Николай Ютанов

Путь обмана

ПУТЬ ОБМАНА

Жестокий холодный мир Ольены мир вечной воины — и теплый романтический мир Страны Несозданных Сказок, мир не рожденной фантазии. Маленькая фехтовальщица, принц Тессей и принцесса Арианта, прощающиеся с детством под топот лошадиных копыт, звон шпаг и рев драконов И мира Ель, чья юность была сожрана бесконечной войной и безмерной властью Умирающая цивилизация линнов и мерцающих, чьи исчезающие островки разбросаны по старым звездным скоплениям И возвращение звезды Капернаум, последний раз всходившей над миром две тысячи лет назад.

Солнце, приподнявшись над горами, обожгло край гребня. Черные валуны далекой осыпи вспыхнули ломаной огненной полосой. Светило взошло светящимся комом, мазнув красными хлопьями облаков холодное небо. Хомяк–локи вскинул черничины глаз и удивленно замер, глядя на всплывающий огонь. Из–за толстой мохнатой щеки на землю посыпались пшеничные зерна.

Эниесза пробудилась. Вспыхнули красным огнем цветы бархоток. Закачались на зеленых подвесках волшебные шляпы полевого вьюнка. Брюхатые ночные бабочки свернули, прижали крылья к мохнатым спинам, притворяясь сухими стеблями, старыми отжившими соцветиями. Зашептали тонкой кожей шляпки грибов–солнечников. Ветер отправился в полет над гибкими телами трав и цветов. Мелкие зеркала росы покатились по стокам листьев. Длинноногие комары–великаны карабкались по хвощам на солнце, сушили крылья и губы. Угрюмый жемчужник отряхнул сети и в ожидании жертв взялся вычесывать с боков плесень. Семейство пасечных змеек — рамгулисов сошлось на солнечной прогалине, струилось по лохматой траве и тихо шипело от удовольствия.

Еленка сорвала язычок бархотки, понюхала, растирая пальцами желтую пыльцу. Она улыбнулась знакомому терпкому запаху. Ей страшно захотелось солнца, росы и горьких трав. Так, чтобы оглушающе пахли фиеры, пятки скользили в зеленом соке, а ветер рвал волосы, нагретые горячим комом светила.

Еленка зажмурилась и потерла веки лепестком бархотки. «Мать моя, эниесза, вспомни обо мне, не сердись на меня и раскрой для меня свои радостные объятия, — прошептала девчонка. — Вспомни, что я твоя дочь, и прости меня за дерзость…» Еленка открыла глаза и снова улыбнулась. Ветер, прянущий травами, теплой водой и дымным черноземом, обжег ноздри. Звенела осока, качался семицвет, чашечки фиер манили взгляд золотым блеском, влекли разиню–золотоискателя на далекие междуречные луга, где желтый металл ключом бьет из–под земли и навсегда ослепляет людей. В тени широких зубчатых листьев, ощетинившихся роем мелких ядовитых игл, рыжели большие солнечные ягоды жгучихи.

Еленка нырнула в шелковую зелень. Солнце померкло. Запахло сырой землей. Мотающиеся бороды грибов–солнечников щекотали голые плечи,лезли в нос при вдохе. Жемчужник вывалил на девчонку желтые капли глаз. Еленка дунула ему на усы. Колючий охотник хлопнул жвалами и уковылял в чащу трав. Поджарый муравей протащил на плечах белую липкую гусеницу. Гусеница задевала за стебельки трав, натягивалась, как тетива лука, но угрюмый охотник не желал расставаться с дичью. Меж стеблей до нахальства важно проползали плоские и сухие клопы–вонючки. Чей–то липкий язык мазнул и приклеился к щиколотке. Еленка обернулась: улитка трогала ногу мятым плоским носом. Девчонка приподняла ползунишку за крученый дом, понюхала вроде гнилью не пахнет, — но есть не решилась: она еще плохо разбиралась в улитках. Еленка бросила зверя в гущу вьюнка и перевернулась на спину, потянувшись как дикая кошка–анту. По ясно–синему небу плыли два снежных облака, подмазанные снизу черничным сиропом. Девчонка махнула им ладошкой. Она изогнулась, зашипела и, притворившись рамгулисом, поползла к реке, раздвигая носом заросли мокрого трилистника. Из зелени вынырнул оранжевый камешек жгучихи. Лист зацепил плечо. Еленка вскочила, обиженно растирая слюной волдырь. Солнце вдруг стало неприятным, трава — желтой и сырой. Уныло заболел живот. Девчонка побрела в полузатопленной холодной траве. Стрекоза села на выпяченный локоть, держа в лапе выеденную скорлупку мушиного панциря. Еленка чуть коснулась прозрачного крыла. Качнулись синие пятна на летящем стекле. Стрекоза шевелила жвалами и по–хозяйски осматривала эниесзу. Еленка подтянула ремешок под коленом и с тоской побрела к реке. Даже сладкий лист конской люпавы не вернул былого настроения. У берега Еленка остановилась, в задумчивости водя пяткой по воде. Тихо шуршал семицвет. Поодаль могучий вожак с блеклой чешуей провел в тени листьев водяной земляники свой многочисленный косяк. Рыбы шли точным строем, похожим на наконечник стрелы. Они плыли вверх по течению на нерестилища возле верхних водопадов. Девчонка словно проснулась. Она вскинула голову и сорвала листок ивы, осыпанный стекающими медовыми каплями. Лизнула медоносный лист раз–другой и прилепила на ужаленное плечо. Взгляд ее стремительно пролетел по густым семи–цветам. Еленка сорвалась с места. Она пробежала вдоль берега, споткнулась, упала в тину. Встала мокрая, зеленая, довольная, с глупой улыбкой и, прихрамывая на левую ногу, помчалась дальше, размахивая стеблем сломанного рогоза.

Она долетела до песчаной косы, резко свернула, переходя на бредущий шаг.

Еленка забрела по колено в воду и встала на позеленевший подводный камень, скользкий и приятно прохладный.

Здесь на быстрине солнечные лучи высвечивали желтое дно реки, лишь возле камня путаясь в густых зарослях. Еленка заслонила глаза ладонью и сквозь пальцы смотрела на акварельные переливы на воде. Она видела тысячи ручьев и ключей, летящих к большой реке. Она видела тонкокрылых стрекоз, качающихся на зеленых листьях осоки. Ее ноги лизала теплая рябь от пробежавшего по реке заносчивого растрепанного ветра. Солнце ласково гладило ее по лицу. С вечно цветущей эниесзы тянуло запахом сухих трав и звонким ароматом полевого вьюнка. Назойливо ныло обожженное плечо, вверх по локтю взбиралась жужелица, невесть как попавшая в воду, а по небу, синему, как мамины глаза, невесело ползли караваны застиранных кучевых облаков.

И Еленка вдруг поняла, что она может взлететь! Да–да! Она готова принять ни с чем не сравнимое, сладостное ощущение власти над свистящим в ушах небом, взглянуть с высоты еленкиного полета на чудный мир внизу, на красавицу эниесзу, в белых пятнах сохнущих лилий и залитую золоченым потоком фиер, на звездчатую гладь реки, в кудряшках бурунов и с заплетенными в косы гулкими струями водопадов, на теплые скалы, поросшие, как болячками, лишайниками и мхом. Взлететь еще выше! И там, в холодном объятии небес, чувствуя каждой точкой тела, как поддается и мелеет высота, ощутить ту радостную тоску, что познается только в разлуке. Тело Еленки, словно гибкий ствол весеннего дерева, пронзали звенящие ручьи. Девчонка, будто в забытьи, привстала на цыпочки и протянула руки вверх, к солнцу. Она почувствовала, как солнечные лучи, теплые и ласковые, как котята, мягко потерлись о ее ладони. Тогда девчонка засмеялась… Это зазвенели четыре тысячи колокольчиков. Это все жаворонки эниесзы взмыли над душистыми травами. Это все музыканты Дианеи в тихой радости взялись перебирать струны чистозвучных ретек. Это зазвучала музыка еленкиного детства… Рядом с разбитыми еленкиными коленями проплыла, покачиваясь на волнах, дутая лягушка. Девчонка вздрогнула, нога соскочила с камня и утонула в водорослях; лягушка с перепугу выпустила воздух, нырнула и мощными рывками поплыла прочь. Еленка поспешно замахала руками, чтобы не упасть. Из подводных зарослей вылетела большая полосатая рыба. Открыла зубастый рот, да так и остановилась, уставившись на еленкину ногу. Девчонка наклонилась, закусив губу, и схватила нахалку за желто–синий хвост. Рыба трепыхнулась, с шумом расправила высокий спинной плавник и, больно ударив Еленку по пальцам, рванулась вверх. Чуть пролетев над поверхностью, она плюхнулась в воду и зарылась в водоросли под соседним камнем. Вода вспенилась, помутнела. Из зарослей поднялось бурое пятно и расплылось по течению дымными волокнами. Из–под камня брюхом вверх всплыла рыба. Но была ли это хозяйка еленкиного .камня или менее удачливая ее соседка — этого девчонка не знала. Дохлятина с кровавыми полосами на вырванных жабрах поплыла вниз по реке к Столице. Еленка проводила ее сожалеющим взглядом. Она зачерпнула пригоршню воды и плеснула себе в лицо. Вода была розовой и несла дразнящий привкус крови.

Девчонка вышла на берег, стряхнула с ног налипшую тину и улыбнулась. Светило поднялось уже высоко и припекало. Эниесза готовилась к полуденному зною.

У кромки реки Еленка увидела солдата. Парень стоял на песке и испуганно смотрел на девчонку. Копье валялось возле ног. Жало клевца лунно блестело в воде. Еленка вспыхнула. Тело изогнулось, рука метнулась к ножнам у левого колена. В узкой еленкиной ладони блеснуло тяжелое лезвие штыкового ножа. Одним прыжком девчонка подскочила к воину.

— Почему ты следиш–шь за мной? — с угрозой спросила она.

Солдат рухнул перед ней на колени. Лязгнули пластины панциря.

— Прости меня, мира Ель… Я не следил… я…

— Лжеш–шь. — Нож качнулся в руке.

— Нет! Нет, мира Ель… Клянусь! — Солдат прижал руки к груди и, согнувшись, приложил губы к еленкиному колену.

Мира Ель брезгливо отшагнула назад. Нож с лязгом вернулся на место. Еленка отвернулась.

Солдат быстро вскочил, подхватил копье и берегом побежал к сторожевым ущельям.

«Скорей бы папа возвращался», — подумала девчонка.

Она вышла на край эниесзы. Скалы встретили ее теплом нагретого камня. Еленка опробовала ногой каменный выступ, затем ухватила рукой край трещины и подтянулась. Жестко упираясь ногами, повисая на руках, она взобралась на плоскую каменную вершину. Здесь, на затылке скал, кончался лишайник и начинался лес с высокими старыми деревьями и густым подлеском.

Девчонка сорвала желтоголовый краснотал и, выдавив из стебля белый сок, капнула им на свежую царапину. Присев на одно колено, Еленка сорвала ягоду земляники и нанизала ее на тонкий стебель краснотала. Следующую ягоду она сунула в рот. Вся трава вокруг алела земляничной россыпью. Девчонка измазалась земляничным соком, ее ноги зеленели от раздавленных земляничных стеблей, а в лесу неудержимо пахло еще не отошедшим земляничным цветом.

Беспечно насвистывая марш, Еленка шагнула вперед и замерла как вросшая. Посреди тенистой лесной поляны стоял стол. За столом, на пеньке,сидел громадный человек и пил что–то очень горячее из большого незатейливого кубка. На столе перед незнакомцем была расставлена диковинная посуда — кружки, миски — все необычное. На большом чугунном блюде шипел его завтрак — белый глянцевый блин с желтыми пятнами–волдырями Под столом возле больших жилистых ног незнакомца в железном сливочнике кипел, очевидно, тот самый горячий напиток.

Человек с полянки судорожно глотнул недожеванный кусок и сказал.

— Здравствуй, чудо…

Еленка молчала Сердце тяжело стучалось в грудь. Кукан с земляникой выскальзывал из мокрой ладони. Неприятное, гонимое чувство испуга перехватывало дыхание.

Рядом с девчонкой покоился в траве большой, в половину ее роста камень, покрытый сеткой морщин–трещин. Еленка поставила левую ногу коленом на мягкую от мха каменную щеку и положила ладонь на рукоятку ножа. Мира Ель великолепно метала нож в положении «из ножен».

Незнакомец тоже не знал, что делать. Возле камня на краю поляны стояла девчонка лет одиннадцати–двенадцати. Тонкая, стройная, но не было в ней той привычной для глаза детской незащищенности. Во всей позе гостьи чувствовались непобедимая изящная сила, упругая мощь сухощавого гепарда. Девчонка стояла в тени кустарника, тяжело глядя на незнакомца. Узкие плечики венчала большая голова с огромными раскосыми глазами, черными, как горячий асфальт. Коричневые волосы, подстриженные сзади коротко, волной поднимались надо лбом, а по бокам падали на щеки «конскими хвостиками». Прямой строгий нос был наморщен, а нижняя губа закушена. Девчонка молчала, уперев ногу в камень. На остром колене темнела подзажившая глубокая царапина.

Незнакомец махнул куском хлеба в сторону соседнего пенька:

— Садитесь, хозяюшка, поешьте… — Он подвинул шипящее блюдо к Еленке.

Девчонка быстро прикинула: отказаться от угощения — значит, объявить войну. M–м? Она решительно оттолкнулась от камня, подошла к незнакомцу и села, протягивая ему земляничный кукан.

— Возьми, — хрипло сказала Еленка.

Только сейчас незнакомец увидел на коричневой от загара девчоночьей ноге тяжелые серебрёные ножны.

— Весьма, спасибо… — сказал он и взял добычу, протягивая Еленке вилку.

Малышка с перочинным ножом. Скромное лезвие с канавками–кровооттоками для срезания грибов и выстругивания узорных тросточек… Незнакомцу почему–то представилось, как гостья втыкает нож ему в живот. «А ведь может», — с усмешкой подумал он, взглянув на Еленку.

Еленка с улыбкой повертела вилку в руках, потом подцепила лоскут нежно пахнущего блина и, понюхав, сунула его в рот. Еленка наморщила нос, разжевала. Солидно кивнула, одобряя.

— Вам не холодно? — спросил человек с полянки.

Еленка отрицательно помотала головой. Она выжидающе сидела напротив незнакомца.

— Да вы ешьте, ешьте… — спохватился тот.

Он налил Еленке темно–молочного напитка из кувшина под столом и подвинул ближе кусок лепешки с двухэтажным слоем творога.

Девчонка вежливо хлебнула из узкого блестящего кубка. Такого она еще не пробовала. Это было здорово.

— Что же мы все молчим да молчим, — улыбнулся незнакомец, нервно потирая колени.

Мира Ель пристально посмотрела на него. У незнакомца были белые выгоревшие волосы и глубокие голубые глаза. На левой щеке синели две труднозажившие раны.

Еленка коснулась губами напитка, отвела кубок и спросила:

— Ты кто? Лазутчик?

Незнакомец мучительно замешкался:

— Это… Ну… в общем, я — пришелец, что ли…

Девчонка приоткрыла рот.

— Пришелец? Откуда?

— Со звезд. — В этом незнакомец был тверд.

— Лжешь, — сказала Еленка. Незнакомец смутился.

— Я, нет… Это так… Честное слово… Девчонка мучительно задумалась, ухватив рукой подбородок.

— Разве на звездах можно жить? — спросила она.

— Нет, — заулыбался пришелец, — но около многих звезд есть планеты, такие же, как эта, на которой вы живете; и…

— Ясно, — отрезала мира Ель и назидательно сказала: — Говори короче: мужчине непри–лично говорить так долго.

Она захохотала, глядя на незнакомца, и соскользнула с пенька на траву.

— Меня зовут Женя, — сказал пришелец. — А Вас?

— Ель, — с чувством сказала Еленка, — мира Ель.

Она села в траве, подтянув ногу.

— Нет, — сказал Женя, — Вы все–таки настоящее чудо. Я хочу сделать ваш портрет, сударыня.

— Не говори мне неясных слов, — мрачно сказала Еленка, — я могу разозлиться. Ель. Мира Ель. И все.

— Виноват, Ваше Высочество, я исправлюсь.

Еленка, улыбаясь, почесала локоть. Женя снял с сучка белую куртку и набросил на узкие желтые плечи девчонки. Еленка сунула руки в карманы. Белое пятно куртки рассекала оливковая полоса обветренной кожи. Над воротником в неловкой улыбке блеснули белые камешки зубов. Внизу под загибающимся бортом зеленели колени.

— Елочка, Еллль, — сказал Женя, любуясь, — есть такое деревце. Милое, зеленое, колючее.

Еленка согнула ногу, задрав вверх гладкую зеленую подошву. Тускло сверкнул камень в рукояти ножа.

— Я не зеленая, — сказала она, — это я землянику собирала.

— Я понял, — сказал Женя.

Он коснулся затылка гостьи. Еленка недобро дернула головой. Ее ладошка жестко приклеилась к запястью пришельца и отвела его руку в сторону. Девчонка прищурила черный асфальт взгляда. У Жени похолодело в животе от этой четкости и уверенности движения. Щенячья голень, пристегнутая к ножу, исчезла в траве.

— Вон там, — сказал Женя, — стоит летающий корабль. Идемте, мира Ель, — я покажу его Вам.

— Летающий… — сказала Еленка, улыбаясь, — я еще плавающих не видела… Стол брать будешь?

— Завтра, все — завтра, мира Ель! Пришелец сунул руки в карманы и, весело мотнув головой в сторону тропы, двинулся к лесу.

— Ж–женя, — сказала Еленка, вприпрыжку догоняя пришельца, — ты зря хохочеш–шь, веселишься… Я знаю… У тебя умер отец?

Пришелец вздохнул, грустно улыбнулся.

— Вы опять правы, фея лютиков и стрекоз, — у нас на корабле беда. Но что же мне прикажете, целыми днями плакать? Или искать местных волшебниц и, рыдая на их твердом плечике, просить помощи? — Пришелец показал пальцем на плечо Еленки.

— Женя, — спросила девчонка, — вы — солдат?

Пришелец задумался.

— Должно быть, да. Я, мира Ель, — солдат Космоса.

— Тогда понятно, почему вы не плачете, — сказала девчонка. — Солдат не плачет.

Еленка встала на колени перед пеньком и протянула греющейся ящерице кустик земляники. Ящерица опустила змеиное веко и вытянула вперед зубастую нижнюю челюсть.

— За что вы так цените вояк? — Женя, согнувшись, искал землянику: если вдруг зверю покажется мало.

Еленка нахмурилась. Она сорвала ящеркин хвост и резко встала. Тополь шумел за спиной пришельца. Женя глупо и радостно улыбался.

— Я — солдат, — жестко сказала девчонка. — Не веришь?

Над землей блеснул поющий солнечный зайчик. Тело девчонки согнулось смуглым кузнечиком, исчезло. «Нога — в цзюй–цуэ, колено, пах…» — считал пришелец. Теплый ветер подкинул подбородок. Пришелец опустил глаза. На напряженной коричневой подошве висела приклеившаяся раздавленная ягода земляники. Над хворостиной ноги чернели окна глаз и две руки в неполном треугольнике. «Если мяукну, — отметил пришелец, — получу в висок на сладкое… Что–то вроде нашего «богомола»… Матка бозка, какая она гибкая!..» Он качнулся: ноги девчонки застыли чуть отклоненной струной. Женя улыбнулся: не ребенок, а взведенная машинка для убийства.

Еленка опустила ногу.

— Ты мог защититься, — сказала она, — ты мог убить меня. Я знаю. Почему ты этого не сделал?

Женя повернулся к тополю. Узкое лезвие вонзилось в кору сантиметров на пять. Женя подержал прохладную рукоятку, затем выдернул нож и перебросил хозяйке. Та ловко вогнала лезвие в ножны.

— Потому что я люблю Вас, мира Ель. Девчонка подобрала куртку и подошла к пришельцу.

— Должно быть, я тоже тебя люблю. Мне было неприятно тебя убивать. Женя развел руками.

— А его я ненавиж–жу, — девчонка кивнула на тополь. — Оно — предатель. — И снова вспыхнул солнечный зайчик. Брызнула бесцветная тополиная кровь.

Еленка сплюнула. Она подошла к стволу и провела ножом глубокую борозду. Потом еще одну. Потом еще. Взгляд девчонки замерз. Она прикоснулась зубами к рассеченному стволу, сладостно вцепилась в зеленую мякоть. То ли шип, то ли визг вырвался из ее горла.

— Елочка! — испуганно сказал пришелец. Девчонка обернулась, зрачки у нее были мутные, губа приподнята в оскале.

— Ты хотела меня испугать? — спросил пришелец.

— Женя, ты — совсем глупый. Разве солдат кого–нибудь пугает? — сказала девчонка. — У меня с этим деревом старые счеты. — Кончики губ у нее опустились, верхняя губа приподнялась, обнажив широкие зубы. Глаза прищурились. Вся поза заострилась в мрачной ненависти. Когда я была маленькая… да, сразу после той холодной эпохи, пафликяне… пааки!.. осадили столицу, и здесь, в лесу, нашли мою мать. Они хотели, чтобы отец сдал им город, но отец отказался. Тогда пафликяне собрали всех пленных и напоили их вином с ядом, который убивал через день. Они привязали мою маму к этому дереву и стали пытать на глазах у пленных… Они пытали МОЮ МАМУ! Они жгли ее раскаленными ножами! За что?! Она ж–же никогда не была солдатом! Она НАМ А!.. — Еленка стерла с губ пену. — После каждой новой пытки они приводили одного пленного к воротам Столицы. Того впускали. Пленник приходил, говорил, умирал, а у отца седели волосы. Он грыз кончик ножа, чтобы не лишиться ума, а потом приходил ко мне в комнату, гладил по голове, говорил, что мама вот–вот придет, и я видела, как по губам у него текла кровь, и ничего не понимала… глупая была… Женя молчал.

— Потом пафликяне убили мою маму, — сказала девчонка. — Мама родилась в лесу. Лес был ее покровителем, а это дерево не сделало ничего, чтобы спасти маму… Оно — предатель.

Снова нож с визгом вошел в кору. Еленка постояла на коленях, встала, подошла к дереву. Выдернула нож и повернулась к пришельцу.

— Папа говорит, — сказала она, — что предателей нельзя казнить. Они должны жить и всю жизнь мучиться, а потом сдохнуть от страха… Корабль там?

Девчонка, махнув рукой на солнце, пошла вперед.

— Это жестоко, — сказал Женя, — хотя, может, и справедливо.

Еленка молчала и внимательно посматривала на пришельца.

— Женя, вы же — солдат, — сказала Еленка, — а солдаты созданы, чтобы убивать.

— Нет, — сказал Женя. — Это неправда. Я…

— А что бы вы сделали с теми, кто убил вашу маму?

Женя замолчал. Он слышал дыхание ждущей ответа девчонки. Слышал хрип деревьев в лесу, шорох травы у ног. Нужен был ответ на вопрос маленькой принцессы из ласкового леса.

— Я убил бы их, — сказал он.

— Да, — сказала Еленка.

Солнце заволокло тучами, погасли на тропинках солнечные плетеные пятна. Недовольные ящерицы исчезли с холодных пней. На дорогу закапали длинные тягучие слюни широколистного ореха.

Женя замедлил шаг. Он провел рукой по нечесаным волосам и остановился возле небольшой желтой плиты. Над ней возвышался белый обелиск с неправильной многолучевой звездой на шпиле.

— Это могила? — спросила Еленка.

— Да, — сказал пришелец. — Это могила Дэйва Байрона, моего друга.

— Он тоже был солдатом?

— Если это Вам так важно, мира Ель, то Дэйв был настоящим солдатом. Когда ему пришлось выбирать, он, не раздумывая долго, выбрал себя… И вот мы живем, а он…

Девчонка встала на колени, торжественно поцеловала пластик обелиска и прошептала, почти коснувшись щекой белой плиты: «Теперь ты счастлив, ты сделал свое дело, все, что мог, ты подарил нам, и мы никогда не сможем забыть тебя!» Она встала и, выдернув из волос фиеру, положила ее на плиту.

— Я не знаю, что покровительствовало твоему другу… — сказала Еленка, поворачиваясь к пришельцу, и замолкла: в уголках жениных глаз набухли слезы. Они, конечно, не упали бы, ведь Женя — солдат, но они — были!

— Вы что… — зловеще сказала девчонка. — Вам что, смерти захотелось?. Солдат не плачет, слышите, солдат плачет только перед смертью!..

— Я не плачу, мира Ель, — сказал Женя. Он тряхнул головой. — Я злюсь.

Еленка сделала настороженный полукруг около пришельца.

— Нет, вы — ненастоящий солдат, — сказала она. — Вас убьют, потому что вы не умеете убивать. Кому–нибудь понравятся ваши штаны, ваша белая кожа, и вас убьют. Штаны будут носить, а кожу подстелют собаке… Но почему так? И почему, раз вы не мож–жете, то вас все равно убьют?.. Пааки! Ты угадывал мои движения, ты лжешь! Лжешь! Ты можешь убивать!..

— Нет, — мрачно сказал Женя.

— Но почему? — Черный взгляд еленкиных глаз ждал ответа.

«Господи!» — взмолился пришелец.

— Но ведь люди… им это не нужно… Они не хотят убивать, они не умеют…

— Я умею, — сказала Еленка, — я хочу. Он умел. — Она ткнула пальцем в портрет Байрона. — Он убил себя.

— Дэйв спасал нас, — безнадежно сказал Женя.

Еленка стояла, расставив ноги, и смотрела на улыбающегося Байрона. Она нервно покусала нижнюю губу.

— Что ты хочешь от меня? — устало спросил пришелец.

Еленка вздохнула и, ежась под курткой, пошла прочь.

— Мира Ель, куда Вы? — крикнул Женя. — Елочка, куда же ты? Елочка!

Девчонка уходила по лесной тропе в сторону эниесзы. «Е–о–ло–о–очка–а!» — донеслось из леса.

— Солдат никогда не плачет, — прошептала Еленка и придержала рукой дрожащие губы.

«Плачет… плачет… плачет…» — ехидно отозвался лес.

Девчонка шагала напролом, не глядя под ноги. Хрустели раздвигаемые кусты, тихо лопались грибы, источая сытный пряный запах, липкими кляксами расползались ягоды. Еленка выбралась на край скалы, сползла вниз до половины пути и спрыгнула, разодрав кожу на спине.

Девчонка пошла по зеленому морю, по пояс проваливаясь в его волны. Она бездумно собирала бутоны фиер и сплетала в большой зеленый веер. Женину рубаху она сняла и, как военный плащ, закинула на плечо.

Король еще издали увидел свою дочь. Милая ее голова, украшенная грозной прической воинов Диа–неи, чернела на золотистом фоне засыпающих фиер. Кер счастливо смотрел на гибкую девчоночью спину, закаленную наказанием, на обветренные загорелые плечи, на тонкие сильные руки. Старый солдат любил только свою дочь, этого маленького человечка, единственное существо, которое искренне, от всей души, желало его возвращения.

«Пройдет время, и тебя, Кер, враг убьет в последнем поединке, подумал король. — Вот тогда–то и прогремит по всей Ольене имя королевы Ели. Дианея будет богата, учена и счастлива. Мир станет другим, и тогда — горе пафликянским уродам…»

Король замечтался и вдруг ощутил на плечах прикосновение прохладных рук. Он молча обнял дочь.

— Молодчинка ты моя, — сказал Кер, — на пятьдесят шагов старика не подпустила… Молодчинка. ..

Еленка потерлась подбородком о порубленное мечами и алебардами плечо отца. Отец пах потом, вином и человеческой кровью.

— Па, правда, что люди добрые и они не хотят и не умеют убивать?

— Ну нет, — сказал король, — добрые они там или злые, но убивать они умеют и не просто хотят, а жаждут! Дай им в руки по ножу, так они ночи спать не будут — друг друга будут рубить.

Кер сел на траву рядом с дочерью и улыбался, держа в своей руке ее ладошку.

— Да ты, Еленка, уже взрослая! Ты задаешь мне такие вопросы…

— Папа, — сказала девчонка, — ты кого–нибудь убил?

— Да, — сказал король, — три дня тому назад я убил троих.

Еленка вздохнула.

— Понимаешь, папа, я просто подумала… Вот у одного из тех убитых, может быть, тоже есть дочь, такая же, как я, которая так же любит своего отца. И вот к ней приходит герольд или кто–то еще и говорит: «Твой отец погиб от руки великого Кера…» Бедная девочка. — Еленка посмотрела на отца.

Король прижал дочь к себе и вздохнул:

— Не она, а ты — бедная девочка. Ох, Еленка, ты будешь очень несчастлива. И как тебя угораздило научиться жалеть людей?..

— А вот Женя, он — пришелец, — сказала девчонка, — рассказывал, что у него есть родина, лежащая где–то там, среди звезд, и на его Земле люди уже не убивают друг друга.

— Взять бы твоего Женю, — сказал Кер, — за такие сказки, привязать к колесу да попотчевать расплавленным золотом.

— Нет, — сказала Еленка. — Его и так убьют. Он дурак, потому что сам не умеет убивать. — И она про что–то улыбнулась.

«Я в детстве сражался с драконами Диоаста, — подумал король, вытягивая ноющие ноги. — Дочь играет в пришельцев со звезд. И все труднее вопросы. Во что же будут играть мои внуки? О чем будут спрашивать они?»

— Папа, я так по тебе соскучилась… — сказала девчонка.

Andante ritenuto

Когда ты предо мной и слышу речь твою, Благоговейно взор в обитель чистых звезд Я возношу, — так все в тебе, Ипатия, Небесно — и дела, и красота речей, И чистый, как звезда, науки мудрой свет.

Паллад

Еленка встала со скамьи и набросила на плечи легкую накидку.

Палач торопливо мыл плети в деревянной бадье, с собачьей преданностью глядя в глаза будущей королеве. У палача был трясущийся двойной подбородок и вздорные квадратные усики.

Возле стены, рядом с дыбой, скучал еленкин учитель боевого фехтования — немолодой уже горожанин, в свое время слывший первым мечом Дастеста.

Когда мира Ель умылась, он отклеился от стены и, приглашая ученицу на бой, встал, широко разведя колени и похлопывая мечом по бугристой голени. Легкая улыбка скользнула на губы воина.

Еленка застегнула серебрёные доспехи, надела на голову шлем с бронзовой фиерой на шпиле. По условию задачи в тяжелом вооружении она будет защищаться от легко одетого учителя.

Лениво звякнули мечи. Соперники разошлись, кружа по залу. Учитель выплюнул жвачку и взметнул меч из–за бедра. Еленка отразила. Снова удар — и снова неудача. Второй меч взлетел, сбрасывая ножны. Учитель повел бой быстрее… еще быстрее… еще… Воздух запел под летящим металлом. Мира Ель отбивалась. Она шарахнулась назад от удара, упала и, перекатившись назад, метнула мечи под ноги противника. Учитель взлетел в воздух и в повороте достал лезвием подбородок Еленки. Та вскочила, со звоном принимая выпад на браслет. Но жесткий удар рухнул на голову, меч скользнул вниз меж пластинами доспехов и уперся острием в живот.

— Скверно… — сказал учитель.

Он обмяк и отошел обратно к стене.

Еленка снимала панцирь и изредка, морщась, словно от зубной боли, поглядывала на фехтовальщика. Тот запускал руку в кисет, комкал рубленые сухие листья конской люпавы и забрасывал их в рот, глядя в окно слезящимися счастливыми глазами.

Две маленькие служанки принесли ярко–голубое платье, полагавшееся знатным дамам Дастеста, и увлекли миру Ель из зала. В туалетной они обрызгали ее ненавидимым душистым маслом и завернули в шуршащий дождь праздничного платья. Наконец, служанка закончила шнуровать жесткую талию. Мира Ель обреченно вздохнула.

Она поцеловала портрет отца — Дастест! Так принято! — и спустилась вниз к поджидающему ландо.

— К Обсерватории! — скомандовала она.

Экипаж покатился по улицам, разбрызгивая навозную грязь дороги и чуть покрякивая на поворотах.

На улицах города царило оживление. Дородные горожанки стояли у ворот своих домов и перекрикивались, прикрываясь от мелкого дождя вениками сельдерея. Орава неопрятных детей с визгом кидалась гнилыми корками. У памятника Кенилоту III три худые девицы искали клиентов.

Мира Ель со скукой взирала на тоскливую, как сегодняшняя погода, жизнь. Везде одно и то же — скука. Скука висит над городом, скука правит людьми. Скука съедает все мысли, скука требует развлечений. Скука зудит, как назойливая муха, и давит, давит на веки сонной тяжестью. Королева скука…

Золотая площадь была запружена народом. Протяжно вопили лоточники. Кони всхрапывали и, вскидывая головы, скользили по толпе испуганным взором. Мира Ель постучала в стенку. Ландо остановилось. Еленка отворила дверцу и спустила ногу на ступеньку.

К шпатовому помосту в центре площади подкатила белая карета. Толпа заволновалась, подтекла поближе. Мира Ель привстала. Из кареты в сопровождении шести громадных конвоиров с покатыми лбами дегенератов вышла некрасивая девушка, закованная в кандалы.

Первым на помост, размахивая королевским штандартом, взбежал молоденький герольд.

— Граждане Великолепного Дастеста! — звонким голосом закричал он. Приказ Великого Королевского Суда!

Герольд помолчал, ожидая тишины.

— Граждане Великолепного Дастеста! — повторил он. — Приказ Великого Королевского Суда! Суд Его Величества вечно живущего короля Бенъетела постановил: чеканщицу Сеену, проживающую на площади Побережья, за воровство и злостное неповиновение приговорить к публичному осмеянию!..

Герольд не спеша спустился вниз и махнул рукой. Преступницу за кандалы втащили на помост и прикрутили к железным кольцам. Один из конвоиров длинными лоскутами принялся обдирать с нее одежду. Девушка беспомощно охнула. Толпа хохотнула.

Герольд зло взглянул на помощника, пускающего пузыри уголком рта, и энергично сжал кулак. — Ну, кто первый? — ровным голосом спросил он.

Конвой сошел с помоста, остановился возле лестницы. Герольд сел на подставленную слугой скамеечку и громко зевнул.

— Я! — раздался голос. — Я буду первым! К помосту ковылял старик–нищий в жеваных дерюжных лохмотьях.

Герольд оглядел старика и ухмыльнулся:

— Ну что ж, потрудись… Только недолго!

— Го–го–го! — сказала толпа.

— Да! — Старик дрожал от возбуждения и судорожно глотал слюну.

Еленка вздрогнула: где–то совсем рядом щелкнул зажим самострела. Мира Ель беспокойно огляделась. Похоже, что, кроме нее, никто не услышал опасности. Она перевела взгляд с лохматых мальчишек, сгрудившихся возле колеса ландо, на сонного толстобрюхого горожанина с красной лентой фонарщика в петлице. Нет, не то. Взгляд ее перешел на скуластого парня в белой шляпе и свободном белом плаще королевского охотника. Парень морщил лоб и смотрел в небо. Плащ шевельнулся. Снова раздался щелчок.

«Вторая стрела», — отметила Еленка.

Она протянула руку к ножу.

Старик на помосте завизжал от радости. Он пинал воровку ногами и рвал завязки на штанах. Крякнула тетива. Алая молния стрелы прошила шею нищего. Старик, вцепившись в бороду, опрокинулся назад и, дернувшись, остался лежать недвижимым.

— Ле–е–ет! — пронзительно закричала воровка. — Спаси меня, Ле–ет! Она приподнялась, пытаясь вырваться из–под перетягивающего шею шнура.

Мира Ель резко обернулась.

Из–под белого плаща торчал клюв самострела, расчеркнутый алым лезвием второй стрелы. В тени широкополой шляпы блеснули глаза. Стрела со звоном пробила воздух.

Крик оборвался. Чеканщица куклой откинулась на кольца.

Герольд опрокинулся со скамеечки и, ругаясь, пытался подняться. Конвоиры тупо таращились на начальника. В толпе визжали женщины. Всадники суматошно пытались пробиться к краю площади, где стояло еленкино ландо.

Охотник неторопливо достал трубку, кресало, вдохнул дым. Он недружелюбно взглянул на миру Ель и мягко спрыгнул с приступки на углу дома. Белый плащ быстро растаял за поворотом стены. Городская стража наконец пробилась к ландо и остановилась в замешательстве.

Мира Ель, придавив волнение, смерила стражников холодным пустым взглядом.

— Едем, — приказала она вознице. — Мы совсем опоздали.

Тот натянул вожжи, и лошади медленно пошли вперед, расталкивая поредевшую толпу. Помост и стража остались позади.

Еленка в волнении открыла наугад книгу: «Белая хвостатая звезда предвестник войны, величия или смерти. Горе тому, кто рискнет выследить путь кометы…» Воображение добавило несколько линий, и вместо хвостатого небесного чуда мира Ель увидела на рисунке убийцу чеканщицы. Королевский охотник стоял, повернувшись спиной. Еленка с ожесточением захлопнула книгу.

Ландо остановилось.

Мира Ель, успокоившись и надменно сжав губы, поднялась по лестнице в гигантский купол Тельской обсерватории; толкнула дверь в башню.

Магистр Эрсита сидела в ногах большой деревянной кровати и размешивала порцию ментоловой мази в чаше с теплым вином. На шелковых подушках кровати возлежал сухой старичок. Он читал книгу и в восторге поводил костлявыми плечами.

Эрсита почтительно кивнула ученице.

— Магистр, — сказала она, протягивая старику свой кубок, — выпейте, это — лекарство.

Старик, не глядя, ухватил кубок и залпом опрокинул его в глотку. Бросив пустой кубок на пол, он с трепетом перевернул желтую, опробованную крысами страницу. Жидкие брови магистра взлетели вверх.

— Это гениально! — пробормотал он и застонал в нос от удовольствия.

Я буду первым — вспомнила Еленка.

— Мира Ель, прошу вас, — мягко сказал голос Эрситы.

Еленка опустилась на колени возле нее. Раб задул светильники Магистр раскатала на полу тонкие листья пергамента с пригоршнями запечатленных звезд Еленка провела рукой по светящимся в полутьме точкам

— Стенающая звезда, — начала магистр, — как вы знаете, мира Ель, главный ориентир всех купцов, полководцев и путешественников Ярко–желтая, она видна даже в слаботуманную погоду и светит со стороны Холодных Земель. Чтобы с ее помощью определить место своего положения, вообразим мысленно два круга…

Женщина–магистр была, пожалуй, самой незаурядной личностью не только Теля, но и всего Дастеста. Непривлекательная лицом и фигурой, она удивляла мужчин умом, восхищала строгой отточенностью и краткостью речи, покоряла необычным остроумием. Ярким огнем вспыхнул ее гений в истории наук Дастеста. Дочь богатых родителей, правнучка великого Кенилота–младшего полководца Южных армий, — она стала любимой ученицей магистра Мета — главы Тельской обсерватории, автора книги «О Будущем». Той самой книги, которая семь дней назад была приговорена к смерти и колесована при большом стечении народа.

