порылся в карманах пальто, нашел таблетки и проглотил, не запивая.

— Послушай, — начал он. — А что с Кэти? Нам нужно посоветоваться.

Хорошо было иметь кого–то, с кем можно было поговорить о проблеме, мучившей его больше всего, даже если собеседником был он сам. По крайней мере, возникла иллюзия сотрудничества.

— Что ж, ты отучил — отучишь ее от йот–йот–сто восемьдесят. Но уже после того, как организм Кэти подвергся страшным разрушениям. Она никогда больше не будет красавицей, даже с помощью пластической хирургии, к которой попытается несколько раз прибегнуть, прежде чем сдастся. Это еще не все, но я предпочитаю больше ничего не говорить, чтобы не ухудшать твоего и без того тяжелого положения. Спрошу лишь, ты слышал о синдроме Корсакова?

— Нет, — ответил Эрик, хотя, конечно, соврал.

Все–таки он был врачом.

— Это разновидность психоза, обычно возникающего у алкоголиков вследствие необратимого разрушения ткани коры головного мозга. Его вызывают длительные периоды отравления. Однако он может проявляться и после длительного употребления наркотиков.

— Хочешь сказать, что у Кэти синдром Корсакова?

— Помнишь, иногда она ничего не ела три дня подряд? Не забыл о ее приступах агрессии и параноидальных идеях насчет того, что все поступают с ней подло? Это синдром Корсакова. Он является последствием не йот–йот–сто восемьдесят, но всех наркотиков, которые она принимала раньше. Врачи в Шайенне готовили ее к отправке обратно в Сан–Диего, сделали электроэнцефалограмму и обнаружили эту болезнь. Они расскажут тебе обо всем вскоре после твоего возвращения в пятьдесят пятый год. Так что приготовься. Вряд ли стоит говорить, что это неизлечимо, — добавил Эрик из будущего. — Удалить токсические вещества недостаточно.

Оба немного помолчали, затем снова заговорил доктор из пятьдесят шестого:

— Тяжело быть мужем женщины, страдающей психозом, которая к тому же истощена физически. Она до сих пор моя жена. Наша жена. По крайней мере, Кэти успокаивается после приема фенотиазина. Знаешь, это даже интересно. Почему я не мог — мы не могли — распознать случай заболевания, который был у нас под носом днем и ночью? Субъективный взгляд и привычка порой ослепляют. Естественно, болезнь развивалась медленно, часто скрывая свою сущность.

Считаю, что рано или поздно придется поместить Кэти в закрытое учреждение, но пока что я откладываю это на потом. Может, до времени, когда мы в конце концов выиграем войну. А так оно и будет.

— Откуда ты знаешь? Благодаря йот–йот–сто восемьдесят?

— Никто уже не использует эту гадость. Только Лилистар, да и то, как ты сам знаешь, исключительно с точки зрения токсического воздействия и появления зависимости. Обнаружилось столько альтернативных будущих, что анализ их связи с нашим миром пришлось отложить до окончания войны. Ведь мы оба знаем, что на тщательное тестирование нового наркотика могут потребоваться годы. Но войну мы, конечно, выиграем. Риги уже захватили половину империи Лилистара. А теперь послушай. У меня есть для тебя инструкции, которые ты должен выполнить, иначе может возникнуть очередное альтернативное будущее. В этом случае моя стычка с полицейскими не состоится.

— Понимаю, — сказал Эрик.

— В Аризоне, в лагере военнопленных номер двадцать девять, сидит майор из разведки ригов. Кодовое имя — Дег Даль Иль. С его помощью ты можешь с ним связаться. Это земной код, не их. Представь себе, лагерное начальство поручило ему проверять страховые требования в адрес правительства на предмет мошенничества. Так что он до сих пор пересылает информацию своему руководству, хотя и военнопленный. Именно этот майор будет связным между Молинари и ригами.

— Что я должен с ним сделать? Забрать в Шайенн?

— В Тихуану. В головной офис корпорации. Ты купишь его у лагерного начальства. Это раб. Ты наверняка понятия не имел о том, что крупные промышленные предприятия могли бесплатно получать рабочую силу из лагерей военнопленных? Так или иначе, когда явишься в лагерь номер двадцать девять, скажешь им, что ты из корпорации и тебе нужен умный риг. Они поймут, о чем речь.

— Век живи — век учись, — заметил Эрик.

— Самая большая проблема у тебя будет с Молинари. Ты должен уговорить его приехать в Тихуану на встречу с Дег Даль Илем, что станет первым звеном в цепи обстоятельств, которые позволят Земле освободиться от Лилистара и сблизиться с ригами без риска всеобщей резни. Сейчас скажу, почему это будет непросто. У Генсека есть некий план. Он ввязался в личную борьбу с премьером Френекси. По мнению Моля, под угрозой его мужская честь. Для него это не абстракция, а нечто осязаемое и конкретное. Ты видел на записи того энергичного, гордого Джино. Это его тайное оружие, такое вот «фау–два». Он начинает пользоваться здоровыми версиями самого себя из ряда параллельных миров, при этом прекрасно понимает, что у него их более чем достаточно. Вся его философия основана на том, чтобы коснуться смерти, но все же победить ее. В столкновениях с премьером Френекси, которого он боится, Генсек может умирать тысячи раз и все равно воскресать. Процесс деградации, развитие психосоматических заболеваний прекратится сразу же после появления на сцене первого здорового Молинари. Ты вернешься в Шайенн как раз вовремя, чтобы увидеть это собственными глазами. В тот вечер запись пройдет по всем телеканалам, в лучшее время.

— Значит, сейчас он должен быть болен как никогда в жизни, — задумчиво сказал Эрик.

— То есть крайне тяжело, доктор.

— Да, доктор. — Свитсент посмотрел на своего двойника из пятьдесят шестого года. — Наши диагнозы идентичны.

— Сегодня вечером — в твоем времени, не в моем — премьер Лилистара потребует провести очередное совещание с участием Молинари. В зале появится здоровый, энергичный двойник Джино. В это время больной Генеральный секретарь, наш Моль, будет лежать в своих личных апартаментах на втором этаже под охраной, смотреть телепередачу и тешить свое самолюбие мыслями о том, как легко ему удалось избежать встречи с Френекси и его все возрастающими требованиями.

— Полагаю, здоровый Молинари с альтернативной Земли добровольно принимает в этом участие?

— С огромным удовольствием. Как и все они. Для всех деятелей такого рода почти самое главное в жизни — борьба с Френекси, увенчавшаяся победой, с ударами выше и ниже пояса. Молинари — профессионал. Он живет политикой, которая одновременно его убивает. У здорового Джино после совещания с премьером случится первый приступ спазма предсердного клапана. Его тоже начнут мучить болезни. И так далее, один Молинари за другим, пока в конце концов Френекси не умрет. Ведь когда–то он должен отдать концы. Будем надеяться, что раньше Генсека.

— Чтобы победить Молинари, ему придется немало потрудиться, — заметил Эрик.

— Но все это совершенно нормально, чем–то сродни средневековому поединку рыцарей в доспехах. Молинари — это Артур с раной от копья в боку. Догадайся, кто в таком случае Френекси. Самое интересное для меня то, что на Лилистаре ни в одной из эпох не существовало рыцарства, так что премьеру этого не понять. Для него это обычная борьба за экономическое господство, вопрос того, кто чьими заводами руководит, кто чью рабочую силу может использовать.

— Никакой романтики, — кивнул Эрик. — А что с ригами? Они поймут Моля? В их истории был период рыцарства?

— У них четыре руки и хитиновый панцирь, — сказал его двойник из пятьдесят шестого года. — Увидеть их в деле — это было бы нечто. Я понятия об этом не имею, поскольку ни мы с тобой, да и никто другой из известных мне землян никогда не утруждал себя исследованиями цивилизации ригов так, как это следовало бы делать. Ты запомнил имя их агента?

— Дег что–то там.

— Дег Даль Иль. Постарайся запомнить.

— Господи! — простонал Эрик.

— Тебя от меня тошнит, да? Что ж, взаимно. Ты какой–то обрюзгший, плаксивый, жутко горбишься. Ничего удивительного, что у тебя такая жена, как Кэти. Ты заслужил свою судьбу. Может, продемонстрируешь в ближайший год, что способен на большее? Возьмешь себя в руки и найдешь другую женщину, чтобы дела уже не выглядели так хреново, когда наступит мое время, пятьдесят шестой год? Ты мне этим обязан. В конце концов, я спас тебе жизнь, вырвал из лап лилистарцев.

Двойник из пятьдесят шестого грозно посмотрел на него.

— Какую женщину ты предлагаешь? — осторожно спросил Эрик.

— Мэри Рейнеке.

— Ты с ума сошел.

— Послушай. Примерно через месяц твоего времени Мэри и Молинари поссорятся. Ты можешь этим воспользоваться. Я не сумел, но все можно изменить. Ты способен устроить нам несколько иное будущее. Все то же самое, кроме супружеских отношений. Разведись с Кэти и женись на Мэри Рейнеке или на ком–то другом, все равно. — В голосе Эрика из будущего неожиданно послышалось отчаяние. — Господи, что же меня ждет?! Придется отправить ее под замок, притом на всю жизнь. Я не желаю этого делать, хочу освободиться от оков.

— С нами или без нас.

— Знаю. Для нее так или иначе этим закончится. Но почему именно я должен с ней так поступить? Действуя совместно, мы станем сильнее. Нам придется нелегко. Во время бракоразводного процесса Кэти будет драться как львица. Подавай на развод в Тихуане. Мексиканские законы либеральнее американских. Найди хорошего адвоката. Я уже одного выбрал. Он живет в Энсенаде. Хесус Гуадарала. Запомнишь? Я не смог туда добраться, чтобы начать процесс с его помощью, но, черт побери, у тебя получится.

Он с надеждой посмотрел на Эрика.

— Попробую, — сказал наконец доктор.

— Сейчас я должен тебя высадить. Через несколько минут начнет действовать противоядие. Мне не хотелось бы, чтобы ты свалился с высоты в пять миль на поверхность нашей планеты.

Корабль начал снижаться.

— Я высажу тебя в Солт–Лейк–Сити. Это большой город. Ты не привлечешь к себе внимания, а когда вернешься в свое время, сможешь взять такси до Аризоны.

— У меня нет денег пятьдесят пятого года, — вспомнил Эрик. — Или все–таки есть?

В голове у него путалось, слишком уж многое произошло.

Он начал искать бумажник.

— Я перепугался, когда пытался заплатить за противоядие в «Хэзелтайне» банкнотами времен…

— Не трать время на детали. Я их уже знаю.

Остальную часть пути они летели молча, ощущая мрачное презрение друг к другу.

«Вот наглядное доказательство того, сколь необходимо уважение к самому себе, — понял доктор. — Чтобы выжить, мне придется научиться по–другому смотреть на себя и свои поступки».

— Зря теряешь время, — сказал его спутник, когда они приземлились на пастбище в окрестностях Солт–Лейк–Сити. — Все равно не изменишься.

Эрик шагнул на влажную мягкую траву и бросил за спину:

— Это ты так считаешь. Поживем — увидим.

Его двойник из пятьдесят шестого года молча закрыл люк и стартовал. Корабль устремился в небо и исчез.

Свитсент побрел в сторону ближайшей мощеной дороги.

В Солт–Лейк–Сити он поймал такси. Разрешение на поездку у него не спрашивали, поэтому доктор сообразил, что незаметно, вероятно по пути до города, переместился на год в прошлое и вернулся в свое время. Однако ему все же хотелось удостовериться в этом.

— Назови сегодняшнее число, — велел он.

— Пятнадцатое июня, сэр, — сообщила машина, с гудением плывя над зелеными горами и долинами.

— Какого года?

— Вы что, Рип ван Винкль, сэр? Сейчас две тысячи пятьдесят пятый год. Надеюсь, это вас удовлетворит.

Такси было старое и слегка запущенное. Ему пригодился бы ремонт. В работе автоматических цепей чувствовалось раздражение.

— Удовлетворит, — ответил Эрик.