Судьба трактата лишний раз показывала, что Великий Королевский Суд давно вострит когти на обитателей Тельской обсерватории. Ведь именно из Главного Купола текли странные знания. Именно отсюда веяло великолепным мраком тайны, тянуло волнующей беспредельностью Мироздания. Обсерватория мутила разум людей, заставляла думать о необычном, отодвигала на второй план хлеб насущный. Хотелось распрямить спину и приложить губы к чистому ключу знаний, бьющему из Главного Купола. Великий Королевский Суд боялся этого, как боялся могучих крестьянских восстаний и ремесленных бунтов, рвущих изнутри растерявшую жизненные соки монархию Дастеста. Но главное не сбывалось предсказание судьи Рета, утверждавшего, что Обсерватория умрет сама, как сам распадается гниющий труп собаки. Дряхлели и умирали судьи. Рассыпались в прах ненужные законники, лежащие в шкафах в покрывалах многолетней пыли. А время не хотело касаться ненавистной Обсерватории. Века разбивались о волнорез Главного Купола. Поколения сменяли друг друга. Тысячи искателей знаний побывали в Обсерватории. Они приходили сюда совсем молодыми или уже зрелыми людьми, но умирали все только в Главном Куполе, глядя старческими слезящимися глазами на звездную мантию Вселенной… И всегда ровно в полночь, когда созвездие Четырнадцати Героев выстраивается на небосклоне в древней ритуальной пляске, бесшумно разверзается пасть Главного Купола Обсерватории, и человеческий взгляд ворошит небесные огни в поисках ответа на неразрешимые вопросы.

Над страной вскипали и гасли звездные дожди.

Двести дождей назад в Дастест ворвались дикие племена с Холодных Земель. Они шли по стране с факелами в руках, словно пылающая река, ползущая по склону вулкана. Они полностью сожгли столицу, чтобы потом отстроить ее вновь. Но тысячные орды варваров упали ниц, признавая Главный Купол своим божеством.

Снова звенели дожди над Дастестом. Страна пожрала завоевателей. От варваров остались лишь мятежные капли крови в венах, благоговение перед Главным Куполом и варварское имя столицы — Тель… Люди разбогатели и перестали смотреть на дожди из звезд. А в столице родился маленький лютый дракончик, тот самый, что потом, немного спустя, перерос в сухую и жестокую машину Великого Королевского Суда.

Дастест загнил заживо. Великий Королевский Суд, опираясь на тупость Толпы, полностью захватил власть. Толпа стала его оружием. Являя собой блистательный усреднитель со склонностью к истерике, она легко поддавалась умелому руководству. Были разгромлены лавки моэтских торговцев, пользовавшихся портом Теля. Их деньги пошли на создание сети прибрежного пиратства и портовых бардаков. Толпа травила лекарей по слухам о колдовстве. Число эпидемий росло вместе с паникой и страхом. Для подчинения Толпы и пополнения прогорающей казны был создан орден Ворошителей. Регулярно по плану, утвержденному Великим Королевским Судом, ворошители нападали на ремесленные кварталы, покрывая грабежи ненавистью к женщинам, «рождающим людей для этого мерзкого мира». Ворошители держали в страхе толпу, толпа громила богатых ворошителей, а на коньке этой двускатной крыши балансировал Великий Королевский Суд.

Только Обсерватория оставалась единственным живым местом на прокаженном теле страны. В районах Теля, окружавших Главный Купол, не удавалось создать толпу, а ворошители неохотно шли в кварталы, где встречали организованное сопротивление.

Вокруг Обсерватории собралась последняя горстка поэтов и ученых. Они вели себя дерзко. Отсюда расходились свитки с оскорбительными стихами, книги о дивных странах и временах. Отсюда ползла грамотность, убивая панику и озверелость. Великий Королевский Суд терпел. Он терпел никому не нужные знания, добываемые Обсерваторией, он терпел саму Обсерваторию — тоже никому не нужную. Он долго терпел трактат «О Будущем». Но теперь ученая зараза стала слишком широко расползаться по городу, а умники вконец распоясались: они присудили женщине звание магистра! Уродина Эрсита получила высокое, знатное, хотя в корне и крамольное звание…

Еленка протерла перо подолом платья и макнула его в чернильницу. Магистр, нервно подергав себя за прядь волос, продолжила:

— Определить свое положение при путешествиях возле точки холода также возможно, если иметь в сопровождении достаточно большие часы «песчаная лестница»…

После восьми дождей жизни Эрсита была изнасилована на улице пьяным солдатом и навсегда потеряла возможность стать матерью, потому–то ее и миновала грустная судьба жены рахитичного богача. Ее прадед Кенилот–младший, к сто двадцать шестому дождю совсем выживший из ума, отдал любимую правнучку в Обсерваторию на обучение к магистру Мету, отступив от учения Пеллосета, убеждавшего, что женщина — это тот же вьючный скот, обученный говорить. Великий Королевский Суд приговорил имя полководца к забвению, и палачи осыпали его могилу колючими листьями крестовника. Теперь старый Кенилот забыт. Но Эрсита, ставшая магистром, осталась. Она взялась учить. Эта дрянь испортила жизнь более чем полусотне людей, и теперь у нее обучается темным наукам девица из горной богу противной Дианеи. Недаром говорят королевские судьи, что народ снова захотел крови тех, кто виновен в бесконечных его страданиях…

Магистр Эрсита потянула за шнур. Где–то внизу, в мокром подвале, звякнул колокольчик. Рабы уперлись пятками в каменный пол и налегли плечами на широкие лопасти. Колесо медленно повернулось. Главный Купол чуть разжал плоские челюсти. Сквозь щель в полумрак Обсерватории ворвались узкие клинки лучей только что проглянувшего солнца. Обскура перехватила их на полпути, сжала и метнула на белый экран.

— Тридцать крупных пятен, магистр, — сказала Еленка.

— Светило опять неспокойно, — сказала Эрсита.

Она подошла к кровати Мета:

— Учитель, солнце сегодня злое. Вам плохо? Мет тускло улыбнулся:

— Да… жмет… здесь…

Из легких его со свистом вылетал воздух.

Эрсита кивнула Еленке:

— Идите, мира Ель, вы на сегодня свободны. Завтра у нас последнее занятие, если только…

Бледность растеклась по ее лицу, она подышала на холодные ладони. Так что, будьте добры, повторите солнечные координаты светил и их классификацию по Иппариану.

Магистр поклонилась ученице.

Еленка, натягивая перчатки, спустилась вниз по скрипучим ступеням. Вокруг суетились служители Обсерватории: одни несли бархатные покрывала и четки, другие — погребальные факела.

— Если она не выйдет, то они разнесут все по пылинкам! Понял?! раздался крик из–под лестницы.

Еленка остановилась и посмотрела вниз через перила.

— Не вопи, пыленыш. Она выйдет. Она — не ты, — сказал хриплый голос.

В темноте под лестницей сплюнули. Мира Ель почувствовала, что ее разглядывают. Тот же хриплый голос сказал тихо:

— Пошел, пошел отсюда… А то эта красотка прищелкнет тебя за…

Еленка вышла на улицу. Солнце прицелилось в нее из щели между домами. Из харчевни напротив пахнуло тухлой рыбой и ореховым маслом. Две маленькие девочки сидели в луже за каретой, ковыряясь в грязи. Еленка бросила им монету и со смехом смотрела, как они, визжа, бултыхаются в грязной воде.

Мира Ель раздвинула пестрые шторки на окнах ландо и растолкала возницу. Переваливаясь, словно утка, на выбоинах дороги, карета отправилась к посольству Дианеи. Мира Ель смотрела в окно.

Сегодня тельские жители красовались в медных нагрудных бляхах и нарукавниках по случаю рождения Птицы–воина. Женщины совсем исчезли с улиц. На помосте, где утром убили чеканщицу, четверо комедиантов играли веселую пьесу: помятая «узница» в тяжелых веригах пела севшим от пьянства голосом, а трое «разбойников» отпускали в ее адрес шуточки и пинки. Блестящая толпа весело смеялась.

Солнце дрожало в оконных пузырях и дождевых лужах. Под порывами ветра пели флюгера. С голубятни возле рыночной площади взлетела стайка почтовых голубей. Хранитель голубятни сложил руку козырьком и смотрел им вслед.

Мира Ель быстро отвернулась и остереглась:

— Прочь!

Ландо покачнулось. Еленка осторожно выглянула в окно. Голуби растаяли, а хранитель спустился вниз, в харчевню, поближе к кувшину вина и бараньему ребру. «Ты, властитель великий и щедрый, будь доволен нами. Мы — дети меча твоего — тоже живем в крови и равнодушны к людям…» — Еленка мысленно продекламировала спасительный стих.

Ландо встало. Еленка прошла через услужливо распахнутую дверь. Караул в дверях в приветствии поднял кинжалы. Мира Ель побежала по полутемным коридорам, с наслаждением сдирая с себя праздничную мишуру. Она пролетала сквозь снопы солнечного света, врывающегося в залы и коридоры через щели в стенах.

Возле двери в спальню друг–телохранитель кивком поприветствовал Еленку.

Мира Ель бросилась на кровать. Она вытерла потный лоб о край шелкового полога и лениво перелистнула книгу на подставке у изголовья.

«… война — это великое дело для государства, это почва жизни и смерти, это путь существования и гибели. Это нужно понять.

Поэтому в ее основу кладут пять явлений.

Первое — Путь, второе — Небо, третье — Земля, четвертое — Полководец, пятое — Закон.

Путь — это когда достигают того, что мысли народа одинаковы с мыслями правителя, когда народ готов вместе с ним умереть, когда он не знает ни страха, ни сомнений.

Небо — это свет и мрак, холод и жар; это порядок времени.

Земля — это далекое и близкое, неровное и ровное, широкое и узкое, смерть и жизнь.

Полководец — это ум, беспристрастность, гуманность, мужество, строгость.

Закон — это воинский строй, командование, снабжение.

Нет полководца, который не слыхал бы об этих пяти явлениях, но побеждает тот, кто усвоил их; тот же, кто не усвоил, не побеждает…

Еленка зевнула. Под зажмуренными веками вспыхнул блик белого охотничьего костюма… Палач–недоумок разорвал одежду чеканщицы. Толпа радостно взревела. Воровка закричала. Снова взвыла толпа…

Еленка подняла голову, потерла припухшие со сна глаза. За окном густели сумерки. В окнах соседнего дома отражалось выпуклое море и кривые пляшущие языки костра.

Хриплый надрывный крик порвал мерный шум морского прибоя. Еленка вскочила. Внизу, на площади Побережья, замерли люди. Возле помоста полыхал великанский костер, облизывая кончиками раздвоенных языков капитель одинокой полуразрушенной колонны. И снова крик. Кричала женщина. Толпа вскинула вверх руки и опять заорала. В ее голосе звучали радость и злорадство.

Мира Ель пригляделась к помосту. Ей стало плохо, в сердце вонзился тупой кинжал. Она повернулась и сделала два шага к выходу… В дверях стоял друг–телохранитель. Он переложил копье в правую руку и наклонил вперед, в сторону Еленки. Мира Ель лунатично махнула рукой. Солдат покачал головой. Губы девушки что–то слабо шепнули. Крик…

Еленка повернулась к окну.

В кольцах на помосте умирала Эрсита. Нагая магистр, скрученная до вывихнутых плеч, была накрепко придавлена к помосту. Двое палачей склонились над ней… Крик!.. и срывали с нее кожу морскими раковинами… Крик!.. Еленка прижалась лицом к ледяной решетке. Палачи устали, пот блестел на покатых лбах, мышцы, словно бычьи пузыри, перекатывались под кожей. С бород капала кровь… Крик!.. Красные босые ноги топтались в лужах крови.

Маленький палач разогнул спину и, покряхтев, вытер раковину о край фартука. Второй перерезал веревки на останках. Вдвоем они подняли тело, раскачали и швырнули на костер.

— А–а–а! — взорвалась толпа.

Солдаты оцепления вскинули алые щиты.

Костер задымил черной сажей. Над Телем повис стон облегчения.

Мира Ель взглянула на Главный Купол. Его пасть была по–прежнему приоткрыта. Там в свете погребальных факелов на бархатном ложе умирал магистр Мет — единственный магистр, не оставивший преемника.

Еленка в бешенстве опрокинула стол с небесной сферой и затоптала светильник.

Из проема двери черной тенью вырвался воин. Он сбросил шлем с запыленной траурной кокардой и сказал:

— Мира Ель… великий Кер при смерти…

Еленка тупо посмотрела на него.

Allegro con moto

Коль обо мне ты с любовью подумал, Подол приподняв, через Чжэнь перейду. Если совсем обо мне ты не думал, Нет ли другого на эту беду'

Любящие законность люди царства Чжэн

Смерть чеканщицы Сеены, пытки Эрситы, зловещая стая голубей, плесневелый Тель — все сжалось, все исчезло, смылось горячей волной обиды и отчаяния. Осталось только одно… «Не она, а ты — бедная девочка…» Только миллиард золотых фиер и запах крови, вина и человеческой крови… «Да ты, Еленка, уже совсем взрослая…»

В Королевском зале дворца Апротед стоял тяжелый чад сальных светильников. Обнаженные по пояс врачи бегали из угла в угол, неся чашки с кровью, орлиным пометом и странным белым порошком. Возле ложа отца громоздилась угловатая фигура его друга–телохранителя. Воин тяжело дышал, словно загнанный жеребец, и мерно массировал грудь больному королю.

Жесткий кашель тряс тело Кера. Еленка тихо подошла к ложу и села на пол. Она взяла в свои ладони костистую руку отца и положила себе на плечо. Король затих, кашель прекратился. На черных губах выступила мелкая розовая пена. Кер с трудом отворил глаза. Ребром руки мира Ель вытерла губы отца и осторожно приложила к его горячему лбу свой помятый предплечник.

— Еленка, — сказал Кер. Девушка приложилась щекой к жесткой щеке отца. Кер поднял забинтованную руку:

— Еленка… меч… врага!.. Скорей!.. Мира Ель суетливо вскочила. Ее взгляд метнулся по белым стенам зала.

— Ты, — коротко сказала она. Ее палец уперся в друга–телохранителя.

Мира Ель помогла отцу приподняться.

Меч выпадал из слабеющих рук Кера. Он с трудом сел на край ложа, облокотившись на деревянное изголовье. Узкие глаза под темным шрамом белели предсмертной мутью. Полководцы у стены встали, каждый возле своего шлема, лежащего на полу.

— Еленка… врага! — повторил Кер.

Он поднял голову, и в глазах его заискрилась знакомая боевая медь. Король попытался встать. Еленка подставила плечо.

— Я жду… — сказал Кер.

Его могучую фигуру потряс мокрый, раздирающий легкие кашель. Мира Ель вытерла с лица кровавые брызги. Король грязно выругался.

Друг–телохранитель вытащил меч. Кер оттолкнулся от плеча дочери и сделал первый выпад.

Ответный удар пришелся в панцирь. Блаженная улыбка заиграла на губах короля, глаза вспыхнули ненавистью. Нервная дрожь прошла по плечам. Изо рта вырвался звериный взрык. Кер сделал шаг и повалился на друга–телохранителя. Тот взмахнул оружием. Из вены на шее в ворот панциря ударила грязная кровь. Король с хрустом сдавил челюсти. Все услышали, как крошатся зубы. Тело с глухим шумом рухнуло на пол. По искусной мозаике потекли струйки крови.

Друг–телохранитель безумно огляделся, встал на одно колено над телом .короля, и меч тонко пискнул, прикоснувшись к человеческому горлу.

Полководцы уложили друга–телохранителя на одно ложе с Кером. В мир воспоминаний король уходил плечом к плечу с самым верным человеком, переложив заботы о процветании Дианеи на детские плечи своей дочери.

Мира Ель, упорно не поднимая глаз, смотрела в пол, на пятно крови. Оно расползалось, темнело. Из страшного видения оно превращалось в мусор словно нечаянная капля жира с обеденного стола Претогора–творца…

— Мира Ель, — сказал полководец Нэйбери. — Восемьсот поколений Дианея не знала королев. И сейчас мы не верим, что ты — женщина — сможешь, встав во главе своего народа, удержать Вселенную в узде…

Взгляд юной королевы отяжелел.

— Сейм полководцев хочет в короли сына сестры твоей матери, — закончил Нэйбери, в знак уважения опуская седую с пролысинами голову.

Дверь по правую руку отошла, и в зал быстро вошел претендент молодой, но очень неплохой, как знала Еленка, полководец дианейского сейма.

«Зариш… — подумала мира Ель. — Восход…» Брат зло взглянул на Еленку и сложил руки на груди. Полководцы втянули головы, ожидая справедливой злости юной королевы. Но мира Ель лишь легонько усмехнулась. И от этой усмешки по ногам сейма прошла дрожь. Еленка обвела стариков пристальным взглядом, и каждый увидел в ее жестких глазах знаменитую медь Кера. Мира Ель оскалила зубы в недоброй улыбке и бросила в толпу только одно слово:

— Поединок!

Шум удивления прокатился над головами полководцев: девчонка и воин… А Еленка сбрасывала с себя боевой панцирь. В голосах полководцев появилось одобрение. Зариш весело рассмеялся и тряхнул светлыми волосами.

— Сестра, — сказал он, — в бою я не забуду, что ты — женщина.

Мира Ель не удостоила его ответом.

Соперникам вручили короткие тяжелые клинки и стеклянные бокалы, до половины залитые темно–красным вином: уронивший хоть каплю должен будет сам признать свое поражение.

Противников вывели на площадь, где уже строились войска, готовые принести клятву верности новому королю или первой королеве. Скрипя деревянными блоками, лифт поднял обнаженных по пояс соперников на каменистую площадку среди скал, окружающих дворец Апротед. Здесь, одни, они проведут свой бой, и победитель встанет на краю скалы, чтобы народ увидел, кого горы избрали ему в вожди.

Тишина разлилась в Дианее. Старый Нэйбери стоял на возвышении перед войсками и хмуро гладил шлем. Он считал, что сегодня сейм полководцев совершил преступление, покусившись на власть династии Апротед. Но он понимал — это необходимо, да и Зариш тоже не чужд священной династии. Полководец прикрыл красные от бессонницы веки: какой–то демон мучил его. От каждого прикосновения когтистой лапы сердце резко сжималось, выдавливая на лбу липкую испарину.

Нэйбери нехотя открыл глаза и с тревогой взглянул на плато поединков. Мира Ель могла бы стать матерью, ее сын — королем Дианеи. Права династии были бы восстановлены. Но если Зариш убьет ее…

Крики соперников, похожие на клекот далеких орлов, стихли. На краю скалы с высоко поднятым бокалом в руке появилась легкая фигурка королевы Ели.

«Значит, горы считают девчонку солдатом… Что будет… Тайно убить…» — Полководец вздохнул, тихо, со всхрипом, и снова закрыл глаза, гоня навязчивые трусливые мысли.

Мира Ель стояла возле поверженного противника. Из рассеченной груди текла кровь, отчаянно ныли разбитые локти и колени. Кровь текла из носа и уголков губ. Этот удар рукояткой был неплох.

Королева хлюпнула носом, улыбнулась разбитыми губами и перерезала брату вену щербатым клинком. Кровь толчками полилась в подставленный бокал. Она подняла напиток победы к глазам. Глухая шапка горячей крови, словно дым костра, висела над чистым переливом вина.

Мира Ель пригубила бокал. Победа смешалась с вином и кровью, подташнивая, мутя разум, пробуждая беспричинную радость. Папа! Я — солдат! Я — королева!

Vivace rallentando

Что же ныне привело тебя в такое неистовство и заставило, расторгнув союз, поправ дружбу, преступив права, с враждебными намерениями вторгнуться в его владения, несмотря на то, что ни он сам, ни его подданные ничем пред тобой не провинились, ничем тебе не досадили и гнева твоего не навлекли? Где же верность? Где закон? Где разум? Где человечность? Где страх господень?

Франсуа Рабле

Сизые, туманные времена настали в Дианее. Из–за далеких отрогов Сахарного хребта сползли туманы и накрыли страну мокрым покрывалом. Казалось, что пастухи–горцы спрятались в глубоких каменных щелях, бездельничают, голодают и нежатся в объятиях жен. А может быть, они посматривают на тусклый, в размывах диск солнца да только и ждут, чтобы по весне опустошительной лавиной броситься вниз, в долину, наесться, напиться там, а все, что не уместится в брюхе, унести с собой…

С самого утра королева пропадала в эниесзовом лесу. Охота была неудачной Ни одного кабана не оказалось ни возле водопоя, ни на лещиновых пастбищах.

Королева Ель бесшумно шагала по влажной листве, устилающей звериные тропы. Листва мокрым шорохом охватывала щиколотки при каждом шаге, наполняя воздух запахом прозрачной перепрелости. В жизни Еленки только второй раз лес сбрасывал одежды, пряча в дымчатом тумане неприглядную наготу…

Сегодня перед восходом королева нашла старое пожарище. Туман прикрывал лесную рану прохладным влажным налетом, клубился в обожженных гладких выбоинах. Словно великан–дракон дохнул на лес тяжелым всесжигающим вздохом. По краям горелого оврага скрючились в неестественных, ослепленных позах железные крючья и лапы. Не иначе как сам горный исполин Претогор калил здесь над пламенем Ольены наконечники магических стрел. Еленка прислушалась, надеясь различить звякающие шаги дракона, но только тревожно шумел лес, навевая смутные догадки и беспокойные мысли.

Королева Ель расстегнула легкий панцирь и присела на край остекленевшей горки. Рассветный ветер влетел под металлические кольца, осторожно касаясь луженого тела. Еленка склонилась над глинистой лужей. На нее глянула девушка, очень молодая, по–своему прекрасная. Жесткие волосы, жесткие глаза, жесткие складки на углах губ. Вздернутая, как у хомячка–локи, верхняя губа. Казалось бы, неуместная боевая прическа… Что–то в жизни пошло кругом, — сказала Еленка. — Что–то мутит мои мысли, крикнула она. Но туман глух к крикам.

Семь дней назад королева Ель впервые оглянулась на мир своей жизни. Она ощутила бессмысленно бурную любовь ко всему сущему, будь то обожравшаяся гусеница или лист черемухи, плывущий по реке. Очнувшись ночью, она вскочила и выглянула в окно. С неба падал мелкий теплый дождь. И Еленка заплакала, пока никто этого не видел. Она заплакала от восторга, от того, что она — живая … Она увидела смерть, любую, — и законную, и нелепую — не как невыносимый факт гибели твоих рук и ног, — а как сгусток алчного небытия, сжирающего весь мир, отнимающего силой слабости или случая самое дорогое…

Королева Ель вышла на торную тележную колею. Помахивая клинком, она зашагала к Столице. Из–под ног с визгом выскочил пышнощекий локи и, смешно переваливая толстым задом, засеменил к перелеску.

Над кузницами Мелетема висел столб чернильного дыма. Во дворе механики вгоняли круглые заклепки в громадные латунные лапы осадного колеса. Сквозь грохот молотов доносились пронзительные крики: в сарае рядом клеймили пленников, переданных в кузницы. Прокопченный, ссохшийся мастер Камен, поддергивая набедренную повязку, посыпал бурлящее нежно–желтое варево крупной синеватой солью. Неведомым зельем он охранял от врагов тайну механизма осадных колес.

Камен оттолкнул мешок с солью, схватил деревянный половник и зачерпнул им из котла. Он плеснул зельем на латунную заготовку. Та зашипела, пошла горьким дымом, потускнела. Камен повертел в руках дырявую, рассыпающуюся на глазах болванку. Он взглянул через дыры на

солнце и, улыбнувшись, растер металл руками. Камен нетерпеливо потряс плечом, изогнулся и довольно поскреб под лопаткой.

Королева Ель оторвалась от дыры в заборе и перемахнула во двор. Она улыбнулась Камену. Тот раскланялся, отмахивая половником. Еленка поводила рукой по шероховатой станине осадного орудия и поднялась по скрипучим ступеням на крыльцо дома. Она вошла в узкие сени, пропахшие кислыми овощами, а оттуда — в комнату «для приема гостей и пищи».

Монах Мелетем, босой, умытый, причесанный, завтракал, стряхивая крошки с длинного серого балахона. Он поднялся со скамьи, степенно согнул свое грузное тело и вновь опустился обратно.

Еленка взяла кость, лежащую на блюде.

— Скоро поднимут колеса, — звучным хриплым голосом сказал Мелетем.

— Хорошо, — кивнула королева, дольше обычного протягивая «ш».

Она помолчала, вцепившись зубами в баранье ребро.

— Камена не обижают?

— Он хороший воин, — буркнул Мелетем.

Он снял с навеса над огнем синюю глиняную банку. Королева Ель запрокинула голову. Монах капнул ей в нос несколько капель. Еленка чихнула.

Она расстегнула панцирь и легла на лавку. Мелетем снял со стены плеть, поплевал на ладони.

— Сегодня вечером мы пойдем в Дастест, — сквозь зубы процедила королева Ель, непроизвольно прижмуриваясь от каждого удара.

Монах остановил плетку и отер пот. Он выглянул в окно и заорал:

— Эй, кто там в мастерской!… Кончай подсчеты!.. Пусть эти коровы таскают зелье и заклепки. Чтоб к вечеру колесо собрали и опробовали!..

Из сарая потянулись коренастые женщины с красными следами клейма на плечах. Четверо подхватили чан с зельем и, подгоняемые половником в спину, понесли его в мастерскую.

— Почему такая спешка? — робко спросил Мелетем.

Еленка промолчала. Она вскочила и нацепила панцирь.

— Старееш–шь, монах, — сказала она, — твоих ударов младенец не заметит.

Мелетем засопел и, криво улыбнувшись, развел руками. Еленка смотрела ему в лицо.

— Кто же это тебя надоумил в мои дела вмешиваться?

Монах молчал.

Королева Ель похлопала его по щеке и, неслышно ступая, вышла.

— Отец твой умнее был, — сказал вдогонку Мелетем.

— Знаю, — сказала Еленка. — Но все равно, через два дня мы будем в Дастесте.

Прямо со ступеней она взлетела на спину вороного жеребца, стоявшего возле коновязи. Сорвав с кольца уздечку, королева Ель вбила пятки в поджарые лошадиные бока. Жеребец взвился, перелетел костер и ударил копытами дорожную пыль.

Солнце устало катилось к закату. Чистое вечернее небо обещало наутро хорошую погоду. Горный частокол потемнел, выбросив в долину длинные изжеванные тени.

Королева объехала войска и увидела, что люди злы и решительны. Осадные колеса разложены по повозкам–волокушам и покрыты чехлами. Военачальники сказали солдатам нужные слова. И теперь оставалось только дождаться ночи…

Желтый шар солнца, рассыпав искристую крупу по белым пикам гор, пропал за кромкой скал. Последнее касание золотых лучей светила — и воздух в Дианее стал легким и обжигающим. В небе закружились тихие стайки горного гнуса. Потянуло дымом первых костров.

Ну, что же ты медлишь, королева? Один твой взгляд, одно твое слово, один твой шаг… И хрустнут камни под полозьями волокуш, зашуршат бороды солнечников под копытами тяжелой конницы, брызнут в стороны армии кузнечиков–ключеносцев, растревоженные мерным шагом закованных в железо зейгеров и лучников–карателей. Встань, королева, и пусть вспыхнут вражеские города и села, заплачут чужие девушки в повозках твоих воинов, завопят дети, угоняемые в рабство на тайные литейные заводы Мелетема и в дома дианейских матерей. Пусть твои солдаты вырвут жирный кусок у Вселенной…

Еленка поднялась и вышла из палатки, взгляд ее взлетел вверх. Вот она — Стенающая звезда, — как учила магистр Эрсита — ее, королевы Ели, верный помощник. Еленка натянула сапоги и, на ходу застегнув доспехи, вскарабкалась на коня. Резкий крик горного грифа пролетел над станом. Вмиг погасли костры, накрытые костровыми покрывалами, и стало слышно, как кричат ночные кровопийцы этинессы. Еленка тронула каблуками коня, и тот взял с места мягкой рысью. Окка факельщиков, окружив кольцом юную королеву, мчала рядом. Каждый воин держал в руках короткий факел зеленого огня. Теперь полководцы видели: королева Ель объявила свой первый поход во имя жизни Дианеи!

Зеленый нимб огней выскользнул из воинского стана и полетел вдоль пологого спуска на равнину. Вслед за ним поплыла мрачная масса дианейского войска. Солдаты шли туда, откуда, по мнению Еленки, пахло богатством и плесенью. Королева хотела раздавить Тель — ненавистный город–палач.

В затылок Еленке светила путеводная Стенающая. Она горела ровным желтым светом, словно подчиняющий взгляд кобры–пагои. И только мистический блеск звезд да ровное дыхание влитых в ветер лошадей…

Тель спал. По предутреннему городу бродили только мусорщики да фонарщики. Одни гасили уличные факелы, другие убирали с улиц битые горшки и кружки, смывали с мостовой пятна грязи и стаскивали в канавы пьяные тела.

Ночью в городе опять бесчинствовали ворошители. И мусорщики убирали со ступеней домов тела девочек. Они, мусорщики, уже привыкли ко всему. Они привыкли забирать из судебных подземелий еще живых преступников с раздробленными суставами и вспоротыми животами, они привыкли забирать из бардаков девиц, либо повесившихся от такой жизни, либо убитых спьяну… Они привыкли .вытаскивать из солдатских притонов трупы моряков с выдавленными глазницами и выломанными ребрами. Рано или поздно ко всему привыкаешь, и тогда стоит ли обращать внимание на каких–то девчонок, которым от роду–то было, не больше четырнадцати дождей?.. Вон сколько их валяется, кроваво обесчещенных, с неестественно вывернутыми руками, обожженным животом и четырнадцатью звездами, вырезанными на груди… Видно ворошители хотят, чтобы все жители Ольены исчезли, горой трупов остались лежать в прошлом. Пусть…

Войска королевы Ели окружили город.

Еленка приказала поставить свою палатку на вершину Грибной горы. Каменная макушка заросла корявыми соснами. Многие из них были повалены, и под выворотнями проглядывал желтоватый обветренный камень.

Королева Ель спешилась. Она воткнула копье клевцом в землю и, опершись руками на кончик древка, положила голову подбородком на сплетенные кисти. Еленка улыбнулась. Внизу, за громадной крепостной стеной, в свете встающего солнца, алели черепичные крыши, приникшие к серым фронтонам домов. Тель. По всей Ольене нет больше и неприступнее стен. Хитроумные изобретения дастестских механиков оберегают город от лап врага. Город, у стен которого нашли себе вечное пристанище шестнадцать полководцев. Город, где в погребах золото оседает на вытянутую ладонь. Город — старая дева, гордая, холодная, богатая. Этот город должна покорить она, королева Ель.

Еленка еще раз улыбнулась: главнее и страшнее экзамена у нее не было. Невольно подрагивали руки, подергивались щеки, а тело сжималась от холодного прикосновения страха. Еленка поежилась под легким панцирем и перевела взгляд в сторону. Справа в сорока плевках катапульты розовели стены и вращающиеся башни Конрадора — городка–крепости, охранявшего долинный подход к стенам столицы Дастеста. Королева Ель нахмурилась. Она была возбуждена, словно играла в дох–доп. Что у противника в резерве? Три белых камня или простая полынь? Пламенеющая? Тогда игра будет долгой и сложной. А если… Еленка вздрогнула и в радости щелкнула пальцами. Лицо ее застыло во властной гримасе.

— Конвой, — медленно проговорила она, кусая губы, — передайте полководцам сейма: завтра обложить Конрадор. Пусть приготовят колеса Мелетема и каменовские стенобитные механизмы!..

Друг–телохранитель удивленно посмотрел на королеву. Конрадор? Почти неприступное укрепление, снаряженное винтовыми катапультами. Старая крепость — каменная кладка предтечей — в два локтя, ров на два воина с бронзовыми шипами длиной в голень. Над стенами поднимается рваный клочковатый дым костров, на которых варится завтрак для дежурного тысячного гарнизона. И еще — крепость мала, и колесам негде будет развернуться. Войска Дианеи спустились с гор, и совсем нет смысла нападать на долинную цитадель Дастеста. Может, королева просто… О, прости нас, Владыка, Великий и Щедрый, за богохульство!..

Еленка подозвала друга–телохранителя. Она сложила ладони в замок, потом сжала левую кисть в кулак и столь же резко расслабила. Друг–телохранитель едва заметно кивнул. Еленка снова повернулась в сторону Теля.

Город красовался перед бывшей ученицей. По маленькой площади полз отряд юношеского конвоя, блистая серебристыми панцирями. Побережье закипало утренним базаром. Иногда порыв ветра доносил до слуха королевы мелодичный гул медных флюгеров. Еленка обернулась: друга–телохранителя рядом не было.

Весть о том, что королева Ель решила штурмовать Конрадор, стекла с Грибной горы и заполнила солдатские умы. Зейгеры недоумевали, а комматоры карателей невозмутимо готовились к атаке — метили стрелы и смазывали упругие тела луков собачьим жиром.

Утренняя свежесть стекла в овраги, сменяясь горячими эманациями распаренного чернозема. Обозные суетились, расчищая второй колодец.

Возле повозки, крытой козьими шкурами, сидели пленные: крестьяне, ремесленники и сборщик налогов. Их взяли в предгорье, возле кладбища, где крестьяне пытались подкараулить сборщика. Пленных раздели и связали по двое, стянув руки у локтей ремнями. Двух женщин и девочку каратели забрали в повозки, а остальных бросили на солнцепеке.

Возле самого колеса, прислонясь к борту повозки, за которым плакала девочка, сидели двое: отец и сын. Они слышали, что Конрадор обречен и весь гарнизон крепости будет выдавлен латунными колесами Мелетема.

Отец плюнул и просипел:

— Давно пора их передушить. — Он двинул связанными руками, вспоминая свои счеты с горожанами. — Пааки! Только и могут что жрать наших коз…

Он опять сплюнул. Сын прикрыл тусклые глаза.

Из сада у колодца вышел солдат–горец и направился к пленникам. Он тупо оглянулся на вылезшего из повозки лучника. Тот потер шрам на плече. За лучником выползла девочка. Из носа у нее текла кровь, а на плече темнел след от удара плетью.

Горец постоял, покачиваясь, словно пьяный, и, махнув рукой, пошел своей дорогой. Каратель проводил его взглядом, привязал девочку к колесу и побрел к колодцу.

И тут глаза крестьянина блеснули: внизу, возле тощих девчоночьих ног валялся оброненный кем–то из воинов нож. Крестьянин вытянулся и подтолкнул нож ногой ближе к девчонке. Та всхлипнула и заработала пятками, подгребая песок. Она пискнула от резкого движения, но перехватила нож коленями за лезвие, изогнулась как кошка, и оружие заблестело у нее во рту, крепко схваченное зубами за рукоятку. Отец и сын подползли поближе. С третьей попытки они перепилили путы на руках.

Пока сын освобождал девчонку,отец подошел к повозке дианейского лучника, вытащил лук и со знанием дела истратил три стрелы. Сын перерезал веревки на односельчанах, и крестьяне, по очереди пнув труп сборщика, растворились в лесу.

Они шли недолго, пока тропа не раздвоилась. Здесь отец вложил в девчоночью ладонь нож и, хлопнув спутницу концом лука по поджарому заду, направил ее по левой дороге, а сам, закинув лук на плечо, пошел, подгоняя сына, направо, в деревню.

Неизвестно, в чью пользу бы скрипнуло колесо истории, если бы бывшая пленница была обычной деревенской девчонкой. Скорее всего план королевы Ели просто бы провалился: Еленка не знала законов ненависти гниющего мира. Но Эилинн — дочь колесованного медика Мерена — значилась в городской служебной канцелярии тайным деревенским соглядатаем. Она знала, что все, что она слышала, очень хотят знать полководцы ослепительного Бенъетела. И она пошла в город.

Она выждала, когда крестьяне, освободившие ее, скроются в чаще, привязала на грудь и на живот связки папоротника и, спрятав в них нож, побежала по кабаньей тропе в обход дианейского войска.

Эилинн бежала. Она вылетела из леса и сменила прямой размеренный бег на упругий и бесшумный. Она бежала меж двух полей пшеницы по дороге со взбитой розовой пылью. Раза два она падала лицом в пыль. Вскакивала и, бормоча черные проклятия, мчалась дальше.

Она бежала всю ночь. Перед глазами начали плыть цветные круги, голова кружилась и звенела от боли. Но огни Теля были уже близки. Эилинн устала. Грудь дрожала при дыхании, подошвы горели, звезды на небосводе превратились в ржавые размытые пятна. Она уже еле плелась по тропе. Но ей снилось, что она бежит.

Под утро ее поймали. На этот раз это были зейгеры. Ее грубо ухватили поперек пояса и взвалили на плечо. Она вяло взболтнула ногами и вцепилась в длинные космы солдата. Когда ее так же грубо швырнули спиной о деревянное днище повозки, она вскрикнула и незаметно откинула шнурок с ножом и папоротником в сторону. Грубые руки сорвали ее лесную повязку, рванули колени. И когда воин страстно задышал, вцепившись ей в грудь, она перерубила ему кадык.

Выбравшись из–под грузного липкого тела, Эилинн долго сидела, растирая щеки и запрокинув голову. Она качнула головой. Отпила несколько глотков из фляги. Эилинн взяла с собой самострел, заряженный десятком дротиков, и выбросила свое тело из повозки. Прижавшись к земле, она слушала. Утро еще не разгорелось. Было тихо. Лишь трещали дозорные костры да звякали удилами кони.

Эилинн выползла из лагеря и, оттолкнувшись от мокрой земли, вскочила на коня, чей силуэт маячил перед ней весь нелегкий путь ползком. Конь прянул ушами и беспокойно переступил копытами. Но девчонка не шевелилась. Она лежала на теплой спине коня, свесив руки и ноги вниз. Она чувствовала, как катятся мускулы под конской кожей. Как долинный ветер жжет холодом ее измученное тело. Живу! Живу! — думала она, сжимаясь от радости.

Эилинн махнула спутанной шевелюрой и стеганула коня хвостом узды. Конь послушно помчался в долину.

Она едва помнила крики и шум на стенах города. Потом — мост. А потом она стояла на холодном каменном полу, а главнокомандующий Диц в ночной рубашке, босой, держал ее за горло, бил по ребрам и по щекам и орал: Кто тебя подослал, сука!.. Пожилой солдат опрокинул на нее ведро воды, а когда Эилинн приоткрыла веки, шлепнул ее по лицу и сказал: А хороша …! Другой долго затягивал ноги ремнями и ворчал: Ворошители по ней плачут… Эилинн приподняла голову, но увидела вокруг только размытые тени и огонь. Из рук у нее почему–то росли гвозди, ног она не чувствовала. Вдруг ей стало трудно дышать, и весь мир заслонила красная слюнявая морда. В груди зажглось пламя, и чей–то голос прошептал: Кто тебя подослал, сука? Эилинн открыла глаза и увидела дианейского карателя с девичьим лицом. Он ей улыбнулся, дружески, но как–то невесело. И она поняла, что это не каратель, это девушка. Ну да, девушка, — подумала Эилинн и провалилась в небытие.