Он связался по видеофону с информационным центром в Фениксе и выяснил, где находится лагерь военнопленных. Эти сведения не были секретными. Такси скользило над ровными пустошами, монотонными скалистыми холмами и впадинами, когда–то бывшими озерами. Неожиданно оно приземлилось среди бесплодной дикой местности. Лагерь номер двадцать девять находился именно там, где Эрик и ожидал, в месте, менее всего пригодном для жизни. Огромные пустыни Невады и Аризоны напоминали скорее мрачные чужие планеты, а не Землю. Честно говоря, Эрик предпочел бы области Марса, которые он видел в окрестностях Ваш–35.

— Желаю удачи, сэр, — попрощалось такси, после того как он расплатился, и с гудением умчалось в темноту, бренча болтающимся номерным знаком.

— Спасибо, — ответил Эрик и направился к будке охраны, торчавшей у входа в лагерь.

Солдату, стоявшему на посту, он объяснил, что его прислала тихуанская корпорация «Меха и красители», чтобы купить пленного для работы в офисе, которую требовалось исполнять крайне тщательно.

— Только одного? — спросил солдат, ведя его в кабинет своего начальника. — Мы можем дать вам пятьдесят ригов. Двести. Лагерь сейчас переполнен. После недавнего сражения нам доставили шесть транспортов.

В кабинете полковника Эрик заполнил несколько бланков и подписал их от имени корпорации. Он объяснил, что оплата будет перечислена, как обычно, в конце месяца, после выставления официального счета.

— Можете выбирать, — сказал полковник, умирающий от скуки. — Идите посмотрите. Можете брать любого, хотя они все одинаковые.

— Вижу, какой–то риг в соседней комнате сортирует документы, — сказал Эрик. — Он делает это весьма неплохо.

— Это старый Дег, — пояснил полковник. — Он почти сросся с нашей конторой. Его схватили в первую неделю войны. Чтобы лучше нам услужить, он даже соорудил себе переводчик. Если бы только все они были столь же сговорчивы, как Дег!

— Я его беру, — заявил Эрик.

— Нам придется потребовать существенную дополнительную плату, — хитро проговорил полковник. — Ввиду обучения, которое он у нас прошел. — Он что–то записал в блокнот. — Плюс доплата за переводчик.

— Вы говорили, что он сделал его сам.

— Из наших материалов.

В конце концов они договорились о цене, и Эрик прошел в соседнюю комнату, к ригу, все четыре руки которого были заняты бланками страховых требований.

— С этого момента ты принадлежишь корпорации «Меха и красители», — сообщил ему Эрик. — Он не захочет бежать или напасть на меня? — спросил доктор у полковника.

— Они никогда этого не делают, — ответил тот, закурил сигару и мрачно прислонился к стене. — Это не в их натуре. Риги — обычные жуки. Большие и блестящие.

Вскоре Эрик снова стоял на жарком солнце и ждал такси из Феникса.

«Если бы я знал, что на это потребуется так мало времени, то задержал бы ту старую разболтанную колымагу», — подумал он.

В присутствии молчащего рига доктор чувствовал себя неуверенно. Все–таки это был их официальный враг. Риги сражались с землянами и убивали их, а этот экземпляр был к тому же профессиональным офицером.

Риг прихорашивался словно муха, приглаживал крылья, усики, нижнюю пару конечностей. В одной из хрупких рук он держал переводчик, ни на мгновение его не выпуская.

— Ты рад, что выбрался из лагеря для военнопленных? — спросил Эрик.

На переводчике появились слова, бледные в лучах палящего солнца пустыни.

«Не слишком».

Появилось такси. Эрик и Дег Даль Иль сели в него, машина сразу же взмыла в воздух и направилась в сторону Тихуаны.

— Я знаю, что ты офицер разведки, — сказал Эрик. — Именно потому я тебя и купил.

Переводчик остался чистым, но риг задрожал. Его матовые фасеточные глаза покрылись еще более толстой пленкой, фальшивые же тупо таращились вперед.

— Рискну и расскажу тебе обо всем прямо сейчас, — продолжал Свитсент. — Я посредник, хочу связаться с важной шишкой в кругах ООН. Сотрудничество со мной важно для всего твоего народа. Ты получишь должность в моей фирме…

Переводчик ожил.

«Отвези меня обратно в лагерь».

— Ладно, — сказал Эрик. — Я знаю, что тебе приходится придерживаться роли, которую ты столь долго играл, хотя это уже не обязательно. Мне известно, что ты поддерживаешь постоянный контакт со своим правительством, именно потому можешь пригодиться человеку, с которым встретишься в Тихуане. С твоей помощью он сможет договориться с вашим правительством…

Доктор поколебался, но в конце концов отважно бросил:

— Без ведома лилистарцев.

Он и без того сказал слишком много. Неплохое начало при его небольшой роли в происходящем.

Через мгновение коробочка снова замерцала.

«Я всегда сотрудничал со своими».

— Вот это совсем другое дело.

На этом Эрик закончил тему. Всю остальную часть пути он уже не пробовал общаться с Дег Даль Илем. Делать этого явно не стоило, о чем оба знали. Все остальное зависело уже от кого–то другого, а не от него.

Приехав в Тихуану, Эрик снял номер в отеле «Цезарь», расположенном на главной улице города. Портье–мексиканец вытаращился на рига, но лишних вопросов задавать не стал.

«Такая уж она, Тихуана», — подумал Эрик, поднимаясь с Дегом на второй этаж.

Здесь все занимались своими делами. Так было всегда. Даже сейчас, во время войны, городок нисколько не изменился. В нем можно было получить и делать буквально все, что душе угодно, если заниматься этим подальше от посторонних глаз, а еще лучше ночью. В темное время суток Тихуана превращалась в местечко, где реальными становились даже самые невообразимые вещи. Когда–то это были аборты, наркотики, женщины и азартные игры. Теперь же — встречи с врагом.

В номере Эрик передал Дег Даль Илю копии документов на собственность. Если в его отсутствие возникнут какие–то проблемы, то эти бумаги станут доказательством того, что риг не сбежал из лагеря и не шпион. Кроме того, Эрик дал ему немного денег и велел связаться с корпорацией в случае появления каких–либо сложностей, особенно если в дело включатся лилистарские агенты. Риг должен был все время сидеть в номере, там же питаться, при желании смотреть телевизор и по мере возможности никого не впускать, а если до него доберутся посланцы Френекси, молчать как рыба, даже под страхом смерти.

— Думаю, я имею право так говорить, — сказал Эрик. — Причем вовсе не потому, что не ценю жизнь рига или считаю, что землянин может указывать представителю вашего вида, когда ему умирать, а когда нет. Просто я в отличие от тебя знаю ситуацию. Поверь мне на слово. Это крайне важно. — Он ждал реакции, но переводчик ее не показывал. — У тебя нет никаких замечаний? — слегка разочарованно спросил доктор.

Они так практически и не установили друг с другом никакого контакта. У Эрика возникло смутное предчувствие, что это дурной знак.

Наконец переводчик неохотно замерцал.

«До свидания».

— Тебе больше нечего сказать? — недоверчиво спросил Свитсент.

«Как тебя зовут?»

— Моя фамилия есть в документах, которые я тебе дал, — сообщил Эрик и вышел, громко хлопнув дверью.

Через пятнадцать минут он в очередной раз входил в изящное, окутанное серым сиянием здание в форме бескрылой птицы. Доктор прошел по знакомому коридору, ведшему к его кабинету или к тому, что до недавнего времени было таковым.

Мисс Перт, секретарша Эрика, удивленно заморгала.

— О, доктор Свитсент! Я думала, вы в Шайенне!

— Джек Блэр здесь? — Врач окинул взглядом помещение, но не увидел своего ассистента.

Однако в дальнем его конце маячил Брюс Химмель с инвентаризационным списком и блокнотом.

— Как решился вопрос с публичной библиотекой в Сан–Диего? — спросил его Эрик.

Химмель удивленно выпрямился.

— Я подаю апелляцию, доктор, и ни за что не сдамся. Каким чудом вы снова оказались в Тихуане?

Послышался голос Тил Перт:

— Джек наверху, на совещании с мистером Вирджилом Эккерманом, доктор. У вас усталый вид. В Шайенне наверняка полно работы, да? Такая огромная ответственность.

В ее голубых глазах с длинными ресницами читалось сочувствие. Большие груди будто слегка округлились.

— Сделать вам чашку кофе?

— Да, спасибо.

Он сел за стол и какое–то время отдыхал, размышляя над событиями последнего дня.

«Странно, что все эти события выстроились в цепочку, которая в конце концов привела меня в исходную точку, к собственному стулу. Не конец ли это в каком–то смысле? Не сыграл ли я уже свою маленькую — а может, и весьма значительную — роль в галактической авантюре с участием трех рас? Или четырех, если считать созданий с Бетельгейзе, похожих на гнилые груши. Возможно, я сделал свое дело. Достаточно одного звонка Молинари в Шайенн, и я снова стану врачом Вирджила Эккермана, буду заменять очередные отказывающие органы. Но остается еще Кэти. Где жена? В клинике корпорации или в какой–то больнице в Сан–Диего? Возможно, она пытается жить как раньше, несмотря на наркотическую зависимость, снова работает на Вирджила. Она смелая женщина и будет бороться до самого конца».

— Кэти здесь? — спросил он у Тил Перт.

— Сейчас проверю, доктор. — Секретарша нажала кнопку интеркома, укрепленную на столе. — Кофе стоит рядом с вами.

— Спасибо. — Он с облегчением сделал глоток.

Почти как в старые добрые времена, кабинет всегда оставался для него оазисом, в котором все было осязаемым, свободным от путаницы и беспорядка домашней жизни. Здесь он мог притворяться, что люди приятны друг другу, отношения между ними могут оказаться просто дружескими и ни к чему не обязывающими. Однако этого не хватало. Без намного более близких контактов нельзя было обойтись, даже если они грозили стать разрушительной силой.

Эрик взял ручку, бумагу и по памяти записал формулу противоядия от йот–йот–180.

— Миссис Свитсент в лазарете на четвертом этаже, — сообщила мисс Перт. — Я не знала, что она больна. Что–то серьезное?

Доктор протянул ей сложенный листок бумаги.

— Передай Джонасу. Он знает, что это и как с ним поступить.

Врач решил пойти к Кэти и рассказать ей о том, что скоро появится противоядие. У него не оставалось ни тени сомнений в том, что он должен это сделать. К этому его обязывали обычные человеческие нормы приличия.

— Ладно, — сказал он и встал. — Пойду к ней.

— Передайте привет жене, — крикнула ему вслед Тил Перт.

— Обязательно, — пробормотал Эрик.

Кэти лежала на койке, скрестив ноги, босая, в белом шелковом халате, и читала журнал. Казалось, будто она стала старше и словно уменьшилась. Женщина явно находилась под действием сильной дозы успокоительного.

— Привет от Тил, — сказал Эрик.

Кэти медленно, с явным усилием подняла голову и сосредоточила на нем взгляд.

— У тебя для меня какие–нибудь новости?

— У нас есть противоядие. Вернее, скоро будет. Корпорация «Хэзелтайн» должна лишь изготовить небольшую партию и доставить ее сюда. Еще шесть часов. — Эрик попытался ободряюще улыбнуться, но ему это не удалось. — Как ты себя чувствуешь?

— Сейчас неплохо, раз ты принес мне такие известия.

Она вела себя удивительно деловито, даже для человека с шизофреническими наклонностями. Наверняка все дело в успокоительном.

— Это ты нашел противоядие, да? Для меня?

Наконец жена все вспомнила и добавила:

— Ну да, и для себя тоже. Но ты мог сохранить все в тайне и ничего мне не сказать. Спасибо, дорогой.

«Дорогой». Это слово в устах Кэти причиняло ему боль.

— Вижу, что в глубине души ты до сих пор меня любишь, несмотря на то как я с тобой поступила, — осторожно продолжала она. — Иначе…

— Я все равно поступил бы так же. Считаешь меня моральным уродом? Лекарство должно стать известным и доступным для всех, кто подсел на эту дрянь. Даже для лилистарцев. На мой взгляд, наркотики, создаваемые специально для того, чтобы вызывать зависимость и разрушать человеческий организм, — нечто отвратительное, преступление против жизни.