Лучники авангардной окки доложили, что из Теля вышла четырехтысячная бригада латников, сопровождающая двенадцать винтовых катапульт и пять жаровень–огнеметов. Это было подкрепление, посланное в Конрадор главнокомандующим Дицем. «Половина гарнизона…» — королева Ель хмыкнула и приказала:

— Перекрыть дорогу.

Едва прошел гарнизон подкрепления, четыре окки тяжелых зейгеров сомкнулись на дороге между двумя крепостями, выстроившись в боевой треугольник, обращенный острием в Конрадор. Обман удался.

Взревели стенобитные карусели, сметая все со стен города и выламывая глыбы гранита из неприступных бастионов. Воины Дианеи двинулись на приступ Теля. Стаи стрел и дротиков впились жалами в панцири и пятна бойниц. Блестя желтыми ребрами, с тяжким хрустом подползло осадное колесо. Гулко ухнув, на крепостную стену опустились и замкнулись в замок деревянные бревна–мосты. Скрипнули канаты из воловьих шкур, и колесо полезло на приступ. На стене, возле бревен–подкатов, засуетились люди. Они рубили основание топорами, давили на рычаги, пытаясь столкнуть мост. Но тяжелое, обшитое металлом дерево не поддавалось. Издавая легкое шипение, колесо накатывалось на кромку стены. Снова гулко грохнул мост, и еще одно колесо поползло через стену Среди защитников началась паника Коменданты бастионов рубили бегущих, пытаясь навести порядок, восстановить дисциплину

Колесо качнулось на зубцах стены, помедлило и рухнуло в город Стена дома рассыпалась Крыша, словно крылья, вскинула скаты Женщины, кипятившие смолу возле стен, застыли в испуганных позах Механизм раскололся на две части, они со скрежетом крутанулись на месте, как упавшие казаны, и застыли, ощерившись самострелами

Под стенами Теля кипела работа Подъезжали повозки, зейгеры под обстрелом разгружали их и сваливали привезенный хворост в ров Там, где не наступали колеса, рычали стенобитные карусели и работали дианейские винтовые катапульты, в броске раскручивая смертоносные глыбы камней

Над Телем вспыхнуло пламя пожаров

Город отвечал На головы штурмовавшим сыпались камни Дождевальные установки, закутавшись в пар, окатывали карателей веерными потоками кипящей воды По подвижным желобам сливали смолу и сыпали песчаную труху Но разгоряченные боем дианейцы лезли вверх неудержимой страшной лавиной Одни падали, ошпаренные смолой, с легкими, разорванными смертельной пылью, но другие продолжали ползти вверх

Металлизированные канаты с грузами крошили лестничную сеть, накинутую на стены города, ломали мосты осадных колес Два колеса рухнули в ров Одно раскололось в воздухе, из него посыпались люди Они падали на донные пики, исчезали в грохоте ломающегося металла Коробка с двигателем развалилась, мелькнули желтые сцепленные шестерни. Они брызнули в стороны и тотчас начали темнеть, оседать, рассыпаться холмом бурой трухи.

Люди упрямо вползали на изрытую каруселями стену. Со стороны это было похоже на гигантский муравейник, осаждаемый рыжими разбойниками. Каждый делал свое дело: одни защищали — это было делом их жизни, другие нападали и это тоже было делом их жизни.

Королева Ель смотрела на битву с вершины Грибной горы. Она видела, как машины Теля убивали ее солдат. Рвались лестницы под раскачкой маятников, трещали, как щепки, мосты–подкаты. И тут над Телем взвилось облако яркого пламени. От развалившего небосвод грохота завыли сосны на Грибной горе.

— Есть! — вскрикнула Еленка и схватила под уздцы коня. — Передайте Нэйбери, пусть выводит резервные окки зейгеров!

Она вскочила на коня и взмахнула коротким клинком. Стая конных лучников–карателей ринулась к пожару.

Защитниками города овладела паника. Сквозь брешь в стене в город входили бронированные зейгеры, вырезая всех сопротивляющихся. Ожили колеса, упавшие в черту крепости. Из них вышли отряды огнеметчиков. Зайдя в тыл защитникам, они выжигали стены города. Вместе с воинами горели женщины, кипятившие смолу, вспыхивали в крике дети, подававшие стрелы и каменную дробь для катапульт. Две трети стены полыхали в смолистом нефтяном дыму.

Королева Ель въехала в город. Ее душило ледяное бешенство. Перед глазами плавали горя

чечные видения. Все крики сливались в один, а все пожары — в один костер. По мостовым Теля текла кровь.

Ее отряд ворвался в палаты Великого Королевского Суда, и она сама перерезала горло трем из четырех повелителей Дастеста. Каждому она что–то говорила и коротким рывком вонзала нож. Потом она отбросила дрожащего короля и села, почти упала на трон. Еленка бросила нож и посмотрела на свои окровавленные руки. Король Бенъетел стоял перед ней на коленях. По его морщинистым щекам текли слезы.

— С тебя сдерут кожу, — с усталой злостью бросила ему королева. Раковинами.

Из подвалов, из–под сверла палача вытащили несколько человек. Друг–телохранитель наклонился к Еленке и что–то с улыбкой сказал ей. Королева Ель с удивлением взглянула на светловолосую девчонку с неглубокой круглой раной на груди — сверло правды успело похозяйничать у нее на теле. Девчонка приподнялась на локтях и повела кругом мутным звездчатым взглядом. Королева Ель улыбнулась. Руки пленницы разъехались, она опрокинулась навзничь.

— К Камену ее, — приказала Еленка, вставая, — пусть вылечит.

Она пошла по притихшему дворцу. Он был велик и красив. По стенам бесконечным потоком висели картины неизвестных Еленке художников. Королева любила картины, хотя горцы,охотнее изображали человеческую фигуру на камне.

На Кратовых полах валялись трупы — большинство женских. Казалось, что до прихода дианейцев весь дворец был наводнен женщинами.

Еленка подняла голову вверх. Окна были забраны цветными стеклами. Потолки и стены отделаны плитами с золотой и серебряной насечками. Высокие арки переходов перетекали в низкие потолки комнат и бескрышие внутренние дворики с источниками воды посередине.

И опять трупы — сваленные в источники, распластанные на мозаике дорожек. Еленка толкнула ногой труп тельского солдата, передернулась от мягкого прикосновения к ступне и поспешно повернула в коридор.

Королева пошла вдоль галереи, изредка взмахивая клинком, чтобы добить раненого. За дверьми вновь были женщины. Десятки женщин, набранные для развлечений при королевском дворе. Многие были мертвы.

Кроме королевских пастушек в комнатах были свалены трупы дианейских воинов и гвардейцев Бенъетела. Валялись раздробленные шлемы зейге–ров, мокрые разбитые панцири. Одну из комнат загромождали трупы двух лошадей.

Королева не пропускала ни одной двери, встречаемая то хмурым взглядом, то равнодушным приглашающим кивком, то испуганным криком и стуком колен об пол. Еленка задумчиво глядела и закрывала дверь.

Королева устала. Ноги замерзли — пол во дворце, словно ледник в горах. Она хлебнула из фляги, капнула на руку и–обтерла лицо. Последняя дверь.

За дверью, в небольшой комнате, сидел мужчина немного старше Еленки. На коленях у него сидела голая женщина с распущенными волосами. Мужчина похлопывал подругу по оспистой спине и целовал в задранный подбородок. По углам сидели и лежали еще семь пьяных женщин, одетых в остатки дорогих карнавальных костюмов. Девица в углу, всхлипывая и размазывая по ушам слезы, влезала в разодранное платье. Она еле держалась на ногах, качалась и хваталась за факельник, торчащий из стены. В комнате стоял тяжелый дух тлеющей люпавы.

Мужчина последний раз с чавканьем поцеловал свою даму и сбросил ее на пол. Он достал трубку, долго неверными руками раскуривал ее… Жест!.. Неизвестный поднял глаза и уставился на невысокого босого дианейского юношу в дверях.

Еленка вспомнила смерть несчастной Сеены. Тогда он был одет в белое. Ее опять охватило дикое бешенство. Она шагнула вперед и дважды погрузила клинок в визжащее тело у ног мужчины.

Все застыли. Девица в углу непроизвольно хлюпнула носом. Еленка свирепо повернулагь. Одна их женщин зажмурила глаза. Королева широко размахнулась и рубанула королевского охотника мечом плашмя по щеке.

Женщины завизжали и рванулись прочь из комнаты. Еленка швырнула в них подвернувшимся железным стулом. Хрустнули кости.

Девица в углу не пошевелилась.

Еленка наклонилась над королевским охотником. Тот открыл глаза и дохнул на нее дешевым вином. Королева Ель повернулась к дрожащей в углу девице:

— Принеси воды. Слышиш–шь?

Та кивнула и выбежала.

Еленка наклонилась к королевскому охотнику и положила ладонь на рассеченную колючую скулу.

Adagio non troppo

— Давно это с тобой?

— С тех пор, как мы вернулись из пустыни, — тоже по–индейски ответил Улисс. — Но меняет цвет только стекло.

В подтверждение он коснулся по очереди всех стоявших на столе стаканов, и все они стали разноцветными.

— Такое бывает только из–за любви, — сказала мать.

Габриель Маркес

Когда Еленка открыла глаза, за окном началась предутренняя перекличка часовых. Прямо в лицо королеве светили две луны — Лан и Диоаст. Тучи задевали их лица рваными телами и неслись дальше по небесной карусели. Королева Ель подняла тяжелую руку и не сразу поняла, что спала в доспехах. Она пошевелилась, и наколенники глухо стукнули о деревянное подножье.

Еленка села на кровати. О Властитель, как она устала… В сейме опять вошли в моду убийства и избиения. Каждый стремится урвать кусок побольше, чарку поглубже. Каждый считает себя королем на своих землях. Она уже казнила четверых. Еще у десятка чешутся шеи… Совсем немного — и она станет самым кровавым правителем в истории Дианеи… Пафликэн, похоже, опять хочет войны… Да и Дианее тоже нужна новая добыча. А ее уже тошнит от крови, от трупов, от грязных мыслей вокруг! Да, ее все боятся. Умные любят. Старые уважают. Еще бы! Три выигранные войны с потерями, о которых могли бы мечтать многие завоеватели. Но…

Королева Ель встала и открыла окно. Из долины пахнул холодный ветер. Ты живешь, королева, — подумала Еленка, с ожесточением стряхивая с себя латы, — ты живешь над миром, над людьми. А ты — всего лишь девчонка, королева! Девчонка! Когда ты вскочила на трон, твои губы были в крови, а по дастестским меркам тебе было не больше шест.надцати дождей. Королева Ель швырнула на кровать железный пояс. Потом ты ограбила город, в котором училась. От Теля остались только Главный Купол и дворец Бенъетела. Теперь там пусто: люди боятся селиться на пепелище. Ты бесчинствовала в Дегикии, где полутысячной конницей опрокинула четырехтысячное войско Карира. А сразу после затмения дианейские лучники под твоим предводительством смешали с землей тринадцатитысячные войска Совета Объединенных государств. Еленка стащила сапоги и кинула их в угол. Пол оказался теплым, словно кошкин живот. Королева Ель села на край окна. Внизу, в долине дремал старый клочковатый туман. В белой мгле тенями ходили лошади да перекликались мальчишки–пастухи. Порыв ветра вскинул нечесаную гриву еленкиных волос…

Короли должны жить для народа Короли — это ужасная должность быть за все в ответе Но, увы, рано или поздно роли меняются, и народ начинает жить для королей Рано или поздно это происходит И тогда надо менять короля, но ничего уже не выйдет Ибо он — вне народа, вне закона, вне жизни Он недосягаем Он способен делать все, что угодно Он сдирает кожу с невиновного, он владеет чужими невестами в своей королевской постели, он убивает неугодных говорунов, он упивается своей властью И чем ничтожнее король, тем больше в нем чувство власти и тем меньше мучительного «за все в ответе» Ну почему я не могу утонуть в вине и разврате? Еленка перекинула ногу через край окна, нащупала на стене шероховатый выступ Почему я должна быть за все в ответе? Я не хочу Я устала

Королева Ель ухватила карниз крыши и вскарабкалась на ее холодные глиняные бока Внизу под Еленкой расстилался дворец Апротед Она легко побежала по крыше Еленка добежала до башни и спустилась вниз по пирамидальной стене

Темная пустая улица блеснула лужей под опрокинутой водовозной телегой Одинокий факел освещал серую дверь солдатского клуба, притулившегося за стеной дворца Королева Ель сделала осторожный шаг вперед Дверь скрипнула и оскалилась полосой света В щель протянулся хозяйский кот Еленка присела за телегой Вслед за котом из клуба выкатилась босоногая девчонка–подросток в кожаной обвязке на талии Поскрипывая деревянным ведром, она прошлепала вниз по склону, погоняя кота перед собой Дверь эхнула, и из клуба с хаем вытолкнули здоровенного парня в солдатском панцире. Он долго поднимался с четверенек, отплевываясь, считая зубы, невнятно рыкнул и побрел по улице, загребая ногой. Из–за створки показалась борода бражника. Он погрозил солдату хлебной лопатой и захлопнул двери. Еленка короткими перебежками двинулась к городским воротам. Она видела свою Столицу: водовозов, ползающих по улицам на собачьих телегах, прачек, сходящих к реке, рабов, пожирающих завтрак в загонах. В Святилище она нашла девчонку с котом, которая в свете коптилки целовалась с благообразным толстым мальчишкой. Дважды Еленка не удержалась, заглянула в осветившееся окно и увидела большеротого лысого малыша и жилистую старуху в балахоне, наотмашь рубящую мясо. Королева Ель видела всех, ее не видел никто. Только у ворот ее схватил за руку дозорный, осветил факелом и, подавив удивление, отсалютовал кинжалом.

Мимо людных берегов реки Еленка прошла по верхней тропе, избегая встреч. Внизу, у воды, горел костер. Отпущенные зейгеры, подвязав волосы, жарили на огне дичь. Двое вышибали донышко у бочонка. Еще один игриво развязывал воротник толстобрюхой бабе. Баба ерзала задом, отталкивая руки, и хохотала сиплым дискантом.

Везде, всегда — одно и то же. Все хотят одного — наслаждения. Наслаждения силой, хитростью, упорным трудом. Все стремятся к наслаждению. Одни едят, — Еленка улыбнулась. Другие — любят, третьи наслаждаются безудержной ненавистью. Кто проще, тот не видит большего счастья, чем плошка браги, сладкое безделье да женские бедра, иные ищут наслаждения в любви и науках. Науках войны, математики, астрономии, медицины и мудрого словоблудия — философии. Наслаждение — вот движитель прогресса… Хотя, как писал Кун Аркагор, прогресс — это «движение по волне: от близкого — к далекому, от низкого — к высокому через грань света и тьмы…» И как там дальше… «утверждая во Вселенной знак «ай жэнь» — жизнь…» нет… «любовь к людям…» Да.

Еленка шла по едва заметной тропе, спотыкаясь на заросших кочках. Она шла вниз, к прибрежной эниесзе, она хотела встречи с теплой зеленой звездой ее памяти — встречи с детством. Мир радостного ожидания, легкий и безумный, как полет стрелы… нет, стрекозы… Мокрый дерн под ногой, солнечно–горячая скала в руке и леденящий ужас при виде летящих с неба звезд… Кажется, она захотела невозможного… солнце… свет… свобода…

Ты — королева. — Мысли Еленки снова вернулись к старому. — А потому ты — уже не человек, ты не можешь быть самим собой: ты — бог. Твое слово закон, твой взгляд — приказ, твой жест — погибшие империи… О Властитель!..

Над Сахарным хребтом вспыхнуло солнце. И тут Еленка почувствовала, что ноги у нее мокрые, а трава вокруг блестит в зеркальной россыпи росы.

— Солнце… — сказала королева Ель.

— Солнце! — далеко–далеко крикнула мира Ель и, прыгнув вперед, влетела в кусты жгучихи.

Еленка скривилась, почесала ожог, выпрямилась и полетела к реке. С шумом вбежав в воду, она окунулась с головой, вынырнула и поплыла к тому берегу. Вода мягко обернула тело холодным журчащим потоком.

На полпути Еленка нырнула и поплыла обратно. Выйдя из воды, Еленка весело прищурилась на светило в легкой дреме сиреневых облаков и повела руками по телу, стряхивая зеленоватую воду. Она заложила руки за голову и, запрокинув лицо в зенит, высоко раскинув острые локти, засмеялась. Солнце. Магистр Эрсита говорила, что ты — тоже звезда. Но как же ты не похоже на ту толпу недоступных искр неба. Солнце!..

Еленка поправила ножны на ноге и побежала. Она бежала по зеленому покрывалу эниесзы Бежала не как бегут женщины — откинув ладони к плечам и смешно заплетая ноги, — нет! — она летела в легком походном беге, чуть загибая носки внутрь. Бег! Вся ее жизнь — бег. Бег в темноте к солнцу. Бег с дикими препятствиями, сквозь ненавистные законы Ольены.

Еленка охотно зазевалась и в падении разогнала стаю жемчужников, затевавших брачные игры. Она полежала на траве, глядя в чащобу трилистника. Но жители шелковых трав разбежались и дрожали шестью коленками где–то вдалеке от опасного места. Только рыжий муравей–разбойник, которому падение Еленки с неба испортило охоту, покачивался на листке, неприязненно глядя на девчонку, и грыз от злости передние лапки. Еленка щелкнула его по тяжелому заду, и муравей, кувыркаясь, рухнул в траву.

Еленка перевернулась на спину и, сунув руки под голову, положила ногу на ногу. Вьюнком пахнет, — подумала она. Еленка вытянулась и вздохнула. Радость подкатила к горлу. Еленка перекатилась через бок, встала на колени. Чуть приоткрыв рот, она сорвала цветок бархотки и потерла им веки

— Мать моя, эниесза, — зашептала она, — вспомни обо мне, не сердись на меня и раскрой

для меня свои радостные объятия. Вспомни, что я — твоя дочь, и прости меня за дерзость…

Еленка встала и, сложив руки замком на шее, побрела вдоль реки вверх, к Столице. Под ногами чавкал мокрый дерн, сухой семицвет смешливо щекотал под коленками. Внизу, возле самых ног, проскакал пушистый харахалов молодняк. Маленькие желтые комочки с легким писком протопали по еленкиным ногам и исчезли в траве.

Еленка остановилась. Скалы. Она подошла ближе и прижалась к теплому потрескавшемуся камню. — Люблю… — сказала она. Еленка постояла с закрытыми глазами, грея мир огнем в груди. Улыбнулась заячьей улыбкой:

— Полково–о–одец… Слабая сумасшедшая девчонка… великая актриса во имя Дианеи… — Еленка шлепнула себя по щеке, поморщилась и решительно полезла вверх.

Она взобралась на вершину и села на краю отвесного сброса, свесив длинные, в шрамах ноги вниз, в эниесзу. Еленка просидела так долго, ощущая бедрами слюнявый лишайник под собой, голыми плечами — холодный ветер из–за реки, а всем телом — светящийся поток непонятного звездного чувства. Ее мысли напоминали легкие хрустальные звуки ретеки, гуляющие где–то далеко за спиралью ее — Еленки — звездной системы… Лет…

Она встала и пошла по тропе в глубь леса.

Перед поляной Еленка остановилась. Она, как и тогда, посвистела марш и сделала шаг вперед. Но сказка далекого детства не повторилась. Еленка посидела на том самом камне, с которого мира Ель хотела метнуть нож в наивного чудака с другой звезды. Королева быстро встала и пошла по дороге к селению Пятой Вершины.

Возле белого обелиска она остановилась и, чуть поразмыслив, опустилась на колени. Еленка приложила губы к теплой надгробной плите, сказала: «Теперь ты счастлив, ты сделал свое дело. Все, что мог, ты подарил нам, и мы никогда не сможем забыть тебя!» Он. провела рукой по портрету пришельца, поднялась и отошла к корявой дуплистой сосне. Еленка заглянула в дупло, затем засунула туда руку по плечо. Закусив губу, она пошарила в темноте. Пальцы натыкались то на пустое гнездо харахала, то на острые сучки, но вот… Еленка закашлялась и достала свернутую женину куртку. Она надела ее, оправила руками и в задумчивости побрела обратно к обрыву. «Е–о–о–ло–очка!..»

Сползая вниз по камням, Еленка вымазалась желтой пылью лишайников и, стоя внизу, долго оттирала щеку от желтого сыпучего налета.

За скалой Лет увидел Еленку. Она медленно ходила среди фиер, рвала цветы, складывая их в громадный золотистый букет. Волосы ее были растрепаны, и это отчего–то обрадовало охотника. А когда Еленка повернулась в профиль, приоткрыв рот в улыбке и приложив кончик языка к верхней губе, Лет остановился. Он встал в тени скалы, закурил. Четыре дождя назад королева нашла его пьяным в бардаке Бенъетела, всеми забытого, опального королевского охотника. Его вместе с другими пленными отправили сюда, в горы. Он работал в кузницах и конюшнях дианейской орды, его били, учили, водили к женам комматоров и внезапно по велению неведомого бога перевели во внешний конвой дворца Апротед, сделали лучником. Теперь он столовался в одном зале с сеймом. А потом… потом он увидел королеву совсем рядом, ее улыбку, ее глаза с ранними морщинками у век. Это был тот дианейский мальчишка, лупивший мечом его и его баб… Друзья стали врагами, враги почти братьями, а сам Лет получил чудовищную тоску, начинавшую мотать душу при одном упоминании имени Ель. Лет не считал себя робким, но когда королева сказала, что любит его, — просто, уверенно, словно не было ничего необычного в любви королевы к пленному конюху–рабу, — Лет понял, что сам осторожен до глупости… Пропал счет дней. Лет ходил как в бреду и ждал хотя бы мимолетной встречи. И она наступала. Лет говорил, а Еленка слушала: про старую мать на родине. Про двоюродную сестру, которую он убил своими руками, чтобы спасти от позорной казни. Про тихие реки за Сахарным хребтом и про удивительную падающую звезду, которая летела тем медленнее, чем ниже она опускалась. Еленка говорила, а Лет слушал. Об отце и маме, о пришельце Жене, о несчастном магистре Мете и его ученице…

— Лет, — сказала Еленка, опуская на его плечи тонкие прохладные руки, — ты издалека похож на моего отца… Я совсем уже поверила, что детство вернулось ко мне.

Еленка замолчала, вглядываясь в растерянные глаза Лета. И вдруг слезы позорными каплями потекли по ее смуглым скулам. Лет неловко обнял ее и провел рукой по спутанным волосам.

— Не плачь, — сказал он.

Еленка плакала второй раз в жизни.

Presto put mosso

…слово …если оно доходит, это — все.

«Луньюй»

Я взор подъемлю к небесам,

Но нет в них сожаленья к нам.

Давно уже покоя нет,

И непосильно бремя бед!

Где родины моей оплот?

Мы страждем, гибнет наш народ…

Голос девушки звенел в полумраке зала Предков. Рыжий огонь горел на решетке в каменной нише под навесом, резкой полумаской высвечивая лицо королевы. Еленка сидела, подтянув одну ногу и уткнув подбородок в острое колено. Девушка, читавшая стихи, перевернула страницу.

— И непосильно бремя бед, — хрипло сказала королева.

Эилинн кивнула.

Над полем боя Солнца диск взошел. Опять на смертный бой Идут солдаты.

Здесь воздух Неподвижен и тяжел, И травы здесь От крови лиловаты…

Королева провела пальцем по мундштуку пустой трубки.

Сигнальные огни пронзили даль, И небо над дворцами засияло. С мечом в руке поднялся государь — Крылатого он вспомнил генерала. И тучи опустились с вышины. И барабан гремит у горной кручи. И я, солдат, пойду в огонь войны, Чтобы рассеять грозовые тучи…

— Глупость, — сказала Еленка. Эилинн перелистнула несколько страниц.

— Да, — сказала она. — Но красиво!

Королева Ель посмотрела на Эилинн. Короткая незастегнутая куртка из тигровой шкуры на голое тело и короткие черные штаны с медными бляхами, подвязанными на коленях. На груди, закрывая белый шрам, мерцал зеркальным лезвием дианейский штык–нож. Грязные светлые волосы, подрезанные коротко, открывали высокую темную шею. Серый, в рыжих отблесках огня рот гнулся в довольной улыбке.

— Я не думала, что в Дианее умеют писать стихи, — сказала Эилинн. Дианеец, пишущий стихи… это что–то вроде вепря, играющего на ретеке… Чушь!.. Но это…

О ратей отец!

Мы — когти и зубы царям!

Зачем ты ввергаешь нас в горькую скорбь? Нет дома, нет крова нам.

О ратей отец!

Мы — когти царя на войне!

Зачем ты ввергаешь нас в горькую скорбь?

Нет ныне приюта мне.

О ратей отец!

Не счесть тебя умным никак!..

Эилинн встала на колени и, бросив книгу к ногам Еленки, опустилась узким задом на пятки.

— Как давно это написано! — сказала она. — Нынешний дианеец уже не сможет стать поэтом. Нынешний дианеец — похотливый вол к–людоед, вооруженный осадными колесами.

— Зарываешься, — зло сказала Еленка. Эилинн лениво фыркнула.

— Мне–то лучше знать, — сказала она и вытянула вперед длинную ногу. Я мою ноги вшивыми душами ваших мужчин… Воинов! В человеке их интересует в основном то, что ниже пояса. А мне уже все равно, чем поражать людей сомнительным разумом или очевидной радостью тела… — Эилинн с грустной осклабинкой погладила голень. — Мне все равно, ведь это скоро исчезнет, королева… Все!.. Не спорь. У меня была Родина. За нее я отдала совесть, детство, голову. И во имя ее же меня избили, потешили страсть и сунули животом под сверло правды. И все! Все кончилось!..

За окном завизжал ветер, стуча железными заслонками. Королева, щурясь, смотрела на огонь. Эилинн встала.

87

— И твоя любовь уйдет, королева. Он поймет, что жить с тобой — все одно что сочетаться со Стенающей. Он поймет и найдет себе другую любовь с такими вот гладкими ногами! — Эилинн побледнела и передернула плечом. — И вообще, для чего все это? Кому это нужно? — Она подбросила на ладони четки красного камня. — И это? — Она отшвырнула ящик дох–доп. — И это?!. — Она ткнула пяткой окованный фолиант. — И это… Весь мир, кому он нужен?

Еленка подняла открытую книгу:

— О ратей отец!..

— Да! — оборвала ее Эилинн. — Да! Красиво! Но зачем?

Королева Ель встала, положила книгу.

Из темноты потайного коридора выступила фигура друга–телохранителя. Еленка кивнула на Эилинн:

— Двадцать плетей…

— За непочтительное отношение к Дианее… — Эилинн криво усмехнулась и развязала тесемки на поясе.

Пронзительно свистнула плеть, впиваясь в вытянутое тело. Эилинн резко выдохнула. Отсчитав двадцать багровых рубцов, друг–телохранитель остановился. Эилинн приподнялась, встала на колени. Она поцеловала еленкино колено и, вытерев пену с губ, сказала:

— Прости меня, королева. Еленка похлопала ее по плечу.

— Помоги ей добраться до Камена. Пусть перевяжет и даст мази.

Друг–телохранитель кивнул.

Еленка вышла из зала. Едва слышно касаясь пола подошвами сапог, она прошла по внешней галерее дворца и через вторую дверь вышла в спальню на женской половине.

Тяжкая непонятная усталость давила на плечи королевы. Она присела на край старинной кровати, покрытой буро–золотым покрывалом. Еленка погладила рукой шелковистую равнину. Она разделась, отшвырнув панцирь на стойку с копьями, и влезла в длинную голубую рубашку до пят. Еленка вздохнула. Когда она уставала быть воином, она приходила сюда, отдыхала, давая поблажку измученному тренировками телу и предаваясь диким мечтам.

Еленка увидела сон. Он был синим и бессмысленным. В нем Еленка была маленькой и синей, она прыгала и визжала в толпе таких же синих мальчишек и девчонок. Никогда раньше Еленка не испытывала восторга от того, что их было так много…

Синий сон пропал, вспугнутый тихим скрипом. Королева Ель едва заметно разомкнула глаза. Дверь правого входа была приоткрыта. В темной щели Еленка почувствовала длинный пронзительный взгляд. Она напряглась. Щель продолжала следить за королевой. Рука Еленки скользнула по волне бедра вниз, пальцы обняли набалдашник рукояти ножа. Еленка скосила глаза. Дверь еще немного отошла, и в зал тенью скользнула низкорослая фигура с клинком в руке. Легким, неестественно тихим шагом неизвестный подлетел к кровати. Королева Ель видела над собой его редкую бородку и при желании могла потрогать его локтем. Над королевой возник кинжал. Но тут, словно змеиный зуб, взметнулся еленкин штык–нож. Королева Ель вскочила, перекатилась к подножью. Два ножа просвистели над ее головой и вонзились в ширму за кроватью. Убийца свалился, сжимая горло, засучил ногами. Еленка соскочила на пол. В открытую дверь одна за другой проскользнули четыре одинаковых легких тени. В руках одной из них Еленка увидела веревку. Королева Ель метнулась к копьям. Свистнула петля. Жесткий шнур рванул королеву назад, ободрал кожу на лбу. На нее навалились, вывернули руки и, крепко встряхнув, подняли. Еленка взмотнула головой. Мягкая ткань захлестнула глаза, твердая ладонь стиснула локти за спиной. Королева Ель ничего не видела, но чувствовала на плечах горячее дыхание убийц. Она слышала их незнакомую речь и довольные смешки. Кто–то звякнул кубком, стоявшим на столе у кровати. Еленку заставили встать на колени. Что–то режуще–тонкое коснулось шеи. Королева сжалась. Но зашуршал тихий голос, и нож с шеи исчез. Ей разжали рот и втолкнули туда тряпку. Еленку подняли, еще крепче сжали руки за спиной. Она почувствовала на груди чьи–то липкие пальцы. Еленка едва не усмехнулась и, немного выждав, ударила убийцу коленом снизу. Противника скрутило. Хватка сзади ослабла. Второй удар — в горло ребром подошвы — опрокинул убийцу на спину. Королева Ель вырвала руку и отшвырнула левого стража ударами в пах и затылок. Тряпка упала с глаз, и Еленка прыгнула к пирамиде с копьями, оставляя клок рубашки в руках одного из убийц. Каленый металл клевца блеснул на конце древка и с хрустом вонзился в переносицу врага. Убийца дернул руками, обмяк. Но Еленка уже не смотрела на него. Как учил отец; локоть, древко за спину, «бабочка» под локтем… Голова второго врага со стуком покатилась по полу, в судороге растягивая рот Еленка, как волчок, повернулась на месте. Рубашка встала колоколом, обнажив длинные белые ноги в жестком полуизгибе. Тяжелое древко ударило врага в лицо. Убийца опрокинулся на спину, клинок выпал из его руки. Убийца приподнялся, но быстрый окровавленный металл упал сверху на ключицу Убийца рванулся, из–под серого лезвия хлынула кровь. Он ухватился слабеющими руками за древко и дернул вверх Еленка выдернула копье и оглянулась Последний враг ковылял к двери, придерживая рукой живот Закусив губу, Еленка не спеша подошла сзади и жестоким ударом перерубила ему позвоночник. Силы оставили ее. Она упала на колени в лужу крови. Поднялась, снова упала. Ей показалось, что она по горло ухнула в кровь. Еленка закрыла глаза и заставила себя встать. Последним усилием она взобралась на кровать и прислонилась к резному изголовью. Еленка развязала ворот рубашки и, с омерзением касаясь истекающих кровью рукавов, содрала с себя липнущую к телу ткань. Она тупо уставилась на красные размывы чужой крови на ногах и мокрые окровавленные ладони. Короткое ругательство сорвалось с ее губ.

Вскрикнула дверь, и в зал ворвался отряд внешнего конвоя. Воины остановились в замешательстве.

— Где Нэйбери? — нервно спросила Еленка.

Старый полководец, расталкивая солдат, вбежал в комнату Он был бос, растрепан и полуодет. Он увидел, как по всему залу в мятых позах лежат пять безобразных трупов. Мозаичный пол залит кровью, и лишь через небольшие островки суши проглядывает стремительный рисунок–пляска… В углу на кровати, на порыжевшей от крови простыне сидела нагая королева, сложив крестом на поднятом колене окровавленные кисти рук.

— Где друг–телохранитель? — спросил Нэйбери.

— Он не заслуживает казни, — сказала королева.

Еленка соскочила с кровати и легко подошла к Нэйбери. Полководец слегка смутился, коснувшись взглядом ее стройного летящего тела. Немного ссутулившись, королева Ель поставила руки на пояс.

— Очень похоже на работу Хелие. — Она качнула головой в сторону трупов.

Глаза Нэйбери блеснули, он оживился.

— Возможно, — сказал он. — Даже наверняка его. Действовал умелый разум: весь внутренний конвой — мертв, отравлен.

Королева кивнула.

— Вам надо было оставить хоть одного в живых, — сказал Нэйбери, наклоняясь над трупом сластолюбца.

— Я уже поняла, — сказала королева, опускаясь на корточки рядом с полководцем. Нэйбери посмотрел на ее бледные после эпохи дождей плечи и вдруг пожалел эту тонкую красивую девушку, которой судьба вложила в ладонь тысячи подвластных ей жизней и бросила в горнило власти.

Нэйбери обыскал труп и перешел к другому.

В окружении воинов конвоя в зал вошли Эилинн и друг–телохранитель. Солдат, шедший сзади, бросил на пол их одежду. Друг–телохранитель бесстрастно молчал. Эилинн испуганно прижимала к груди книгу. Она повела взглядом по телам на полу, по Нэйбери, угловато их обыскивающему, по крови, засохшей на коже королевы Ели. Еленка увидела, как испуг на лице Эилинн перерос в горечь.

— Королева, — сказала Эилинн, — вот эту книгу, — она оторвала фолиант от груди, — ты очень любила. Она называется «Ай жэнь»… — Эилинн приостановилась. — Что это означает?

Еленка вспыхнула и смутилась.

— Я не помню, — сказала она.

Presto accelerando

Драконы бьются в чистом поле. Кровь у них темна, желта.

Слова при первой черте второй гексаграммы

Нэйбери передал Еленке письмо. Королева пробежала глазами по строчкам и нервно дернула уголками губ.

— Они собрались все, — сказал Нэйбери. Сонм тихо загудел. — Все, кроме зажравшихся подкалемских баранов.

— Надо закончить рвы возле долинной горловины! — отрывисто бросила королева, раздирая письмо в клочки.

— Остались только эти немыслимые окопы вперед, — сказал Нэйбери.

Еленка ударила ладонью по столу.

— К восходу окончить! Иначе союзники распустят сонм на барабаны. — Она хмуро улыбнулась. — Все по местам. За ошибку — убивать на месте.

Полководцы надели шлемы и, шаркая ногами, выползли из зала. Нэйбери остался.

— Что, старик? — Еленка похлопала полководца по щеке. — Еще не забыл наш план?

Нэйбери встал на колени и прикоснулся губами к ноге королевы. Еленка надела ему на голову шлем и вложила в руку клинок комматора. Королева подошла к окну и сориентировала солнечные часы.

— Пора, — сказала она тихо и жестом приказала Нэйбери встать.

Еленка спрятала доспехи в расшитые переметные сумы. Распустила прическу. Вместо нее она заплела три косички, которые украшают головы дочерям бедных пастухов. Королева надела короткое девичье платье из тонко высушенной телячьей шкуры.

Нэйбери вынес сумки во внутренний двор и закинул их на спины лошадей.

Лет и друг–телохранитель были одеты в маскарад пастушьих меховых штанов до колен и мягких сапог мехом наружу.

Еленка вскочила на серого жилистого жеребца.

— Думаю, что к полуночи вы доберетесь, — сказал Нэйбери, кивая на низкое светило. — Счастливой ночи! — Старый полководец коснулся губами почти детской коленки и чуть дольше задержал губы на шелковистой неровной коже. Когда он наконец поднял голову, рука как бы невзначай скользнула по маленькой желтой ступне королевы. Сердце его замерло и вдруг взорвалось раздирающей болью. Нэйбери хрипло закашлялся. Боль исчезла.

— Счастья тебе! — сказал Лет и рванул уздечку.

Друг–телохранитель чуть заметно кивнул, и трое всадников выехали из ворот дворца Апротед.

Значит так… — думала Еленка, прижимая ладони к крутой шее коня, идущего мягкой рысью. Иногда она наклоняла голову, и ей казалось, что жеребец улыбается.

В сиреневом небе, в горящем дыму низкого светила изредка проносились черные крученые облака. Горы поднимали над горизонтом седые макушки. Темная трава долины цвела фиолетовыми зонтиками.

Значит так… — думала королева. Взгляд ее приковался к Пустой Протоке по правую сторону тропы. Зловонный Пафликэн и его новые союзники опять затеяли травлю Дианеи. Кем, Моэт, Дено, Соденея собрали в соденейской столице почти девять тысяч солдат. Они мечтают ворваться в Пантарамейскую горловину и разграбить Столицу. Они спят и видят сокровища Дианеи в своих сундуках, под желтыми пальцами казначеев. Три тысячи жирных подкалемцев идут им на помощь. И все бы хорошо, если бы не было десяти тысяч отборных пафликэнских вояк, вооруженных скорострельными арбалетами и тяжелыми двуручными мечами… Может быть, они уже в пути, и хитроумный бородач Хеллие ждет не дождется настоящих солдат, чтобы начать войну наверняка… Стой! Нэйбери сказал, что собрались все, кроме Подкалема. Но Подкалем столь же далек от Соденеи, как и Кем, а Кем уже на месте… Где же бараны шола Дица? — Еленка подстегнула коня концом длинной узды. Где? Хитрит? Хочет поживиться на крови союзников?.. Неужели ее опасения оправдались, и Хеллие все–таки послал своих людей, чтобы захватить остатки Теля?.. Я тоже не без ума. Еленка улыбнулась. Но все, что я смогла, — это десяток энторатов, тысяча подростков… В городе остались только дети, живущие в домах Матерей… Все решит Время. Кто успеет раньше, тот и выиграл, хотя…

Эту ночь пришлось провести на буром склоне Шель. Войска ушли слишком далеко, и королева со спутниками не догнали их.

Светило втянуло голубые лучи и закатилось в Пантарамейскую горловину. Еленка, Лет и друг–телохранитель накопали луковиц тысячелистника, укрепляющего сон. Когда на небе вспыхнули первые звезды, королева и Лет влезли в длинные спальные мешки из меха анту. Друг–телохранитель повязал лоб мокрой повязкой и первым сел возле костра.

Утром воины двинулись дальше. Они проехали впадину Голубые Камни и Змеиное болото. Солнце еще не коснулось зенита, как перед Еленкой и ее спутниками развернулся лагерь дианейцев.

Королева остановила коня, расчесалась и закрутила волосы в боевую прическу.

Мелко перебирая ногами на сыпучем грунте, лошади спустились с песчаного вала Шель. Иногда песок под копытами коня проваливался, издавая тихий шелест. Лошадь в испуге шарахалась, но, повинуясь легкому толчку коленями, продолжала спуск.