Он замолчал, мысленно добавив: «А тот, кто подсаживает на них других, — преступник. Его следует повесить или расстрелять».

— Я уезжаю, — продолжил доктор. — Возвращаюсь в Шайенн. До свидания. Желаю удачно вылечиться. Знаешь, противоядие не устраняет уже случившихся физических разрушений, — добавил он, стараясь, чтобы слова его прозвучали не слишком жестоко.

— На сколько я выгляжу? — спросила Кэти.

— Да уж на сколько есть. Около тридцати пяти.

— Нет. — Она покачала головой. — Я видела в зеркале.

— Проследи, пожалуйста, чтобы все, кто в тот вечер принял наркотик вместе с тобой — тогда, в первый раз, — получили противоядие. Я знаю, что ты это сделаешь. Ладно?

— Конечно. Это мои друзья. — Она поиграла углом журнала. — Эрик, вряд ли я могу рассчитывать на то, что ты теперь со мной останешься. Ведь я в таком состоянии!.. — Жена замолчала.

«Неужели это мой шанс?»

— Ты хочешь развода, Кэти? — спросил Свитсент. — Если так, то я тебе его дам. Но, честно говоря… — Он поколебался.

«Каковы границы лицемерия? Что мне теперь делать? Мое будущее «я», двойник из пятьдесят шестого года, умолял, чтобы я от нее освободился. Разве все разумные доводы не были за то, чтобы именно так и поступить, лучше всего прямо сейчас?»

— Я все равно тебя люблю и не хочу разводиться, — тихо сказала Кэти. — Я постараюсь лучше к тебе относиться, в самом деле. Обещаю.

— Мне сказать честно?

— Да. Ты всегда должен говорить так.

— Позволь мне уйти.

Она посмотрела на него, и в глазах ее вспыхнули следы прежнего яда, разъевшего узы, связывавшие их. Но яд этот иссяк. Его истощила наркотическая зависимость, соединенная с успокоительными средствами, исчезла сила, с помощью которой Кэти удерживала Эрика рядом с собой.

— Что ж, — пробормотала она, пожав плечами. — Я просила честного ответа и получила его. Видимо, мне следует радоваться.

— Значит, ты согласна? Подаем на развод?

— При одном условии, — осторожно сказала Кэти. — Что у тебя нет другой женщины.

— Нет.

Эрик подумал о Филлис Эккерман, но это вряд ли могло считаться даже в мире Кэти, полном подозрений.

— Если узнаю, что есть, то не допущу развода, не дам согласия. Ты никогда от меня не освободишься, обещаю, — заявила она.

— Значит, уговор в силе.

Доктор почувствовал, как огромное бремя соскользнуло в безграничную бездну, оставив после себя лишь обычный земной груз, который способен вынести любой человек.

— Благодарю, — сказал он.

— Спасибо за противоядие, Эрик. Только подумать, к чему в конце концов привела моя многолетняя наркомания. Она позволила тебе освободиться, то есть в итоге принесла хоть какую–то пользу.

Он никак не мог понять, говорит ли Кэти серьезно, и решил задать еще вопрос:

— Ты вернешься на работу в корпорацию, когда почувствуешь себя лучше?

— Эрик, у меня могут быть неплохие виды на будущее. Когда я была под воздействием наркотика, в прошлом… — Она замолчала, затем с явным трудом продолжила: — Я отправила Вирджилу по почте одну электронную деталь. В середине тридцатых годов двадцатого века, с запиской, где говорилось, что с ней делать и кто я, чтобы потом он обо мне вспомнил. Примерно сейчас.

— Но… — начал Эрик и не закончил.

— Да? — Она пыталась сосредоточиться на нем, на его словах. — Я сделала что–то не так? Изменила прошлое и нарушила порядок вещей?

Он обнаружил, что не в силах ответить на ее вопрос. Но жена вполне могла узнать обо всем и сама, достаточно было лишь поинтересоваться. Вирджил не получил никакой детали. Когда Кэти покинула прошлое, та штучка исчезла вместе с ней. В детстве Эккерман получил пустой конверт или до него вообще ничего не дошло.

При мысли об этом Эрику стало грустно.

— Что такое? — с трудом спросила Кэти. — Я очень хорошо знаю твое лицо и по нему вижу, что сделала что–то не так.

— Я просто удивлен твоей изобретательностью, — сказал доктор. — Послушай. — Он присел рядом с женщиной и положил руку ей на плечо. — Не рассчитывай на то, что это многое изменит. Суть твоей работы у Вирджила такова, что дела у тебя в принципе не могут идти лучше. К тому же старику не слишком свойственно чувство благодарности.

— Но все же стоило попробовать, как думаешь?

— Да, — согласился Эрик и поднялся.

Он был рад, что разговор на эту тему закончился.

Доктор попрощался с Кэти, еще раз погладил ее по плечу и вышел.

Он сел в лифт и направился в кабинет Вирджила Эккермана.

Старик радостно поднял голову.

— Эрик, я слышал, что ты вернулся. Садись и все рассказывай. Кэти плохо выглядит, правда? «Хэзелтайн» не…

— Послушайте, — начал Свитсент, закрыв за собой дверь. — Вирджил, вы можете вызвать сюда, в корпорацию, Молинари?

— Зачем? — Бывший босс пристально посмотрел на него в своей птичьей манере.

Эрик ему рассказал.

Вирджил выслушал доктора и сказал:

— Я позвоню Джино. Могу сделать несколько намеков. Поскольку мы хорошо знакомы, он поймет меня без лишних слов. Моль, скорее всего, приедет сразу. Когда речь идет о деле, он действует очень быстро.

— Тогда я останусь здесь, — решил Эрик. — Не буду возвращаться в Шайенн. Может, лучше поеду в отель «Цезарь» и останусь с Дегом.

— Возьми с собой пистолет, — посоветовал Вирджил, снимая трубку видеофона. — Соедините меня с Белым домом в Шайенне, — сказал он и повернулся к Эрику. — Если даже линия прослушивается, то это ничем им не поможет. Шпики не смогут понять, о чем мы разговариваем.

Он сказал в трубку:

— Я хотел бы поговорить с Генеральным секретарем Молинари. Это Вирджил Эккерман, по личному делу.

Эрик сидел и слушал. Наконец–то все шло как надо. Он мог позволить себе отдохнуть, стать обычным зрителем.

В трубке раздался голос телефонистки Белого дома, в котором звучали истерические нотки:

— Мистер Эккерман, доктор Свитсент у вас? Мы не можем его найти, а Моль, то есть мистер Молинари, мертв. Его невозможно реанимировать.

Вирджил поднял взгляд и посмотрел на врача.

— Я еду туда, — заявил Эрик, чувствуя лишь странное оцепенение и ничего больше.

— Похоже, уже слишком поздно, — сказал Вирджил.

— Мистер Эккерман, — пискнула телефонистка. — Он мертв уже два часа. Доктор Тигарден ничего не может поделать, а…

— Спросите, какой орган отказал, — сказал Эрик.

Связистка услышала его слова и пронзительно взвизгнула:

— Сердце. Это вы, доктор Свитсент? Доктор Тигарден говорит, что лопнула аорта.

— Я возьму с собой искусственное сердце, — сказал Эрик Вирджилу, затем обратился к телефонистке: — Скажите Тигардену, чтобы максимально понизил температуру тела. Впрочем, он наверняка уже это сделал.

— На крыше стоит скоростной корабль, — сказал Вирджил. — Мы летали на нем в Ваш–тридцать пять. Это самая лучшая машина в окрестностях.

— Я сам выберу сердце, — решил Эрик. — Так что еще вернусь в свой кабинет. Вы не могли бы подготовить корабль к старту?

Теперь он был спокоен. Либо уже слишком поздно, либо нет. Или он успеет, или опоздает. Спешка в данный момент не имела особого значения.

— Две тысячи пятьдесят шестой год, в котором ты побывал, не имел никакого отношения к нашему миру, — сказал Вирджил, набирая номер.

— Видимо, так, — согласился Эрик и бегом бросился к лифту.

13

На крыше Белого дома его ждал Дон Фестенбург, бледный и заикающийся от волнения.

— Г–где вы были, доктор? Вы никому не сообщили, что уезжаете из Шайенна. Мы думали, вы где–то рядом.

Он шел перед Эриком в сторону входа. Свитсент спешил за ним, неся в контейнере искусственное сердце. В дверях спальни Генсека появился Тигарден, лицо которого вытянулось от усталости.

— Черт побери, куда вы подевались, доктор?

«Пытался положить конец войне», — подумал Эрик, но вслух лишь спросил:

— Насколько сильно его охладили?

— Видимый метаболизм отсутствует. Думаете, я не знаю, как проводится реанимация? У меня есть письменные инструкции, которые вступают в силу, как только Молинари теряет сознание или умирает и его не удается реанимировать.

Он протянул Эрику несколько листов.

Доктор быстро бросил взгляд на самый существенный абзац. Никаких пересадок при любых обстоятельствах, даже если это единственный шанс на спасение.

— Мы обязаны подчиниться? — спросил он.

— Мы консультировались с Генеральным прокурором. Обязаны. Вы должны знать, что искусственные органы можно пересаживать исключительно с предварительного письменного согласия пациента.

— Почему Джино так решил? — спросил Эрик.

— Понятия не имею, — ответил Тигарден. — Будете пытаться его реанимировать без пересадки искусственного сердца, которое, как я вижу, вы принесли? Больше нам ничего не остается. — В его тихом голосе звучала горечь и чувство обреченности. — То есть практически вообще ничего. Он жаловался на сердце перед тем, как вы уехали, говорил вам — я сам слышал, — будто ему кажется, что у него лопнула артерия. А вы просто взяли и ушли.

Он уставился на Эрика.

— В этом–то вся проблема с ипохондриками, — сказал Свитсент. — С ними никогда ничего не знаешь.

— Что ж, — хрипло вздохнул Тигарден. — Я тоже этого не понимал.

Эрик повернулся к Дону Фестенбургу.

— А что насчет Френекси? Он уже об этом знает?

— Конечно, — слабо улыбнулся тот.

— И что он?..

— Обеспокоен.

— Надеюсь, вы не позволяете прилетать сюда новым лилистарским кораблям?

— Доктор, ваша задача — лечить пациента, а не диктовать нам политику, — заявил Фестенбург.

— Мне легче было бы лечить пациента, если бы я знал, что…

— Шайенн закрыт, — признался наконец Дон. — С тех пор как это случилось, ни один корабль, кроме вашего, конечно, не получил разрешения на посадку.

Эрик подошел к кровати и посмотрел на Джино Молинари, опутанного множеством трубок и проводов, ведущих к аппаратуре, которая поддерживала температуру его тела и измеряла тысячи параметров организма. Невысокая полная фигура была едва видна, лицо целиком закрывало новое устройство, редко использовавшееся до сих пор, которое регистрировало едва заметные изменения в мозгу. Именно его следовало беречь любой ценой. Отказать могло все, но не мозг.

А самое страшное состояло в том, что Молинари запретил использовать пересадки. С этим ничего не поделаешь. С медицинской точки зрения это самоубийственное распоряжение передвигало стрелки часов на целое столетие назад.

Даже не обследовав вскрытую грудную клетку, Эрик уже знал, что ничем помочь не сможет. За исключением пересадки органов, он не мог сделать ничего такого, на что не был способен Тигарден. Вся его карьера зависела от возможности замены отказавшего органа.

— Давайте еще раз взглянем на этот документ.

Он забрал у Тигардена инструкции и внимательнее их просмотрел. Столь хитрый и опытный человек, как Джино Молинари, наверняка придумал некую конкретную альтернативу пересадкам. Это не могло закончиться просто так.

— Естественно, Приндла тоже известили, — сказал Фестенбург. — Он ждет наготове, чтобы выступить с речью по телевидению, когда станет окончательно ясно, что Молинари нам не оживить.