В зарослях орешника Еленка увидела засаду. Ее спутники вскинули арбалеты. Но солдаты впереди опустили оружие. Это были дозорные.

Королева Ель проехала сквозь невероятно тихий военный лагерь, встречаемая молчаливым приветствием солдат. Она вошла в свою палатку и попросила, чтобы принесли хоть что–нибудь поесть.

Оставшись один, Нэйбери испугался. Полководец вдруг ощутил, как он стар. Как слабеет его сердце, как беспомощны и непослушны стали руки и ноги. Он в ужасе посмотрел на клинок комматора и разжал пальцы. Железо глухо звякнуло об пол. Нэйбери стало холодно. Он вспомнил смеющиеся темные глаза королевы и, быстро нагнувшись, поднял меч.

Полководец направился к боковому выходу и, пройдя по сырому коридору, спустился в подземный переход, ведущий к одному из домов дианейских Матерей. Нэйбери откликнулся на пароль, и часовой распахнул перед ним дверь. Полководец вышел на дно старого потухшего вулкана. Было еще светло, и факелы не горели. Два мальчика, крутившие жернов мельницы возле пекарни, остановились, сбросили с себя ремни и устало повалились на землю. На смену им из дверей вышли двое других, на ходу дожевывая серые булочки.' Нэйбери махнул им рукой и пошел наперерез через поляну.

Он открыл дверь. Комната была велика и пуста. В углу валялись деревянные игрушки, сандалии и скомканное кожаное платье. Нэйбери расправил его и сам удивился, как неестественно, смешно выглядит детское платьице в его руках. Старик сел на деревянный стул возле игрушек. Он снял шлем и откинул назад спутанные седые волосы. Нэйбери приподнял с пола маленькую игрушку — старичка–пларха, охраняющего детский смех и сон. Затем нетерпеливо оглянулся на дверь, пробитую в камне, и свистнул.

Та словно ждала этого. Мяукнула тяжелая створка, и на порог выкатилась маленькая белобрысая девочка. Она взвизгнула и прыгнула на деда, обхватив его за шею. Тонкие загорелые ручки напряглись, гладкая детская щека прижалась к колючей неровной щеке Нэйбери. Тот довольно крякнул и похлопал маленькую Ель по спине.

Вслед, как дурной сон за веселым вечером, шагнула жирная крючконосая старуха с палкой–стеком в мохнатой лапе. Она села на чурбан у двери и хрипло вздохнула. Еленка, захлебываясь, рассказала деду о рыбалке на озере и охоте на птенцов сирен. Она прыгала на коленях Нэйбери и целовала его небритую щеку.

Старуха опять хрипло вздохнула.

— Что, Нэй, тяжело тебе? — спросила она басом.

Полководец погладил внучку по голове. Та лежала у него на коленях, засунув палец в рот и раскачивая босой ножкой. Светлая прядь упала ей на лоб, прикрыв яркие искры глаз. Нэйбери посмотрел на старуху и кивнул. Он снял с шеи короткий нож с голубым алинитом на рукоятке и пристегнул оружие к пухлой детской голени. Полководец поставил внучку на пол и встал. Еленка стояла перед дедом, глядя на него из–под белой челки. Рот ее приоткрылся, уголки губ, устремленные вниз, печально замерли. Руки девочки напряженно вытянулись вдоль тела. Нервная дрожь прокатилась по коже Нэйбери. Он едва слышно скрипнул зубами.

— До свидания, Еленка, — ровно сказал он. Старуха на чурбаке недовольно шлепнула губами и заворочалась.

Полководец плотно закрыл за собой дверь и, закинув голову, пусто посмотрел на голубой лоскут неба…

Рыжебородый Хеллие был доволен. Ярко горели светильники, щекоча ноздри ароматом пела–бобов. Семь танцовщиц, поводя солнечно–желтыми ногами, плясали ритмичный ленивый хоугест. Руки девушек то высоко взмывали вверх, то струились по телу. Хеллие ел, развалясь на подушках, и сквозь узкие щели морщинистых век его серые глазки цеплялись взглядом за разрисованные плечи танцовщиц. В тяжелой голове сыто протекали мысли. Наконец–то предгорье избавится от пастушьего самодурства, и каждый сам будет королем на своих землях. Он работал десять дождей, чтобы сколотить этот союз, союз с Пафликэном, с волком. Дианея будет убита. Ну а когда пастуха не станет, придет и волчий черед…

Хеллие последний раз чавкнул и вытер руку о бархатное полотенце.

Королева Ель спала крепко и без сновидений. Она спала, положив голову на панцирь. В пустынной палатке пахло настоянным на вине терном и холодным, чуть ржавым железом.

Нэйбери встал с кровати, осторожно приподняв руку жены. Он вышел на крышу и замер, вглядываясь в мертвый нарыв Диоаста. Полководец сел на каменную плиту, прислонившись затылком к выступу для опоры самострела. Неслышно ступая, вышла встревоженная жена. Нэйбери обнял ее и приложил палец к губам.

Жизнь остановилась до восхода. На Ольену накатилась ночь. Ночь, готовая разразиться пламенем несуразной войны, погоней, осадой, травлей…

В темно–синем небе под бледным глазом Лана потекли плотные облака. Солнце, слегка подсветив их, окрасило карминовой краской края вулканов. Ветер вскинулся и, наклонив головы трав, прошелся по Дианее от Пантарамейской горловины до бурого склона Шель. Ночь заструилась, начала таять, вытряхивая из полы плаща остатки сновидений…

Вместе с утренним ветром, в лагерь дианейцев ворвался гонец. Он соскочил с коня и, спотыкаясь в развязавшемся плаще, ввалился в палатку к королеве. Еленка приподнялась на локтях и тревожно спросила:

— Ну?..

— Соденейцы идут через горловину! Все, кроме Пафликэна и Подкалема. Их не ждут, — выдохнул гонец.

— Хэй–хо, — сказала королева и откинула полог палатки.

— Сигнал! — гаркнула она.

Орда встрепенулась. Воины вскакивали, сворачивали палатки, впрягали лошадей в повозки с осадными колесами.

Легионы Соденейского лего под охраной дозорных отрядов проходили узкую горловину в скалах — вход во владения горцев. С весельем и ругательствами протаскивали стенобитные орудия. Весело шли солдаты, нацепив налокотники и повесив на дпею арбалеты. Крепкие парни улыбались, свистели песенки, мысленно пересыпая в ранцы несметные дианейские богатства. Тысячи ног топтали неприкосновенную землю.

Хеллие ехал на войну в добротном шестиколесном экипаже. Он сидел в кресле, а черноволосая знахарка втирала в его огромные, как башни, ноги целебное зелье. Хеллие потер лоб и снова перечитал письмо, которое привез посол дианейской королевы. Там значилось:

«Первым благословением является мир, с чем согласны все, кто имеет хоть небольшую долю разума.. Поэтому лучшим полководцем будет тот, кто в состоянии закончить войну миром».

Одно из двух — либо это писала не королева Ель, либо это какая–то свежая хитрость. Скорее — второе.

Экипаж с треском качнулся и встал. Хеллие откинул шерстяной верх крыши.

В Дианею только что пришел день. Эниесза журчала вечной песней. В фиолетовом небе парил темный росчерк горного грифа. Хеллие невольно вздрогнул и ухватился за бороду. То, что он увидел в долине перед Столицей, никак не влезало в его военные планы.

Прямо перед стенами Столицы тянулся глубокий окоп, защищенный небольшим земляным валом. Окоп — длиной копий в двести — оканчивался по краям широкими проходами вперед, на врага. Все земляное сооружение никак не сообщалось с городом, и эти выходы навстречу неприятелю смотрелись до глупости нелепо. Ближе к ущелью Горловины линии окопа плавно расходились, словно неестественно вывернутые руки. На площадке, ограниченной этим кошмаром оборонных инженеров, Хеллие увидел две группировки войск, стоявшие на изготовку в прямых углах окопа.

Хеллие растерялся. Он не был очень опытным военачальником. Здесь была явная неразрешимая и невскрываемая ловушка. Это было похоже на плашку для ловли локи. Стоит только глупому зверьку дернуть за мешок с приманкой, как на его наивную голову обрушится тяжелый острошипый чурбак. Хеллие недовольно замычал и сложил руки на груди. Внутрь он не полезет. Надо бы попробовать выбить дианейцев из боковых изгибов окопа. Это их слабое место. Но надо быть осторожным. Надо прикинуть и посчитать…

Остатки дня и следующее утро Хеллие подарил королеве, занимаясь разведкой. Он посылал к траншее десятки лазутчиков и наблюдателей в надежде хоть как–то выведать план горцев. Окоп не подавал признаков жизни, выставив над валом деревянные складные пращи.

К полудню Хеллие наконец решился на атаку. Войска Соденейского лего построились по энторатам и, подбираясь ближе к левому укреплению, вклинились между окопами. Дианейцы, видимо, не ожидали этого. В окопах началось волнение. Со стороны соденейцев раздался гортанный выкрик, и солдаты Хеллие молниеносно перестроились. С ревом и криками они хлынули на левый край вала. В окопах затрещали пращи. Каменный ливень рухнул на строй нападающих.

— Вперед! — заорал Хеллие, размахивая мечом.

Камень с хрустом впился ему под ребро. Полководец охнул, покраснел и рухнул с коня. Он с усилием поднялся на четвереньки и повел вокруг выпученными глазами. Сквозь красный туман он с трудом разглядел красных всадников у подножия скал. Хеллие потряс бородой, стряхивая наваждение. Конная лавина налетела без звука, в полной тишине заблестели мечи. Хеллие выпрямился, прижал кулаки к ушам. Картина взорвалась стонущим ревом: «А–а–р–р!».

— Назад! — завопил Хеллие, растопырив руки.

Он схватил свою испуганную лошадь под уздцы. Но пискнул воздух, и конь упал на колени: тяжелый камень ударил его в бок. Хеллие в исступлении хлестнул лошадь плеткой. Конь тяжело прянул в сторону, рывком становясь на копыта. Сзади на Хеллие обрушился удар. Полководец кубарем покатился по распаханной копытами земле. Панцирь раскололся. Мимо свистнула стрела и впилась в раскоряченный труп дианейца. Хеллие на четвереньках подполз к коню и вскарабкался в седло.

— Назад! — завопил он.

Рассеченным энторатам Соденейского лего удалось наконец выстроить мало–мальский порядок. Всадники оттеснили их от окопов и изрядно уменьшили в числе. Конница врага, сделав свое дело, уходила под прикрытие скал.

Хеллие дал команду к отступлению. Воины во главе с полуголым полководцем на хромом коне потянулись обратно к стану, изредка оглядываясь на пилообразные стены заветного города.

«Зуб тебе в глотку, — тупо подумал Хеллие. — Пусть Окнер сам берет этот город».

…Три дня назад дианейская орда вторглась в область Холодных Земель. Вокруг на два полных перехода простиралась степь — ровное пространство, покрытое горькой травой сизого цвета. Каждое утро, как только светило вставало над гладким горизонтом, степь вспыхивала пестрым пламенем цветов. Но не успевал взгляд обрадоваться, как все опять гасло, покрываясь угрюмым налетом серых стеблей.

Дважды войско пересекало длинные песчаные проплешины, напичканные ядовитыми безногими ящерицами. Сегодня песчаники больше не попадались, но взамен дианейцы обнаружили покинутую стоянку. Большой отряд всадников двигался впереди, невидимый войску. Кто они? Легендарные варвары или окка преследования, высланная пафликэнским военачальником? Королева Ель усилила дозор.

Еленка ехала на походном коне — трусливом, боящемся запаха горючей смеси, но невероятно выносливом. Тело королевы до колен закрывала металлическая сетка. К наплечным рогам ошейника был пристегнут длинный зеленый плащ с ремнем для арбалета. Королева сидела в седле, чуть откинувшись назад, держа узду в левой руке, а правую уперев в круп коня. Сизые метелки трав хлестали ее по голеням, оставляя на коже капли сока. Еленка рассеянно смотрела вперед. Иногда ей казалось, что она одна в этом пустынном мире. Лишь конь, королева и степь. И тогда из сжатых губ Еленки вылетал еле слышный возглас и растворялся в сыром воздухе Холодных Земель.

Вдруг еленкин конь всхрапнул, шарахнулся в сторону. Королева одернула его и привстала на стременах. Впереди, прямо по движению войска, стояла толпа, оцепленная ходовым дозором. Еленка сжала губы, чтобы не выдать своего удивления: это были женщины. Много женщин. Они были молоды и суровы. Платья с глухими воротниками и меховыми узорами спускались ниже колен.

Обуты в такие же по орнаменту кожаные сапоги. Белые длинные волосы развевались под порывистым вечерним ветром. Лоб каждой под ворохом взлохмаченных волос охватывала узкая лента с желтой пластиной посередине. Они стояли перед войском и сурово, без улыбки смотрели на пришельцев.

Лет выехал вперед. Он не торопясь подъехал к женщинам и крикнул:

— Что вам надо?

Женщины молчали. Лет повторил призыв на семи языках, которые знал. Женщины зашевелились. Они по–деловому опустились в траву и начали раздеваться. Они снимали платья, обнажая светло–серые, как трава, мускулистые тела, перевитые красными лентами.

Лет испуганно дернул повод. И вдруг услышал звонкий смех. Он обернулся — смеялась королева. Пока он выкрикивал вопросы, войско подползло совсем близко. И королева смеялась, подавая знак поворачивать. Дианейская орда начала медленно обтекать толпу женщин. Лет обернулся. Женщины стояли плотным стадом, безвольно опустив руки. У некоторых на лицах едва заметно обозначились улыбки.

Лет пришпорил коня и, догнав друга–телохранителя, пристроился сзади.

Королева не переставала улыбаться. Она поворачивалась к Лету и, прищурив глаза, усмехалась.

— Я думаю, что это не последняя встреча сегодня…

Словно в ответ на ее слова, спереди, из сгущающихся сумерек, донеслось сопение и взмыкивание быков. Друг–телохранитель и Лет подстегнули лошадей.

— Этот подарок нам нужнее… — сказала королева и зевнула.

Эилинн подняла голову. Сквозь длинную щель окна в комнату втискивалось солнце. Его лучи упирались в позеленевший потолок, щекотали щеки Эилинн и тонули в чернильнице на столе. Эилинн встала и, тихо шлепая босыми ногами по мозаичному полу, подошла к столу, села на край. Ее синие глаза быстро пробежали последнюю исписанную страницу. Эилинн макнула перо в чернильницу, задумчиво покусала его лохматый конец и дописала:

«Если не превозносить таланты, среди людей не будет соперничества. Если не ценить редкие вещи, люди не станут красть. Если люди не видят того, что возбуждает желание, их сердца не волнуются. Поэтому, когда правит мудрец, он опорожняет их сердца — и наполняет желудки, ослабляет их волю и укрепляет кости. Он постоянно стремится к тому, чтоб у народа не было знаний и желаний и чтобы те, кто знает, — не смели действовать. Он действует недеянием и всем управляет».

В дверь дважды грохнули кулаком.

— Эй! Люди! Кто там есть? Давай выходи…

Мужчина на кровати проснулся. Он изумленно взглянул на подушку, пробормотал: «Пааки!», и вскочил. Суетливо запрыгал на одной ноге, натягивая штаны. Метнул веселый взгляд в сторону Эилинн и почему–то покраснел. Эилинн холодно смотрела на него, чертя на бумаге дрожащие черные линии.

— Эй! — снова заорали за дверью.

— Иду! — рявкнул мужчина, напяливая шлем.

Он схватил меч и, сдвинув засов, выскочил на улицу. Ожидавший гулко стукнул его по спине и захохотал. Мужчина огрызнулся. Они оба засмеялись и побежали в гору, к Угловой башне.

Сквозь приоткрытую дверь Эилинн увидела колонну жителей Столицы. Они тащили на себе набитые заплечные мешки и громыхающие узлы с посудой, а рядом вышагивали увешанные железом зейгеры, властно покрикивая и подгоняя. Эилинн удивилась. Она осторожно выглянула из дверей. Колонна горожан огибала дворец Апротед и скрывалась в ущелье. Эилинн испугалась. Она захлопнула дверь и решительно задвинула засов. Теперь… ах да… ну, конечно, это же так просто… Но куда их ведут? Нет, погоди… Ну, да, это же так просто! Эилинн подошла к столу и снова схватила перо.

«Кто действует — проиграет, кто имеет — потеряет. Поэтому мудрец не действует — и не проигрывает, не имеет — и не теряет. Затевая дела, люди часто терпят неудачу при их завершении. Тот, кто кончает также осмотрительно, как начал, неудачи не потерпит. Поэтому мудрец стремится к бесстрастию, не ценит редкие вещи, учится у неученых и вновь проходит путь, пройденный другими. Он следует естественности вещей и не осмеливается действовать».

На третий день у Эилинн кончился хлеб. Она натянула полосатую куртку–безрукавку, влезла в кожаные солдатские штаны и, сняв со стены арбалет, открыла дверь.

Тишина и запустение царили в Столице. Нигде: ни в пивных, ни в клубах, ни в домах — не было видно ни одного человека.

Эилинн вспомнила длинную вереницу людей с мешками на плечах, совсем маленьких девочек с узелками, и — солдаты, свои же (уже свои!) дианейские солдаты в конвое.

Эилинн дошла до угла дома и побежала вдоль улицы к замку Апротед.

Возле дворца располагалась кухня. Кухней заправляла веселая тощая старуха. Она неслышно шевелила губами и месила поварешкой в каменном котле. Старуха улыбнулась Эилинн и, ни слова не говоря, шлепнула в тарелку половник горячей атиотовой каши. Эилинн, обжигаясь, принялась глотать пустое варево.

— Где солдаты? — спросила она. Старуха молча махнула в сторону Пантарамей–ской горловины.

— А люди?

Последовал кивок в сторону гор.

— В горах? — переспросила Эилинн. Старуха дернула головой сверху вниз и уткнулась взглядом в котел.

— Зачем?

Немая подняла глаза и протянула к Эилинн ладонь с растопыренными пальцами.

— Жизнь… — задумчиво сказала Эилинн. — Понятно…

Она отложила кашу и взяла самострел.

Второй проводник тоже оказался предателем. Это стоило Окнеру двухсот меченосцев. Двухсот отборных парней, с которыми он покорил свободолюбивый Линг, вырезал восстание синих рукавов в Хантанеле, сжег добрую четверть городов Лаоталя. Королева заманила в ловушку его полутысячный отряд! Хромоногий Окнер предпочел бы отрубить себе правую руку.

Четвертый день пафликэнские воины вместе с отребьем Соденейского лего топтались под стеной Столицы, а солдаты заносчивой девчонки убивали их. Они не гнушались ничем. Они рубили спящих по ночам, жгли лагеря, калечили лошадей, пытались отравить ручьи, текущие с Шель. Семнадцатитысячная армада потеряла убитыми и дезертирами уже более тысячи человек. Это за четыре дня! Окнер опрокинул в рот кварту горького пива. Тицподкалемец пишет, что возле Теля отражает удары по крайней мере восьми окк преследования, которые охраняют город по указу королевы. Лжет, как астролог! Гад! Мохнач! Что же помешало этим ублюдкам захватить Тель?.. Если это опять королева… И если это ее не последний сюрприз…

Окнер вылез из–за стола. Со стуком поставил кружку.

— Приведи–ка мне того парня, что вспорол брюхо Хеллие.

Вошел рыжий меченосец, неся преступника за шиворот, словно дохлого хомяка. Окнер вытащил из кармана плаща коробок с едкой солью и сунул мальчишке под нос. Тот тряхнул головой и оскалил беззубые десны. Окнер был молод, но этот парень был моложе его раза в два. Когда с ним говорил палач, он шипел и улыбался, а впадая в беспамятство, шептал стихи Саллеона. Словно издевался, декламируя стихи лаотальского выродка…

— Королева в Столице? — устало спросил Окнер.

— Да, — засохшие губы сомкнулись.

Окнер вытащил из огнища раскаленные щипцы и приложил их к животу пленника. Глаза мальчишки остекленели.

— Она в Пафликэне! — закричал он. — У пафликян!

У полководца задергалась щека. Щипцы с шипением погружались в тело.

— Где королева? — снова спросил он.

— Здесь! — Пленник дернулся. — Здесь… в Пафликэне… — проглатывая слова, он зашептал: — Лань в лесу стрелою сражена. Лань прикрыта белою травой. На сердце у девушки — весна. С девушкой красавец молодой… Лань мертва. Она в тени куста белою травой перевита. Здесь листва зеленая густа. Яшмою — девичья…

Королева Ель крупными глотками отпила из деревянного черпака и вылила остатки воды себе на голову.

Внизу под скалистым обрывом сквозь черный дым бесчисленных костров желтела пафликэнская деревушка, испуганно притихшая в окружении орды дианейцев. Впереди был Пафликэн. Земля, которой еще ни разу не касалась нелегкая рука дианейской армии.

Королева была весела и чумаза. Она шумно, словно дух ветров, летала на своем жеребце вдоль полосы раскаленного камня, скаля зубы и безудержно ругаясь. То здесь, то там среди копошащихся зейгеров раздавалось громкое шипение, и вверх взлетали облака серого пара, смешиваясь с черной решеткой костровых дымов: дианейцы огнем, уксусом и водой прокладывали путь осадным колесам.

Когда Еленка проносилась верхом через стан карателей, на пути ее возник невысокий человек, окруженный тремя дианейскими солдатами. Королева Ель осадила коня. Невысокий потребовал короля.

В королеве проснулась девчонка.

— Один король умер, а другой пока не родился, — сказала она и тронула поводья. Конь сделал шаг вперед.

— Мураш, — насмешливо сказал невысокому солдат, грызший яблоко, — это же королева Ель.

— Это?..

Гость перевел взгляд с грязной босой королевской ноги, плотно воткнувшейся в стремя, на перевитое мышцами бедро. Здесь на коротком кожаном ремне болтался тонкий меч. Невысокий вздохнул и вытащил из котомки пакет, опечатанный тремя печатями.

— Я — от иксплопринеи Линга. Я — союзник.

Пафликэнского полководца осаждали подозрения. Он не понимал действий королевы. Вернее, открытых действий не было, но это так не походило на дианейскую собаку. Время шло, и Окнер чуял, что горцы варят ему крутую неприятность. У полководца ныло сердце. Ночью снилось, что королева распинает его на станке и свежует, как козу. Королева была прекрасна — она равнодушно вгоняла ему в сердце длинный трехгранный клинок… Окнер проснулся и понял, что стоит у стен пустого города.

Город щетинился. Он озлобленно молчал. Но нет! Он не пустой. Он наполнен растерянными, непривычными к войне колбасниками. Да–да! Колбасниками! Еленка по–детски страстно ненавидела это слово.

Королева подняла руку. Передатчики повторили жест Заскрипели канаты, и над равниной вокруг вонючей пафликэнской берлоги поднялись сверкающие осадные колеса С тяжелым шелестом, взрывая мягкую землю, они полезли на приступ

Вооруженные лестницами солдаты сорвались с места и хлынули к стенам города Ахнули катапульты, заныли дротиковые самострелы .Кровь!

У наветренной стороны Орлиное плато вплотную накатывалось на крепость Столицы Окнер приказал солдатам метать с края Ключевого пальца канаты с когтями. Несколько штук удалось зацепить за зубцы стен.

Защитники города лили смолу. Черная лава, дымя, слетала по смолотокам, убивая и калеча солдат небрежным прикосновением. Метатели огня и снайперы подожгли город.

Осадные колеса с лязгом закинули балки на кромку стены и полезли на приступ В их медленном кате виделась работящая уверенность в победе

Из–за стены взлетели клочья нефтяного огня Два колеса запылали Еленка закрыла глаза, она словно почувствовала запах горящего мяса, живого горящего мяса

— Камен' - с привзвизгом крикнула королева

Застучали легкие катапульты–черпаки «Белый пламень» взвился плотными комками, в воздухе вспыхнул и рухнул на стены огненным дождем Колеса прокатились по горящим балкам и, раскалываясь, полетели в город

Крутящийся таран с третьего удара выбил в воротах брешь величиной со среднюю лошадь. В город ворвались солдаты.

Они бежали по пустым улицам ко дворцу Апротед, не видя на стенах ни одного живого человека. Загремели двери неприкосновенного дворца. Разгоряченная толпа растоптала оставшихся карателей и разлилась на ручейки, гремящие вверх по лестницам.

Окнер въехал во дворец верхом на коне, как и подобает победителю. Но здесь не было привычных нагромождений трупов, ломаного оружия, рассыпанного серебра. Во дворце было пусто. Кварцевые стены, деревянные голые стулья да эхо по углам. Молодой полководец испытывал смесь обиды с изумлением: обломав мешок зубил, он выбил наконец дно у бочонка, но вместо пьянящей влаги нашел внутри лишь нахальную зеленую лягушку.

Окнер въехал в светлый коридор. Это был зал Воинской памяти. По стене тянулся ряд барельефов. Короли Дианеи, отворотив взгляд от рыжего пафликэнца, смотрели вперед. Последним в ряду отблескивал профиль красивой упрямой девушки. Королева спокойно смотрела в необтесанный гранит будущего. Окнер остановился у каменного портрета. Он помнил обычаи дианейцев и знал, что никому еще это племя не воздвигало при жизни памятного барельефа. Что это? Окнер не выдержал. Он схватил меч и рубанул им по тонкой гранитной шее.

Клинок разлетелся вдребезги. Это была победа. Королева повертела в руках рукоять и, швырнув ее в трясущуюся тушу врага, спрыгнула с трона. Опять победа. Опять горы мертвецов. Дураки, умные, гении, жены, невесты, солдаты, мастера — все они лежат здесь, испаряя тяжелый запах выпущенной крови. И то, что было когда–то толстым щербатым парнем, тайком дымившим корнем люпавы, целовавшим девчонок в прибрежном леске и свято почитавшим родившую его женщину, — тоже здесь. Королева пошевелила ногой вывалившиеся внутренности.

По приказу Еленки в городе устроили резню. Вековая месть, ненависть выплеснулись в один день. Дианея впервые за много поколений нарушила традиции пастухов. Воинам королевы Ели не нужны были сокровища Пафликэна. Они вырывали сердце волка. С живых женщин сдирали кожу и прибивали на стены домов. Мужчин вешали за волосы и отрубали ноги. Но душа королевы дрогнула. Детей не тронули. Их собрали в одно стадо и, выведя из города, разогнали по деревням.

Захватчики отошли, бросив кровоточащее тело города. Люди Камена подожгли адскую смесь угля и селитры, и огненный вал выплеснулся через стены Пафликэна.

Сообщение гонца обрушилось на рыжего полководца злящим селем страха, тоски и угрюмости. Жирные, сластолюбивые пастухи–гермафродиты убивают его город, его Дом! Окнер выдержал напор соденейского отребья, убил неподчинившихся и заставил всех бросить бесплодные поиски оставшихся богатств Дианеи и двинуться назад, к Пафликэну, чтобы спасти Дом или то, что от него осталось.

Окнер в злости поджег лес и, воспользовавшись многодневной засухой, эниесзу на пойме реки. Он хотел бы вырезать город, но как? Из защитников Столицы не осталось никого. Только, будто в насмешку, интенданты Желтого эскадрона отловили странную, нездешней красоты женщину. Опробовали ее качества и с похвалами переслали к полководцу.

Окнер не любил женщин. Он ставил их в один ряд с кошками и домашними куропатками. Он хотел сразу же выбросить ее солдатам. Но время второй раз за эту войну пожелало столкнуть его с разумом в женском теле. Эта битая выдра посмела с насмешкой посмотреть на него, на Окнера! Необъяснимый беспощадный взрыв разорвал разум полководца. Время встало. Окнер забыл о войне, об опасности, грызущей Дом. Словно сам Властитель железной ладонью разбил амбразуру его взгляда на мир. О чем бы полководец ни думал, что бы ни рассчитывал, его мыслью овладевал образ пленницы. Ее громадные глаза, кажется, видели каждый его глупый поступок, а каждое нелепое слово вспыхивало видением красно–коричневой луки насмешливых губ. В снах полководца пленница припадала к его ногам, страстная, нежная и покорная, и он был настоящим властелином. Наяву он боялся поднять взгляд, страстно мечтая еще раз взглянуть в ее лицо. Окнеру чудилось, что он вспыхнет, как сухостой, в пламени стыда, если эта женщина скажет ему хоть одно насмешливое слово. Но пленница молчала. С трудом поднимая глаза, полководец видел блещущую в глазах женщины равнодушную холодную насмешку.

Вечером, чтобы укрепить волю, он читал Антоэколис — Закон воина. И ярость душила его: он — синеглазый властелин мира — не мог победить прищуренного взгляда женщины! Не мог!.. Но стоило отложить книгу, как ярость гасла, оставляя лишь сладкую жажду боя. Окнеру казалось, что он заболел. Он прикладывал меч к горячей голове, пил теплое вино, смешанное с кровью быка, но все зря. Наконец он осознал, что есть только одно средство. Усилием воли полководец стряхнул оцепенение мысли. Следующим вечером, вызвав пленницу на очередной допрос, он овладел ею.

Утром на заре мальчишки увидели, что подкалемская орда уходит из–под стен Теля. Солдаты сворачивали шатры, вьючили оставшихся лошадей и нестройными толпами уходили по мокрому песку вдоль берега моря.

Комматор мальчишеской окки Эйр снарядил четырех гонцов к Нэйбери. Парни надели наплечники и шлемы и, спрятав письма за щеку, вскочили на коней. Еще миг — и всадники растворились в приморской духоте. Окка тоже начала сворачивать свой лагерь.

В конце дня Нэйбери получил сообщение из Теля. До войска старого полководца добрались лишь трое гонцов: один был пойман и съеден изголодавшимися солдатами Тица. Нэйбери поднял остатки гарнизона Столицы и на следующий день воссоединился с оккой из Теля.

У Еленки длился второй день передышки. Той самой благословенной паузы в боях, которая дарует победу. Солдаты сыты, раны перевязаны, но на душе скверно: родину жрали волки, а они бездействовали. Это было подло. Солдаты рвались к Столице. Но следующий приказ королевы повернул армию совсем в другую сторону — на Хантанел. По приказу Еленки уменьшенная окка кавалерии отправилась по торговому пути навстречу войскам Окнера. Каратели шли по деревням, пускали слухи, набирали женщин и провиант на целую армию Первых связывали и бросали в лесу, а второе закапывали в степи. Тем временем армада дианейцев резко сменила курс и двинулась наперерез армии Окнера

Ночью с остатками солдат Нэйбери вышел к лагерю арьергардных отрядов окнеровского войска. Дианейцы подожгли шатры и повозки соденейского сброда. В начавшейся панике отряды союзников были вырезаны и рассеяны. Хеллие, умиравшего в своем шатре, мальчишки обезглавили и сожгли.

С первыми отблесками зари на равнине, за леском, окружавшим лагерь соденейцев, неожиданно появилась окка пафликэнской конницы У старого Нэйбери от волнения отнялась правая половина тела, он потерял речь. Возглавивший дианейцев Эйр отдал приказ к наступлению

Пафликэнцы среагировали мгновенно Комматор пафликэнского отряда четко оценил позицию и перешел в отступление, стараясь сохранить хотя бы половину своих людей. Солдаты отступали тесными рядами, двулезвийными мечами вырубая дианейскую пехоту. Из–за их спин били лучники, конница прикрывала фланги.

По приказу Эйра механики развернули складной метательный стан. После трех пристрелочных выстрелов каменный дождь смял ядро пафликэнской защиты; конники растоптали оставшихся. Каратели спешились и, обойдя побоище, перерезали глотки всем мертвым и полуживым. Окнер не должен знать о сражении. Эйр сунул мокрый меч в кольцо на поясе и помочился.

План с походом на Хантанел не удался' войска Окнера опоздали. И дианейская армия выкатилась на пустынную и цветущую Карпрентскую равнину, что лежала в двух переходах от столицы Леоталя. Еленка нервничала — это был ее просчет. Она очень надеялась на неожиданный удар по походным колоннам Боевых Мечей. Победный, как казалось королеве, план рухнул из–за какой–то нелепой задержки рыжего пафликэнца. Ведь разведка доносила, что он форсированно движется к берлоге… Что же могло задержать его?

Теперь — только открытый бой. Пафликэнцы уже на подходе. Еленка приказала развести окки на позиции. Ослабив фланги, она собрала в центре ударный кулак.

Орда Соденейского лего втекла на поле по высохшему руслу реки. Войска лего почти вдвое превышали численность дианейской армии, но ее солдаты были измучены. На это и рассчитывала Еленка.

Два зейгера вскарабкались на гигантский камень возле колодца и подняли на щите свою королеву. Еленка, привстав на цыпочки, оценивала правильность своего плана. Так. Окнер увидел слабость дианейской позиции и оставил в центре малую группу смертников. Это наверняка подка–лемцы, судя по щитам и нерешительности. Значит, Окнер знает, что Тель для него недоступен, ну а другие крепости колеса раздавят молниеносно, без особого труда. Отсидеться ему негде… Ясно, Окнер переводит все войска на фланги, он будет хватать ее за бока, как мальчишка — жужелицу: он боится ее челюстей. Еленка улыбнулась и спрыгнула со щита. Окнер слишком хороший полководец, подумала она. Он хочет сберечь своих солдат и строит хитрые планы, а надо было просто навалиться всей тушей и раздавить меня… Что может быть проще?

В палатке Еленка глотнула воды и попыталась надеть панцирь. Панцирь не застегивался. Королева легла и, по–детски закусив губу, стянула застежки. Она встала, ей было нехорошо. Но Еленка вынырнула из палатки и лихо вскочила на коня. Она принюхалась. Поросшая мелким цветом равнина явно пахла пылью. Королева чихнула, понюхала наплечник — он тоже пах пылью. Похоже, что ею пропах весь мир.

Хромоног Окнер ехал на коне от окки к окке, проверяя позиции, подбадривая людей своим будничным видом. Для войск это давно стало обычным. Такие обходы практиковал еще дед Окнера. Но сейчас полководец лишь напускал на себя уверенность. Он ощущал тревогу. Он не мог вжиться в предстоящий бой. Окнер рассчитал его, даже построил, но он не чувствовал боя, не чуял пути к победе. Мысли путало непонятное чувство, рожденное светловолосой пленницей. Он душил мысли о ней. Он будил в себе злость к ней. Он хотел и не хотел боя, хотел забыться в нем и боялся его, потому что не знал, и снова хотел, как крепкого вина, пьянящего и пробуждающего сверкающее чувство ненависти.

И бой вспыхнул.

Словно невидимое колесо Мелетема покатилось над равниной. Чудовищный, жернов смерти качнулся в сторону холмов, расплющивая кровавым катком шеренги дианейских и пафликэнских окк.

Мельница, мясорубка, водоворот, смерч, лавина — так, кажется, называют войну летописцы и поэты. Все стремятся сравнить с чем–то давящим, ломающим, сметающим. Но нет! Война больше похожа на порез в теле мира. Жуткая вскрывшаяся рана, истекающая кровью и гноем под напором животворных сил Ольены и под охраной отравленного властью разума… — Еленка потерла вспотевшие ладони.

Она видела, как умирают ее солдаты. Беспощадные взмахи мечей, крики раненых, растущая гора человеческих трупов и обрубков. Тела с выпущенными внутренностями, выбитые глаза, отрубленные головы с посиневшими языками, зажатыми осколками зубов… Как это легко забывается, когда ты жив и здоров и родился после битвы. Как легко начинать войну, когда уверен, что умирать не тебе. О Владыка! Что же будет потом, когда тысячи воинов не вернутся по домам, когда другие тысячи приползут в Дианею не людьми — без рук, ног, глаз, повиснут жутким грузом на любви и нежности своих семей. Кто будет повинен в этом? Какие великие цели и победы смогут вернуть радость в их дома?!

Королева хлестнула коня и помчалась к центральному кулаку своих войск. Здесь битвы не было. Здесь была бойня. Дианейские зейгеры деловито рубили шеи разбегавшимся подкалемцам. Еленка ворвалась в расположение центра в сопровождении королевской окки. Центр с гомоном развернулся и двинулся за королевой вдоль линии сражения. Солдаты были веселы и лишь немного взбудоражены: они еще не попробовали сегодняшней драки.

Левый фланг был завален трупами. Волна сражения нахлынула сюда, оставив после себя груду мертвых и раненых тел. Центр накатился на свежее кладбище, топча мертвых воинов ногами и копытами. Перейдя через тела, войско выстроилось в боевые порядки и, лязгая железом, в молчании двинулось на левую группу пафликэнцев с фланга.

Окнер, считавший свой правый фланг ударным и командовавший отсюда боем, увидел стену дианейских зейгеров, надвигавшихся слева. Зашитая в железо полоса войска наваливалась плотным, беспросветным частоколом. Рыжий пафликэнец дал команду перестроиться, выдвигая навстречу дианейцам отборные отряды Боевых Мечей. Его воины выстроились уступом и рассекли наступавшего противника на две части. Но Окнер знал, что сейчас полностью обнажился фронт и почти разбитые окки левого фланга Дианеи ударят его с этой стороны, беззащитной, как брюхо морского ежа. Колесница окнеровской славы, ломая ножи в колесах, заваливалась набок.

Сердце королевы сжалось. Она облилась холодным потом, когда увидела, сколь ловко пафликяне раскроили ее передний фланг. Но мгновением позже Еленка поняла, что эта ловкость дорого им обойдется. Королева схватила Окнера слева и резким броском, с хрустом раздавила его. Теперь осталось только вырезать оставшихся Боевых Мечей и распугать соденейский сброд. Еленка выпустила резервную окку…

Земля раскололась под ногами королевы. Солнце хлестнуло по глазам, Еленке чудилось, что ее воины бредут по пояс в крови. Кровавый океан был пустынен и неподвижен, как застывший магмовый поток. Королеву бросало то в злость, то в слезы. Она то вспыхивала, взвивалась, принималась неистово рубить врагов, то затихала, опустив короткий меч, и Лету с другом–телохранителем приходилось оттеснять Еленку назад и отбивать нападения шальных соденейцев. Друг–телохранитель воспринимал все бесстрастно, как должное, но Лет был удивлен: возможно, королева больна и лишь в краткий миг просветления способна следить за работой войска. Впрочем, этого было достаточно. Гибель Боевых Мечей была определена.

И когда лучники–каратели вылетели на своих длинноногих лошадях из–за спин зейгеров, чтобы завершить начатое пехотой дело, тринадцатитысячная армада побежала. Остатками Боевых Мечей Окнер усмирил ужас войска, организовал четкий отход армии, но был убит снайпером Линга. Войска соденейского союза снова впали в панику.

Вдруг королева метнула меч на землю, закрыла лицо ладонями и зарыдала. Все ее небольшое тело трясло. Друг–телохранитель едва успел подхватить падающую повелительницу. Шлем упал с ее головы, и черные слипшиеся волосы рассыпались по груди воина. Подъехавшие каратели спешились, взяли Еленку на руки и отнесли в палатку. Отозванный от пороховых дел Камен велел раздеть королеву и тщательно ощупал ее тело. Он тронул упругий, тренированный живот королеви, улыбнулся.