Голос его звучал неестественно монотонно. Эрик бросил на него взгляд. Ему хотелось бы знать, о чем же тот на самом деле думает.

— Что скажете насчет этого абзаца? — спросил Свитсент и показал документ доктору Тигардену. — Он касается активации робота–двойника, которого Молинари использовал во время съемок видеозаписи. Ее должны были передать в эфир сегодня вечером.

— Что я могу сказать? — ответил Тигарден, перечитывая параграф. — Передача, естественно, будет отменена. Что касается самого робота, то я о нем ничего не знаю. Может, Фестенбург в курсе?

Он вопросительно посмотрел на Дона.

— Этот абзац не имеет смысла, — заявил тот. — Абсолютно никакого. Например, что делает робот в холодильнике? Мы не знаем, что именно имел в виду Молинари, а у нас и без того полно работы. В этом чертовом документе сорок три абзаца. Не можем же мы реализовать их одновременно, верно?

— Но вы знаете, где… — начал Эрик.

— Да, — кивнул Фестенбург. — Я знаю, где двойник.

— Достаньте его из холодильника и активируйте в соответствии с инструкциями, изложенными в этом документе, который, как вы уже знаете, только что приобрел юридическую силу.

— А потом?

— Молинари сам вам все скажет, — ответил Эрик. — Как только вы его активируете.

«Так будет продолжаться еще многие последующие годы, — мысленно добавил он. — Ибо в документе это самое главное. Не будет никакого публичного объявления о смерти Джино Молинари, поскольку данный факт перестанет быть правдой с момента оживления так называемого робота. Похоже, ты об этом знаешь, Дон».

Они молча посмотрели друг на друга, потом Эрик обратился к одному из охранников:

— Я хочу, чтобы четверо из вас сопровождали Фестенбурга. Это лишь просьба, но надеюсь, что вы с ней согласитесь.

Охранник кивнул своим коллегам, и они двинулись следом за Доном, вид у которого был растерянный и перепуганный.

— Как насчет того, чтобы все–таки попытаться восстановить поврежденную артерию? — поинтересовался доктор Тигарден. — Не хотите попытаться? Пластиковая вставка все еще могла бы…

— Этот Молинари в данной временной последовательности свое уже отжил, — заметил Эрик. — Согласны? Пора оставить его в покое. Впрочем, он сам только этого и хочет.

«Нам придется принять к сведению факт, которого никто пока осознавать не желает. Ведь он сводится к тому, что начинается — или давно уже началось — правление, не вполне соответствующее нашим теоретическим представлениям. Молинари основал династию, состоящую из множества версий самого себя», — понял Свитсент.

— Этот двойник не может править вместо Джино, — возразил Тигарден. — Это искусственное создание, а закон запрещает…

— Именно потому Моль не хотел соглашаться на пересадки искусственных органов. Он не мог пойти по стопам Вирджила и поочередно заменять все части тела, ибо тогда оказался бы беззащитен против закона. Но это неважно.

«По крайней мере, пока, — подумал Эрик. — Приндл — не преемник Моля, как и Дон Фестенбург, который очень хотел бы им стать. Сомневаюсь, что династия Молинари будет править вечно, но этот удар она точно переживет, что уже немало».

— Вот почему его поместили в холодильник, — помолчав, сказал Тигарден. — Теперь понимаю.

— Он пройдет любые тесты, которым вы решите его подвергнуть.

«Вы, премьер Френекси или любой, включая Дона Фестенбурга, который, похоже, догадался обо всем раньше меня, но не мог ничего с этим поделать», — понял доктор.

— Вот отличительная черта данного решения. Даже когда человек отдает себе отчет в происходящем, он не может этому помешать.

В каком–то смысле расширялось понятие политического маневра как такового. Пугало ли это Эрика? Поражало ли? Честно говоря, он пока сам этого не знал. Решение было чересчур новаторским — тайный закулисный сговор Молинари с самим собой, постоянная корректировка могущественного механизма повторных рождений, проводившаяся в молниеносном стиле, типичном для Джино.

— При этом возникнет другой временной континуум без Генерального секретаря ООН. Какая в том польза? — возразил Тигарден.

— Экземпляр, который отправился активировать Дон Фестенбург, наверняка из мира, в котором Моля не выбрали Генсеком, — заметил Эрик.

«В котором он потерпел политическое поражение, а руководителем стал кто–то другой. Несомненно, существует много таких миров, учитывая, что на первоначальных выборах в этом континууме Молинари победил с крайне небольшим перевесом. В том, другом мире отсутствие Джино не будет иметь значения, поскольку там он оказался лишь очередным проигравшим политиком, возможно уже даже ушедшим в отставку. При этом он был полон сил и готов вступить в борьбу с Френекси».

— Достойно восхищения, — признал Свитсент. — По крайней мере, на мой взгляд.

Моль знал, что его измученное тело рано или поздно умрет. Реанимация будет возможна лишь с помощью пересадок. Чего стоит политический стратег, который не заглядывает вперед вплоть до момента собственной смерти? Без этого такой человек станет лишь очередным Гитлером, который не желал, чтобы собственная страна его пережила.

Эрик снова посмотрел на документ, который оставил ему Джино. Он действительно был неоспорим. С юридической точки зрения следующий Молинари должен был быть активирован без каких–либо условий.

Этот Генсек, в свою очередь, обеспечит себе преемника. Теоретически они могли сменяться так до бесконечности.

Возможно ли такое на самом деле?

Все Молинари, во всех временных континуумах, старели примерно с одинаковой скоростью. То есть все это могло продолжаться еще лет тридцать, самое большее сорок. В лучшем случае.

Но этого было достаточно для того, чтобы Земля выдержала войну и закончила ее.

Джино требовалось только это.

Он не стремился к бессмертию, не хотел быть богом. Его интересовало лишь одно — отбыть свой срок на посту Генерального секретаря ООН. С ним не могло случиться то, что произошло с Франклином Д. Рузвельтом во время последней великой войны. Молинари учился на ошибках прошлого и действовал соответственно, в типичном пьемонтском[29] стиле. Он нашел своеобразное, красивое, оригинальное решение своей политической проблемы.

Этим объяснялось, почему мундир секретаря и гомеогазета, которые показывал Эрику Фестенбург, были поддельными.

Не исключено, что без этого они оказались бы настоящими.

Одно это оправдывало все то, что делал Молинари.

Час спустя Джино Молинари вызвал Эрика к себе в кабинет.

Моль, румяный, пышущий хорошим настроением, в новеньком мундире, удобно устроился в кресле, внимательно и спокойно глядя на Эрика.

— Значит, эти идиоты не собирались меня активировать, — пробасил он и неожиданно рассмеялся. — Я знал, что вы припрете их к стенке, Свитсент. Я все подготовил, не оставив места случайностям. Верите? Или думаете, что существовал некий изъян, который они могли бы использовать, особенно этот Фестенбург — он, знаете ли, хитрая бестия. Я им чертовски восхищаюсь. — Он рыгнул. — Ладно, хватит про Дона.

— Думаю, еще немного, и им удалось бы, — сказал Эрик.

— Точно, — согласился Моль и заметно помрачнел. — Еще немного, и все. Но в политике часто оказываешься на волосок от поражения. В этом вся ее прелесть. Кто хочет, чтобы все было надежно и определенно? Только не я. Кстати, те видеозаписи пойдут в эфир, как и было запланировано. Беднягу Приндла я отправил обратно в склеп, или где он там обретается.

Молинари снова громко рассмеялся.

— Правда ли, что в вашем мире… — начал было доктор.

— Это мой мир, — прервал его Молинари.

Он заложил руки за голову и начал раскачиваться в кресле, глядя на Эрика.

— В параллельном мире, — уточнил тот. — Из которого вы явились…

— Чушь!

— Вы проиграли выборы на пост Генерального секретаря ООН. Это правда? Мне просто интересно. Я никому не скажу ни слова.

— Если скажете, я велю выдрать вам кишки и швырнуть их в Атлантический океан или запустить в космос. — Молинари помолчал. — Меня выбрали, Свитсент, но эти сволочи лишили меня поста с помощью сфабрикованного вотума недоверия, поскольку я был сторонником мирного договора. Конечно, они были правы, мне не следовало в это ввязываться. Но кто захотел бы заключить договор с четверорукими блестящими жуками, которые даже не умеют говорить и вынуждены ходить повсюду с переводчиком, словно ребенок с ночным горшком?

— Но вы уже знаете, что придется это сделать, — осторожно начал Эрик. — Достичь соглашения с ригами.

— Конечно. Но теперь–то это легко понять. — Темные глаза Моля пронизывали его взглядом, в них светился прирожденный ум. — Что у вас на душе, доктор? Давайте подумаем. Как там говорили в прошлом веке? Поживем — увидим?

— В Тихуане вас ждет связной.

— Черт побери, я туда не поеду! Это омерзительная дыра, где можно найти тринадцатилетних шлюх, которые даже младше Мэри.

— Значит, вы знаете о ней?

Была ли она его любовницей в альтернативном мире?

— Он нас познакомил, — спокойно сказал Молинари. — Мой лучший друг! Именно он все организовал. Тот, которого как раз сейчас хоронят, или что там принято делать с трупами. Меня это мало волнует, важно, чтобы от него избавились. У меня уже есть один труп, тот, в холодильнике, изрешеченный пулями. Вы его видели. Одного мне хватит. Он действует на нервы.

— Что вы собираетесь сделать с убитым?

Молинари оскалил зубы в торжествующей улыбке.

— Вы так и не поняли? Это был предыдущий секретарь. Потом работал тот, который только что умер. Я третий, не второй. — Он приложил ладонь к уху. — Ладно, что вы хотите мне сказать? Я вас слушаю.

— Вы поедете в корпорацию «Меха и красители» навестить Вирджила Эккермана. Это не вызовет подозрений. Моя задача — доставить связного на фирму, где вы сможете с ним поговорить. Думаю, у меня получится. Если только…

— Если только Корнинг, главный шпион Лилистара в Тихуане, первым не доберется до рига. Слушайте, я прикажу его арестовать. Это на какое–то время займет лилистарцев и отвлечет их внимание от нас. Мы можем сослаться на то, как они поступили с вашей женой, подсадив ее на наркотик. Это будет официальным обвинением. Согласны? Да? Нет?

— Вполне. — Эрик снова ощутил усталость, нахлынувшую очередной волной.

«Этот день, похоже, никогда не кончится», — подумал он.

Огромный груз снова навалился на него, вынуждая подчиняться.

— Похоже, я не произвожу на вас особого впечатления, — заметил Моль.

— Вовсе нет. Я просто устал.

Ему сейчас еще предстояло вернуться в Тихуану и перевезти Дег Даль Иля из номера в отеле «Цезарь» на фирму. И это еще не конец.

— Забрать вашего рига и доставить его в корпорацию может кто–то другой, — заметил Молинари. — Дайте мне адрес, а я позабочусь об остальном. От вас больше ничего не требуется. Можете напиться, найти себе какую–нибудь новую девушку. Или примите йот–йот–сто восемьдесят, побывайте в еще одном времени. Просто развлекайтесь. Кстати, что с вашей зависимостью? Вы от нее уже избавились, как я вам велел?

— Да.

— Черт побери. — Молинари поднял густые брови. — Удивительно! Я не думал, что это вообще возможно. Вы получили противоядие от этого вашего рига?

— Нет. Из будущего.

— Как закончилась война? Я не перемещаюсь вперед, как вы, только вбок, в параллельные настоящие времена.

— Будет тяжело, — сказал Эрик.

— Оккупация?

— Большей части Земли.

— А что случится со мной?

— Похоже, вам удастся бежать в Ваш–тридцать пять. До этого вы будете обороняться столь долго, что риги успеют прийти на помощь.

— Мне все равно, — решил Молинари. — Но, думаю, у меня все получится. Что с вашей женой Кэтрин?

— Противоядие…

— Я спрашиваю про ваш брак.

— Мы разводимся. Это решено.