— Если сегодня же не найдем для королевы творога, молока и ягод, сказал алхимик, — плохо ее дело.

Каратели молча покинули палатку.

Камен смочил жидкостью из пузырька палец и провел им по верхней губе королевы. Королева сморщилась и чихнула. Потом еще раз. Она оттолкнула руку и вскочила. Еленка повела по сторонам осоловевшим взглядом.

— Где Лет? — сказала она.

— Убит, — сказал Камен.

— Как?! — Еленка схватила алхимика за тощие плечи, тряхнула его.

— Убит, — повторил Камен и посмотрел королеве в лицо.

Еленка села на скамью, ссутулившись, опустив плечи, запустив руку в гущу волос.

— Он очень плохо фехтовал… — то ли спрашивая, то ли утверждая, сказала она.

— Да, — сказал Камен, — ему, кажется, разрубили голову.

Королева вздрогнула, но промолчала.

Алхимик побросал в мешки свои банки, опустился на колени и поцеловал еленкину голень. Королева отчаянно посмотрела на него.

— Почему ты не оживляешь мертвых? — спросила она.

— Я слаб умом, королева, — сказал алхимик. — Если б я мог, я оживил бы всех людей, погибших под этим солнцем.

Только сейчас Камен обратил внимание, как запали глаза и опухло лицо королевы.

Еленка встала, провела руками по бедрам и выругалась так, что старый алхимик удивленно дернул бровями.

— В Столице — пафликяне, а мы греем задницу на солнышке! — железным голосом добавила королева.

— Над долиной — дождь, королева, — невозмутимо сказал Камен.

Лицо Еленки пошло красными пятнами, рука потянулась за мечом, но распахнулся полог, и каратели втолкнули растрепанную Эилинн. Та сплюнула кровь и, поднявшись с колен, сказала:

— Королева, твои завернутые в железо философы учили меня жить и, по–моему, обломали два ребра.

Еленка села на свернутое костровое покрывало и закрыла глаза рукой, чтобы никто не увидел слез.

…На десятый день пути остатки дианейской армады, слившейся в дороге с выжившими окками Эйра, подошли к пепелищу эниесзы.

Усталые грязные солдаты прошли по пожарищу еленкиного детства. Стертые копыта коней, расползающиеся сапоги, разбитые в кровь ступни подняли целое облако мелкого пепла, лежавшего холодным серо–черным знаменем на трупе эниесзы. Возле дороги, некогда протекавшей по лесу, по–прежнему стоял белый обелиск могилы солдата неведомого космоса. «Его звали как–то необычно, мучительно вспоминала Еленка, — кажется, Байрон, или даже Дэйв Байрон. И он умер, чтобы спасти ласкового дурака Женю…» Королева вытащила из переметной сумки женину куртку, надела поверх панциря и застегнулась. Проезжая мимо могилы, Еленка сняла шлем и положила руку на рукоятку меча. И вся армада повторила жест королевы, отдавая честь воину. Негде даже сорвать фиеру, чтобы положить тебе на могилу, — подумала королева Ель.

Внизу, за выжженной проплешиной эниесзы, показалась Столица. Единый вздох вырвался из тысяч глоток. Королева хлестнула коня плеткой и вырвалась вперед. На скаку надевая и застегивая шлемы, дианейцы скатились со скал и хлынули в пойму реки.

Это была единственная битва королевы, возникшая без плана, без мучительных подсчетов необходимых жертв. Дианейцы ледопадом обрушились на стены священного города.

Гарнизон Боевых Мечей, облепивший стены Столицы, вряд ли знал о гибели Пафликэна и окнеровского стада. И об этом им надо было сказать. Но под властью общего прилива злости, порожденного чуть ли не детской обидой, королева бросила войска на город. Только нестерпимое чувство обиды, вспыхнувшее в душе Еленки, когда она разглядела со скал тонкие шпили Столицы, заставили ее без подготовки, оставив в обозах осадные колеса, ринуться на приступ города.

Первые три оголтелые атаки были хладнокровно сброшены со стен. Комматоры вынуждены были отвести карателей за предел полета арбалетной стрелы и перегруппировать их для нового штурма.

Дикая ярость овладела королевой. Кольнуло сердце. Она выхватила меч, пришпорила коня. Каратели устремились вслед за летящей к стенам Столицы королевой. Лавина промчалась по завалам во рву, оставшимся со времени штурма Окнера. Возле стены Еленка спрыгнула с коня и нечеловеческим усилием рванула валявшуюся на земле осадную лестницу. Подоспевшие каратели подхватили и приставили лестницу к стене. Королева, воткнув меч в ножны, полезла наверх. Глянув в сторону, она увидела, как стена мгновенно заросла осадными лестницами. Боевые Мечи выплеснули сверху котел кипятка. Еленка извернулась, повисла на руке, и шипящий, брызжущий паром клубок рухнул вниз на головы солдат. Королева возобновила движение. Тяжело ухнул маятник, пролетая вдоль стены. Бронированный канат перебил лестницу, по которой карабкалась Еленка. Королева судорожно вцепилась в перекладину, в ужасе зажмурив глаза. Лестница устояла. Сломавшийся кусок отскочил, и лестница уперлась обрубками в ласточкин хвост бойницы. Еленка молниеносно метнула нож. Обдирая застежки на куртке и панцире, она свалилась внутрь каменной щели, встала, выдернула нож из тела — мертвый парень с залитым кровью ртом сжимал в откинутой руке полупустой самострел. Еленка неслышно побежала по коридору. Возле каждой бойницы она останавливалась и наносила короткий удар мечом. Королева взлетела по лестнице наверх. Она увидела перед глазами ноги одного из Боевых Мечей и резким взмахом перерубила вражеское колено. Солдат крикнул, падая в котел со смолой. — Мальчишка, паачий! — Еленка сморщилась, выпрыгнула из лаза и, схватив пафликэнца за волосы, ткнула его лицом в остывающую гущу. Солдат дернулся, вырываясь. Тогда королева ударила мечом по беззащитно открывшейся шее. Еленка отбросила отрубленную голову. В глазах у нее позеленело, и ее вытошнило прямо на сведенный агонией труп. Удар в спину привел королеву в чувство. Копье было брошено с чудовищной силой, но неловко и в страшной злобе. В полете его развернуло, и оно, как булава, ударило Еленку тяжелым наконечником. Королева откатилась за котел. С трудом распахнув веки, она увидела над собой скалоподобного пафликэнца с белыми от ярости глазами. Узловатыми, посиневшими от напряжения руками он занес над королевой топор. — Это отец того мальчишки, — подумала Еленка. Она зашипела сквозь зубы, метнулась в сторону, но солдат пинком вернул ее обратно. От удара на еленкином панцире отлетел замок. Панцирь распахнулся, раздирая ползущую застежку на куртке. Солдат, брызгая слюной, вновь замахнулся топором. Взгляд его упал на обнажившийся грязный торс королевы. Рука с топором дрогнула, рот сломался в изумленной гримасе.

— Женщина… — прохрипел он.

Этого было достаточно. Она своротила с себя кровоточащее тело и выдернула нож из обезображенной глазницы. Еленка встала. Страшная боль вцепилась в ее тело. Королева упала на колени, обхватив руками вспухший живот. Сквозь красный туман Еленка увидела Боевых Мечей, выпрыгивавших из лаза, и дианейских карателей, возникших на гребне стены. Королева поднялась, пошатываясь, не отпуская живот, скривила губы. Ее качнуло вперед. Еленка отпустила живот и прижала ладони к вискам. Ее вновь качнуло. Еленка сделала шаг вперед. Сердце ее замерло, когда нога провалилась вниз. Всего один шаг… подумала она. Королева увидела, как две громадные тени, накатываясь на светило, заслонили его пылающий диск. А на возникшем темном пятне появилась странная падающая звезда: чем ниже она спускалась, тем медленнее был ее полет…

Королева Ель упала на лестницу, по которой ползли на приступ ее каратели. Она скатилась по брусьям вниз, стараясь схватиться за пролетающие мимо перекладины. Извернувшись, словно анту, Еленка зацепилась за спасительную перекладину.

Королеву подбросило, скинуло с лестницы, и она повисла на одной руке. В это мгновение по лестнице прокатился пущенный пафликэнцами раскаленный валун. Еленка закричала от боли в раздавленных и обожженных пальцах и рухнула в ров. Хворост спружинил, подбросив ее легкое тело. Все замерли, видя, как королева изогнулась в агонии. И в полной тишине, нарушаемой лишь голосами диких голубей, возвращающихся на родину, в миг, когда бой затаил дыхание, погасло светило, когда все — и враги, и соратники — беспомощно смотрели на распростертую фигурку королевы, над древним городом раздался едва слышимый странный звук. Это был смех. Беззаботный до бессмысленности детский смех…

Но лязгнули бронированные бревна–полозья, в свете треугольного солнечного остатка четырнадцать блестящих желтых колес поднялись в рост под стенами Столицы и, ровно гудя, полезли на приступ.

Grave molto

Зачем тебе горькие истины? — спросил Ким. — Что ты будешь с ними делать?

Аркадий и Борис Стругацкие

И снова штурм. Снова королева вела дианейцев на приступ Столицы. Жеребец ее хрипел, давясь удилами, с яростью толкал землю копытами. Рядом неслась лавина конных карателей. Сипло гремели трубы, молчали всадники, растворяясь в клубах пепла. Снова королева осадила кипящего яростью коня возле стен Столицы, снова вскинула штурмовую лестницу. Скрипели перекладины под перевитыми металлом сапогами королевы. Снова вдоль стен скользнул маятник, раздирая в щепы верхушку лестницы. И снова из бойницы на королеву уставилась многозарядная смерть. Еленка метнула нож. Она ввалилась в узкую щель бойницы. На полу, раскинув руки и вздернув подбородок, лежал окровавленный юноша в серо–зеленой пятнистой форме. Круглый серый шлем с неровным срезом сполз с головы, заслонив половину лица. На груди мертвеца лежал дротиковый самострел… Нет, решила Еленка, это не самострел, хоть и похож. Она толкнула ногой шлем. Тот с хрустом откатился: на Еленку мертвыми, широко раскрытыми глазами смотрел Лет.

Королева медленно опустилась на колени. Она приподняла голову юноши. Напряжение битвы, охватывавшее ее, нервная дрожь, бившая ее тело, исчезли. Еленка почувствовала во рту горько–соленый вкус крови из прокушенной губы. Она не видела ничего, кроме мертвых синих глаз Лета. Адская смесь обиды, горечи и тупого замешательства кипящими кольцами катила по всему телу. Королева закрыла глаза, и в багряной тишине услышала, как вокруг, шелестя, течет быстрая река времени, впадая в необъятный океан небытия.

Еленка встала и, сняв оружие с груди мертвого Лета, передернула затвор. Она нагнулась, закрыла Лету глаза и, не оборачиваясь, пошла по галерее.

Королева поднялась по знакомой лестнице и вышла на площадку угловой башни. Боя не было. Тишина. Безграничное небо с размытыми облаками на пути к Телю голубым шлемом обтягивало горизонт. Вид Столицы был заброшенным. Кварц стен обветрился, раскрошился, из бесчисленных трещин расползались зеленые стебли вьющихся трав. В воздухе пахло горячим камнем и раскаленным железом.

Еленка присела на край стены. Она поняла, что если когда–то люди и жили в этом городе, то это было давно. Очень давно… Королева перевела взгляд вниз, за стену: там, в пойме реки, раскинулась во всем великолепии эниесза еленкиного детства. Королеве захотелось забыть все, стать маленькой девчонкой, слившейся сердцем и телом с теплым миром эниесзы.

Еленка сделала два шага вниз по лестнице В нос ударило знакомое сладковатое зловоние Недоумевая, она сбежала по лестнице. Дверь в подвал была приоткрыта. Еленка надавила на нее плечом и предусмотрительно отскочила. С порога на нее ощерилась громадная, едва живая крыса. Королева отшвырнула зверя, распахнула двери настежь… Трупы. Гора голых трупов, худых, скрюченных, а потому похожих на детские трупов. Еленка склонилась над одним. Его убили в затылок каким–то острым тяжелым орудием. Что это? в отчаянии подумала Еленка — Кому это надо, раздеть и методически перебить несколько сотен людей?!

Королева была профессиональным убийцей, трупы были ее профессией, но сейчас страх без сопротивления растекся по венам, сводя колени беспомощной судорогой. Еленка выскочила за дверь. Сердце испуганно билось. Ей казалось, что неведомый панцирь, защищавший ее сердце от кричащих потоков человеческого горя, треснул, открывая живую беззащитную плоть. Королева подняла глаза: вдоль всего коридора на каждой балке перекрытия висело по удавленнику. Еленка разглядела толстого мужчину с вытекшим глазом, женщину в легком мятом платье с выпяченной челюстью и отрубленной ступней Дальше висел мальчишка со свернутой шеей и голыми синими ягодицами. Еленку скрутило бешенство. Но она вспомнила воинов с отрубленными ногами, женскую кожу, гниющую на стенах домов Пафликэна, тельских мальчишек и девчонок, горящих в осадном каменовском огне… Бешенство не проходило. Еленка подпрыгнула, пытаясь мечом перерубить веревку над ближайшим трупом, но не достала. Королева с остервенением швырнула меч и ударила кулаком по влажной холодной стене подземелья. Стена отозвалась протяжным басовитым гулом. Еленка отскочила. Гул не умолкал. Королева вскинула голову: словно тысячи латунных колес катились через Пантарамейскую горловину. Еленка взлетела на дозорную башню и посмотрела вниз.

На склоне разворачивалась битва. Сражались не люди, а многоколесные железные жуки, сморкающиеся пламенем из длинных хоботов неизвестного оружия. Две железные реки столкнулись, расстреливая друг друга в упор, сталкиваясь и горя. Каждый взрыв во сто крат превосходил самые жестокие колдовские смеси Камена. Все чаще и чаще железные жуки вспыхивали, как деревянные, и тогда из них выскакивали маленькие человеческие фигурки. Одни падали, другие пытались спрятаться и бесславно гибли под колесами, третьи кидались под машины врага, и жук пропадал в пламени взрыва. Несколько машин перевернулись, беспомощно ворочаясь, и Еленка разглядела ползущие грязные ленты, натянутые на их колеса. Грохот, лязг, рев орудий, металлические жуки, подпрыгивающие от отдачи, и живые люди, горящие в железной броне. Снова горела эниесза.

Еленка бросилась вниз. Она хотела встать, лечь на пути металлических монстров. Загородить собой путь в мир, с которым связано все радостное, что было в ее жизни.

Королева бежала среди машин, резко пахнущих смазкой. Гигантские жуки трещали лентами на колесах и тупо вращали приплюснутыми лбами, когда Еленка пробегала мимо. Королева выскочила из каши сражения и повернулась лицом к смертоносной реке. Она стояла одна, лишенная даже своего бесполезного меча, закрывая собой светящийся мир эниесзы. Еленка чувствовала беспомощный океан цветов за спиной и видела выстроившиеся в ряд орудия убийства.

— Чего они ждут? — пробурчала себе под нос Еленка, с трудом подавив желание сделать шаг назад. Ага! Растерялись! Ведь я из их лагеря, я ведь убийца, я — солдат… Они… И тут снова жуткая боль скрутила ей живот. Королева со стоном опустилась на колени.

— Проклятье! — прошипела она. Еленка чувствовала, как действительность ускользает от нее. Горизонт перед глазами съехал, смялся, погас. Еленка не видела впереди ничего. Лишь за спиной шумела ветрами и журчала рекой эниесза. Еленка зажмурилась, открыла глаза… Впереди зловонным валом возвышались трупы. Трупы убитых на войне, трупы убитых войной, трупы убитых лично королевой Елью.

— Папа…

Тело Еленки била, рвала непонятная, незнакомая дрожь.

— Помогите, — прошептала она.

Здесь были все. Лежали обезображенные головы в обломках разбившихся осадных колес, валялись обезглавленные трусы и предатели, истлевшей кучей шелестели на ветру сгоревшие в осадном огне. Зарубленные лазутчики–убийцы, освежеванные тела пафликэнских женщин, вздернутые за волосы воины… Мертвый Лет.

Тишина медленно переходила в звон колокольчиков. Еленка приоткрыла глаза. Рядом на траве сидел Женя.

— Здравствуй, Елочка, — сказал он.

Женя, как и тогда, был в белых штанах, такой же белой куртке на голое тело и босиком. Он упирался руками в землю, вытянув ноги, и теребил во рту стебелек бархотки.

— Здравствуй, Женя, — сказала королева Ель без тени улыбки. — Тебя не убили?

Тот улыбнулся, отрицательно качнул головой.

— Как жизнь, Елочка? — спросил он. Еленка отвела взгляд и молчала. Женя вздохнул. Он мрачно посмотрел на гору трупов.

— Неужели иначе нельзя? — сказал он.

— Нет! — заорала Еленка. — Нет! Нельзя!!!

— Не кричи, — сказал Женя.

Еленка скривила рот. Ну как объяснить этому смешному звездному гостю, что война — это жизнь Дианеи, тот счастливый исток, порождающий жизнь в королевстве горцев. И нет ничего страшнее мира, развращающего человеческий разум бездельем и глупостью.

— Мы пастухи… — твердо сказала королева Ель.

— Да, я знаю — вы пасете Вселенную, — сказал Женя. — И только по необходимости режете жирного быка и убиваете волка или больную овцу… Я знаю.

Пришелец провел рукой по еленкиным волосам.

— Глупенькая, — сказал он, прижимая королеву к груди, — ты же девчонка, ты же создана для того, чтобы утверждать жизнь во Вселенной, а ты… Эх, ты…

После долгого перерыва Еленка испытала чувство облегчения: есть в мире кто–то, кто сильнее и умнее ее. Она словно вновь почувствовала запах разморенной зноем эниесзы. Увидела бескрайние волны фиер ее детства…

Ветер дохнул на королеву запахом мертвечины. Еленка отпрянула от Жени. Она встала на колени, упираясь руками в землю, и мотнула лохматой головой.

— Пошел вон! — заорала она, вскакивая.

— Неужели убьешь? — нагло спросил Женя. — Великая Ель, дочь великого Кера, убьет за то, что ей сказали правду?..

Еленка в злости топнула ногой.

Боль снова скрутила тело королевы. Земля задрожала у нее под ногами, словно Ольена вздохнула полной грудью. Далекий грохот ударил по барабанным перепонкам. Еленка усилием воли открыла глаза. Над горизонтом вырос ствол смоляного взрыва с пышной курчавой кроной. Шквальный ветер ударил в эниесзу. Королеву сбило с ног и отбросило на обожженную поляну фиер. Еленка силой приподнялась, попыталась встать. Но еще более мощный поток воздуха ударил ей в лицо, выворачивая голову.

— Пааки! — прошипела Еленка. Она почувствовала, как взвыла ее кожа. Незащищенная кожа рук и лица зудела и чесалась.

Королева упрямо поднялась на колени. Она увидела небрежно вырванные верхушки скал, рассеянные по долине Столицы, обгоревшую, но непобежденную эниесзу. Еленка ужаснулась. Она не верила в басни, но такое мог сделать только…

— Претогор! — выдохнула она.

Над ее головой с торжествующим ревом пронеслась железная блестящая птица с мертвыми oкaменевшими крыльями.

— Да что же это… — пробормотала Еленка, отступая. — Это… Это…

Туман охватывал Дианею. Странный разноцветный туман. Струящийся с гор ветер принес запах свежего сена. Что это? — крикнула королева. Еленке показалось, что ее голова стала слишком тяжела для нее. Горло перехватил спазм. По рукам и ногам растеклась противная вялость. Королеве было нечем дышать. Она дернулась, но волна боли, смешанной с паникой, ударила в голову. Еленка увидела капли зеленого тумана, оседающего на коже рук. Зуд переходил в жжение, на руках вспыхивали язвы… Королеву вырвало. Вырвало страшно, с кровью и желчью. Резкая боль прорезала сердце, отдалась в висках. Еленка поняла, что умирает. Сотня смертей вселились в ее измученное тело. Они рвали ее мышцы, внутренности, глаза. Королева бессильно кусала губы. Она потеряла способность сопротивляться. Путь обмана, — прошептала она. — Путь обмана… Зазубренные пики, выдергивающие душу врага, огненные смеси Камена, неодолимые осадные колеса — все чушь! Чушь! Мальчишеские прутики, девчоночьи царапины в сравнении с черным дымом драконовых мышц, цветными туманами и стальными жуками будущего… Папа, как больно!.. Да–да–да — это Будущее! Стоит ли жить ради него?! Стоит ли, вы, которые это сделали? Папа!.. Кто сделал это? Камен? Я? Мои солдаты? Чужие солдаты? Кучка жирных полководцев? Вся Ольена? Боги? Дураки? Гады? Кто?! Почему никто не знает? Почему? Что делать, папа?!.

Еленка открыла глаза. Она лежала на столе нагая. Спиной она ощущала колючее одеяло. Руки ее были раскинуты и привязаны к ножкам стола. Болело все тело. От левой ступни шли короткие вспышки боли. Откуда–то сзади выдвинулся друг–телохранитель и, заслонив собой свет, встал возле ног королевы. Еленка шумно выдохнула через сжатые сухие губы и повернула голову. Слева от стола стоял врач, потирая плечи, покрытые сетью целебных татуировок. За ним топтались четверо помощников.

Впереди стоял Камен, голый по пояс. Он держал на руках голого хохочущего мальчишку. Мальчишка дергал ногами, ворочал головой на локте Камена и косил на королеву бессмысленными голубыми глазами.

Камен положил парня на стол рядом с Еленкой, встал на одно колено и сказал:

— Все прекрасно, королева. Это твой сын. Еленка закрыла глаза. Она шевельнула связанными руками и чуть слышно прошептала:

— Он смеется, папа… слышишь, он смеется…

ОБОРОТЕНЬ

1

" — А я говорю, что это не ваше дело! — заорал Джошуа. Он повернулся к толпе и спросил: — Верно, ребята?

— У–о–о–о! — заревела толпа, и в этот момент кто–то выстрелил.

За спиной Юрковского зазвенела, разлетаясь, витрина, Бэла застонал, с натугой поднял стул и обрушил его на голову мистера Ричардсона, который стоял в первом ряду, подняв глаза и молитвенно сложив руки. Жилин вынул руки из карманов и приготовился на кого–то прыгнуть. Джошуа испуганно отпрянул…»

Лена от напряжения ухватила себя двумя пальцами за кончик носа.

Солнце уже почти закатилось за блестящие скаты крыш старого города. Качались распахнутые рамы, пуская солнечных зайчиков на стены двора–колодца. Жара еще держалась. Ровно дышал кондиционер. Гулко, как в банке, гремел на дне двора жесткий звук «Пилигримов», подгоняя рисующих ритм мальчишек–брейкеров.

Гермес открыл темный с золотинкой глаз. Потянулся. Хозяйка сидела над книжкой в кресле и нетерпеливо кусала ногти. Скунс мягко подошел и как бы невзначай зацепил голую пятку, свисающую с кресла. Маленькая фехтовальщица зашипела, махнула на него книгой. Гермес независимо принялся рассматривать щель под плинтусом. Лена затихла.

Скунс проковылял мимо, подобрался к ковру на стене и рванул висящую шпагу за полуотстегнувшуюся перевязь. От звона Лена вскочила в кресле. Гермес, не раздумывая, кинулся на хозяйкин стол, опрокинул воду из–под красок, влип лапой в листок–палитру. На животе королевского мушкетера появился трехпалый желтый след.

— Угрр! — завопила Лена, совершая классический «прыжок лосося». Проглочу!

Гермес молча юркнул на диван. Лена схватила шпагу. Скунс, почуяв неладное, кинулся к двери, но запутался в бадминтонной сетке, сваленной кучей в углу. Он жалобно запищал.

Лена сунула шпагу острием под диванную подушку и за шкирку вытащила Гермеса из сетей.

— Шпана, — ласково сказала она, поднося бандита к столу. — Хе! Мушкетерский плащ фирмы «Адидас»?.. Твоя работа?

Скунс свисал молча. Лена погладила его по пушистой голове и поставила в кресло.

— Гуляй, хитрюшка…

Лена встала коленом на стул. Господин дю Валлон, не роняйте шпагу от возмущения. Мы подправим ваш плащ…

Маленькая фехтовальщица переложила несколько листов… Малыш Ку мечет копье «га–бульга»… Дед Святогор с ларцом своей силы… Барон Пампа, крутящий меч над головой… Батыр, пробивающий мечом сотый колодец… Эльфы, перековывающие меч Бродяжника…

Лена отложила рисунки, вытащила шпагу из дивана, прикоснулась щекой к холодной гарде. Тонкий героический металл — и смерть врага на острие… Маленькая фехтовальщица сжала губы, повела вокруг леденящим взглядом, и шпага со свистом рассекла воздух. Отрубленная ветка аспарагуса упала на пол.

— Дьявольщина! — сказала маленькая фехтовальщица и выбросила ветку в окно.

— Эгей, попрыгунчики! — закричала Лена, перевалившись через подоконник. — Мозоли на ушах не натрете?

Мальчишки–брейкеры не обратили на нее внимания.

— Ах вы, вертушки несчастные, — пробурчала маленькая фехтовальщица, сейчас–сейчас…

Она налила в ванной ведро воды и поволокла его в комнату. Возле двери в кабинет соседа она остановилась. Ключ был в замке. Маленькая фехтовальщица отставила ведро, на цыпочках подкралась к двери, приложила ухо. Тихо… нет, гудит! Она повернула ключ. Новенький «Позитрон 07–0 II» работал. Арчил, вероятно, забыл про него. На дисплее горело «Fairy–tails system». На клавиатуре лежал листок с неровной строчкой, накарябанной рукой Арчила: «СЧГ — сказочных чудес генератор».

— Фантазер… — Лена села на вертящийся стул перед компьютером.

Нажала ВК — то ли «Выполнение Команды», то ли «Возврат Каретки». Шпага, зажатая в левой руке, царапнула по паркету.

«Привет!» — отозвался дисплей.

— Привет, — улыбнулась Лена.

«Что будем делать?

Сочинять — Читать — Показывать — Создавать…»

Когда огонек добежал до слова «создавать», Лена решила снова нажать на ВК.

«Есть готовые модели, — написал компьютер,

Змей Горыныч — Бормотунчик — Василиса Премудрая — Гморк…»

«Гморк, — решила Лена. — Интересно, как он хоть выглядит».

Щелкнул магнитный накопитель. Медленно, как во сне, вздулись занавески на окнах. С тихим звоном вспыхнул туман голубых звезд–искорок. Из темной щели под надписью «Блок генерации» потянуло холодом. Голубой свет свело в мохнатый силуэт. Гморк сидел у батареи. Он приоткрыл глаз. Изо рта его вылетел дымок. Он хрипло рыкнул. У Лены от страха заледенели уши и пятки.

— Мама! — сказала она. — Я его где–то видела! Он настоящий?!.

Противно запахло гморком.

— Ай! — завопила маленькая фехтовальщица, колотя кулаком по клавиатуре.

Гморк поднял короткое тело.

— Фу! Тубо! — крикнула Лена. — Лежать!

Гморк чихнул и рассыпался на мелкие голубые горошины. На дисплее горело: «Время жизни — 30 секунд».

Маленькая фехтовальщица выскочила в коридор, зацепилась за ведро и рухнула в лужу, уронив шпагу. Она встала, пнула опрокинувшееся ведро, хлюпнув носом, и поползла в комнату, оставляя мокрые следы.

Лена бросила промокшее платье на батарею и повалилась в кровать. Она поворчала, ворочаясь с боку на бок, и уснула.

— Вы смотрите информационно–музыкальную программу «Взгляд», — сказал голос за стенкой.

Гермес почувствовал незнакомый запах. Он осторожно проник в комнату соседа. Запах был, но источника не было. Скунс успокоился. Он поискал чашку с молоком — для себя или для Арчила, неважно… Молока тоже не было. Гермес недовольно фыркнул. А на стеллаже?.. Старый стеллаж скрипнул, накренился, попирая самодельные подпорки. Книги посыпались вниз, распахиваясь и шурша страницами. Гермес отпрыгнул прямо на клавиатуру. Дисплей что–то спросил, но скунс не обратил на него внимания: он думал, чем же для людей книги лучше молока? Его пушистая лапа наступила на клавишу. Что–то болезненно щелкнуло в магнитном накопителе.

Голубое холодное пламя охватило компьютер. Гермес пискнул и исчез. Лена беспокойно заворочалась во сне.

2

Маленькая фехтовальщица проснулась от того, что кто–то тряс ее за плечо.

— Девочка, проснитесь!..

Лена повернулась и в свете ночника–звездочки увидела невысокую девчонку в пышном розовом, кажется, бальном платье и желтой ажурной шапочке. Худенькое смуглое лицо гостьи окружали золотистые кудряшки.

По комнате плавали клочки голубого тумана. От холодного сквозняка у маленькой фехтовальщицы застучали зубы.

Девчонка возле кровати улыбнулась: у нее был большой некрасивый рот, но удивительно милая улыбка.

— Девочка, — сказала она, — я, кажется, заблудилась. Скажите, как мне выбраться из этого сырого и мрачного склепа?

— Я сейчас! — Лена вскочила, открыла шкаф.

Она натянула синие брюки и футболку «Present». Зябко повела плечами. Пошарив ногами по полу, маленькая фехтовальщица нашла у шкафа кроссовки и втиснула в них ноги, не расстегивая.

Лена подбежала к выключателю, включила свет. Ей казалось, что стоит зажечь лампы, и девчонка в шапочке исчезнет, растает, станет голубым туманом. Но та только развела руками и промолвила, оглядываясь:

— Как здесь мило…

Лена еще раз потерла глаза.

— Меня зовут Лена. Лена Ушакова.

— Принцесса Арианта. — Девочка слегка присела, наклонив голову вперед. В ее голосе звякнули надменные нотки: — Скажите, уважаемая, вы случайно не приближены к местному королевскому двору?

— Не–а, — сказала Лена, — у нас тут двор не королевский.

Она с любопытством разглядывала гостью.

— Так вы простолюдинка? — растерянно сказала принцесса.

— Какая разница? — Лена пожала плечами.

— Но вы такая хрупкая и изящная… И потом — оружие!.. Нет–нет! Ваш отец — граф или герцог! — просительно заявила принцесса Арианта и повела рукой в сторону шпаг, висевших на ковре. Потом вздохнула, опустилась на краешек кресла и, насупившись, сказала: — В самом деле, милая Лена, какая разница? Да я сама… Лена, вам не страшно быть Удивительной?..

Маленькая фехтовальщица перестала проверять свой бицепс на хрупкость. Она недоуменно посмотрела на принцессу, потом находчиво брякнула:

— Принцесса, вы есть хотите?

— Мне стыдно признаться. — Щеки принцессы Арианты порозовели. — Но если вас не затруднит позвать служанку…

— Я тоже жутко хочу, — сказала Лена. — Вот только служанков у меня нет.

Она слетала на кухню и принесла два полиэтиленовых пакета с молоком и грандиозный «утопленник», испеченный папой вчера вечером. Маленькая фехтовальщица разложила припасы, постояла в задумчивости у стола. Почесала затылок. «Принцесса как–никак!» Лена помчалась в прихожую. Раздались грохот и звон.

— Дьявольщина! — сказала Лена.

Маленькая фехтовальщица мрачно вошла в комнату и поставила на стол два фужера. У одного из них был слегка обколот краешек. Арианта неловко налила ледяное молоко.

Маленькая фехтовальщица скосила глаза на зеркало: глухой ночью посреди ярко освещенной комнаты стояли две девочки лет по двенадцать и пили молоко. На одной из них были надеты футболка и потертые брюки с рокерскими молниями и заклепками, на другой — длинное розовое платье с бантами и воланами. Свет криптоновых ламп бродил в гранях фужерного хрусталя. За окном плыла влажная ленинградская ночь. А за стеклами книжных шкафов торчали разноцветные корешки книг.

Принцесса и Лена поставили на стол пустые бокалы.

— Ой! — вдруг сказала Арианта растерянно.

— Ты что? — спросила Лена.

— Во дворце…

— Тебя ищут?

Принцесса повернулась к маленькой фехтовальщице. Около ее большого рта образовались две взрослые складки.

— Кому я нужна? — горько сказала Арианта. — Я ведь только одна из тридцати… Хотя могут и вспомнить…

— У твоего папы тридцать детей?!!

— Да при чем тут папа! — махнула рукой принцесса. — Это у королей их тридцать.

— У каких королей?

— У каких… У наших.

— У вас в стране не один король?

— Что вы! Что вы, Лена! Вы говорите… говорите преступление! Наша страна даже называется Королевством ТРИДЦАТИ Близнецов!

— Ух ты! — сказала маленькая фехтовальщица. — Вот бы попасть…

— Вы думаете… — принцесса провела ладонью по ресницам, — вы думаете, это интересно? Королевство у нас тихое, красивое, но…

— Ты плачешь? — удивилась Лена.

— Да так. — Принцесса улыбнулась сквозь слезы. — Помогите мне вернуться в Королевство, а то я могу распрощаться с титулом королевского ребенка, и мои склонности сделают меня Удивительной.

Маленькая фехтовальщица встала и ошарашенно сунула руки за пояс.

— Арианта, — сказала она, — я ничего не понимаю. Объясни.

Принцесса посмотрела на запястье, где маленький механизм переливал воду по тонким трубочкам.

— До второй стражи осталось часа два… авось во дворце все еще спят…

3

Где располагается Королевство Тридцати Близнецов, Арианта точно не знала. Помнила только, что к юго–западу от него лежала таинственная и мрачная Страна Ненапечатанных Сказок. С юга Королевство окатывалось морем Сии, подводным миром которого правила Прекрасная Повелительница Стеклянных Губок. Другими соседями Королевства являлись всякие небольшие государства, управляемые королями, ханами, падишахами и народными собраниями.

— Всего не упомнишь, — сказала Арианта.

Все они, как и само Королевство Тридцати Близнецов, принадлежали к Сонму Несозданных Сказок и ждали, когда появятся на белом свете герои, которые прославят их на всю Вселенную. Страны жили активной жизнью: торговали, воевали, засылали друг к другу шпионов или мирно сотрудничали, братались.

Каждый год длинная вереница храбрейших рыцарей разных национальностей отправлялась покорять сердце Прекрасной Повелительницы Стеклянных Губок. Но большинство из покорителей не умело не только дышать под водой, но даже просто плавать… Лишь верные оруженосцы спасали убитых любовью воинов.

Неизвестно, когда паломничества к берегам Сии прекратятся. Но поговаривают, что Повелительнице это тоже надоело и она собирается замуж за галантнейшего Морского Змея, правящего сопредельной морской державой где–то под полярной шапкой.

— Ох, простите, — сказала Арианта, — я отвлеклась. Но ведь как это приятно, когда сотни отважнейших принцев предлагают тебе руку и сердце…

У Лены по этому поводу было свое мнение. Она уважала мальчишек лишь за силу и независимость.

«Хотя мне тоже никто не предлагал ни руки, ни сердца…» — тревожно подумала маленькая фехтовальщица и спросила:

— Арианта, неужели, ты только и мечтаешь, как бы выйти замуж?

— А вы — нет?

Лена презрительно приоткрыла рот:

— Есть дела поинтереснее!..

— А я хочу!.. — Принцесса призадумалась. — Должно быть, это единственная отрада всех принцесс… особенно в нашем Королевстве…

Только из Королевства Тридцати Близнецов не приходило ни одного рыцаря. Это королевство ни с кем из соседей не торговало, старалось ни с кем не сотрудничать и не воевать. Хочешь спросить почему?

Каждая страна из Сонма Несозданных Сказок мечтала стать Настоящей Сказкой, но очень боялась попасть в Ненапечатанные и бледным призраком маячить за Граничным хребтом. Все правители старались не оплошать и вырастить у себя славного героя, который разразился бы неподражаемыми подвигами и сделал бы свою родину Настоящей Сказкой.

Лет триста тому назад король Зеленого Королевства Тристамп IV, сменивший на высоком посту свою тетку, стал думать, как бы ему тоже не оплошать. Рассуждал он просто. Зачем Королевству спешить в сказки? Дорожка скользкая, ненароком поскользнешься и — шлеп в лужу к Ненапечатанным. Уж лучше жить Несозданными: и теплее, и сытнее. Славный герой — это хорошо. Только толк от него какой? Что, в Королевстве миска макарон для голодного человека не найдется без этого, как его, славного героя? А?

Погрузился Тристамп IV в свои думы еще глубже. И допогружался. Не иначе как надо сделать всех одинаковыми, а среди одинаковых либо все герои, чего не бывает, либо нет ни одного. Тихо, спокойно будет в Королевстве.

Доходяга–король взялся за дело. Соседние государства лишь тихо дивились, глядя на Зеленое Королевство.

По указу короля было увеличено число министров, которые следили за тем, чтобы где–нибудь когда–нибудь случайно не появился этот славный герой. В тронных речах Тристамп IV убеждал подданных побольше трудиться и не слишком мучиться размышлениями. В школах появились учителя равнодушия и преподаватели наплевательства. Срочно были одобрены и учреждены Художественная Академия Блеклых Красок и Королевская Капелла Нудной Музыки. Всем математикам предложили обращаться исключительно со средними величинами: средним арифметическим, средним геометрическим, средним гармоническим; и намекнули, что дальнейшие занятия ВЫСШЕЙ математикой нежелательны. Над дворцом повесили лозунг «Как бы чего не вышло». И отныне любая новая мысль имела право на жизнь лишь после одобрения всех семисот пятидесяти министров.

А дальше… дальше, получая весьма среднее образование, люди становились тоже так себе. Не выше среднего. Книги печатались в среднем неплохие. Например, великий собиратель умных мыслей преподобный Сейкредфул выпустил в свет увесистый сборник «Речения от великих соображений», впитавший в себя все могущество мудрости Королевства: «Не лезь в бутылку», «Своя рубашка ближе к телу», «Выше головы не прыгнешь»…

Как раз в те времена стали делить людей на Удивительных, Разбойников и Обычных.

Обычные — это мечта великого Тристампа. Они не болели непоседливостью, не страдали размышлениями, зато уважали привычку, заменяя ею любовь и страх. Желали они только богатств, а воевали — с соседями по огородам. Жизнь их текла тихой неодолимой рекой, обтекая неприкосновенный трон великого короля.

Однако не всем жителям хватало равнодушия. Разбойники были уверены, что ни копанием земли, ни литьем металла богатств не получишь: богатства уже нашли своих хозяев. Так что все деньги, драгоценности и удовольствия можно прибрать к рукам только шпагой и пистолем. А Удивительные хотели и вовсе загадочного: главными сокровищами они считали мысль, слово и ремесло, а главной подлостью — равнодушие.

Неудивительно, что Удивительных и Разбойников отправляли жить в специальные области–резервации, чтобы не мутили тихую и ясную обычность… Но потом с годами Обычных становилось все больше и больше, и на Удивительных и Разбойников перестали обращать внимание.