— Ладно, — кивнул Молинари. — Напишите мне адрес. Взамен я дам вам другой и фамилию. — Он взял ручку, бумагу и что–то быстро написал. — Родственница Мэри. Ее двоюродная сестра. Она снимается в эпизодах в телесериалах, живет в Пасадене. Девятнадцать лет. Не слишком молодая?

— Это незаконно.

— В случае чего я вам помогу. — Молинари бросил Эрику листок, но тот не стал его поднимать. — В чем дело? — крикнул Джино. — Или от этого наркотика времени у вас в голове помутилось? Вы не знаете, что у вас только одна короткая жизнь, она впереди, а не сбоку или сзади? Снова ждете прошлого года, или что?

— Точно. — Доктор протянул руку и взял листок. — Я уже давно жду прошлого года. Но он, похоже, не наступит.

— Не забудьте сказать, что это я вас послал, — заметил Молинари и лучезарно улыбнулся, когда Эрик спрятал листок в бумажник.

Была ночь. Эрик шел по темному переулку, сунув руки в карманы, и размышлял о том, в нужную ли сторону идет. В Пасадене он не был много лет.

Перед ним на фоне неба замаячили очертания огромного многоквартирного дома, окна которого светились словно глаза гигантской синтетической тыквы.

«Глаза — это окна души, но квартира остается кварти рой. Что ждет меня внутри? Симпатичная — а может, и не слишком — темноволосая девушка, амбиции которой не поднимаются выше съемок в минутной телевизионной рекламе пива, сигарет, или о чем там говорил Молинари? Некто, кто может поднять тебя на ноги, когда ты болен, живая пародия на супружескую верность, обещания взаимной помощи и заботы? — Эрик вспомнил Филлис Эккерман и недавний разговор с ней в Ваш–35. — Если я в самом деле хочу повторить свой жизненный путь, то надо лишь ее навестить. Филлис достаточно похожа на Кэти для того, чтобы я счел ее привлекательной. Мы оба об этом знаем. Вместе с тем она в значительной степени другая, чтобы у меня возникло впечатление — лишь впечатление! — что я начинаю новую главу своей жизни. Но ту девушку из Пасадены я выбрал не сам. Это сделал Джино Молинари. Так что, возможно, я смогу начать жизнь, которая не только кажется новой, но и на самом деле такова».

Он нашел главный вход в здание, достал листок и в очередной раз попытался запомнить имя и фамилию девушки. Доктор отыскал нужную кнопку среди одинаковых рядов на медной пластине и энергично, в стиле Джино Молинари, нажал ее.

Из динамика раздался слабый голос, на мониторе над кнопками появилось микроскопическое изображение.

— Да? Кто там?

При столь большом уменьшении он не в состоянии был различить лицо девушки, не мог сказать о ней ничего конкретного. Однако голос ее был глубоким и низким. В нем чувствовалась осторожность женщины, которая живет одна, но он казался теплым и приятным.

— Джино Молинари просил вас навестить, — сказал Эрик.

— Вот как? — беспокойно переспросила она. — Навестить меня? Вы уверены, что речь идет обо мне? Я встречалась с ним только один раз, и то мимоходом.

— Могу я зайти на минутку, мисс Гарабальди? — спросил Эрик.

— Гарабальди — моя прежняя фамилия, — ответила девушка. — Теперь я работаю на телевидении и пользуюсь фамилией Гэрри. Патриция Гэрри.

— Позвольте мне войти, — сказал Эрик. — Пожалуйста.

Послышалось жужжание. Эрик толкнул дверь и вошел внутрь. Вскоре лифт доставил его на пятнадцатый этаж. Он остановился перед входом в квартиру и даже автоматически поднял руку, чтобы постучать, но дверь была уже широко распахнута.

Он увидел улыбающуюся Патрицию Гэрри в цветастом фартуке. Темные волосы падали ей на спину двумя косами. У нее был изящный подбородок, а губы столь темные, что казались почти черными. Черты ее были столь идеальны, словно демонстрировали переход гармонии и симметрии человеческого тела на новую ступень совершенства. Он понял, почему девушка работает на телевидении. Подобная внешность, подчеркнутая энтузиазмом любителей пива на калифорнийском пляже, пусть даже притворным, могла свалить с ног любого зрителя. Она была не просто симпатичной, а потрясающе красивой, единственной в своем роде. Эрик смотрел на девушку и предрекал ей долгую, полную успехов карьеру, если только война не станет причиной какой–либо трагедии в ее жизни.

— Привет, — весело сказала она. — Вы кто?

— Меня зовут Эрик Свитсент. Я работаю в медицинской команде Генерального секретаря.

«Вернее, работал, — мысленно добавил он. — До сегодняшнего дня».

— Можно выпить с вами кофе и поговорить? Для меня это многое значит.

— Странное начало знакомства, — сказала Патриция Гэрри. — Но почему бы и нет?

Она повернулась, взмахнув длинной мексиканской юбкой, и направилась по коридору в сторону кухни. Он пошел за ней.

— Я даже уже поставила кофеварку. Почему мистер Молинари посоветовал вам меня навестить? По какой такой причине?

«Неужели девушка может так выглядеть и при этом не понимать, что сама по себе уже является немалой причиной?»

— Что ж, — начал Эрик. — Я живу в Калифорнии, в Сан–Диего.

«И кажется, снова работаю в Тихуане», — подумал он.

— Я хирург–трансплантолог, Патриция. Или Пэт? Могу я называть вас так?

Он сел на скамейку возле стола, опершись локтями о твердую крышку из красного дерева.

— Если вы хирург–трансплантолог, то почему не находитесь на одном из военных спутников или в госпитале на фронте? — спросила Патриция, доставая чашки из шкафчика, висящего над раковиной.

Доктор почувствовал, что земля уходит у него из–под ног.

— Не знаю, — признался он.

— Ведь сейчас идет война. — Стоя к нему спиной, она добавила: — Парня, с которым я гуляла, ранили, когда бомба ригов попала в его крейсер. Он все еще лежит в госпитале на базе.

— Что я могу сказать? Лишь то, что, возможно, вы затронули самое больное место в моей жизни. Почему в ней нет никакого смысла, хотя должен быть?

— А кого вы в этом обвиняете? Всех остальных?

— По крайней мере, тогда, когда я этим занимался, мне казалось, что поддержание жизни Джино Молинари — хоть какой–то мой вклад в общее дело.

Впрочем, как бы там ни было, но Эрик состоял при Джино не столь уж долго, к тому же получил эту работу благодаря Вирджилу Эккерману, а не собственным усилиям.

— Мне просто интересно, — пояснила Патриция. — Я подумала, что хороший хирург–трансплантолог предпочел бы отправиться на фронт, где его ждет настоящая работа.

Она налила кофе в две пластиковые чашки.

— Да, вы вполне могли так подумать, — согласился Эрик и внезапно почувствовал себя совершенно беспомощным.

Девушке было девятнадцать лет, вдвое меньше, чем ему, а она уже куда лучше понимала, что правильно и как следует поступать. Наверняка Пэт уже спланировала каждый, даже самый мельчайший шаг в собственной карьере.

— Хотите, чтобы я ушел? — спросил он. — Если так — скажите.

— Вы же только что пришли. Естественно, мне вовсе не хочется, чтобы вы уходили. Мистер Молинари не послал бы вас ко мне просто так. — Она критически разглядывала его, сидя по другую сторону стола. — Я двоюродная сестра Мэри Рейнеке, знаете?

— Да, — кивнул Эрик.

«Ты тоже крепкий орешек», — подумал он.

— Пэт, поверьте мне на слово. Сегодня я совершил нечто такое, что повлияет на судьбу каждого из нас, хотя оно никак не связано с медициной. Верите? Если да, то это хороший повод для дальнейшего разговора.

— Как скажете, — ответила она с беззаботностью подростка.

— Вы смотрели сегодня по телевидению выступление Молинари?

— Видела недавно. Мне показалось, что он как будто стал сильнее.

«Да, — подумал Эрик. — Верно сказано».

— Это хорошо, что он возвращается в прежнюю форму. Но должна признаться, что вся эта его политическая болтовня — ну, вы сами знаете, лихорадочная речь, горящие глаза — для меня чересчур монотонна. Вместо того чтобы его слушать, я включила запись. — Она оперлась подбородком на руки. — И знаете что? Мне было чертовски скучно.

В гостиной зазвонил видеофон.

— Прошу прощения. — Патриция Гэрри встала и выбежала из кухни.

Эрик сидел молча, не думая ни о чем особенном, лишь ощущая прежнюю усталость.

Вскоре Пэт вернулась.

— Это вас. Просят доктора Эрика Свитсента. Это ведь вы, верно?

— Кто звонит? — Он с трудом поднялся на ноги, чувствуя странный холодок внутри.

— Из Белого дома в Шайенне.

Он подошел к аппарату.

— Алло, Свитсент слушает.

— Одну минуту.

Экран опустел, потом на нем появился Джино Молинари.

— Увы, доктор, того рига прикончили, — начал он.

— Боже мой!

— Когда мы добрались до места, то нашли там только огромного изуродованного дохлого жука. Кто–то, наверное, видел, как вы входили в отель. Жаль, что вы сразу не забрали его с собой в корпорацию.

— Сейчас бы я так и поступил.

— Послушайте, — мягко продолжал Моль. — Я позвонил, чтобы сообщить вам об этом, но не стоит слишком переживать. Эти лилистарцы — профессионалы. Подобное могло случиться с кем угодно. — Он приблизил лицо к экрану. — Это не столь важно. Есть еще три или четыре способа установить контакт с ригами. В данный момент мы думаем, как лучше это сделать.

— Разве можно говорить о таких вещах по видеофону?

— Френекси со своей свитой только что улетел на Лилистар, причем страшно спешил. Можете мне поверить, Свитсент, они обо всем знают. Поэтому действовать придется молниеносно. В течение двух часов мы должны добраться до правительственной радиостанции ригов. Переговоры пройдут на открытой волне. Лилистар будет все слышать. — Он посмотрел на часы. — Мне пора заканчивать. Будем держать связь.

Экран потемнел. Молинари, вечно занятый и куда–то спешащий, приступил к выполнению очередной задачи. Времени на пустые разговоры у него просто не было.

Неожиданно экран снова засветился, и на нем опять появилось лицо Генсека.

— Помните, доктор, вы сделали свое дело, вынудили их исполнить мое завещание, тот десятистраничный документ, который они передавали из рук в руки при вашем появлении. Если бы не вы, меня бы здесь не было. Я это уже говорил и не хочу, чтобы вы об этом забыли. У меня нет времени постоянно это повторять. — Он улыбнулся.

Экран снова опустел и на этот раз остался темным.

«Однако неудача остается неудачей», — подумал Эрик, вернулся в кухню Пэт Гэрри и сел перед своей чашкой кофе.

Оба молчали.

«А ведь я все испортил, — понял доктор. — У лилистарцев будет намного больше времени, чтобы нас окружить, прибыть на Землю во всеоружии. Миллионы трупов, возможно, многие годы оккупации — вот какую цену мы за это заплатим. И все из–за того, что мне показалось, будто лучше всего оставить Дег Даль Иля в номере отеля, вместо того чтобы забрать его с собой прямо в корпорацию. Но там у лилистарцев тоже есть по крайней мере один агент. Они могли бы прикончить рига. И что теперь?»

— Может, вы и правы, Пэт, — сказал Свитсент. — Наверное, мне следует стать военным хирургом и работать в каком–нибудь прифронтовом госпитале.

— Конечно. Почему бы и нет?

— Но уже скоро линия фронта окажется на Земле, хотя вы об этом еще не знаете.

Она побледнела и попыталась улыбнуться.

— Почему?

— Политика. Методы ведения войны. Ненадежность союзов. Сегодняшний союзник — завтрашний враг, и наоборот. — Он допил кофе и встал. — Удачи вам, Пэт, в телевизионной карьере и во всех сферах вашей блестящей, только что начавшейся жизни. Надеюсь, война не причинит вам слишком глубоких ран.

«Да, та самая война, которая пришла сюда не без моей помощи», — подумал доктор.

— Пока.