И все равно — «как бы чего не вышло!» — перед смертью Тристамп составил заповедь Тридцати Близнецов и переименовал Королевство.

Арианта замолчала.

— Что же это за заповедь? — нетерпеливо спросила маленькая фехтовальщица. — Я что–то опять ничего не понимаю. Обычные — это равнодушные. Ясно. Но почему их становилось все больше?

— Если бы я знала! — вздохнула принцесса. — Мой папа был Удивительным. Это он рассказал мне историю Королевства… Папа много знал и понимал, а я…

Арианта грустно вздохнула. Голос ее чуть дрогнул.

— Так вот, в заповеди говорилось…

В заповеди говорилось, что король слишком яркая фигура в стране и, чтобы он, благодаря _удивительности_ своей профессии, нечаянно не превратился в славного героя, надо иметь несколько королевских семей. Это показывало бы, что правитель — профессия самая что ни на есть обыкновенная, как, скажем, ювелир или сапожник.

И Тристамп IV завещал, чтобы страной правили ТРИДЦАТЬ равнодушных людей и чтобы все они были БЛИЗНЕЦАМИ, ибо нет ничего в мире одинаковое, чем близнецы.

— Сами понимаете, — сказала Арианта, — столько близнецов не бывает, и сейчас в королевские дети набирают просто тех, кто хоть немного схож лицом. И я, дочь Удивительного, стала принцессой…

Арианта улыбнулась, оглядываясь.

— А сегодня я опять встала ночью и пошла в сад. Вы не представляете, как хочется сбежать от моих «братцев» и «сестриц»! Глупые, шумные, жадные… Бр–р! Это просто ужасно! Я могу поговорить только с моим двоюродным братом Тессеем… Вам бы он наверняка понравился.

Маленькая фехтовальщица неопределенно повела плечом.

— Я гуляла, гуляла, — продолжила Арианта, — вдруг — туман. Я заблудилась и попала в небольшую каморку, сплошь заваленную книгами. Потом я долго ходила по вашему замку, пока не нашла вас, Лена, спящей. Все.

— Книгами завалена? — переспросила маленькая фехтовальщица. — Ясно. Значит опять арчилов компьютер. Мало ему гморка!.. Пошли…

Лена решительно потянула принцессу за собой.

В комнате соседа было тепло. По углам клубился голубой туман. Тихо пели вентиляторы кондиционера. Приглядевшись, маленькая фехтовальщица заметила ветку с тяжелыми яблоками, выпирающую прямо из панели блока генерации.

«Понятно, — смекнула Лена, — Сказочных Чудес Генератор и по совместительству вход в страну Несозданных Сказок!»

Она повернулась к Арианте:

— Ты не обидишься, если я загляну к тебе в гости?

— Конечно, не обижусь, — даже засмеялась принцесса. — Идемте, Лена, я вас с Тессеем познакомлю! Он вам понравится.

— Тессей, Тессей, — проворчала маленькая фехтовальщица, натягивая на плечи белую ветровку.

Она вырвала из арчиловых конспектов листок и написала красной пастой:

«Папа! Я пошла в Королевство Тридцати Близнецов, в гости к принцессе Арианте».

«Что–нибудь трагическое надо добавить, — подумала маленькая фехтовальщица. — Ага, вот».

И она дописала:

«Я не могла поступить иначе. Лена».

— Красиво сказано, — одобрила принцесса.

Маленькая фехтовальщица бросила записку на тумбочку в прихожей, подобрала в коридоре шпагу и сказала:

— Пошли?

4

В уголке сада, куда выбросил девочек «Позитрон», царили яблони. Удивительно, что одни деревца цвели, на других набухали зеленые завязи, подернутые серебристо–сизой дымкой, на третьих висели спелые до прозрачности яблочищи. Но сильнее всего потрясли маленькую фехтовальщицу небольшие яблочки небесно–голубого цвета.

— Лазоревые яблоки есть не стоит, — сказала принцесса. — Они горькие. Папа говорил, что у них есть волшебные свойства. Только какие?..

Принцесса повела Лену по узкой тропинке, мощенной зеленым камнем и почти незаметной в траве.

— Здесь я живу, — сказала Арианта.

С невидимой близкой реки пахнуло свежестью. Маленькая фехтовальщица прищурилась на развевающиеся королевские вымпелы с тридцатью серыми горошинами.

— Неплохо…

Дворец Тридцати Близнецов был ажурен, как Шуховская башня, и красив восточной красотой Тадж–Махала. Очевидно, его строил умелый инженер — а может волшебник, — откуда–то из восточных стран.

Возле дворца, на травке, спали часовые, уткнув носы в пуховые подушки. Одна из них была порвана, и над садом носился пух, растревоженный громким сопением отважных воинов.

Маленькая фехтовальщица заглянула в пасть старенькой пушки. Возле нее спал один из часовых, вытянув на дорогу длинные костлявые ноги в синих панталонах. Сапоги стояли рядом. Лена погладила теплый металл орудия и рассмеялась. Принцесса равнодушно отвернулась.

Поднявшись по широкой лестнице, Арианта и Лена вошли в прохладный зал со сводчатым потолком и резными панелями на стенах. Звуки шагов гулко разлетались в стороны и глохли в сумрачных углах.

Вдруг дверь напротив распахнулась, и в зал высыпала орава мальчишек и девчонок, одетых в разноцветные костюмы. Они увидели Арианту и гнусавым хором неслаженно закричали:

— Мама! Она здесь! Она ночью опять гуляла по саду!..

— У, лунатик!..

Шурша кринолином по малахитовым плитам пола, вошла пожилая дама в короне и с книгой в руке. Она ласково взглянула на Арианту и сказала:

— Здравствуй, доченька, как тебе сегодня спалось?

— Спасибо, мама, очень хорошо. — Принцесса невозмутимо сделала реверанс.

— А кто эта милая девочка?

— Это, мама, моя новая подруга Лена. Она иностранка. Графиня.

— Очень мило, что вы посетили наше Королевство…

Лена угрюмо наклонила голову.

— Ну, идите… — Королева уселась в кресло у окна и открыла книгу.

Лена дернула принцессу за рукав:

— Я…

— Тише вы, — шепнула Арианта, — так надо.

Принцы и принцессы окружили маленькую фехтовальщицу.

— Ой, вы — мальчик или девочка?

— Какие красивые панталоны!

— А где расположен замок вашего папы?

— Ваша бабушка тоже — графиня?

— Я не люблю писать стихи…

— Первый раз вижу такую настоящую графиню.

— Какие у вас красивые глаза… Вы, случаем, не ведьма?

— Я вообще ничего не люблю…

— Девочка, а девочка, поцелуйте меня.

Лена растерянно улыбалась. Принцесса Арианта приложила палец к губам.

Вскоре будущие правители потеряли интерес к гостье и разбежались по дворцу в поисках новых развлечений. Остался один; он долго смотрел на блестящие кольца и заклепки лениной куртки, потом устал и, отойдя к окну, начал ковырять в носу.

— Видите? — зло спросила принцесса Арианта. — Вы здесь только двадцать минут, а я живу второй год!..

Лена ошеломленно почесала кончик носа.

— Мама, — по–прежнему зло позвала принцесса, — где Тессей?

— Ах, принц де Шампиньон, вы — прелесть, — сказала королева, не отрываясь от книги, и прищелкнула пальцами. — Кажется, в детской. И напомни ему, моя милая, что он будет оставлен без десерта… О, ты разве не знаешь, что Тессей вывихнул челюсть?

— Как? — изумилась Арианта.

— Как… как… — Королеве очень хотелось вернуться к книге. — Очень просто, доченька: взял да и стукнул. — «Мама» жестом изобразила, как это делается.

Принцесса удивленно хлопнула веером по руке.

— Не беспокойся, доченька, — раздражаясь, сказала королева, — челюсть вывихнул Ритон, а Тессей только помог ему.

Глаза ее скользнули по маленькой фехтовальщице и, уткнувшись в строчку, затянулись счастливой поволокой.

— Идемте отсюда, Лена, — сказала Арианта.

Девочки прошли по коридору, вытекающему из приемного зала, и попали в детскую.

На полу у двери сидел высокий крепкий мальчик в красном замысловатом костюме. Он поднял голову от книжки и улыбнулся принцессе:

— Арианта!

— Я уже все знаю, — сказала принцесса, сердито теребя веер.

Тессей усмехнулся.

— К тому же я его назвал трусом, крысой и пообещал свернуть голову. Мне надоело. Вчера он избил Конни и Люс. Убил нашего говорящего попугая: тот сидел себе в вольере, а Ритон его из мушкета… А утром привязал к двери двенадцать кошек и такое устроил…

— По–моему, он прав, — авторитетно вмешалась Лена, качнув зажатым в руке клинком. — Я б тоже кой–чего _сказала_ вашему Ритону!..

Тессей удивленно замер. Принцесса с интересом взглянула на маленькую фехтовальщицу.

— Арианта, — сказал Тессей, — кто эта прелестная незнакомка со шпагой?

— Ха, — ядовито заметила принцесса. — Не знаю, как он — вам, Лена, но вы ему понравились с первого взгляда, точнее с первого слова, как только пообещали стукнуть бедняжку Ритона… Кажется, я вас правильно поняла?

Маленькая фехтовальщица смутилась.

В детскую неожиданно ввалился высокий толстый мужчина, вооруженный тремя шпагами и столовой ложкой, заткнутой за отворот ботфорта. Он снял лиловую шляпу с замасленным пером, поклонился.

— Да будут счастливы ваши высочества и вы, очаровательная графиня, сказал он хриплым басом. — Не скажут ли почитаемые, где я могу найти его высочество Ритона?

Ребята молча смотрели на толстяка.

— Его высочество Ритон, — наконец сказал Тессей, — отдан в руки Главному Врачу, который должен вправить ему челюсть и поставить примочку на ухо. Вам, панМарци, я приказываю передать его высочеству Ритону, что скоро, очень может быть, ему придется ставить примочку и на второе ухо.

Толстяк постно поглядел на принца, словно запоминая его лицо. Потом поклонился, помахав шляпой, и молча вышел.

— Мрачный тип, — сказала Лена, выглядывая в коридор.

Около ниши за поворотом к толстяку присоединились двое мужчин в лиловых плащах. ПанМарци оглянулся и махнул рукой в сторону детской. Маленькой фехтовальщице стало не по себе. Она прикрыла дверь.

— Кто он?

— А, — отмахнулся Тессей, — какой–то местный баронишка.

— Интересно, — сказала маленькая фехтовальщица, — откуда он так быстро узнал, что я — «графиня»?

5

Дверь снова отворилась. В детскую вплыла толстая веселая женщина в коричневом сарафане и круглой белой шапочке на седеющих кудрях. Она с любопытством поглядела на Лену и поклонилась.

— Ваши высочества — время завтракать.

— Крениана, — дружелюбно сказал Тессей, — как ты вовремя… Я такой злой, что хочется… Будь добра, расскажи нам про Белых Кречетов. Ну, пожалуйста! И графиня послушает. Ей тоже интересно…

— Все вам сказки… — Служанка расплылась в широкой улыбке.

Она присела на край стула, но тотчас спохватилась:

— Ваши высочества, а завтрак?

— Не волнуйся, Крениана, — остановила ее Арианта, — мы с графиней Леной уже завтракали.

— А я все равно оставлен без десерта, — сказал Тессей. — Так что, нужно ли идти?

Служанка покачала головой, довольно улыбнулась. Арианта забралась в кресло. Тессей опустился на прежнее место — на пол у двери. Лена с большей охотой побродила бы по дворцу и по городу. Но было неудобно мешать ребятам: им явно хотелось сказки, которую рассказывала Крениана. Маленькая фехтовальщица влезла в соседнее кресло.

— Давно это было, — начала служанка, — в день смерти великого короля Тристампа Четвертого. Знатные вельможи и незнатные простолюдины, недовольные законами его величества — вечное ему блаженство! — задумали захватить трон в Королевстве и вернуть прежние опасные времена… Да, люди поговаривали, — Крениана перешла на шепот, — будто герцог де Фиелисс главарь бунтовщиков — был шпионом Ненапечатанных Сказок! Так и только так! Иногда Ненапечатанные подсылают своих людей в соседние королевства, чтобы сталкивать их с истинного пути…

Маленькая фехтовальщица почувствовала нарастающий шум в висках. Она зажмурилась, а когда разжала веки, то детской не было. Рядом валила мелкие волны широкая мутная река. И где–то над головой затихал голос Кренианы. Дышать было трудно. Голова болела. Густой воздух стягивал горло.

— Ой! — попыталась сказать Лена.

Голоса не было. Маленькая фехтовальщица не успела испугаться, как в мути реки блеснул странный серебристый штрих. Из тумана вынырнула ослепительно белая птица с хищным реактивным изгибом крыльев и клювом–крючком. Возник мерный нарастающий стук невидимого маятника–гиганта. Из мутной речной воды показалась сверкающая серебристая спица. На поверхность всплыл темный острошпильный город, расцвеченный иглами огней.

У Лены захватило дух. На дозорной площадке крепостной башни возникла маленькая фигурка с желтым огнем в руке. Луч кольнул маленькую фехтовальщицу. Лена потрясла головой и вдруг…

Она слышала звонкий девчоночий голос и все видела…

Фамильным гербом герцогов де Фиелисс был могучий белый кречет, вцепившийся когтистыми лапами в солнце. От него и получили восставшие имя Белых Кречетов, под которым остались в народной памяти.

Немногочисленные полки бунтовщиков под предводительством Айрона де Фиелисса ужасали все Королевство Тридцати Близнецов. Их боялись бездумным овечьим страхом. Боялись, что Белые Кречеты придут и убьют твоего барона, скажут: Свободен! — и что потом делать? Боялись, что де Фиелисс сядет во дворце и погонит тебя с теплого непыльного министерского кресла. Просто боялись, что вместе с бунтовщиками придет что–то новое до ужаса и ты беспомощно захлебнешься в ветре необычности…

Айрон де Фиелисс родился в День Новой Весны под счастливой звездой Фотинэйт. Старая прорицательница предсказала ему пожизненную удачу и королевский трон. Восторженный отец юного Айрона, когда мальчик подрос, подарил ему волшебную шпагу мастера Сеттля — непобедимое оружие, закаленное в боях с чудовищами и злыми волшебниками. Как говорили, обладатель шпаги становился непобедимым в добрых делах.

Именно в волшебной шпаге все видели залог победы Белых Кречетов…

Ночь на полнолуние герцог объявил началом народной войны. Но приспешники Тридцати Близнецов вошли в сговор с царем летучих мышей и ночных бабочек Бэтом MCV Недовольным, который за крупную мзду согласился на мрачное дело…

Маленькая фехтовальщица видела герцога, едущего в сопровождении нескольких друзей по ночному лагерю повстанцев, расположившемуся в Корабельных Травах. Друзья молчали. Де Фиелисс был без шпаги.

«Странно, — подумала Лена, — что это он — так ее бросал?»

Мыши Бэта, вероятно, тоже знали о такой необычной манере герцога. Лена видела, как один за другим упали часовые у его палатки. Маленькая черная тень расправила кожистые крылья над горящим светильником у входа. Блеснул металл…

…Тотчас по сигналу царя, — продолжил голос, — бесчисленные орды летучих мышей взмыли в воздух, заслонив круглую сияющую луну. Повстанцы заволновались, а когда разнесся слух об исчезновении волшебной шпаги, люди побросали оружие и разбежались.

Де Фиелиссу с боем удалось скрыться от погони, посланной министрами Тридцати Близнецов…

Лена увидела Бэта MCV Недовольного, летевшего вместе со свитой над лесом. Блестела луна, перетянутая волокном высокого облака.

Вдруг из чащи древовидных трав стремительно метнулась еще одна тень.

— Стой, Бэт! — хрипло сказала она.

Царь резко повернулся:

— Чародей Хааш?

— Бэт, — сказал Хааш, усмехаясь, — отдай шпагу мне, ты ведь не умеешь обращаться с волшебными вещами…

Царь попытался перехватить шпагу поудобнее. Но Хааш взмахнул крылом. Вспыхнула перевязь шпаги. Царь летучих мышей с писком разжал лапу, и оружие, кувыркаясь, кануло в лес затухающей кометой. Хааш кинулся следом, а Бэт неожиданно схватил его сзади за шею и сильно рванул когтистыми крыльями. Чародей трепыхнулся и рухнул вниз. Свита царя с испуганным писком разлетелась…

…До самого утра искал монарх волшебное оружие. Своим шестым чувством он чуял, что шпага где–то рядом, но светало, и Бэт Недовольный слеп. Злобно гаркнув, властелин летучих мышей улетел.

…По лесной дороге шел герцог де Фиелисс. Он был без коня, один. Утренний ветер трепал черную гриву волос. Герцог нервно дергал себя за кружевной манжет на левой руке. Все пропало. Друзья погибли в схватке с солдатами замка Спатиаз, которых купили министры Близнецов. Дело шести лет разрушено одним предательским ходом!.. Что это?..

В дорожной пыли на обочине блеснула рукоять шпаги. Болезненная гримаса перечеркнула лицо герцога. Он рухнул на колени и осторожно взялся за эфес. Рядом с заправленным в ножны клинком валялась дохлая летучая мышь, раскинув чудовищные черные крылья…

— …Говорят, — охрипший голос запнулся. Огонек на башне дрогнул. Говорят, герцог забрал волшебное оружие и ушел в Страну Ненапечатанных Сказок, лежащую где–то за Ущельем Красных Эдельвейсов и даже за Затхлыми Болотами. Там де Фиелисс и умер от дьяволовой болезни, подхваченной на Болотах…

С реки потянуло серым туманом, закрывая искрящийся город. Погас огонек над замком. Воздух сгустился, вдавливая грудь.

— …Вот так благочестивый Бэт спас наше королевство от проклятого разбойника де Фиелисса, — накатился говорок толстой Кренианы.

Лена растерянно посмотрела на принцессу. Арианта довольно улыбнулась и исподтишка указала пальцем на дверь.

Крениана недоуменно посмотрела на ребят и, бубня себе под нос, принялась собирать деревянных солдатиков, разбросанных будущими королями.

Проскочив мимо мамы–королевы, ребята выскочили в сад.

Мохнатая туча, погромыхивая, уплывала за горизонт. Мокрый сад, что–то весело шелестя, переливался ясными каплями на листьях. Пахло зеленью.

— Что это было? — сказала маленькая фехтовальщица.

— Не знаю, — сказала принцесса, — это Тессей нашел: и реку, и замок, и голос девочки на башне. Когда рассказывают о прошлом, закрываешь глаза, и становится ясно — лгут тебе или нет.

Принц пожал плечами.

— Я не искал ничего. Просто раз подумал, когда слушал очередную байку о де Фиелиссе, а так ли все было на самом деле?

— А теперь знаем! — ликующе сказала Арианта. — Все не так!

Ребята остановились в тени яблони с голубыми завязями.

— Как мне здесь надоело! — вдруг сказал принц. — Все лгут, выворачиваются, пакостят. А если нет, то тоска и сюсюканье: ах–ох–ах… И глядят на тебя пустыми глазами… Не–ет, де Фиелисс должен был победить!

— Братец, — презрительно сказала принцесса, — ты же знаешь, что мечтают многие, а вот толку…

— Если это намек, — сказал принц, — то не забудьте, что у де Фиелисса была волшебная шпага и он был лучшим полководцем Королевства. А что могу я?

— Для начала найти шпагу герцога, — небрежно сказала Лена.

Арианта закашлялась.

— Ну а дальше? — сказал Тессей.

— Дальше — ясно.

— Лена, вы — авантюристка, — негодующе заявила принцесса. — Мой папа говорил, что дети не могут вершить государственные дела.

Принц закусил губу.

— А мы и не будем вершить! — сказала, распаляясь, маленькая фехтовальщица. — Мы просто разыщем шпагу герцога и с ее помощью освободим Королевство от тупых Близнецов. А потом попробуем вылечить ваших «братьев» и «сестер».

— Ну а они здесь при чем? — Принцесса в замешательстве приподняла кринолин и туфелькой прикоснулась к мокрой фиалке.

Принц молчал.

— Как при чем? — удивилась Лена. Арианта растерянно посмотрела на нее. — А они что, виноваты, что такие глупые? Виноваты, да? Кто их сделал такими? Ваши «мамы» и «папы»! Почему? Да потому что слушались Тристампа Пятого!

— Четвертого, — поправил принц.

— Ну, Четвертого, — отмахнулась маленькая фехтовальщица. — Да таких Тристампов топить надо!

— Но мы еще малы, — жалобно сказала принцесса.

— Малы для чего? — спросил принц. — Малы, чтобы топить Тристампов?

Принцесса кисло улыбнулась.

— Но что мы можем сделать? — дрожащим голоском спросила она. — Только в сказках дети побеждают злых королей и волшебников.

— Значит, наше Королевство станет сказочным, — твердо сказал Тессей и улыбнулся, — а мы — славными героями!

Принцесса побледнела. Она ухватилась за ствол яблони. Лазоревые яблочки с треском посыпались вниз.

— Н–да, ты от скромности не погибнешь… — сказала Лена Тессею.

Она прищурилась: в тени раскоряченных яблонь белого налива ей почудились мерцающие шпили загадочного подводного города.

6

— Лена! — Принцесса Арианта перекинула длинную ногу через подоконник и спрыгнула на пол.

За ней показался Тессей. Он с улыбкой помахал рукой и легко взобрался в комнату.

Маленькая фехтовальщица, не раздевшись, лежала поверх одеяла и думала. Она грустно шмыгала носом.

— Получилось! — восторженно сообщила принцесса. Она с лету упала на кровать и заболтала ногами. — Теперь мы вот — «ловцы мушек, бабочек и прочая насекомых» с правом путешествия по Королевству. Мы будем преследовать научные цели!.. — Арианта назидательно подняла вверх палец.

Лена вздохнула и встала, поправив пятерней челку.

Принцесса помахала перед ее носом голубой «простыней» с разлапистой государственной печатью — тридцать маленьких корон — и подписями шести министров.

— Здорово, — засмеялась Лена.

— Не знаю, хватит ли ста семидесяти шести подписей? — озабоченно сказал принц. — Надо бы все собрать…

— К будущему году, — закончила принцесса. — И так уже вторые сутки собираемся!.. Да–а… Ле–ена… — Арианта изящно повернулась. — Нам же пошили иностранные панталоны, как у тебя…

— Вижу–вижу, — скупо похвалила маленькая фехтовальщица.

На принце и принцессе ладно сидели синие костюмы, скопированные с лениного «металла».

— Я нашел карту. — Тессей вытащил свиток, замотанный в желтый коленкор, развернул его. — Где–то здесь, в горах, Ущелье Красных Эдельвейсов. Палец принца скользил по коричневым размывам горного хребта. — Мы пройдем через Заливные Луга Его Высочества к замку панМарци Первого. А оттуда выйдем к горной резервации Удивительных, и…

— Вот здорово! — сказала Арианта.

Тессей, не закончив фразы, спрятал карту в дорожную сумку:

— Все готово.

— Тогда идем? — спросила маленькая фехтовальщица.

— Сейчас, — сказала принцесса и сняла с головы золотые кудряшки.

По плечам рассыпались пушистые коричневые волосы. У принца волосы оказались тоже коричневыми, но значительно короче. Арианта взяла большие ножницы, украшенные мелкими зелеными камнями, и, прижавшись к Лене плечом, отхватила большую половину своих пышных струящихся волос. Ножницы щелкнули несколько раз.

Маленькая фехтовальщица глянула в зеркало.

— Близнецы! — звонко рассмеялась принцесса. — А с виду действительно иностранцы: никто не узнает!

Из серебряной зеркальной рамы Лене улыбались трое мальчишек. Их словно выпустили из одной литейной формочки. Правда Арианту можно было отличить по немного широковатому рту, а принца по крепким мальчишеским плечам. Было еще одно отличие — глаза: голубые у Тессея, карие у принцессы и зеленые у маленькой фехтовальщицы.

— Отлично, — сказал принц, застегивая сумку сестры. — В нашем Королевстве близнецов уважают… Бежим?

Лена взяла посох, в который, как в ножны, была вложена шпага. Ребята последний раз окинули взглядом уютную штаб–комнату и через открытое окно выбрались в сад.

Они прошли по солнечным улицам Твинза, мимо лавок горшечников и дымящих кузниц. Сразу за площадью Равновесия принц свернул к городской стене, и через ворота Текущей На Юг Радости ребята вышли из столицы и быстро зашагали на юго–запад.

Вдоль дороги тянулись небольшие расписные домики крестьян. Пахло навозом, молоком и цветами. Дети, игравшие во дворах, бросали все, когда путники проходили мимо, и долго трусили на отдалении, с восторгом глядя на удивительные костюмы с железками. Изредка встречались молодые крестьянки с ведрами воды в руках, они ставили ношу в дорожную пыль и провожали путешественников протяжным сонным взглядом.

Но вот пригородные деревушки кончились. Ребята очутились на краю широкого луга, расстилающегося до самого горизонта. Зелень волнами разворачивалась перед путниками. Яркими брызгами плавали в зеленом море большие маленькие цветы. Высокие травы низко склонились над дорогой, и та совсем терялась в зеленом чуде. Хотелось хохотать от восторга.

Твинз давно исчез из виду. Часа четыре ребята шли среди сплошных лугов, Заливных Лугов Его Высочества. Они шли короткими переходами. Ветер с близкой реки сгонял жару. Бабочки–адмиралы кружились над цветущими травами, изредка падали к теплым камням на обочине, открывая красно–белые мазки на черных крыльях. Стрекозы–коромысла зависали над дорогой, повернув к путешественникам фасеточные глаза. Где–то в синеве гремел жаворонок.

— Придется ночевать на лугу, — сказал Тессей.

— Холодно, — сказала Арианта, поводя плечами.

— Вовсе нет, — Тессей доел пирожок, — сейчас сделаем последний переход, подыщем место — и спа–ать.

Маленькая фехтовальщица поднялась и, сложив руку козырьком, посмотрела на заходящее солнце.

— Пошли, — Тессей подергал за расстеленную куртку, на которой сидела принцесса.

— У–у! — сказала Арианта, поднимаясь.

Она облизала палец.

Солнце садилось чуть правее дороги, в невидимую отсюда Твидлди. Сиреневые звездочки полевой фиалки сложили лепестки. Исчезли шмели.

Ребята шли по теплой дороге, расчерченной тенями склонившихся трав. Маленькая фехтовальщица топала босиком, перекинув через плечо сцепленные за «липучки» кроссовки.

— Ноги гудят, — сказала принцесса.

Тессей улыбнулся, поправляя сумку. Лена теребила в руке длинный стебель едкого лютика.

— Я же говорю — холодно, — капризно сказала принцесса.

Что–то укололо ступню. Маленькая фехтовальщица подняла ногу: вместо ласковой дорожной пыли под подошвой лежала тропинка из мелких полупрозрачных кристаллов.

— Ого–го… — испуганно сказал Тессей. — Откуда это?

Он протянул руку. Справа и слева тянулись холодные зыбкие стенки с пятнами–светильниками на упругой поверхности.

Арианта затравленно оглянулась.

— Я сбегаю назад, посмотрю!.. — зашептала она, покрываясь лихорадочным румянцем.

— Сбегай, — удивленно сказала маленькая фехтовальщица.

Принцесса бросилась назад.

Лена прислонила посох–шпагу к пятну светильника, отряхнула подошвы и обулась. Впереди в коридоре послышался топот ног. Маленькая фехтовальщица решительно взялась за свой посох.

— Ты всегда со мной, малыш Ку! — прошептала она.

Принц положил руку на кинжал под курткой.

Из полутьмы призрачного тоннеля показалась фигурка, подбежала… Арианта остановилась, запыхавшись. Недоверчиво схватила Лену за руку, бросилась к Тессею.

— Кольцо? — сказала Лена.

— Я думала, что города–призраки — сказка, — хлюпнула принцесса в плечо брата, — а то я бы ни за что не пошла с вами!..

— Еще есть дорога вперед. — Принц неловко похлопал Арианту по спине.

Маленькая фехтовальщица с лязгом вытащила шпагу из ножен.

— Пойдем! — решительно сказала она.

Зашуршали под ногами голубые кристаллы. Мимо ползли пятна–светильники. Сзади слышался шум осоки на берегу Твидлди, стрекот цикад. Веяло запахами теплой летней ночи. Впереди из монолита темноты нарастал ритмичный звук. Будто где–то в туннеле размеренно тикали великанские ходики.

— Слышите? — негромко сказал Тессей. — Это наш город?..

— Стой! — раздался тонкий мальчишеский голос. — Кто здесь? Кто посмел войти в мир тиктов?

Нервы маленькой фехтовальщицы не выдержали. В глазах ее потемнело от ярости.

— Мы еще и виноваты! — выдохнула она. — А ну, пропусти!

Шпага звякнула о шпагу. Страж с красными угольками глаз был чуть ниже маленькой фехтовальщицы. Светящийся плащ слетал с его плеч. Светлые волосы охватывал обруч с белым горящим кристаллом. Легким движением он оттолкнул ленину шпагу. Кончиком своего оружия коснулся руки маленькой фехтовальщицы. Запахло озоном. Лена почувствовала удар током. Она мотнула головой и, уйдя от укола, вскинула шпагу. Мальчишка легко парировал удар. Рукой, замотанной в плащ, он толкнул Лену в грудь. Маленькая фехтовальщица упала, оглушающе стукнувшись головой в упругую стенку туннеля.

Лена приоткрыла глаза. Курносый страж стоял над ней, уперев шпагу ей в горло. Маленькая фехтовальщица сглотнула. Кончик шпаги кольнул кожу.

— Не подходите, — строго сказал страж, предупреждая Тессея.

Принц беспомощно посмотрел на Лену.

— Отпустите ее, — сказала Арианта.

Страж насмешливо на нее взглянул.

Из туннеля появилась еще одна фигурка.

— Кто там ночью на дороге? — звонко сказала она знакомым голосом. — А ты, похоже, и рад, тикт Раггемон…

Выпрыгнув из темноты, девчонка угловато наклонилась над маленькой фехтовальщицей. Лена испуганно посмотрела в солнечные огоньки ее глаз. На белых волосах девчонки сидел такой же, как у стража, обруч с равномерно мигающим розовым кристаллом. Тонкая жилка мерно билась возле ее горла над вырезом чешуйчатой жилетки. Уверенным движением руки девчонка отвела шпагу Раггемона и положила ладонь на лоб маленькой фехтовальщицы.

— Не я первый начал, тикти Фелли, — сказал насмешливый голос стража.

— А ты и рад, — повторила девчонка. — Не болит больше? — обратилась она к маленькой фехтовальщице.

Лена покачала головой. Она оперлась о протянутую руку Раггемона и встала.

— Тебе не стыдно? — спросила Фелли у стража.

На бледных скулах Раггемона зардел румянец.

— Мне стыдно, — сказала маленькая фехтовальщица.

— Ну, это само собой… — улыбнулась девчонка. — Закрывай кольцо тропы, тикт Раггемон, мы дождались…

Страж удивленно посмотрел на Тессея и Арианту, держащихся за руки.

— Ты уверена?

— Да, — рассмеялась Фелли.

Зашумел синий бисер на ее короткой юбке. Стены туннеля исчезли. Над путешественниками зонтиком распахнулось звездное небо. Луговая дорога позади переходила в кристаллическую мостовую темного города, подсвеченного россыпью светящихся игл. Игольчатые башни и зубчатые стены внутренней крепости. Мерцающие ленты улиц и темные пятна проулков. Знакомый подводный город лежал чуть в стороне от дороги, отделенный от мира сверкающим кольцом, опоясывающим его окраины.

— Тикки–Хрон — город ускоряющих Время, — гордо сказал страж.

— А вы — голос на башне? Хозяйка желтого огня? — взволнованно спросил Тессей.

— Вы рассказывали нам правду? — сказала Арианта.

Фелли развела ладошки.

— Не знаю, правду ли, но я рассказывала то, что нам удалось узнать.

Маленькая фехтовальщица позволила себе расслабиться.

Тикты повели ребят к крепости. Они шли затемненными тихими улочками мимо темных домов с блестящими стеклами. Из–под ворот возле серого сада выскочила маленькая скользкая ящерица. Она встала на дороге, угрожающе раскинув красные складки за ушами.

— Здравствуй, Лакки, — весело сказал страж.

Ящерица сморщила веера складок, повернулась и вприпрыжку побежала перед ребятами.

Нарастал стук маятника. Арианта вцепилась в рукав Тессея, озираясь с опасливым любопытством. Принц хмуро смотрел на приближающуюся крепость.

Возле ворот Фелли остановилась.

— Гости Кольца, Ускоряющий, — негромко сказал Раггемон.

Волнение Фелли передалось маленькой фехтовальщице.

Шум маятника стих. Створки отворились. За воротами в конце короткой тропинки стоял седой горбатый старик с голубым пламенем в глазах.

Фелли взяла маленькую фехтовальщицу за руку. Раггемон протянул ладонь Тессею. Когда ребята подошли, старик улыбнулся.

Он был на голову выше маленькой фехтовальщицы. Уродливые, словно перебитые руки, короткие ноги с вывернутыми коленями.

Ускоряющий протянул руку, коснулся щеки Арианты и снова улыбнулся. Бледная Арианта не пошевелилась, провожая его руку взглядом: когда–то ладонь была перебита тяжелым ударом, оставившим только два здоровых пальца.

Фелли напряженно смотрела на старика.

— Не волнуйся, тикти, — тихо сказал Ускоряющий, — ты, как всегда, не ошиблась.

Фелли улыбнулась. Раггемон наклонился и прижал губы к ее руке. Фелли весело подмигнула маленькой фехтовальщице.

— Вперед. — Старик повернулся и вошел в полутемный проем высокой двери.

Ребята двинулись следом.

— Кто же вы? — не выдержал Тессей.

— Куда мы идем? — откликнулась Арианта.

Раггемон наморщил нос.

— Мы будем просить вашей помощи, — сказала Фелли.

Старик остановился. Во всю стену открывшегося зала горела желтая спираль в два рукава, намотанных на яркий центр. Ускоряющий поднял ладонь. В тяжелых аккордах музыки спираль повернулась. Ветер ударил маленькую фехтовальщицу в лицо.

— Ой, — сказала Арианта, закашлявшись.

— Ребята, — тихо сказал старик, — вы сами выбрали путь. Вы сами захотели оживить мутное болото безвременья.

Ускоряющий замолчал.

— Да, — сказал Тессей.

— Да! — решительно поддержала маленькая фехтовальщица.

— Да… — тихо сказала Арианта.

— Вы — пленники Кольца, — сказал старик, — Кольца Событий, идти по которому можно только вперед, но любой успех назавтра оборачивается неудачей.

— Я не понял, — сказал Тессей.

Фелли улыбнулась.

— Слова слабы, — сказала она, — нужно пройти путь.

— Это как сегодня в туннеле? — спросила Арианта.

— Похоже, — кивнула Фелли, — только впереди будет не задиристый тикт Раггемон…

— Внимание! — сказал старик.

Три жилистых тикта подошли к горну и наковальне в углу зала. Один из них, потряхивая серьгой в ухе, надавил рычаг мехов. Другой щипцами оторвал клок светящейся спирали и, перекинув его на наковальню, прицельно стукнул по нему молотком. Ухнул молот в руках третьего тикта–гиганта. Под перестук молотов на наковальне рождался тонкий изогнутый браслет с голубой звездой в центре.

— Руку, Тессей, — сказал старик, — тебе мы даем талант верного пути.

Принц поколебался и, подойдя, положил руку в огонь браслета. От неожиданной боли из глаз у него хлынули слезы. Тикт–кузнец точным ударом сбил края браслета. Боль исчезла.

Снова щипцы оторвали клочок звездного огня.

— Тебе, Арианта, мы даем чудо понимания, — сказала Фелли.

Принцесса, побледнев, положила руку на наковальню. Звон молотка, и Арианта, всхлипывая, отошла к Фелли. Тикти обняла ее за плечи.

— Тебе, Лена, самый тяжелый подарок, — сказал Раггемон. — Искусство бойца.

Маленькая фехтовальщица положила запястье на карминовую звезду. От жгучей боли потемнело в глазах и стало кисло во рту. Толчок от удара молотка, и Лена почувствовала на руке спокойную холодящую тяжесть.

— Возьми шпагу, Раггемон, — сказал старик.

Около маленькой фехтовальщицы Появилась Лакки, держа в мягких губах ее посох. Лена вытащила клинок. Исчезло волнение поединка. Страж первым пошел в осторожную атаку. Маленькая фехтовальщица увернулась и, увидев мертвую зону в стальном рисунке его боя, ударила его острием в грудь.

Раггемон отпрянул. Он схватился за грудь. На его веснушчатом лице проступило выражение обиды. Лена опомнилась.

— Прости, Раггемон, — жалобно сказала она.

Страж натянуто улыбнулся.

— Ты рискуешь, — сказала Фелли старику.

Ускоряющий промолчал.

Арианта подошла к нему, осторожно коснулась изуродованной руки.

— Я поняла. Вы боитесь, что Лена не справится с желанием победы…

— Справится, — сказал Тессей. — Я знаю.

Старик устало присел на пол.

— Тикты не знают другого средства, кроме ускорения Времени, — сказал он. — Наши города появляются там, где власть материи тормозит время, а закон Кольца Событий гасит светила. В тех краях и возникает осколок страны тиктов, погибшей уже более двадцати миллиардов лет назад. Мы, рискуя взорвать застоявшийся мир, находим людей, способных сломать слабое звено Кольца Событий…

— Жутко что–то… — сказала маленькая фехтовальщица.

— Невесело, — сказал старик. — И не всегда успех с нами.

Он поднял перебитую ладонь.

— Тессей, — сказал Раггемон, — ты знаешь, куда идти?

Принц пожал плечами:

— Дорога к замку панМарци — вот так…

Фелли засмеялась колокольчиком.

Ветер хлестнул по глазам. Маленькая фехтовальщица зажмурилась…

Лена открыла глаза. Рядом со щекой, на сумке, присел коричневый кузнечик, потирая брюхо задними лапами. Тессей сидел в траве и тер глаза ладонями. Принцесса еще спала, положив голову на сумку и сплетя ноги винтом.

— Сон какой–то, — сказал принц, разглядывая левое запястье.

— И мне как–то очень неуютно, — сказала Лена.

— Ай! Ой! Уй! — сказал принц, поднимаясь. — Все затекло–о… Сестрица, вставай!..

— Ах, конечно, конечно, чудесная музыка, — сообщила Арианта и снова заснула.

Принц неприлично фыркнул.

Солнце выползло из–за горизонта, разгоняя желтыми рукавами заспавшиеся облака.

— Да проснись ты! — шипела Лена.

— Уже утро?

— День! Вечер! Ну, вставай!

— Где мои тапочки? — поинтересовалась принцесса, делая ногами шарящие движения в траве.

— Дома остались!! — закричала маленькая фехтовальщица.

— Я иду, уже иду, — не раскрывая глаз, сказала Арианта, встала и пошла.

— Куда ты? — ошеломленно окликнула ее Лена.

— Ну вот, то идем, то стоим, — плаксиво протянула принцесса и наконец открыла один глаз.

Тессей хохотал.

— Арианта, ты помнишь сон? — вдруг спросила Лена.

Принцесса открыла глаза.

— Что–то такое… но доброе… Не вспомнить… Нет!

— Ага, — сказал Тессей, — вспомнили… Значит, путь… Ну что же, завтракаем, и — вперед…

7

К ужину на горизонте показался яркий замок панМарци I. Арианта рассказала, что у отца нынешнего владельца крепости, старого барона панМарци было три сына. В этом, конечно, нет ничего удивительного, как и в том, что они были близнецами. Но самое странное — братья абсолютно не сходились характерами. Один мечтал о военных победах, жестоких битвах и беспредельной власти. Другой мечтал продать имение и фамильные драгоценности лишь затем, чтобы в День Новой Весны подарить всем детям Королевства по игрушке, да не по какой–нибудь, а по самой лучшей. Третий мечтал сытно поесть, сладко поспать и чуток поразвлечься. Именно в нем старый барон увидел подлинную дворянскую кровь и завещал ему имение. Так обжора стал панМарци I, злыдень — панМарци II, а добряк — панМарци III.

Там, во дворце, Лена имела честь познакомиться со вторым номером династии панМарци: он был приближен ко двору как лучший фехтовальщик Королевства. (При этих словах глаза маленькой фехтовальщицы вспыхнули и погасли.) Но особым почетом при дворе панМарци не пользуется: про него ходят отвратительные слухи о нарушении заветов Тристампа IV и об излишней привязанности к злому маленькому Ритону, одному из королевских детей.

ПанМарци III вначале тоже околачивался при дворе, просто как барон без имения. Но однажды у него произошла крупная стычка с братом. Неизвестно, что они там не поделили, но добряк вломился в аудиенц–зал во время церемонии полдника, сорвал с плаща фамильный герб и гаркнул на весь дворец:

— Я не желаю быть братом обожравшейся свиньи и изворотливой гадины! Будь проклято это Королевство!

Затем барон выхватил кинжал и раскроил себе лицо.

— Теперь я ничем не похож на них, — сказал он, растирая руками льющуюся кровь.

С тех пор панМарци III исчез, и о нем ничего никому не известно, хотя говорят… Но это только слухи.

Ребята подошли к замку. На вершине круглой синей башни стоял дозорный в блестящих латах. Завидев путников, он затрубил в фанфару и махнул рукой. С мягким шумом опустился разводной мост, заплесневевший, поросший мохом снизу и такой чистый, опрятный снаружи.

«Ловцы из дружественной державы» прошли через громадные ворота со смеющимися змеями на металлических воротинах. Сам барон вышел во двор встречать гостей. Лучезарно улыбнувшись, он сыто пробурчал какие–то приветствия и сразу увлек ребят в столовую. Барон только что знатно пообедал, и потому, пока «иностранцы» насыщались, он исключительно из врожденной вежливости обглодал пару бараньих ляжек. Гости от вина отказались и пили только виноградный сок, чем несказанно удивили барона: тот с детства придерживался правила «ин вино веритас», хотя и не знал латинского языка.

Поев, Лена вытерла губы салфеткой и лихо обратилась к хозяину на «зарубежном диалекте»:

— Мисте–эр барон, э–э… энтшульдиген зи битте… прэдставит фам э–э… дон Тиссио — ошень ушеный шеловек же ву компран.

Тессей сделал ручкой.

— Э–э, — продолжила маленькая фехтовальщица, — дон Орианто — софсем ушеный шеловек. Ошень льюбит э–э… тейк ю тайм… сливошный пирошный… юкси, кукси…

Принцесса высокомерно наклонила голову.

— И йа, мисте–эр барон, дон Элено, — Лена встала и резко кивнула, досент кафедра Миилофуудологии… Кам тугезе. Э–э… Я тоше ошень льюблю э–э… кляйне пферд унд сливошный пирошный… лос индиас.

Почесывая лоснящийся третий подбородок, барон доедал блюдо тушеной капусты и с интересом смотрел в рот маленькой фехтовальщицы.

— А, — сказал он, отрыгивая, — куда вы идете, ежели не секрет?

— Мы лофим э–э… бабошек, — сказала Лена и помахала воображаемыми крылышками.

Барон долго думал, ковыряясь большой деревянной ложкой в миске с томатным супом.

— А вы случаем не за волшебной шпагой идете? — спросил он.

Арианта поперхнулась виноградным соком. Но маленькая фехтовальщица невозмутимо посмотрела на барона:

— Што есть шпага?

ПанМарци похлопал длинными ресницами и помолчал. Потом сказал:

— В Разбойничьем Лесу даже живности никакой нет, деревья мертвые, как палки, а вы туда за бабочками.

— О пошему ше там нишего нет? — выговорила принцесса.

— Где много злобы — ничего не растет. Злоба все погубила, сожгла, равнодушно пояснил барон. Он поскреб в зубах зубочисткой. — А разбойники ребята злые. Недавно вон человек двадцать пленных ко мне в замок притащили. Сначала все пытали: про золото дознавались, а потом всех повесили на крепостной стене. — ПанМарци зевнул.

Лена посмотрела в окно и представила страшную картину на фоне светлой стены, ярко освещенной солнцем.

— А фы? — прошептала она.

— А что я? — искренне удивился барон. — Я крови не выношу и, конечно, ушел со двора.

— Что вы сделали? — тихо спросила маленькая фехтовальщица.

— Э–э, потом?.. Кажется, пообедал.

Лена ошарашенно глядела на хозяина. Тессей застыл в идиотской позе с рюмкой в руке.

— И вам не жалко тех людей, пленных? — всхлипнула Арианта.

— Какое мое дело? — обиделся панМарци. — Мой замок с краю.

Принцесса расплакалась в тарелку. Маленькая фехтовальщица готова была тоже разреветься.

— Ну что вы так расстроились? — забеспокоился барон. — Может, музыкантов с танцовщиками позвать, фокусника могу… или отдохнуть пожелаете?

Тессей посмотрел на него испуганными глазами и выдавил:

— Не надо музыкантов… Лучше отдохнуть…

ПанМарци ударил в гонг. Вошли три здоровых лакея.

— Отведите этих… как их… господ, в общем, в ихние комнаты.

Хорошее утреннее настроение растаяло без следа. Лена сидела на стуле возле узкого окна и печально смотрела на площадку перед громадой дозорной башни. Снова досаждали вчерашние грустные мысли.

«Как там папа? — думала она. — Наверное, волнуется… Арчил тоже… Нехорошо получилось, но теперь все, теперь не отступить… Ух, подлюка! Мой замок с краю!..»

Маленькая фехтовальщица досадливо вытерла слезы.

«Забрать бы Тессея, Арианту, и — в Ленинград. В нашу спортшколу ходить будут…»

Лена даже улыбнулась, когда представила, как все будет хорошо.

«…просить вашей помощи», — эхом сказал чей–то голос.

Маленькой фехтовальщице показалось, что на запястье призраком мелькнула красная точка звезды. Лене стало тревожно. Она выглянула в окно. Опять стена равнодушного замка, на которой умирали люди. Лена стукнула кулаком в раму. Стекла задребезжали.

«Не отступить… «можно идти только вперед»… Эх, был бы жив де Фиелисс!..»

Ворота с гулом распахнулись, и во двор влетел желтый всадник на взмыленной лошади. Он спрыгнул с коня и ловко завязал уздечку на кольце коновязи возле башни. Завидев хозяина, гость разъехался в улыбке и издали помахал шляпой. А барон уже величаво спускался с крыльца, урчал очередные приветствия и манил всадника в столовую.

Тессей заволновался. Он выпрыгнул из окна на сухую затоптанную траву и, наклонив голову, подошел к окнам столовой. Солнце скрылось за узорной крепостной стеной, и сквозь цветные стекла сочился бледный свет свечей. Мальчик заглянул в щель между ставнями.

Гонец, скинув желтый плащ, с неимоверной быстротой поглощал яства. Вежливый панМарци глодал жирные косточки.

Всадник с шумом отпил из мощного бокала и сыто откинулся на стуле, вытирая жирные пальцы о колет.

— Ну и дела творятся в нашем Королевстве, — сипло сообщил он для затравки разговора. Гость скинул шпагу и вытер блестящий подбородок шелковой перевязью. Оглянувшись, гонец наклонился к барону и доверительно сообщил:

— Сегодня с утра к нам во дворец заявились двое каких–то иностранцев и стали требовать, чтобы им отдали чью–то дочь! Вот. Мама–королева перепугалась… гы–гы–гы… и предложила иностранцам любого из тридцати королевских детей. Но потом выяснили, что дочь одного из этих тощих иноземцев, — гонец старчески потряс руками, иллюстрируя немощь просителей, — пошла погулять в наш королевский сад и, должно быть, заблудилась. Во всяком случае, пока еще не нашли… Меня вот послали к Разбойникам узнать, может они случаем прихватили девчонку? Так дворовые прихвостни согласны любой выкуп заплатить, лишь бы избавиться от настырных иностранцев.

Гость помолчал, наливая себе вино.

— Я лучше у вас пережду, — сказал он просительно, — а то Разбойники не сахар. Вж–жик — и все!

ПанМарци покивал головой, гулко глотая вино. Гонец успокоился и осушил кубок.

— Милейший вы человек, ваша милость, — елейно произнес он и противно захихикал. — Знаете, ваша милость, а графиня де ля Шейм опять… хе–хе–хе…

Принц отошел от окошка, оглянулся. Почти совсем стемнело, звезды начали рисовать на небесах свои странные и таинственные орнаменты. Тессей подцепил носком сапога одинокий дождевик и пошел к своим покоям.

«Уходить отсюда надо, — подумал он, — пока спокойно, пока никто не пронюхал, куда мы идем, надо уходить. Мало ли что».

8

Рано утром «ловцы» прохладно простились с бароном, поблагодарили его за гостеприимство и спешно вышли за ворота цветастого замка.

Утро поднялось холодное. Небо затянуло неряшливыми рваными тучами. Солнце мельком заглядывало в просветы и быстро пряталось. Заливные Луга поникли, исчез их ясный зеленый цвет. Порывами на путешественников налетали капли далекого дождя.

Возле развилки принц остановился.

— Стой! — тихо сказал он. — Давайте сойдем с дороги.

— А чего бояться? — вызывающе ответила маленькая фехтовальщица.

— Графиня, ну пожалуйста…

Лена независимо шагнула в траву. Кроссовки сразу намокли в росе.

— Присядьте, — сказал Тессей, кладя руку сестре на плечо.

Лена тоже почувствовала тревогу. Она присела. Теперь намокли брюки и борта расстегнутой куртки.

Раздался топот. Со стороны замка панМарци I появился отряд всадников в лиловых костюмах и серых плащах. Качались шлемы, надвинутые на глаза, блестели эфесы шпаг. В складках плащей сверкали золотыми глазами изображения лиловых пауков. В середине отряда ехал человек в черной рубашке, со связанными руками и петлей на шее. Он был бледен. Рассеченная кожа на лбу засохла неровной коркой.

Отряд повернул направо.

— Они поехали к резервации Удивительных, — прошептал Тессей.

— Кто это? — спросила принцесса у брата.

— Не знаю, — принц был обеспокоен, — первый раз вижу… Но знаю, что вслед за ними мы не пойдем.

Маленькая фехтовальщица промолчала.

— А куда же мы? — спросила Арианта.

— Налево, — мрачно сказал принц.

— А что там?

— Резервация Разбойников, — еще мрачнее сказал Тессей.

— А… — сказала растерянно Арианта. — Но… Как…

Маленькая фехтовальщица молчала, но ей тоже не хотелось идти вслед за лиловым отрядом.

— Ну, пошли, — сказал принц.

Девочки поплелись следом. Настроение было дождливое. Холодело сердце, когда взгляд падал на темнеющую впереди чугунную полосу Разбойничьего Леса.

К полудню погода разгулялась. Проявилось солнце.

Возле Леса Луга обрывались неожиданно — метрах в двадцати от первых голых деревьев. Край границы был неровным, изъеденным. Казалось, на несчастный лес плеснули азотной кислотой.

Путники быстро шли по сухой лесной дороге. Быстрее! Они торопились проскочить Лес, узкой полоской вытянувшийся на пути к Ущелью Красных Эдельвейсов. Тессей оглядывался в озабоченном испуге и щупал кинжал под курткой.

Дорога сделала резкий поворот…

С обочины поднялся одетый радужно, как попугай, высокий молодой человек. Раскинул руки:

— Вот так встреча, господа! Сама Фортуна посылает мне вас в подарок: ей наверняка стало известно о пустоте моего кошелька!

Ребята угрюмо молчали.

— Господа! — Молодой человек снял трехцветную шляпу и прижал ее к животу. — Разрешите представиться — Гриди де ля Роббе, атаман Стаи Вольных Койотов!

Глаза разбойника весело засверкали.

— А теперь, господа, разрешите считать вас своими пленниками и связать вам руки.

Де ля Роббе достал длинную шелковую веревку и подошел к маленькой фехтовальщице.

Лена шарахнулась в сторону и ловко выхватила шпагу из посоха.

— Юноша, вы можете погибнуть, — с укором сказал де ля Роббе, уважительно рассматривая острый кончик шпаги около своей груди. — Если вы потрудитесь оглянуться, то увидите бородатого человека с добротным пистолем в руках. В нужный момент он прострелит вас, как куропатку. Уж будьте спокойны.

— Арианта, взгляни, — сквозь зубы сказала маленькая фехтовальщица.

— Стоит, — обреченно вздохнула принцесса.

— С пистолетом?

— С ним. — Из глаз Арианты покатились крупные слезы.

— Перестань, — презрительно сказал принц.

— Н–нда, а если так? — словно самому себе сказал де ля Роббе и быстро шагнул назад. В руке атамана блеснул длинный нож. — Защищайтесь, юноша!

Маленькая фехтовальщица недовольно двинула шпагой. Разбойник восхищенно выругался: нож вывалился из руки и зарылся в дорожную пыль.

— Юноша, вы — дворянин?.. Тогда где же вы научились обращению с этим дворянским вертелом?.. Н–нда… Сколько раз мама говорила мне: Гриди, милый, научись владеть шпагой, сынок. Тебя же зарежут на первой дуэли!» И вот вам результат. Дети, всегда слушайтесь маму!

Лена угрожающе уткнула оружие в пестрый платок на шее атамана. Тот поднял руки.

— Я все–все понял. Вы идете добывать шпагу де Фиелисса. Можете не возражать. Вас выдает необычность. Любой на вашем месте упал бы на колени, стал бы просить пощады взамен своего кошелька: в Королевстве давно уже разучились так гордо любить жизнь и свободу. За них цепляются, платят деньгами, часто — совестью, но любить…

— Тоже мне, хороша птица, — насмешливо сказал принц, — все знает, все понимает, но людей грабит.

— Это моя профессия, — с улыбкой сказал де ля Роббе. — Я - _настоящий_ разбойник. И вам этого не понять, молодой человек… Да… Мой добрый совет вам: сдавайтесь мне в плен. Из леса вам все равно не выйти.

— Вы будете заложником, — твердо сказала маленькая фехтовальщица. — Как только мы выйдем из леса, я вас отпущу.

Атаман качнул головой:

— Мои друзья, Вольные Койоты, рассуждают так: одним атаманом больше, одним атаманом меньше, а прохожий — это денежки. Лучше соглашайтесь.

Чем–то неуловимым этот человек Лене нравился. От него веяло Островом Сокровищ и кораблями капитана Блада.

Маленькая фехтовальщица поколебалась и бросила шпагу на дорогу.

— Даю слово, — сказал де ля Роббе, опуская руки, — слышите, отважный юноша? Даю слово Настоящего Разбойника, что с моей помощью вы достигнете Ущелья Красных Эдельвейсов… Все равно ведь с вас нечего взять. А теперь позвольте ваши руки.

Тремя легкими движениями разбойник скрутил путешественникам руки и намотал свободный конец веревки себе на запястье. Он поднял шпагу, свистнул бородатому помощнику и, вытащив кинжал из–под куртки Тессея, потянул пленников за собой.

Второй разбойник, как видно, был по натуре зубоскалом. Он гордо прохаживался вокруг связанных ребят, жмурился на солнце и тихо похохатывал.

В лагере их появление собрало большую толпу. Разбойники побросали костры с дымящимися тушами баранов и сбежались встречать атамана. Все шумели, брякали оружием, что–то выкрикивали. Зубоскал собрал вокруг себя компанию оборванных лесных братьев и лихо рассказывал о своем героизме, поминутно ударяя себя кулаком в грудь.

— Атаман! Что ты будешь с ними делать? — крикнул кто–то.

— Что захочу, — буркнул де ля Роббе.

— Какие красавчики! — пискнула юная разбойница, босая, в легком платье и с тяжелым пистолетом за поясом.

Атаман сумрачно оглянулся на нее. Девчонка перепугалась, шмыгнула за ствол дерева и оттуда долго смотрела вслед ребятам.

Маленькая фехтовальщица посмотрела вверх. Тощие деревья черными стрелами вспарывали голубой парашют неба. Лене показалось, что солнце напоролось на один из обожженных стволов и беспомощно трепыхается, разбрасывая золотистые искры.

— Фулли, старая крыса, где тебя носит? — гаркнул де ля Роббе, нервно дергая за веревку с пленниками.

Лена вздрогнула. Они стояли возле шикарного деревянного дома с витражами вместо оконных стекол.

На порог вышла широкоплечая, очень красивая дама с белыми распущенными волосами. Она ела черешни из большой миски. Она плевалась косточками.

— Я слушаю, — спокойно сказала красавица мелодичным голосом.

— Отведи этих зверюшек в сарай, накорми и запри. — Атаман потряс концом веревки. — И подавай обед. Да поскорее.

Де ля Роббе отвязался от пленников и быстро взбежал по ступенькам.

— Поняла, крошка? — Атаман взял жену за подбородок.

Та кивнула. Де ля Роббе хлопнул дверью.

— Мышки, — сказала Фулли и спустилась вниз. — Сюда, мышки.

Ребята нехотя зашли в сарай.

— Вот подстилка, — сказала атаманша, — вот обед.

Она поставила перед пленниками миску с черешней и пристально посмотрела на Лену. Маленькой фехтовальщице захотелось зажмуриться. В зрачках красавицы Фулли белела злоба.

— Ешьте, мышки, — негромко сказала она.

Атаманша вышла. Стало темно, как под ватным одеялом. Налетел страх.

— Руки не развязала! — со злостью сказал Тессей.

— У меня уже пальцы не двигаются, — взвинченно сказала Лена. — Ты уверен, что мы пошли по правильной дороге?

— Уверен, — сказал Тессей.

— А что скажешь ты? — спросила Лена Арианту.

— Я ничего не вижу, — невпопад ответила принцесса и вздохнула: — Ох, и попали мы…

Маленькая фехтовальщица рванула затекшие руки, но атаман чудесно знал свое дело. Лена тихо заплакала в бессильной ярости.

9

Тессей проснулся от скрипа. В темном квадрате дверей стояла атаманша. Принц узнал ее по широким плечам и распущенной гриве волос.

— Вставайте, красавчики, — нехорошо сказала она. — Ну!

Тессей разбудил девочек.

— Давай–давай, — прикрикнула Фулли, — шевелись!

Ребята вышли. На дворе была глухая ночь и кладбищенская тишина. Ничто не шевелилось в Разбойничьем Лесу, только хрустели голые ветки под высокими сапогами красавицы атаманши. В глубине черного, как деготь, небосвода притаился узкий месяц, круто изогнувшийся буквой «С». Месяц был стар.

Путешественники, спотыкаясь и покачиваясь от толчков Фулли, вышли к краю разбойничьего стана. Здесь, возле корявого дерева, стоял черный в темноте фургон с брезентовой крышей, запряженный четверкой лошадей.

Атаманша загнала ребят внутрь и вскочила на козлы.

— Н–но, старая рухлядь, — прикрикнула она, и фургон запрыгал по кочкам и шишкам на лесной дороге.

Под брезентовой крышей ребята оказались не одни. В одном углу кто–то сладко сопел и причмокивал губами во сне. Несколько человек связанными лежали на полу. Возле окошка в брезентовом боку фургона сидела девушка. Ее тонкий профиль четко рисовался на фоне куска бледнеющего ночного неба.

— Куда нас везут? — спросил Тессей.

Девушка не пошевелилась. Спящий в углу заворочался и вполголоса выругался. Люди, сложенные на полу в поленницу, не ответили, должно быть, у них были заткнуты рты. Молчание нарушал лишь мелодичный голос атаманши, проклинавшей лошадей.

Фургон долго трясся по просеке. Но вот щелкнул последний сучок, и колеса гладко покатились по широкой дороге. Теперь бич красавицы Фулли свистел без перерыва, с жестокими щелчками опускаясь на спины лошадей. Черная повозка, словно олеандровый бражник, быстро летела по дороге.

К восходу она ворвалась в небольшой городок, раскинувшийся недалеко от Разбойничьего Леса.

— Вытряхивайся, приехали, — повелительно крикнула Фулли.

Она распахнула брезентовые створки, закрывающие вход. Сильный ветер раздувал пышные волосы атаманши, она казалась удивительно красивой.

Раскаленный блин солнца опасливо скрывался за тесно стоящими домиками. Городок был чистеньким и дряхлым.

Из фургона, который оказался выкрашенным не в черный, а в серый цвет, кряхтя, полезли люди со связанными руками. В основном это были молодые крестьяне и крестьянки. Атаманша влезла в фургон, вытолкала путешественников и развязала бедно одетую девушку, сидевшую возле окна, ту самую, чей профиль видели ребята этой ночью.

Пленница неожиданно выдернула из–за спины освободившуюся руку и наотмашь ударила Фулли по щеке. Атаманша опешила, девушка прошипела ей в лицо грязное ругательство. Рука красавицы Фулли потянулась к бедру, к одному из пистолетов. Арианта испустила пронзительный вопль.

Атаманша опомнилась и бешено отшвырнула пленницу.

— Юродивая! — прохрипела разбойница. — Если тебя сегодня не купят, я пристрелю тебя, скотина!

Она схватила девушку за шиворот и выбросила из фургона. Та поднялась, вытерла пыльную щеку и благодарно взглянула на Арианту.

Красавица Фулли встала на козлах во весь рост.

— Эй, люди добрые! — закричала она. — Покупай! Товар отменный, хочешь крестьянина, хочешь дворянина — милости просим!

Вокруг начали собираться покупатели. Площадь, на которой стоял фургон, постепенно наполнилась торговцами, ремесленниками, ворами. Затевался шумный базар.

— Работники на любой вкус! — надрывалась атаманша. — Покупай, люди добрые!

Фулли отлично смотрелась на фоне голубого неба: покоряющая свирепая красота с двумя пистолетами и пленительным голосом.

— Красотка, сколько стоишь ты? — острили толстые парни, лузгая семечки.

Лена ошеломленно смотрела на жителей городка. Она не понимала, ее бесило: как можно спокойно смотреть на распродажу _людей_? Но горожане считали это в порядке дел и сразу купили несколько крепких, здоровых пленников. Хуже того, сам «товар» послушно следовал за новыми хозяевами…

Но стоило покупателям встретиться глазами с горящим непокорностью взглядом Удивительной, как они начинали моргать, пятиться и норовили прикрыться рукой. А девушка презрительно кривила рот в неприветливой улыбке и обнадеживающе подмигивала принцессе.

— Покупай! Хочешь дворянина, хочешь крестьянина — пожалуйста!

К Лениным друзьям подковыляла сморщенная старушка в лохматом коричневом платье, сопровождаемая двумя скучающими рыжими слугами. Она долго надевала на нос очки, а затем так же долго смотрела на принцессу.

— Вот привязалась старая карга, — прошептала Арианта.

— Бабушка, мы продаемся только вместе, — предупредил старуху Тессей.

— Оптом, — подсказала Лена.

Слуги заржали. Хозяйка подозрительно уставилась на принца. После томительных минут разглядывания старуха приподняла очки и задумчиво потерла переносицу. Наконец она повернулась к ребятам спиной и потащилась к атаманше.

Та в это время звонко пересчитывала деньги за очередную жертву и лихо перемигивалась с покупателями.

— Красавица, — прошепелявила старуха, хватая Фулли за пистолет, — почем вон за тот костюмчик возьмешь?

Атаманша метнула взгляд в сторону «ловцов бабочек», улыбнулась.

— Костюмчики, бабушка, только вместе с мальчишками продаются, — со смехом сказала она, призывно звеня монетами в кошельке.

Старуха беззубо пожевала и решилась:

— Почем штучка будет, красавица?

Фулли оценивающе поцокала языком:

— Пятьдесят монет, бабуся. Какого тебе?

— Это, красавица, все одно, они одинаковые, но только больше тридцати монет не дам.

Атаманша хлопнула себя по бедрам:

— Вот въедливая старуха! Ладно, бабка, бери за сорок и катись к чер…

Вдруг у Фулли пропал голос: перед повозкой стоял де ля Роббе.

Атаман Вольных Койотов устало сдвинул на затылок попугайскую шляпу, вытащил длинный синий пистоль с блестящим стволом, аккуратно прицелился и выстрелил.

Завизжали женщины. Красавица Фулли согнулась пополам и рухнула на плотно утоптанную землю.

— Гора с плеч, — пробормотал де ля Роббе. Он нагнулся и поднял тяжелый мешочек с золотыми. — Недурно, Фулли, недурно. Но почему без меня?

Торговцы спешно рассовывали по мешкам и тележкам свое добро, спешили скрыться. Старуха–покупательница смирно стояла, зажмурившись и заткнув уши пальцами. Несколько пленников попытались бежать, а первой девушка–удивительная. Она соскочила с помоста и побежала к ближайшему переулку. Базар взорвался. Затрещали лотки, громыхнуло еще два выстрела. Яблоки, помидоры, груши, ежевика посыпались в пыль, превращаясь в кашу под ногами разбегающихся покупателей. А посреди помоста над всеобщей свалкой стояла принцесса Арианта, закрыв лицо связанными ладонями…

Атаман возмутился такой бесхозяйственностью. Он крикнул зубоскалу:

— Эй, Борода, чего стоишь? Не видишь, деньги рассыпались? Немедленно собрать.

Зубоскал и еще несколько молодцов ретиво кинулись ловить разбежавшийся товар. Работали они быстро. И через десять минут всех пленных водворили на место. Скрылась только девушка, но не растерявшиеся разбойники схватили за подол первую подвернувшуюся даму и принесли ее на продажу. Дама оказалась женою крупного лавочника, она неплохо ругалась. Вскоре пришел ее муж и с большой неохотой выкупил жену за десять бочонков белого вина.

Де ля Роббе подошел к ребятам, которые, связанные одной веревочкой, не смогли далеко убежать. Он освободил руки пленникам и с гордостью произнес:

— Как я понял, за кого–то из вас сейчас предлагали тридцать монет. Теряя вас, я теряю почти сто золотых. Сто золотых! Вы чувствуете? Нет, вы ни черта не чувствуете! Для этого надо быть настоящим разбойником, чтобы почувствовать все до конца, когда от тебя уплывают такие деньги! — Де ля Роббе досадливо выдохнул, как карточный игрок, упустивший крупную взятку.

Ребята стояли перед ним и изо всех сил терли руки. Насмешливо улыбнувшись, атаман не спеша, вразвалку пошел к фургону.

— Отпустите этих людей! — крикнула принцесса. — Слышите?!

Де ля Роббе медленно повернулся к ней и покачал головой:

— И не подумаю. Это — мои деньги.

Принцесса топнула ногой. Она побледнела, губы сжались, кожа под глазами потемнела. Маленькая фехтовальщица подскочила к ней, схватила за руку и отдернула ладонь: над кистью принцессы светилась маленькая солнечная точка.

Базар возобновился. В некоторых местах площади затеялись драки, собрав толпы зевак. Разбойники бесцеремонно хвалили свой товар, торговались, ругались и время от времени грозились прирезать кого–нибудь.

Де ля Роббе вспрыгнул на козлы повозки, маленькая фехтовальщица с друзьями влезли внутрь. Фургон мягко покатился по городским улочкам. Базар затих вдали, и вскоре лошади вынеслись на хорошую деревянную дорогу. Легко и стремительно повозка помчалась на юг.

— Атаман, — прокричала Лена, высунувшись из фургона, — что значит _настоящий_ разбойник?

Приятный ветер хлестал по щекам и насвистывал в ушах.

— О, Настоящий Разбойник! — воскликнул предводитель Вольных Койотов. Маленькая фехтовальщица видела только его спину да правую руку, изредка взмахивающую хлыстом. — Настоящий Разбойник — жадный разбойник. Для него жадность — превыше всего на свете. Но только жадность, больше ничего. Не думайте, что Настоящему Разбойнику доставляет удовольствие кого–нибудь прирезать или застрелить. Нет! Настоящий Разбойник лучше отпустит прохожего, чтобы в следующий раз отнять у него еще один кошелек. Ясно? А тот, кто убивает, — это мерзость, ничтожество, злое на весь мир. В здешних лесах, кроме меня, Настоящих Разбойников нет.

Тессей и Арианта, пытаясь побороть усталость, слушали де ля Роббе.

— Грабить людей — отвратительное занятие, — с вызовом сказала маленькая фехтовальщица.

— Верно, — согласился атаман.

Дорога кончилась, и повозка нырнула в лес. Понеслись за окошком голые стволы. Атаман махнул шляпой дозорным на деревьях, те приветственно выпалили в воздух из мушкетов. Разбойничий Лес остался позади. Снова начались Луга.

— Вы говорили, что Настоящий Разбойник никого не убивает, но ведь вы убили Фулли, — сказала Арианта. — Она была злая, но как можно… убить…

Скользкий ветерок юркнул между лопаток маленькой фехтовальщицы.

Атаман едва заметно пожал плечами.

— Она меня грабила, я ее застрелил, а так мне было свысока плевать на красотку Фулли.

Легкое подрагивание фургона нагоняло сон. Тессей еще крепился. Страшно уставшая Арианта прикорнула на его плече.

10

Когда маленькая фехтовальщица открыла глаза, уже стемнело. За окошком скользил лес, зеленый, не разбойничий. Тессей не спал. Осторожно, чтобы не разбудить сестру, он пытался выглянуть из–за полога фургона.

— Смотри, там свет, — сказал принц.

— Пр–р–р! — закричал атаман.

Лошади остановились.

— Это еще что за иллюминация? — Де ля Роббе спрыгнул на землю.

Маленькая фехтовальщица нагнулась и вытащила из–под сиденья свою шпагу. Проснувшаяся Арианта откинула полог фургона.

В вечерней темноте за деревьями, справа от дороги, мерцали оранжевые блики огня.

— Посмотрим? — сказала Лена.

Атаман, не оглядываясь, полез в чащу. Ребята пристроились следом. Маленькая фехтовальщица замыкала цепочку, тревожно приподняв клинок шпаги.

— Это Аск — селение Удивительных, — сказал атаман, — но этот огонь не к радости…

Они вышли на просеку, вытекающую к большой поляне. Посередине поляны в окружении нескольких десятков домов горел громадный костер.

— Я предлагаю вернуться, — сказал де ля Роббе. — До Ущелья еще далеко, а темнеет быстро.

«Очень хочется поддержать его…» — подумала маленькая фехтовальщица.

Она упрямо нахмурилась и пошла к деревне. Оглянувшись, она увидела, как Тессей помогает Арианте выбраться из подлеска. Последним шел атаман Вольных Койотов.

Возле ближайшего дома лицом в землю лежал человек. На спине по белой рубашке его растеклось небольшое бурое пятно.

— Что с ним? — растерянно спросила Арианта.

Де ля Роббе вполголоса выругался.

Еще один человек лежал ничком возле костра. Тессей нервно оглянулся, затем присел на корточки и зачем–то поднял с земли книгу.

Лена резко нагнулась и кончиком шпаги выдернула из костра обгоревший корешок книжного переплета.

— В костре — книги? — сказала Арианта.

— Не только. — Маленькая фехтовальщица вытащила из травы диск с делениями по краю. — Папа называл такую штуку астролябией.

— Ясно все, — сказал атаман, снимая шляпу, — парней перебили, книги и мастерские сожгли, а детей и женщин — на продажу…

Арианта пристально посмотрела на де ля Роббе.

— Это не Разбойники, — твердо сказал атаман. — Мы ничего не жгем. И ребят режем только по необходимости.

— Как в замке панМарци Первого, — сказал Тессей.

— «По необходимости…» — зло сказал Арианта.

Де ля Роббе не обратил на них внимания.

— Тогда кто? — резко спросила маленькая фехтовальщица.

Атаман прищурился на костер.

— Обычные.

— Чепуха! — сказал Тессей. — Я вам не верю: это Разбойники.

Де ля Роббе пожал плечами.

— Смотрите, — он кивнул головой в сторону, — здесь работали пушки: от астрономической башни с трикветрумом остались одни опилки.

Арианту потянуло в слезы.

— Ну утихни ты, пожалуйста, — попросил Тессей.

— Тихо! — сказала Лена. — Слышите?

Совсем близко затукали копыта лошадей, идущих мелкой рысью. Маленькая фехтовальщица оглянулась, отыскивая взглядом де ля Роббе. Атамана не было.

В свет костра въехали два всадника, закутанные в серые плащи. На грудных бляхах коней матово блестели нарисованные лиловые пауки с восемью огненными глазами.

— Недобитки, — сказал один из всадников, вытаскивая шпагу.

— Похоже, этого я и боялся… — Тессей поднял с земли сломанные грабли, задвинул за спину Арианту.

На лбу его выступил пот.

Маленькая фехтовальщица почувствовала, как дрожит ее рука, сжимающая шпагу.

Всадник подъехал и взмахнул шпагой. Маленькая фехтовальщица с трудом парировала удар. Тессей ткнул граблями в лицо нападающего. Лиловый отшатнулся. Лена попыталась ударить его внахлест по руке, но не достала. Тессей ткнул всадника в ухо. Тот отмахнулся шпагой, едва удержавшись в седле.

Арианта завизжала и бросила в него камнем.

От развалин башни грохнул выстрел. Второй всадник выронил пистоль, схватился за горло. Его лошадь испуганно заржала и поволокла застрявшего в стременах хозяина к лесу.

Лена зазевалась, и лошадь лилового ударила ее грудной бляхой в плечо. Маленькая фехтовальщица упала, роняя шпагу. Всадник навис над Ариантой, взмахнул оружием. У Лены крик застрял в сжатых зубах. И вдруг между всадником и принцессой возникла девушка–удивительная, сбежавшая с площади.

— Назад, мерзость! — крикнула она.

Шпага сверкнула вниз. Сзади на лилового прыгнул светлый силуэт атамана. Всадник схватил де ля Роббе за руку, выворачивая кинжал, и они оба рухнули с коня.

Маленькая фехтовальщица поднялась.

— Я здесь, — сказала она, подходя.

Лиловый отшвырнул атамана на Тессея и, перехватив удобней шпагу, сделал выпад в сторону Лены. Маленькая фехтовальщица поняла, что она победит: в глазах всадника светился ужас. Лена увернулась от примитивного финта, получила царапину над локтем. Движением клинка отвлекла она внимание всадника и безжалостно проткнула правый верхний огненный глаз паука на плаще врага. Красная звездочка ярко вспыхнула за эфесом ее шпаги.

Лиловый с хрипом повалился на спину. Маленькая фехтовальщица в ужасе смотрела на него. Она приложила эфес к щеке: тонкий героический металл и смерть врага на острие… Маленькая фехтовальщица провела пальцем по клинку, боясь взглянуть на упавшего всадника…

Она с ожесточением бросилась на колени и принялась тереть испачканные пальцы о траву. Затем схватила шпагу и несколько раз вонзила ее в землю.

Потом вскочила и, не выпуская оружия, прыгнула к телу всадника, приложила ухо к его груди. Там слабыми далекими толчками билось сердце.

— Живой! — закричала маленькая фехтовальщица.

— Лена! Она умирает! — отчаянно крикнула Арианта.

Маленькая фехтовальщица бросилась к прогорающему костру. Арианта, стоя на коленях, пыталась ладонями зажать кровь, текущую из раны на шее девушки–удивительной. Незнакомка тяжело дышала.

— Не останавливается!.. — безнадежно сказала принцесса.

Опираясь на плечо Тессея, подошел де ля Роббе. Он посмотрел на Арианту и сказал:

— Пустите…

Атаман присел и, дважды прижав пальцами кожу возле шеи девушки, остановил кровь.

— Юноша, — сказал он растерявшейся Лене, — оторвите подкладку от моей куртки и перевяжите эту даму… О черт! Моя голова!..

Атаман снял куртку и сел на землю, держась руками за голову. Арианта вытащила из ножен де ля Роббе нож и с треском резанула по материи.

— Полегче, — сказал атаман, — мне еще не хватало получить насморк; прогуливаясь ночью в драной куртке.

— Там еще один раненый, — сказала маленькая фехтовальщица, показывая клинком на лилового.

— Как, — удивился атаман, — вы его не зарезали?

— Нет! — пронзительно закричала Лена и топнула ногой. — Он живой!!

— Зачем так много шума? — Атаман с трудом поднялся. — Идемте, молодой человек.

Тессей пошел за разбойником. Маленькая фехтовальщица опять боялась даже посмотреть в сторону лежащего тела.

— Жив, собака, — услышала она. — Ну, тут есть прекрасные повязки…

Лена видела, как Тессей рвал на ленты плащ лилового, но не двигалась. Сильно гудело в голове.

— Отважный юноша, — сказал атаман, — вы долго будете стоять, мышь вам в ухо? Помогите!

Лена бросила шпагу и кинулась к лиловому.

— Сначала девчонку, — сказал атаман.

Они перенесли девушку и всадника в фургон, уложили на одеяла, прихваченные в селении. Лошадь лилового привязали к повозке.

Де ля Роббе с Тессеем обошли дома.

— Пятнадцать парней, — устало сказал атаман.

— Тессей, у тебя температура? — спросила маленькая фехтовальщица. — Да?

Принц посмотрел на нее, не понимая. Потом покачал головой.

— Надо сказать Удивительным… — начала принцесса.

— Скажем, скажем, — перебил ее де ля Роббе. — Нам сейчас ближе к замку барона Дэкнесса. У него есть врачи.

— Он Удивительный? — спросил Тессей.

— Бэт его знает. — Атаман взобрался на козлы. Фургон двинулся. — Со мной у него отношения натянутые, а с Удивительными или с этими лиловыми мальчиками — не знаю… Если честно, такой цвет в лесу я вижу впервые. И паука с глазками — тоже.

У Тессея похолодело в груди.

— Там во дворце, помните, — сказал он, — панМарци Второй носил лиловый костюм…

— И двое парней, которые подошли к нему в коридоре, тоже были в лиловом, — добавила Лена.

— У Ритона — брошь, — сказала Арианта, — восемь золотых точек на лиловом круге… Мне очень нравилась.

— Вы из дворца? — удивился атаман. — Вот не знал. Значит, к моему прежнему проигрышу, кроме разбитой головы, добавляется еще монет триста. Мило.