Пэт осталась стоять возле стола, молча держа в руках чашку с кофе. Он вышел из квартиры и закрыл за собой дверь. Пэт с ним даже не попрощалась, настолько ошеломило и напугало ее известие, которое сообщил ей Эрик.

«Все равно спасибо тебе, Джино, — подумал он, спускаясь на лифте. — Идея была неплохая, и не наша вина, что ничего из нее не вышло. Я лишь еще лучше понял, как мало добра и как много вреда, преднамеренно или по недосмотру, я причинил за всю свою жизнь».

Он шел по темной улице Пасадены, пока не заметил такси. Доктор остановил его, сел и начал размышлять, куда ему отправиться.

— Неужели вы не знаете, где живете, сэр? — спросила машина.

— Отвези меня в Тихуану, — неожиданно велел Эрик.

— Хорошо, сэр, — ответило такси и молниеносно свернуло на юг.

14

Эрик шел куда–то без цели по ночной Тихуане, волоча ноги, проходя мимо неоновых вывесок узких, похожих на будки магазинчиков. Он слушал крики мексиканских сутенеров, наслаждался размеренным движением, звуками клаксонов машин, автоматических такси и старинных наземных машин американского производства, которых каким–то чудом переправили контрабандой через границу доживать здесь остаток своих дней.

— Девочку, сэр? — Мальчишка лет одиннадцати крепко схватил Эрика за рукав, пытаясь его задержать. — Это моя сестра, ей всего семь лет, и у нее никогда в жизни не было мужчины. Богом клянусь, вы наверняка будете первым.

— Сколько? — спросил Эрик.

— Десять долларов плюс плата за комнату. Обязательно нужна какая–нибудь кровать. Любовь на тротуаре отвратительна. После такого уважать себя не будешь.

— Умная мысль, — согласился Эрик, но тем не менее пошел дальше.

Как обычно, ночью с улиц пропадали роботы–торговцы с их огромными никому не нужными коврами машинной работы, корзинами и тележками с тамалес[30]. Дневные жители Тихуаны исчезали вместе с американскими туристами средних лет. Город заполнили его ночные обитатели.

Мужчины поспешно проталкивались мимо Эрика. Девушка в убийственно обтягивающей юбке и свитере скользнула рядом с ним, на мгновение прижавшись всем телом.

«Словно наши жизни что–то связывает, а этот внезапный обмен теплом выражает глубокое взаимопонимание», — подумал он, а девушка пошла дальше и вскоре скрылась в толпе.

Прямо навстречу Эрику шли невысокие воинственные молодые мексиканцы в расстегнутых меховых куртках. Рты их были открыты, словно парни задыхались. Он осторожно уступил им дорогу.

«В городе, где легально все и нет ничего ценного, снова чувствуешь себя отброшенным назад, в детство. Когда ты окружен кубиками и игрушками, а весь твой мир находится на расстоянии протянутой руки. Цена свободы высока. За нее платишь лишением взрослости», — пришло вдруг ему в голову.

Все же Свитсенту здесь очень нравилось. Шум и движение представляли собой настоящую жизнь. Некоторые ощущали в ней нечто зловещее, но не он. Люди, считающие так, ошибались. Беспокойные, блуждавшие повсюду толпы мужчин, искавших бог знает чего — впрочем, они и сами этого не знали, — чем–то напоминали шевеление первобытной протоплазмы. Подобное беспрестанное движение когда–то вынесло жизнь из морей на сушу. Сегодняшние сухопутные создания продолжали блуждать от одной улицы к другой, и Эрик шел вместе с ними.

Перед ним возник салон татуировок, оборудованный по последнему слову техники. Он был ярко освещен. Внутри сидел хозяин, вооруженный электрической иглой, которая лишь слегка касалась кожи, создавая замысловатые узоры.

«Может, это как раз для меня? — подумал Эрик. — Что можно изобразить на коже, какой лозунг или картинку, которые могли бы утешить меня в тяжкие времена ожидания, когда появятся лилистарцы и захватят власть? Мы, земляне, беспомощные и испуганные, становимся в первую очередь трусливыми».

Эрик вошел в салон, сел и сказал:

— Можешь изобразить мне на груди что–нибудь такое?..

Он задумался.

Хозяин занимался предыдущим клиентом, коренастым солдатом ООН, тупо смотревшим прямо перед собой.

— Пожалуй, картинку, — решил Эрик.

— Посмотри в каталоге.

Доктор взял огромный альбом с образцами и начал наугад перелистывать страницы. Женщина с четырьмя грудями, на каждой из которых написана целая фраза. Нет, это не то. Он перевернул страницу. Ракетный корабль, оставляющий за собой клубы дыма. Нет. Он вспомнил своего аналога из пятьдесят шестого года, которого подвел.

«Пусть вытатуируют надпись «Я за ригов», причем так, чтобы ее могли заметить лилистарские полицейские. Тогда мне больше не придется ничего решать. Я сам себя жалею, — подумал Эрик. — Есть ли вообще на свете нечто такое, как сочувствие к самому себе? Никогда об этом не слышал».

— Ну что, решил, приятель? — спросил хозяин, закончив трудиться над солдатом.

— Напиши мне на груди «Кэти умерла». Ладно? Сколько это будет стоить?

— «Кэти умерла», — повторил тот. — От чего?

— От синдрома Корсакова.

— Это тоже написать? Как будет правильно? — Хозяин взял бумагу и ручку. — Хотелось бы сделать без ошибок.

— Где тут можно найти наркотики? — спросил Эрик. — Но только настоящие?

— В аптеке через улицу. Полный ассортимент.

Эрик вышел из салона и пересек бурлящий людской поток. Аптека выглядела старомодно, на витрине лежали муляжи ступней, пораженных всякими болезнями, пояса от грыжи и бутылки с одеколоном.

Доктор открыл дверь и направился к прилавку в глубине помещения.

— Слушаю вас, сэр, — сказал седоволосый представительный аптекарь в белом халате.

— Йот–йот–сто восемьдесят, — попросил Эрик, кладя на прилавок пятидесятидолларовую банкноту. — Три или четыре капсулы.

— Сто долларов.

Бизнес есть бизнес. Без всяких сантиментов.

Свитсент добавил две двадцатки и пару пятерок. Аптекарь исчез, тут же вернулся, поставил на прилавок стеклянную бутылочку, взял деньги и убрал их в древнюю звенящую кассу.

— Спасибо, — сказал Эрик, взял бутылочку и вышел из аптеки.

Он шел, пока почти случайно не наткнулся на отель «Цезарь». Доктор забрел внутрь и подошел к портье. Оказалось, что это тот самый, который обслуживал его и Дег Даль Иля в первой половине дня.

«Состоящего из многих лет», — подумал Свитсент.

— Помните рига, с которым я сюда пришел? — обратился он к портье, но тот лишь молча смотрел на него. — Он все еще здесь? — спросил Эрик. — Его действительно прикончил Корнинг, главный лилистарский мясник в этом районе? Покажите мне ту комнату. Я хочу снова ее снять.

— Оплата вперед, сэр.

Эрик заплатил, получил ключ и поднялся на лифте на нужный этаж. Он прошел по темному коридору, устланному ковром, открыл дверь номера и нащупал выключатель.

Вспыхнул свет, и доктор увидел, что в комнате не осталось ни следа от недавних событий. Она была просто пуста, словно риг исчез, может быть, ушел.

«Он был прав, когда просил отвезти его обратно в лагерь. Риг уже тогда знал, чем все закончится», — понял Свитсент.

Он стоял посреди номера и вдруг почувствовал, что ему страшно.

Доктор открыл бутылочку, достал капсулу йот–йот–180, положил ее на туалетный столик и с помощью десятицентовой монеты разделил на три части. В графине рядом была вода. Эрик проглотил одну треть, подошел к окну и стал ждать, когда подействует наркотик.

Ночь сменилась днем. Он все так же находился в отеле «Цезарь», но переместился во времени, хотя и не знал, на месяцы или годы. Комната выглядела точно так же, поскольку, вероятно, никогда не менялась, вечно оставалась одной и той же.

Эрик спустился в холл и попросил в киоске рядом со стойкой портье гомеогазету. Продавщица, старая полная мексиканка, протянула ему лос–анджелесский выпуск. Он просмотрел его и понял, что перенесся на десять лет. Было пятнадцатое июня две тысячи шестьдесят пятого года.

То есть доктор правильно определил нужную дозу йот–йот–180.

Он зашел в видеофонную будку, опустил монету и набрал номер корпорации «Меха и красители». Судя по всему, было около полудня.

— Я хотел бы поговорить с мистером Вирджилом Эккерманом.

— А кто его спрашивает?

— Доктор Эрик Свитсент.

— Да, конечно, доктор Свитсент, соединяю.

Экран замерцал, на нем появилось сморщенное и сухое, практически не изменившееся лицо Вирджила.

— Чтоб мне провалиться! Эрик Свитсент! Как дела, малыш? Столько лет… три? Четыре? Как тебе живется в…

— Расскажите мне все о Кэти, — прервал его доктор.

— Прошу прощения?

— Я хочу знать все о своей жене. В каком она сейчас состоянии? Где она?

— Твоей бывшей жене.

— Ну да, — благоразумно согласился Эрик. — Моей бывшей жене.

— Откуда мне знать? Я не видел ее с тех пор, как она перестала у меня работать, а это случилось по крайней мере, сам знаешь, шесть лет назад. Сразу же после того, как мы восстановились. Как только закончилась война.

— Скажите хоть что–нибудь, что помогло бы мне ее найти.

— Господи, Эрик. — Вирджил задумался. — Ты же помнишь, как сильно она болела, какие у нее были приступы безумия.

— Не помню.

Вирджил поднял брови.

— Ведь это ты подписал заявление насчет того, чтобы ее поместили в психиатрическую больницу.

— Думаете, она сейчас в психушке? До сих пор?

— Как ты мне объяснял, дело дошло до необратимого повреждения мозга. Все из–за наркотиков, которые она принимала. Потому я думаю, что она до сих пор в больнице, вероятно в Сан–Диего. Кажется, Саймон Илд недавно мне об этом говорил. Могу его спросить. Он сказал, что встретил кого–то, у кого есть знакомый в психиатрической лечебнице к северу от Сан–Диего.

— Спросите его.

Экран опустел. Эрик подождал, пока Вирджил поговорит по внутренней связи с Саймоном.

Наконец появилось вытянутое болезненное лицо бывшего снабженца.

— Ты хочешь узнать о Кэти, — начал Саймон. — Повторю то, что рассказывал мне тот парень. Я познакомился с ним в нейропсихиатрической лечебнице имени Эдмунда Дж. Брауна. Он лежал там с нервным срывом, как вы это называете.

— Я ничего так не называю, — прервал его Эрик. — Дальше.

— Она не владела собой. Приступы безумия, когда она крушила все вокруг, повторялись каждый день, иногда по четыре раза. Ее держали на фенотиазине. Какое–то время это помогало — она сама мне говорила, — но потом перестало, сколько бы успокоительного ей ни давали. Кажется, у нее начали разрушаться лобные доли, она стала терять память. Кэти казалось, будто все против нее, хотят ей зла. Естественно, это была не настоящая паранойя, просто постоянное раздражение. Она твердила, что ее обманывают, за что–то ненавидят, в общем, обвиняла всех и все время говорила о тебе, — добавил Саймон.

— Что именно?

— Она ругала тебя и того психиатра. Как его звали? Мол, вы отправили ее в больницу и не выпускаете.

— Она хоть понимает, зачем мы это сделали?

«Зачем нам пришлось это сделать», — мысленно поправился Эрик.

— Кэти говорила, что любит тебя, но ты хотел от нее избавиться и жениться на другой. Во время развода ты клялся, что у тебя никого нет.

— Понятно, — сказал Эрик. — Спасибо, Саймон.

Он прервал связь, после чего позвонил в лечебницу.

Ему ответил быстрый усталый голос женщины средних лет.

— Я бы хотел узнать, каково состояние миссис Кэтрин Свитсент.

— Одну минуту, сэр.

Телефонистка заглянула в список и соединила его с одним из отделений. Он увидел женщину помоложе, не в белом халате, но в обычном платье в цветочек.

— Это доктор Эрик Свитсент. Что вы можете сказать о состоянии миссис Кэтрин Свитсент? Есть какое–то улучшение?

— Никаких изменений с момента вашего последнего звонка, доктор, две недели назад. Но я посмотрю в ее карточке.

Женщина исчезла с экрана.

«Господи, — подумал он. — Через десять лет я все еще буду интересоваться ее здоровьем. Неужели мне так и не вырваться до конца жизни?»

— Как вы знаете, доктор Брамельман испытывает на миссис Свитсент новый комплекс Глозера–Литтла, пытаясь добиться самостоятельного восстановления тканей мозга. Но пока что, — она перелистала медицинскую карту, — эффект минимален. Позвоните через месяц, может быть, два. Не думаю, что раньше будут какие–то изменения.

— Но может быть, он все же подействует, — сказал Эрик, — тот новый комплекс, про который вы говорили. — Доктор никогда о нем не слышал, вероятно, он появится только в будущем. — Надежда до сих пор остается.

— Конечно, доктор. Она никогда не исчезает.

Женщина сказала это так, словно давала ему понять — это лишь философское высказывание, которое на самом деле ничего не значит.

— Спасибо. Проверьте, какое место моей работы записано в ваших документах. Я недавно сменил должность, так что данные могли устареть.

— Тут указано, что вы главный хирург–трансплантолог в Фонде Кайзера в Окленде.

— Все правильно. — Эрик повесил трубку.

Он узнал в справочной номер и позвонил в Фонд Кайзера.

— Могу я поговорить с доктором Эриком Свитсентом?

— А кто его спрашивает?

Он поколебался.

— Скажите, что младший брат.

— Одну минуту, сэр.

На экране появилось его лицо — слегка постаревшее, в окружении седых волос.

— Привет.

— Привет, — ответил Эрик, не зная толком, что сказать. — Я не отвлекаю тебя от работы?

Что ж, через десять лет он не так уж плохо будет выглядеть. Вполне представительная внешность.

— Вовсе нет. Я ждал, помнил примерную дату. Ты только что звонил в нейропсихиатрическую лечебницу, где тебе рассказали про комплекс Глозера–Литтла. Я сообщу тебе чуть больше, чем та медсестра. Комплекс Глозера–Литтла — единственная пересадка на мозге, которую удалось придумать. Она частично заменяет лобные доли и остается на месте до конца жизни, если вообще подействует. Честно говоря, она должна начать работать сразу же.

— То есть в случае с Кэти, скорее всего, ничего из этого не выйдет.

— Нет, — подтвердил старший Эрик Свитсент.

— Ты не думаешь, что если бы мы с ней не развелись…

— Это ничего не изменило бы. Проведенные исследования показывают!.. Можешь мне верить.

«Значит, я ничем не помог бы Кэти, даже если остался бы с ней до конца жизни».

— Спасибо за помощь. Кстати, весьма интересно — пожалуй, это подходящее слово, — что ты до сих пор поддерживаешь с ней контакт.

— Совесть есть совесть. В некотором смысле развод возложил на нас еще большую ответственность за заботу о ней. Ведь она почти сразу же почувствовала себя намного хуже.

— Есть хоть какой–нибудь выход?

Эрик Свитсент из шестьдесят пятого года отрицательно покачал головой.

— Ладно. Спасибо за откровенность.

— Как ты сам не раз говорил, всегда нужно быть честным с самим собой. Желаю удачи. Непросто будет поместить ее в лечебницу, но у тебя еще есть время.

— Что насчет войны? Лилистарцы не завоевали Землю?

Старший Эрик улыбнулся во весь рот.

— Черт побери, ты слишком занят личными проблемами, чтобы хоть что–то замечать. Война? Какая война?

— Пока, — попрощался Эрик, повесил трубку и вышел из видеофонной будки.

«Он прав, — понял доктор. — Будь я благоразумнее… но нет. Лилистарцы, вероятно, замышляют какой–то экстренный план, готовятся к атаке. Я об этом знаю, но не хочу вспоминать, поскольку ощущаю… желание умереть. Почему бы и нет? Джино Молинари сделал смерть двигателем политической стратегии, благодаря ей он перехитрил противников и наверняка сделает это еще не раз. Естественно, обо мне этого не скажешь, — подумал Эрик. — Мне никого не перехитрить. Во время вторжения погибнет множество людей. Что значит один лишний покойник? Кто что от этого потеряет? Кому я близок? Свитсенты из будущего станут чертовски страдать, но тем хуже для них. Честно говоря, мне на них наплевать. Если не считать того, что их существование зависит от моего, они относятся ко мне точно так же. Возможно, в том и состоит проблема. Да, в моих отношениях не с Кэти, а с самим собой».

Он вышел из отеля «Цезарь» и оказался на залитой солнцем оживленной улице Тихуаны две тысячи шестьдесят пятого года.

Его ослепил блеск солнца. Он немного постоял, моргая и дожидаясь, пока глаза привыкнут к яркому свету. Изменились даже наземные автомобили, они стали более изящными и привлекательными. Улица была заново вымощена. Повсюду крутились продавцы тамалес и ковриков, но это оказались уже не роботы, а — Эрик содрогнулся — риги. Все говорило о том, что они занимали самый нижний уровень земного общества. Им придется с трудом карабкаться наверх, чтобы добиться равноправия, свидетелем которого он стал через девяносто лет. Вряд ли это было справедливо, но такова реальность.

Сунув руки в карманы, он шел вместе с толпой, заполнявшей тротуары Тихуаны в любую эпоху, пока не добрался до аптеки, в которой покупал капсулы йот–йот–180. Как всегда, она была открыта и не слишком изменилась за десять лет. С витрины исчезли лишь пояса от грыжи, вместо которых появилось некое устройство, неизвестное ему.

Доктор остановился и прочитал надпись на испанском языке. Похоже, что устройство увеличивало потенцию, позволяя получать неограниченное количество оргазмов один за другим.

Свитсент усмехнулся, вошел в аптеку и направился к прилавку, находившемуся в ее глубине.

На этот раз его приветствовала темноволосая пожилая женщина.

— Si? — Она улыбнулась, показав дешевые хромированные зубы.

— У вас есть западногерманское средство «Г–Тотекс–Блау»? — спросил Эрик.

— Сейчас посмотрю. Подождите, хорошо?

Женщина, волоча ноги, скрылась среди стеллажей с лекарствами.

Эрик бродил среди витрин, окидывая их невидящим взглядом.

— «Г–Тотекс–Блау» — сильнодействующий яд, — крикнула аптекарша. — Вам придется расписаться в журнале, si?

— Si.

Перед ним на прилавке появилась черная коробочка.

— Два доллара пятьдесят центов, — сказала женщина.

Она достала журнал и положила его на прилавок так, чтобы Эрик мог до него дотянуться ручкой, привязанной на веревочке.

Пока он расписывался, женщина упаковывала коробочку.

— Хотите покончить с собой, сеньор? — спросила она. — Да, похоже на то. От этого средства не будет больно, я сама видела. Никаких мучений, просто внезапно отказывает сердце.

— Да, — согласился он. — Хорошее средство.

— Фирма «АГ Хеми» не подведет.

Аптекарша лучезарно улыбнулась, словно одобряя его намерения.

Он расплатился — банкноты десятилетней давности не вызвали никаких возражений — и вышел из аптеки.

«Странно, — подумал Свитсент. — Тихуана вовсе не изменилась. Она всегда будет такой. Никого не волнует, что ты хочешь покончить с собой. Удивительно, что на улицах не поставили будки, где ночью все сделают за тебя, за десять песо. Впрочем, сейчас, может быть, они уже и появились».

Явно одобрительное отношение женщины слегка шокировало доктора. Ведь она ничего о нем не знала, вообще не была с ним знакома.

«Все из–за войны, — решил он. — Не знаю, почему это меня так удивляет».

Когда он вернулся в отель «Цезарь» и хотел подняться по лестнице, его остановил незнакомый портье.

— Сэр, вы здесь не живете. — Мужчина молниеносно вынырнул из–за стойки и преградил ему дорогу. — Вы хотели снять номер?

— Уже снял, — ответил Эрик, но тут же вспомнил, что это случилось десять лет назад.

Срок найма давно прошел.

— Девять долларов вперед за каждую ночь, — сказал портье. — Раз у вас нет багажа.

Эрик достал бумажник и протянул десятидолларовую банкноту. Однако портье посмотрел на бумажку с профессиональным неодобрением и еще большей подозрительностью.

— Они выведены из обращения, — сообщил он. — Их теперь трудно обменять, поскольку они незаконны. — Портье поднял голову и вызывающе взглянул на Эрика. — Двадцать. Две десятки. Может быть, даже их я не возьму.

Он бесстрастно ждал. Ему явно не нравилась оплата такой валютой. Наверняка она напоминала этому человеку прежние дни, недобрые времена войны.

У Эрика в бумажнике была только одна банкнота, и то пятидолларовая. Кроме нее, по какому–то безумному стечению невероятных обстоятельств, он имел множество бесполезных денег из будущего, отстоящего на девяносто лет, полученных в обмен на часы. Свитсент разложил банкноты на стойке и глядел на разноцветные блестящие завитушки.

«Возможно, электронная деталь, отправленная Кэти в тридцатых годах двадцатого века все–таки добралась до Вирджила Эккермана», — подумал доктор.

По крайней мере, на это был шанс. Он слегка приободрился.

Портье взял одну из банкнот две тысячи сто пятьдесят пятого года.

— Что это? — Он поднес ее к свету. — Первый раз вижу нечто подобное. Сами их делаете?

— Нет, — ответил Эрик.

— Мне они ни к чему, — решил портье. — Идите–ка отсюда, а не то вызову полицию. Я же знаю, что вы сами их делаете. — Он с отвращением швырнул банкноту на стойку. — Странные деньги. Уходите.

Эрик оставил ему деньги будущего, но забрал пять долларов и вышел из отеля, держа в руке пакет с «Г–Тотекс–Блау».

Даже после войны в Тихуане все еще осталось множество тесных кривых переулков. Он нашел узкий мрачный проход между кирпичными домами, засыпанный мусором и пеплом от двух огромных костров, когда–то бывших нефтяными бочками, сел на деревянное крыльцо перед дверью, забитой досками, закурил сигарету и погрузился в размышления.

Со стороны улицы его не было видно. Люди, спешившие по тротуару, не обращали на него внимания, так что он сосредоточился на наблюдении за ними, в особенности за женщинами.

С этой точки зрения Тихуана тоже не слишком изменилась. Днем горожанки одевались с непонятным шиком — высокие каблуки, шерстяной свитер, блестящая сумочка, перчатки, плащ, переброшенный через руку, высокие груди и соответствующий им бюстгальтер. Чем эти женщины зарабатывали на жизнь? Где они научились столь хорошо одеваться, не говоря уже о проблеме оплаты подобного гардероба? Его это весьма удивляло в свое время, не переставало поражать и сейчас.

Ответ на этот вопрос можно было бы получить, остановив одну из этих женщин и спросив, где она живет и покупает одежду — здесь или по другую сторону границы.

«Интересно, — подумал он. — Бывали ли они когда–либо в Соединенных Штатах, есть ли у них женихи в Лос–Анджелесе, и настолько ли хороши эти дамы в постели, как выглядят?»

Доктору казалось, будто некая невидимая сила позволяла им вести подобную жизнь. Эрик надеялся лишь на то, что она не делает их фригидными. Иначе это стало бы лишь пародией на жизнь, на потенциал живых существ.

«Хуже всего то, что такие женщины крайне быстро стареют, — думал он. — Все слухи на этот счет — полная правда. Уже лет в тридцать они потрепанные и толстые. Куда–то исчезают бюстгальтер, плащ и сумочка, остаются только черные глаза, горящие под густыми бровями. Прежнее изящное существо до сих пор скрывается где–то под складками жира, но уже не в силах больше говорить собственным голосом, развлекаться, убегать или любить. Замолкает стук каблуков по тротуару. Остается лишь тяжкий отзвук шаркающих ног, отмечающий путь к трупу, распадающемуся в прах. В Тихуане ничего не меняется, но и не доживает до достойного возраста. Время идет здесь слишком быстро, при этом стоя на месте.

«Взять, к примеру, мою ситуацию, — подумал Эрик. — Я совершаю самоубийство, переместившись в будущее, то есть уничтожаю жизнь, существовавшую десять лет назад. Если я это сделаю, то что станет с Эриком Свитсентом, который сейчас работает в Фонде Кайзера в Окленде? А те десять лет, в течение которых он заботился о Кэти?.. Что станет с ней?

Возможно, из–за собственной слабости я сделаю хуже ей. Это еще страшнее, учитывая, что она и без того больна.

За моим рационализмом кроется извращенный взгляд на мир. Больного невозможно наказать еще сильнее. Так ли? Господи, неудивительно, что я ненавижу сам себя».

Он взвесил в руке пакет с «Г–Тотекс–Блау», чувствуя его вес, ощущая притяжение Земли.

«Да, — подумал доктор. — Даже Земля все любит и принимает».

Что–то пробежало по его ботинку.

Он увидел, как в безопасную темноту, в кучи мусора, убегает маленькая тележка на колесиках.

Ее преследовала другая, точно такая же. Они встретились среди мешанины газет и бутылок. Мусор затрясся и полетел во все стороны. Тележки начали сражаться, сталкиваться друг с другом. Создания Брюса Химмеля пытались добраться до электронного мозга противника и уничтожить «Ленивую Рыжую Собаку».

«Неужели они до сих пор существуют? — удивленно подумал Эрик. — Десять лет спустя? Но, возможно, Брюс делает их постоянно. В таком случае эти штучки должны были стать настоящим бедствием для Тихуаны».

Он даже не знал, что и думать, продолжая наблюдать за борьбой двух тележек. Одна почти оторвала у другой «Ленив ую Рыжую Собаку», была вроде бы близка к победе, откатилась на несколько шагов и приготовилась нанести последний удар.

Когда она уже собиралась напасть, поврежденная тележка, побуждаемая последними проблесками разума, сумела спрятаться в оцинкованном ведре. Дочка Брюса нашла укрытие и застыла в нем неподвижно, готовая ждать сколь угодно, хоть до бесконечности.

Эрик встал и схватил более сильную тележку. Ее колеса беспомощно вертелись, но через мгновение механизму удалось вырваться. Он с грохотом упал на тротуар, попятился, устремился вперед и ударил Эрика в ногу. Тот удивился и отступил. Тележка снова приготовилась к атаке, и Свитсент отошел еще на шаг. Тележка, довольная собой, описала круг и уехала прочь.

В ведре продолжала ждать вторая.

— Я не сделаю тебе ничего плохого, — пообещал Эрик, присев и разглядывая ее внимательнее.

Поврежденная машинка даже не дрогнула.

— Ладно, — сказал Свитсент и встал. — Я понял намек.

Тележка сама знала, чего она хочет. Не было смысла дальше ее мучить.

Эрик понял, что даже эти машины хотят жить. Брюс был прав. Они заслуживают своего шанса, микроскопического места под солнцем. Больше им ничего не нужно.

«А я даже на это не способен, — подумал он. — Не смог бы выжить на заваленной мусором улочке Тихуаны, а эта штука в цинковом ведре, без жены, работы, квартиры, денег и малейшего шанса обрести что–либо из вышеперечисленного, упорно продолжает существовать. Почему–то она куда сильнее цепляется за жизнь, чем я».

«Г–Тотекс–Блау» уже не казался ему столь привлекательным решением.

«Даже если мне и придется это сделать, то почему именно сейчас? Смерть можно и отложить, как и все остальное, даже нужно».

Доктор вдруг почувствовал себя плохо. У него закружилась голова, и он закрыл глаза, хотя легко мог подвергнуться очередному нападению неустрашимой «Ленивой Рыжей Собаки» авторства Брюса Химмеля.

Легкая тяжесть, только что давившая на его ладонь, вдруг полностью исчезла. Эрик открыл глаза и обнаружил, что пакет с черной коробочкой «Г–Тотекс–Блау» исчез, а в переулке валяется несколько меньше мусора. По удлинившимся теням Свитсент понял, что уже вечер, то есть действие йот–йот–180 прекратилось. Он вернулся примерно в свое время. Но тот кусочек капсулы доктор проглотил в темноте, ночью, а сейчас могло быть около пяти. Значит, возвращение снова оказалось неточным.

«Интересно, насколько велико оказалось отклонение на этот раз? В любом случае, скоро появятся лилистарцы».

Собственно, как заметил Эрик, они уже появились.

В небе завис огромный темный уродливый силуэт. Он словно явился в этот мир из мрачной страны железа, страха и абсолютной тишины, напоминал гигантское хищное существо, готовое в любой момент пожрать все, что окажется в пределах его досягаемости. Корабль не издавал ни звука. Двигатели были выключены. Он прибыл издалека, из глубин межпланетного пространства. Экипаж был опытным, закаленным в боях, уставшим от сражений. Лилистарцы прибыли сюда для особых целей.

«Интересно, насколько легко у них все пойдет? — подумал Эрик. — Они приземлятся, займут стратегические объекты и захватят планету. Наверняка все получится проще, чем кажется мне и прочим жителям Земли».

Он вышел из переулка на улицу, думая, что сейчас ему очень пригодилось бы оружие.

«Странно, что в самом центре самого отвратительного, что только существует в наше время, то есть войны, я вдруг ощутил жажду жизни, охватившую меня точно так же, как и тележку, спрятавшуюся в цинковом ведре через десять лет, — подумал доктор. — Возможно, я наконец стал ей равным, могу занять свое место в мире рядом с ней, делать то же, что и она, сражаться точно так же — всегда при необходимости, иногда для развлечения, удовольствия. Так, как должно было быть с самого начала, задолго до того времени, куда я мог бы перенестись, которое мог бы назвать своим».

На улице почти замерло любое движение. Люди в машинах и на тротуарах не отрывали взгляда от лилистарского корабля.

— Такси! — Эрик вышел на мостовую и остановил автомат. — Отвези меня в корпорацию «Меха и красители», — потребовал он. — Лети как можно быстрее, не обращай внимания ни на этот корабль, ни на какие приказы, которые он, возможно, начнет отдавать.

Машина задрожала, слегка приподнялась над асфальтом и замерла.

— Мы получили запрет на старт, сэр. Армейское командование Лилистара в нашем районе распорядилось, чтобы…

— Здесь я отдаю приказы, — заявил Эрик. — Я выше любых командиров Лилистара. По сравнению со мной они обычный мусор. Я должен немедленно быть в корпорации. От этого зависит судьба войны.

— Да, сэр, — ответило такси и поднялось в небо. — Поверьте, что везти вас — для меня огромная честь.

— Мое присутствие в корпорации крайне важно со стратегической точки зрения.

«Я уже знаю, что буду делать, — подумал он. — Там люди, которых я знаю. Когда Вирджил Эккерман сбежит в Ваш–35, я полечу с ним. События пойдут так, как я видел их из будущего года».

Эрик понял, что в корпорации он наверняка встретит Кэти, и неожиданно для самого себя обратился к машине:

— Если бы у тебя была больная жена…

— У меня нет жены, сэр. Автоматические механизмы не вступают в брак. Все об этом знают.

— Конечно, — согласился Эрик. — Но если бы ты оказался на моем месте, у тебя была бы больная жена, безнадежная, без шансов на излечение, ты бы ее бросил? Или остался с ней, даже если бы перенесся на десять лет в будущее и наверняка знал, что повреждения, которые получил ее мозг, необратимы? Остаться с ней означало бы для тебя…

— Я понимаю, что вы имеете в виду, — прервала его машина. — Вся ваша жизнь свелась бы к заботе о ней.

— Именно, — кивнул Эрик.

— Я остался бы с ней, — решил автомат.

— Почему?

— Потому что жизнь состоит из реальностей. Бросить ее означало бы то же самое, что заявить: «Я не в силах вынести реальность как таковую, мне требуются исключительные, облегченные условия».

— Пожалуй, ты прав, — помолчав, сказал Свитсент. — Думаю, я останусь с ней.

— Да благословит вас Бог, сэр, — сказало такси. — Вижу, что вы хороший человек.

— Спасибо, — ответил Эрик.

Такси летело в сторону тихуанской корпорации «Меха и красители».

Примечания

1

Айрис Три (1897–1968) — английская поэтесса и актриса. В 1960 году снялась в фильме Ф. Феллини «Сладкая жизнь». Макс Бирбом (1872–1956) — английский писатель, художник–карикатурист, книжный иллюстратор. (Здесь и далее прим. перев.)

2

От нем. Gestalt — форма, вид, образ. В психологии термин «гештальт» обозначает целостность, не сводимую к составляющим ее частям.

3

Фокомелус — придуманное Филипом Диком слово, производное от медицинского термина «фокомелия», что означает врожденное недоразвитие конечностей, при котором кисти и стопы начинаются непосредственно от туловища, напоминая ласты тюленя.

4

Том–портной — чересчур любопытный человек. Герой легенды о леди Годиве, пораженный слепотой за подглядывание.

5

«Для меня ты прекрасна» (нем.).

6

Блутгельд (Blutgeld) — по–немецки значит Кровавые Деньги. По–английски это Бладмани (Bloodmoney).

7

Оправдание всей жизни (лат.).

8

Линия Мэйсона — Диксона — спорная граница между штатами Мэриленд, Делавэр и Пенсильвания, окончательно проведенная Чарльзом Мэйсоном и Джеремией Диксоном в 1767 году.

9

Человеку свойственно ошибаться (лат.).

10

Мгновение (нем.).

11

Легок путь в преисподнюю (лат.).

12

Смитсоновский институт — комплекс музеев и научных учреждений в Вашингтоне.

13

«Дух Сент–Луиса» — самолет, на котором Чарльз Линдберг в 1927 году совершил первый в истории беспосадочный перелет через Атлантику.

14

Тысяча три (ит.) — количество покоренных женщин, приписываемое Дон Жуану его слугой Лепорелло в опере Моцарта «Дон Жуан» на либретто Лоренцо да Понте.

15

Речь идет о вкладыше от жевательной резинки из серии «Ужасы войны». На нем изображено нападение японцев на американскую канонерскую лодку «Панай» на реке Янцзы в 1937 году.

16

Ширли Темпл (род. 1928) — американская актриса, сделавшая карьеру в кино в детском возрасте в 30–40 гг. прошлого века.

17

Джин Харлоу — американская актриса, секс–символ тридцатых годов.

18

Вальтер фон Рихтгофен по прозвищу Красный Барон — немецкий аристократ, знаменитый летчик–ас Первой мировой войны.

19

Джо Луис — чемпион мира по боксу среди тяжеловесов в 1937–1949 гг.

20

Том Микс — американский актер, звезда ранних вестернов.

21

«Рэнглер» — американская фирма по производству джинсов.

22

«Сиротка Энни» — цикл детских радиопередач тридцатых годов, спонсировавшийся фирмой по производству молочных напитков «Овалтайн».

23

На самом деле это цитата из Э. Э. Каммингса: «Торговец и так есть то, что, извините, воняет».

24

Привет, друг (лат.).

25

Шекспир У. Сон в летнюю ночь. Перевод М. Лозинского.

26

Уильям Рэндолф Херст (1863–1951) — американский медиа–магнат и ведущий издатель.

27

Бейб Рут Аутфилдер по прозвищу Султан Удара — знаменитый бейсболист тридцатых годов.

28

Дата нападения японцев на Пирл–Харбор.

29

Пьемонт — здесь имеется в виду предгорное плато на востоке США, первый район американского фронтира, то есть освоения территорий. Речь идет о стиле первых американских поселенцев.

30

Тамалес — острое блюдо мексиканской кухни; лепешки из кукурузной муки с начинкой из мясного фарша с перцем чили, обернутые кукурузными листьями.

Content

Филип Дик
Порог между мирами

Доктор Бладмани, или Как мы стали жить после бомбы

Порог между мирами

Когда наступит прошлый год

Примечания