Ребята тревожно молчали. Лена еще раз приложила ухо к груди лилового. Сердце билось, всадник был жив.

— Он у вас первый, отважный юноша? — В голосе атамана слышалась снисходительная улыбка.

Лена промолчала.

— Не переживайте, — атаман присвистнул на лошадей, — раз вы владеете железом, то он у вас — не последний.

— Я бросила шпагу в лесу, — глухо сказала маленькая фехтовальщица. — Я никогда не возьму ее в руки.

— Ну, это глупо, — сказал де ля Роббе. — Слава огню, без оружия вы нас не оставили: в разбойничьем фургоне всегда найдется инструмент. Но подумайте, вы же идете за _волшебной шпагой_, по сравнению с которой ваш клинок — воробьиный хвост…

— Страшно что–то, — задумчиво сказала Арианта.

— Неуютно, — согласился принц.

— Ой, атаман, ей очень плохо, — почти закричала принцесса. Пожалуйста!

Атаман привстал и хлестнул лошадей. Повозку затрясло. Лена ухватилась за ремни, тянущиеся вдоль бортов. За откинутым пологом повозки бежала серая лента дороги. А чуть повыше над деревьями прыгал тонкий серпик Луны…

Атаман осадил усталых лошадей. Маленькая фехтовальщица спрыгнула на землю.

Вечерело. Стиснутая двумя высокими гранитными стенами дорога превращалась в кривую тропинку и терялась в полутьме поворота. Возле левой стены высился замок, очень похожий на обиталище панМарци I.

В траве шумели цикады.

Де ля Роббе слез с козел и неторопливо побежал к замку. Он проскочил по опущенному мосту и заколотил рукояткой кинжала в обитую металлом воротину.

— Кто там? — раздался глухой голос, усиленный эхом подворотни.

— Я, барон, — крикнул атаман, — ваша любовь из Разбойничьего Леса.

— Чем обязан, шут капустный?

— Тихо, барон, — недовольно сказал де ля Роббе, — не хорохорьтесь. Здесь двое раненых из селения Аск и парни, которые шли к вам.

— Что?!

Распахнулись ворота. Атаман отскочил к мосту. Из замка выскочило около десятка солдат. Затем появился хозяин в, светло–зеленом плаще и без шляпы.

— Из Аска? — переспросил он. — Что там?

Де ля Роббе молча провел пальцем по горлу.

— Всех?

Атаман кивнул.

— Кто?

— Такие с паучками… Может, ваши?

— Значит, и Аск тоже. — Дэкнесс подцепил де ля Роббе за воротник и поволок к фургону.

Атаман зло ударил барона по руке. Дэкнесс отпустил его, быстро подошел к фургону и, мельком глянув на «ловцов бабочек», откинул полог.

— Ничего не видно, — буркнул он. — Эй, ребята, помогите…

Четверо солдат из гарнизона замка подбежали к фургону. Что–то странное почудилось маленькой фехтовальщице в их беге.

— Такие верзилы, — шепотом сказала Арианта, — а бег легкий, как у мальчиков…

Солдаты осторожно вынесли из фургона девушку–удивительную. Дэкнесс неожиданно порывисто наклонился над ней, коснулся ее бледной руки.

— Ветерок… — сказал он, — что с тобой?.. К Грэмтону ее! Быстро!

Солдаты понесли девушку в замок. Из фургона вытащили всадника.

— Лиловые… — удивленно сказал Дэкнесс. — Орден игроков в го… Бездельник, ты хочешь сказать, что они вырезали селение?

Де ля Роббе равнодушно влез на козлы фургона.

— Мне пора, отважный юноша, меня здесь не любят, — обратился он к маленькой фехтовальщице. — Как–нибудь не поленитесь, загляните к нам в Лес и научите меня хоть немного фехтовать, черт возьми, чтобы я всякий раз не пускал по ветру сто монет. Ну, прощайте!

Де ля Роббе развернул фургон и, помахав трехцветной шляпой, укатил. Дэкнесс проводил его взглядом.

— Чем обязан? — недружелюбно спросил он путешественников.

— Мы — энтомологи, и просим у вас ночлега, — устало сказала маленькая фехтовальщица.

— Допустим, — сказал барон. — Прошу вас.

11

Лена проснулась от пронзительного вопля. Это был потрясающей силы и красоты вопль. Сомнений быть не могло: так способна орать только принцесса Арианта.

Маленькая фехтовальщица соскочила с кровати и повела сонным взглядом по стене, где в старинных замках вешают оружие.

— Я к вашим услугам, юноша, — пискнул с пола голос.

Возле туалетного столика покачивался крохотный, с ладонь, силуэт в красном плаще и с листом шиповника на спине.

— Обалдеть, — сказала Лена. — Какое чудо! Кто вы?

— Балдеть не надо, — сказал силуэт, — я не чудо, я — призрак. Меня зовут Гифт. Я — лейтенант гвардии барона Дэкнесса.

— Ага, — сказала Лена. Отчего–то ей стало спокойно и хорошо. — И весь гарнизон замка — призраки?

— Несомненно, — сказал Гифт. — Включая врача Грэмтона.

Маленькая фехтовальщица вспомнила:

— Что с девушкой?.. Барон назвал ее Ветерком.

Гифт отделился от стены и всплыл на спинку кровати.

— Грэмтон сказал, что продержит ее дня три на грани двух миров, пока не сварится достаточно крови для переливания.

— Как просто… — сказала Лена. — У папы это вечная беда… А лиловый?

Гифт помрачнел.

— Жив, но говорить не может. Шпага пробила ему легкие…

У Лены екнуло сердце.

Снова раздался вопль Арианты.

— Лейтенант, почему принце… э–э… то есть мой друг кричал? озабоченно сказала маленькая фехтовальщица.

— Догадываюсь, но могу уточнить. — Гифт повернулся.

Уточнять не пришлось. Дверь отлетела от удара, и в комнату ворвалась принцесса, босая и закутанная в одеяло. Увидев маленькую фехтовальщицу, она завопила:

— Лена, бежим! Там к–то–т–то б–белый и–и р–разговаривает с–со м–ной…

Взгляд Арианты упал на лениного стража. Принцесса ойкнула и лишилась чувств. Благодаря одеялу дело обошлось без синяков.

— Это бывает, — уверенно сказал крошка–лейтенант и на удивление легко перенес Арианту на кровать.

Стоять на каменном полу было холодно, маленькая фехтовальщица забралась в постель.

— Будьте добры, лейтенант, принесите одежду моему другу.

— Есть, — страж повернулся и поплыл к двери.

Лена привела принцессу в чувство и попыталась ей внушить, что здесь нет ничего страшного. Это просто призраки, очень добрые, милые, хорошие… Арианте не верилось, но галантность маленького лейтенанта произвела на нее впечатление.

Одевшись, девочки спустились в столовый зал. Проводив их, Гифт отсалютовал ладошкой и исчез в солнечном квадрате окна. Возле двери, ведущей в сад, стояли Дэкнесс и Тессей и тихо беседовали. Сейчас, при дневном свете, Лена обратила внимание на глубокий шрам, идущий по лицу барона от левого виска до верхней губы. «Где это его так? Разбойники, что ли?»

— Ну, уважаемые, вы и спать, — сказал Тессей. — Кто из вас так здорово кричал?..

Девчонки переглянулись, но принц на них не глядел. Он был смущен. Он отвел глаза в сторону и принялся водить пальцем по подоконнику.

Арианта вспыхнула и в возмущении топнула ногой:

— Понятно! Все разболтал!

Принц покраснел. Глаза Лены превратились в маленькие узкие бойницы:

— Как, это тоже чувство пути?

— Но барон сказал, что сможет нам помочь, — сказал Тессей.

Лена взглянула на Дэкнесса. Барон глядел в пол и постукивал носком ботфорта по узорным плиткам.

— Лет пятнадцать назад, — сказал он, приподняв на девочек маленькие слезящиеся глаза, — я ходил туда, за шпагой…

Маленькая фехтовальщица окинула хозяина недоверчивым взглядом. Арианта оперлась на спинку стула.

Барон оттолкнулся от подоконника и пошел вдоль портретов на стене.

— Кстати, взгляните, вот он, герцог, — сказал Дэкнесс.

С крайней картины упрямо смотрел на ребят красивый брюнет с большим горбатым носом и высоким изломом бровей. В серых глазах бушевал клочок бури, рот изогнулся в напряженной полуулыбке. Правая рука нависала над золотым эфесом.

— Вот и волшебная шпага нарисована, — сказал барон. — Где–то она теперь…

Дэкнесс разложил карту Королевства на золоченом столике для игры в кости.

— Трое из нас погибли, — мрачно сказал он. — Один утонул в трясине, двое других умерли от дьяволовой болезни, пожирающей суставы. Я тоже был болен, и мои друзья решили повернуть назад… — Барон осторожно провел рукой по потертой карте. — Говорят, лет двести назад был путь через Затхлые Болота, но… одни говорят, что Ненапечатанные его затопили, другие — что болотные монстры разломали. Теперь через эти болота и не перебраться…

Барон нахмурился.

— Мне кажется, что эта затея глупа… Да и что она может, волшебная шпага?

— Мы сюда пришли не ваши разговоры выслушивать! — упрямо сказала Лена. — Вы тут прохлаждаетесь, а там равнодушие людей душит!

— Я прохлаждаюсь?! — сказал Дэкнесс и невольно положил руку на рукоять шпаги.

— Мы найдем шпагу де Фиелисса! — звонко крикнула Арианта.

Лена и Тессей встали рядом.

— И тогда ваш Тристамп в гробу перевернется со своими заветами, сказала маленькая фехтовальщица.

— Не перевернется, — холодно сказал барон. — Из замка вы не выйдете!.. Мальчишки!

Из–за голубых портьер выскользнуло несколько голубых теней с красными орлами на плащах. Призраки окружили ребят, уткнув им в плечи длинные мерцающие копья.

— Предатель! — крикнул Тессей, беспомощно оглядываясь.

Девочки молчали: Лена — мрачно, принцесса — испуганно.

— Заприте их в Качающуюся башню, — приказал Дэкнесс.

— Болтун, — сердито сказала Арианта, влезая коленями на столик у открытого окна. — Кто тебя тянул за язык? Ну, кто?

Тессей чуть не задохнулся от злости.

— Ах, предатель! — Он пнул ногой стул.

— Ах–ах, ох–ох, трещотка старая, — проворчала принцесса. — Мебель не порти.

— Тише вы, — перебила их Лена, — думайте лучше, как с башни спуститься.

Она подошла к окну и глянула вниз.

— Высоко. Метров тридцать… Может, белье с кровати на веревки порвать?..

Тессей недоверчиво покачал головой.

— Сорвемся. Да и увидят, — он вздохнул.

Принцесса грустно посмотрела в окно. За крепостной стеной расстилалось бугристое зеленое поле с сиреневым кантом Разбойничьего Леса. По бледному от зноя небу кувыркался белый пух облаков. А между небом и землей зависло легкое сиреневое марево. Арианта тихо, со всхлипом вздохнула. Маленькая фехтовальщица отвернулась и с ужасом почувствовала на щеке позорную каплю. «Стоп», — приказала она себе и, брезгливо, как лягушку, смахнув слезу рукой, вскинула голову.

— Спокойно, ребята, — сказала она. — У меня есть идея!

Принцесса поспешно вытерла щеки платком.

Маленькая фехтовальщица выглянула в окно и посмотрела вверх. Треугольное окно Качающейся башни верхним углом касалось каменного зубчатого карниза крыши.

— Рвите простыню, — скомандовала Лена.

Ребята принялись с трудом отдирать от толстой материи длинные лохматые полосы и связывать их в плоский голубой канат.

Маленькая фехтовальщица сняла куртку и чуть дрожащими руками перевязала себя концом ленты. Она встала на кромку окна и ухватилась за выщербленный карниз. Лена подтянулась, уперев ногу в край стены. Подошва кроссовки скользнула вниз, и маленькая фехтовальщица с грохотом свалилась на пол.

Тессей бросился к ней, но Лена предостерегающе вскинула палец. Ребята прислушались. Арианта подкралась к двери и заглянула в замочную скважину. Голубой плащ часового мерно развевался под несуществующим ветром. Алебарда, схваченная невидимой рукой, свирепо торчала в потолок. Арианта обернулась к друзьям и махнула рукой.

Лена, поморщившись, потрогала ссадину на скуле. Она сняла кроссовки, закатала брюки до колен и снова встала в окне во весь рост. Немного подтянувшись, маленькая фехтовальщица резким движением перекинула руку через карниз и уцепилась ногтями за щель в кирпичной кладке. Лена напружинилась. Правая нога оттолкнулась от подставленной руки Тессея, и маленькая фехтовальщица очутилась на крыше.

Она закрыла глаза, приходя в себя, затем встала и двинулась вокруг крыши, шлепая босыми ногами по горячему железу. Лена хотела найти слуховое окно, через которое можно было бы проникнуть на чердак. Но окна не было. Маленькая фехтовальщица села на горячий железный угол и в отчаянье посмотрела вниз.

Внизу, перед конюшней, располагался лошадиный загон с двумя вороными жеребцами, беспокойно мечущимися от забора к забору. Лена едва подавила нестерпимое желание туда плюнуть. Она перевела взгляд на ржавую сопку крыши и дернула руками за острый край кровельного листа. Заклепки с треском рассыпались, и кусок кровли отошел вверх. Перед маленькой фехтовальщицей открылся путь к свободе. Лена попыталась что–нибудь разглядеть в сумраке чердака.

Горячая крыша сразу напомнила о себе. Маленькая фехтовальщица ойкнула, перекатилась на спину и, съехав к краю крыши, замахала над карнизом обожженными пятками.

Остыв, Лена встала на колени. Она намотала канат на шток флюгера и крикнула вниз:

— Лезьте!

В этот момент башня качнулась. Маленькой фехтовальщице показалось, что замок перелетел через ее голову. В грудь ударил горячий ветер, и Лена повисла над бездной. Чуть сбоку от себя, в окне, она увидела принца с принцессой. Они испуганно следили за ней. У Арианты был надорван рукав куртки, а Тессей ожесточенно тер ладони.

Лена слабо улыбнулась им и еще крепче вцепилась затекшими руками в канат. Из ее груди вырвалось короткое «ап!». Маленькая фехтовальщица рванулась вверх и захлестнула канатом ладонь. Стараясь не глядеть вниз, она, словно в спортзале, неторопливо вскарабкалась обратно на крышу. Лена отерла пот, повела сумасшедшим взглядом вдоль дрожащего горизонта и, поправив канат, вновь крикнула друзьям:

— Лезьте!..

Над высоким карнизом показалось сосредоточенное лицо Арианты. Она напряглась и с помощью маленькой фехтовальщицы перевалила через край. Вдвоем девочки вытащили Тессея, увешанного дорожными сумками и Лениными кроссовками.

— Ух ты! — сказал принц, отползая поближе к флюгеру.

Обжигаясь на раскаленной крыше, ребята доползли до заветного входа. Железный лист затрещал под нетерпеливыми руками. Взвилось облако ржавой пыли. Арианта чихнула. Перед путешественниками зияла ровная квадратная дыра.

Тессей посмотрел на маленькую фехтовальщицу и первым спрыгнул вниз. Лена пропустила принцессу вперед, затем спустилась сама.

Ноги маленькой фехтовальщицы утонули в пушистом ласковом ковре. Она огляделась. Путешественники стояли в комнате без окон, освещаемой солнцем через дырявую крышу. Несмотря на горячее железо сверху, в комнате царила приятная прохлада. Пол таинственного жилища от края до края был устлан ковром, а вдоль стен в стеллажах стояли книги. В дальнем углу темнел маленький резной стол и небольшое жесткое кресло с чудовищными подлокотниками.

В одном из проемов меж стеллажей блестела медной литой ручкой резная дверь темного дерева, а в другом висела картина, написанная яркими бурными красками. На картине шагающий человек бросал семена в землю. Позади него яростным взрывом горело солнце. Лена подошла ближе, ступая по мягкому ковру. В левом нижнем углу картины стояло одно слово: «Vincent».

— Ой–ей–ей, — тихо сказала Арианта.

Маленькая фехтовальщица настороженно села на пол и сунула ногу в кроссовку. Принц обнял сестру, уткнувшуюся ему в плечо. В звенящей тишине треснула застежка–липучка.

Медленно и тягуче заскрипела дверь. Путешественники вздрогнули и обернулись. Лена вскочила с кроссовкой в руке.

В проеме двери стоял лейтенант Гифт. Полы его красного плаща чуть шевелились.

— Лейтенант, — сказала маленькая фехтовальщица отчаянно, — помогите нам…

Призрак молчал, мерно колыхаясь на фоне потрескавшейся гранитной стены.

— Вы нам поможете? — робко спросила принцесса.

— Скажите, — произнес крошка–лейтенант, — зачем вам волшебная шпага?

— Мы хотим, чтобы эта страна стала Удивительной! — твердо сказала маленькая фехтовальщица. — И…

— Я помогу вам, — сказал Гифт.

Арианта улыбнулась.

— Лейтенант, пожалуйста, быстрее! — просительно сказала Лена.

Гифт плавно шагнул к ней. У маленькой фехтовальщицы закружилась голова. Мимо быстро пронеслась бомбардирная башня. Земля качнулась и выплеснулась из горизонта. Лена почувствовала, что стоит на четвереньках в густой траве. Она села и надела вторую кроссовку.

Минут через пять к маленькой фехтовальщице присоединились принц и принцесса.

— Сила! — восхищенно сказал Тессей. — Чуть флагшток не сшибли!

Арианта схватила маленькую фехтовальщицу за руку:

— Ну, пошли, пошли! Лена, ну быстрее, а то увидят!..

— Мгновение, — строго сказал крошка–лейтенант, появляясь перед ребятами. — Поймите меня правильно, уважаемые юноши. В том инциденте в столовой барон был не прав. Совсем не прав. Я сразу ему об этом заявил. Запомните это, уважаемые юноши, и не подумайте, что я плохо служу Дэкнессу.

Он протянул путешественникам дорожные сумки. Отсалютовав, лейтенант Гифт шагнул из тени крепостной стены под яркое солнце.

Ребята перекинули сумки через плечо, оглянулись на замок и вдоль скальной стены помчались к Ущелью Красных Эдельвейсов. Некошеная трава мешала бежать, тяжелая сумка колотила по спине. Горный коридор медленно, но приближался.

«Хоть один красный эдельвейс, — часто дыша, загадала Лена. — Если увижу эдельвейс, значит, найдем шпагу!..»

Темный провал надвигался, готовый спрятать беглецов. Тессей оглядывался, высматривая погоню.

— Ну… ну… — шептала маленькая фехтовальщица.

Взгляд ее скользил по неприветливому граниту…

Высоко–высоко, на небольшом мохнатом каменном выступе, резанула глаз красная звездочка горного цветка.

12

— Неуютно здесь, — сказала принцесса, поеживаясь. — Есть хочется.

Ребята брели по темному Ущелью. Тессей подвернул ногу и слегка прихрамывал. Под ногами валялись ребристые осколки гранита. Изредка шальной солнечный луч окунался в сумерки Ущелья, и тогда стены откликались яркими переливами. То вспыхивал на карнизе полуживым блеском желто–зеленый гелиодор, то стена слева начинала искриться голубым огнем аквамарина.

— Геологическая каша, — проворчала маленькая фехтовальщица, споткнувшись о малахитовую плиту.

Шли долго. Ребята устали. Лену уже начало покачивать от голода. Тессей упрямо шагал вперед, поминутно вытирая со лба несуществующий пот. Арианта уже что–то жевала на ходу.

Но вот впереди засветилась узкая щелка желтого неба. Путники удвоили темп, потом побежали.

В лицо пахнуло гнилью и смрадом. Ущелье обрывалось не очень высоко над толпой распухших серых кочек, покрытых обесцвеченным мхом с гнилыми подпалинами. Всюду, куда мог дотянуться взгляд, сыто сопели унылые Болота. Над прогалинами воды плавали зеленые, словно плесневелые облака. Клонившееся к закату солнце скрывалось за охровой мглой, затянувшей небо.

— Красота, нечего сказать, — молвил Тессей.

Принцесса с сожалением оглянулась на Ущелье.

— Приехали, — сказала Лена. — Даже шест негде срубить.

Тессей сел на поросший мхом каменный уступ.

— Ты чувствуешь путь? — спросила Арианта.

Принц покачал головой.

— Нет пути.

— Совсем хорошо, — маленькая фехтовальщица принялась отряхивать брюки.

Тессей помрачнел. Арианта взглянула на него.

— Ну и что? Карта есть… Тессей, давай карту.

Принц молча развернул коленкор.

— Вот, — сказала принцесса, — совсем узкая перемычка Болот…

— Два дня пути, — раздраженно сказала маленькая фехтовальщица. — И по трясине.

Принцесса поморщилась:

— Смотри, Лена, этот пунктир — разрушенный мост. Он под водой, но он есть! Выгляни, там его начало под скалой… Здесь мы не провалимся!

— Еще как провалимся! — зло сказала маленькая фехтовальщица. — Он же разбит. Там дыры будут. И мы туда гурьбой — бульк!..

— Но можно же попробовать… — жалобно сказала Арианта.

— Тессей, это путь? — жестко спросила Лена.

Принц молча смотрел в болотную даль.

— Молчит, — сказала Лена. — Ну, молчи, молчи, пока Дэкнесс за шиворот не цапнет.

Принц равнодушно повел плечом.

— Камни, — сказала принцесса, чуть не плача, — булыжники. Лафеты орудийные.

Маленькая фехтовальщица прозрачно посмотрела на нее. Затем удобно села, открыла сумку.

— О! — с натянутым весельем сказала она. — Лейтенант пожаловал мне птенца…

Арианта сбросила сумку и, стиснув рот в жесткую линию, полезла вниз по сыпучей тропинке.

Муторный комок сжал дыхание маленькой фехтовальщицы. Но она упрямо вцепилась зубами в куропаткино крылышко.

Принцесса сползла к разрушенному мосту, выдернула из ила обломанный шест. Она разулась, закатала брюки и осторожно коснулась ступней воды. Отдернула ногу. Потом решительно вступила в зеленую муть. Затонувший мост пружинил под ногами. Арианта прощупала шестом дорогу, шагнула и провалилась выше колен.

— Перестань! — крикнул Тессей.

Принцесса послушно вернулась. Она задрала голову и попросила:

— Лена, скинь мою сумку, пожалуйста.

Маленькая фехтовальщица спихнула сумку по тропинке. Арианта сняла подмокшие брюки, куртку, стащила блузку.

— Стой! — на щеках принца появились красные пятна.

Принцесса сложила одежду в сумку и, завязав ремень узлом, закинула ее на плечо. Тессей спрыгнул с уступа. Лена ошеломленно все еще жевала. Арианта шагнула в зеленую муть. Шаг — она провалилась по пояс, другой ряска зеленым языком лизнула ее лопатки. Маленькая фехтовальщица отшвырнула цыпленка и бросилась за Тессеем.

Принцесса оступилась, голова скрылась под водой. Но вот она вынырнула, отплевываясь, и поплыла вперед к опрокинутой деревянной ферме моста. На руке, держащей сумку над головой, горела ясная желтая звездочка.

Когда Лена сползла вниз на пятой точке, Тессей уже заходил в воду. Он толкал перед собой трухлявую сломанную опору моста. Свою сумку принц сунул в гнилую впадину на бревне.

— С ума сошли! — крикнула Лена.

«Ли–ип», — отозвался туман.

Маленькая фехтовальщица взялась за молнию. Остановилась. Сбросила кроссовки. Снова встала. От воды шел запах скисших дрожжей. Туман опустился ниже.

«Потеряюсь», — с содроганием подумала Лена.

Она взглянула вверх. Темным мрачным раствором навис над Леной вход в Ущелье Красных Эдельвейсов. Маленькая фехтовальщица судорожно начала стаскивать брюки, заталкивать одежду в сумку. Кроссовки не лезли. Лена привязала их к ремню.

На коже выступили мурашки. Лена зябко вошла в воду. Из воды торчала рукоять шпаги. Лена дернула за нее: обломок…

«Ну, хоть что–то», — подумала она, засовывая эспадрон в сумку.

— Не застегивается… Все равно его не брошу, потому что он хороший… Вот так…

Маленькая фехтовальщица решительно плюхнулась в кисель Болота. Впереди она видела голову Тессея и сквозь туман — желтый огонек на руке Арианты. Изредка ноги касались затонувшего моста, тогда Лена отдыхала, затем снова плыла за желтым огоньком.

Рядом прошествовала одиноко торчащая скала. Вдруг в живот маленькой фехтовальщицы ткнулось что–то мягкое. Лена с ужасом завизжала, отмахнула рукой. Безглазый головастик с кулак величиной шлепнулся на скальный приступок, запрыгал, чирикнул и плюхнулся обратно в воду. Маленькая фехтовальщица нащупала под водой камень, встала на него перевести дух. Сердце колотилось. Она оглянулась и еле сдержала второй крик: в темноте оставшегося позади Ущелья горели два больших бледных диска. Лена быстро оттолкнулась от скалы и поплыла, стараясь догнать принца.

Она настигла его на втором переплыве. Тессей подвинулся, чтобы Лене было удобнее закинуть сумку в дупло.

— Не бросай меня… — жалобно попросила маленькая фехтовальщица.

Принц только вздохнул.

Солнце, похоже, село, и бледно–зеленое свечение тумана царило над Болотами. Тихую кашу воды взбулькивали только головастики, высовывающие на воздух тупые рыльца. Бревно, за которое держались ребята, светилось созвездием гнилушек.

— Куда плывем? — донесся из темноты голос Арианты.

Лена отупело подняла голову. Принцесса, поблескивая мокрой кожей в зеленом полумраке, сидела на ферме моста, торчащей из воды. Наклонив голову, она расчесывала волосы. Желтый огонек сновал вдоль силуэта волос, дождиком раскидывая брызги.

— Залезайте в гости, — сказала Арианта.

— А куда же мы плыли? — озадаченно спросил Тессей.

Принцесса оглянулась: в тумане светился далекий огонь.

— Он же зеленый! — уверенно сказала она. — Гнилушка!

«Гнилушка» подпрыгнула и прыжками понеслась на восток.

— Ну да, — неуверенно сказала маленькая фехтовальщица, выбираясь из воды, — хемилюминесценция…

Принц что–то буркнул, устраиваясь на нижней перекладине.

— Хорошо сидим, — сказала принцесса, пытаясь почесать между лопаток.

— Главное — тепло, — сказала маленькая фехтовальщица.

Мягкая булькающая тишина плавала под зеленым туманом.

— И куда дальше? — сумрачно спросил Тессей.

— Вперед, — спокойно сказала Арианта.

— Ты знаешь, — сказал Тессей, водя пальцами ноги по воде, — когда с дорогой неблагополучно, у меня ноет затылок. Странно, правда?

— Ничего странного, — сказала Арианта, осыпая Лену деревянной трухой и запахом шоколада, — когда вы ведете себя как бревна, у меня колет сердце. Должно быть, в этом виноваты тикты… Лена, там в сумке лейтенант набросал нам гору шоколада.

«Только у меня ничего не колет… — подумала маленькая фехтовальщица, разворачивая бумагу. — Вот уж верно — бревно…»

Она прикоснулась к щиколотке принцессы:

— Не сердись, я попробую… Ой, что это? — Нога принцессы была липкая и горячая.

Мокрые волосы Арианты шлепнули ее по лбу, холодная ладонь сжала плечо.

— Молчи! — яростно прошептала она прямо в ухо маленькой фехтовальщице. — Это моя кровь. Какая–то пиявка присосалась, а я ее отодрала…

— Но… — взволновалась Лена.

— Тихо! — Принцесса даже стукнула ее кулаком по плечу. — Смотри, у Тессея разгорается звезда. Не сбивай!

Мгла над Болотами рассеивалась. Принц озабоченно смотрел на проясняющийся горизонт. На его руке неуверенно мерцала голубая звезда. Туман погас, растворяясь, оседая. Над путешественниками раскинула стекляшки тихая и безоблачная летняя ночь.

Принц взобрался на верхушку фермы. Болото, обсыпанное плывущими зелеными огоньками, растеклось до горизонта отблескивающим зеркалом.

— Есть дорога! — сказал Тессей. — Я ее чувствую!

Принц посмотрел вверх, вскинул руку с голубой звездой и пронзительно ойкнул. Девчонки подняли головы.

Млечный Путь неторопливо и аккуратно сворачивался в рулон. Изредка он останавливал движение, чтобы подправить скособочившийся свиток, затем катился дальше.

Путники в восторге раскачивали ферму, кричали, размахивали руками.

Рулон докатился до горизонта, съежился и опустился к ногам путешественников.

Крайние звезды легли на гнилую балку фермы, и млечные огни волной покатились к горизонту, вышивая путь через Затхлые Болота. С неба звенящим огнепадом посыпались звезды. Шурша и постукивая, они вытянулись вдоль дороги светящейся взвесью.

— Девочки, быстрее! — Тессей влез на край Дороги и протянул спутницам руку.

— Ура! — сказала маленькая фехтовальщица.

Она подсадила принцессу, закинула на Дорогу сумки. Тессей втащил Лену на теплый колючий Путь. Путешественники принялись отряхивать с кожи зеленое конфетти ряски и одеваться.

— Ого! — сказал Тессей.

Маленькая фехтовальщица вздрогнула. Среди звезд летел громадный красно–желтый ящер. Чешуя дракона светилась в темноте. Он плавно парил над Болотами, покачивая карамельными крыльями. Над Млечной Дорогой дракон повернул голову на длинной шее, в его ячеистых глазищах сияло изумление. Беззубая пасть открылась, роняя малиновую слюну.

— Мамочка, — сказала принцесса, — ой же счас…

Зазевавшись, дракон с лету впечатался в одну из скальных глыб, торчащих над водой. Гул прокатился по Болоту. Млечная Дорога качнулась. Ящер с шумом съехал по гладкому камню и окунулся в воду. Он сидел под скалой, глупо, по–куриному, крутил мокрой мордой и пускал ноздрями водяные пузыри.

— Бедненький ты мой, — сказала маленькая фехтовальщица.

— Будет жить, — засмеялся принц.

— Лена, — попросила Арианта, — перевяжи… она все течет…

Маленькая фехтовальщица дернулась к ней. Принцесса сидела на Дороге, выставив босую ногу с закатанной штаниной. Из треугольной ранки на голени слабо текла кровь.

— Ну что же это… — расстроенно сказал Тессей, копаясь в сумке.

Лена, встав на колени, прижала губы к ранке. Она отсасывала кровь и сплевывала ее через край Дороги в Болото.

— Теперь повязку, — сказала она, — у меня в сумке лежит. Лейтенант просто умница, не то что мы.

— Мне тоже положил, — сказал Тессей, беспокойно хватая сестру за руку.

Лена плотно перевязала Арианте ногу и осторожно раскатала штанину. Она потрогала холодный лоб принцессы. Маленькая фехтовальщица не сказала, что кровь была горькая. Она надеялась только на то, что в конце концов из раны все же пошла живая соленая кровь.

Арианта обулась.

— Айда? — спросила Лена.

— Ага, — бодро сказала принцесса.

Последний раз оглядевшись: не забыли ли чего, ребята пошли над Болотами. Дракон, капая слюной, проводил их осоловевшим взглядом.

13

Маленькую фехтовальщицу разбудил огромный голубой комар, налетевший из болота. Он сел на Ленину руку и алчно впился ей в запястье. Маленькая фехтовальщица приоткрыла глаза и хлопнула бродягу по голове. Карьера голубого пирата бесславно окончилась.

— С одной стороны — сломал я, — произнес над ухом простудный бас, — но с другой стороны — какое мое собачье… извиняюсь!.. драконье дело?

Лена недоуменно повернула голову.

— Ну вот, он уже проснулся, — траурно заявил голос. — Удрать не успею. Эх, хорошее воспитание, хорошее воспитание…

Маленькая фехтовальщица с удивлением увидала чудо–юдо цвета вареных раков, сидящее на кочках метрах в десяти от Млечной Дороги. Чудище имело острые костяные шипы на хребте и хвосте и четыре лапы, одной из которых подпирало тяжелую голову. Болотный житель мечтательно размышлял вслух и жевал болотную же орхидею.

— Добрый день, сэр, — сказал незнакомец, перекидывая цветок в другой конец широкого рта. — Извините меня за невежливость: я сегодня забыл почистить зубы, и изо рта у меня слегка попахивает.

При каждой фразе из глотки чудища вылетала маленькая шаровая молния и сносилась ветром в глубь Болот.

Только сейчас Лена заметила, что лежит на краю рваного разлома. Млечный Путь был разворочен, словно его ковыряли вилкой. До противоположного края было метра четыре. Внизу, под Звездным Мостом, на иссиня–черной трясине маслянисто колыхалась зеленая ряска.

— Это ваша работа? — сурово спросила Лена у чудовища, сражаясь с дрожью в голосе.

Красный незнакомец стал совсем пурпурным.

— Моя, — честно признался он. — Я нечаянно, сэр, я больше не буду.

— Оттого, что вы больше не будете, нам легче не станет, — еще суровей сказала маленькая фехтовальщица. — Сломали, теперь исправляйте.

Дальше краснеть чудищу было некуда, гуще был только коричневый цвет. Оно прослезилось, несколько раз открыло и закрыло острозубую пасть, отбросило орхидею, бормоча:

— Иду на танцы. — Незнакомец потопал лапищами по грязи.

Маленькая фехтовальщица изумленно вытерла с лица брызги.

— Гляжу — дорога… Дай, думаю, под ней проползу… Прополз, а вот про шипы забыл… вылетело из головы… Сломал дорогу, растяпа. — Незнакомец с досадой подергал себя за костяные наросты на шее.

От тихого бормотания, схожего с ревом стодвадцатитонного БелАЗа, проснулись Тессей и Арианта. Они схватили сумки и вскочили. А незнакомец каялся в грехах. Под конец сокрушенно признался:

— Не умею я строить мосты… Чинить тоже… О Болота! Как мне стыдно, чудище совсем расстроилось.

Тессей на глазок оценил талию незнакомца. Чудовище не страдало изяществом фигуры, его брюхо, как восходящее солнце, затмевало остальные малозначащие части тела.

— Будьте так любезны, — сказал принц незнакомцу, — прилягте в дырку на дороге, а мы перейдем по вашей спине.

— А получится? — уныло спросило чудище, сбрасывая кирпичную окраску стыда.

Тессей кивнул.

— Эх, была не была… — Незнакомец повалился чудо–животом в трясину.

— Ну как? — булькнул он.

— Не достает, — с сожалением сказала принцесса.

— Вдохните и задержите дыхание, — скомандовал принц.

Чудовище вздохнуло, желтые бока коснулись краев разлома. Захрустели звездочки. Несколько штук открошилось и кануло в трясину.

— Побежали! — сказал Тессей.

Ребята протопали по гладкой спине, перевалили через метровые шипы и выскочили на Звездную Дорогу.

— Спасибо, — воскликнула принцесса, посылая чудовищу воздушный поцелуй.

— Будьте добры, — сказал принц, — полежите здесь до нашего возвращения.

Незнакомец кивнул и с натугой спросил сквозь зубы:

— Дышать можно?

14

— Сии! — сказал принц.

— Прибыли, — сказала Лена.

Звездная Дорога, перекинувшись через прибрежные скалы, плавно сходила к морю.

— Все жители Болот были чрезвычайно милы, — светским голосом сказал Тессей. — И чего мы, спрашивается, боялись? Два дня — и мы здесь…

Лена крепче сжала холодную руку Арианты:

— Ты как?

— Все хорошо… — принцесса улыбнулась. — А помните ящера? — Она чуть прихрамывала.

Маленькая фехтовальщица засмеялась:

— И танцующего растяпу…

— Теперь так, — вмешался принц. — Мы — за Граничным хребтом, и, если честно, я совсем не знаю, куда идти дальше…

— Спросим кого–нибудь, — кротко сказала маленькая фехтовальщица.

— Кого?

— Ну как же — Ненапечатанные Сказки. — Принцесса пошла, переваливаясь и шепелявя, как Крениана: — «Так и только так! Иногда Ненапечатанные подсылают своих людей в соседние королевства, чтобы сталкивать их с истинного пути…» Вот! Значит, должны быть люди!

Ребята засмеялись. Под ногами захрустел песок. Морская волна шлепнулась в литораль и зашипела, словно газированная.

— Вот это лу–ужа… — сказала принцесса, — никогда таких не видела. В ней купаться можно?

— Еще как! — сказала Лена.

— Тогда — ура! — Арианта швырнула на песок сумку. — Я же вся зеленая после Болота…

Маленькая фехтовальщица нырнула и, напружинив мышцы, легла на песчаное дно между камнями. Так нырять во всей фехтовальной секции умела она одна. Из–под камня выкатился серый крабик с синим крестом на панцире. Лена хихикнула, пустив пузыри, и легонько щелкнула малыша по броне. Краб откатился, сердито расставил клешни. Маленькая фехтовальщица подобрала осколок раковины и всплыла на поверхность.

Тессей на берегу уже натянул брюки и разворачивал карту. Арианта стояла на коленях в мелкой воде и перебирала гальку.

«Здорово–то как, — подумала Лена, — тишина, море, ребята…»

Маленькая фехтовальщица счастливо Посмотрела на режущую волны отвесную скалу с фиолетовым отблеском на камне.

«Лиловая…» — подумала Лена и нахмурилась.

Она решительно пошла на берег.

— Есть идея? — спросила Лена Тессея.

— Смотри — не смотри, — немного расстроенно сказал принц, — на карте белое пятно.

Маленькая фехтовальщица присела на одно колено.

— Все равно надо идти… На востоке — скалы, и мы — не альпинисты. Значит — на запад.

— Там есть дорога, — сказал Тессей, — я сходил. Это недалеко. Знаешь, она залита какой–то лавой, правда, старой и потрескавшейся. Я взял кусочек…

Маленькая фехтовальщица недоверчиво смотрела на ладонь принца.

— Асфальт… — удивленно сказала она. — Им у нас покрывают дороги… Пойдем скорей! Арианта, мы сейчас!

Принцесса кивнула.

Маленькая фехтовальщица поставила ногу на теплую корку асфальта. Грусть горячим обручем сжала горло. Слезы запросились на глаза. Лена сглотнула… Трамвайные рельсы в гудронных блестках. Тополиный снегопад и качающийся горячий скэйт под босыми пятками… Ой!

— Лена… — позвал Тессей.

Маленькая фехтовальщица оглянулась.

— Нам нельзя по дороге, — сказал принц, подкидывая асфальтовую крошку.

— Почему? — нервно спросила маленькая фехтовальщица.

— Нельзя, — упрямо сказал Тессей. — Я вас туда не пущу.

— Начинается, — сказала Лена.

Она независимо дернула плечом и пошла по дороге к повороту. Песок на обочине перешел в камень. Маленькая фехтовальщица остановилась. Посреди дороги кверху лапами валялся дохлый жук размером с эспадрон, найденный на Болотах. Холодный озноб прошиб маленькую фехтовальщицу. Она попятилась, оглядываясь по сторонам.

Из трещин в асфальте росла низкорослая корявая колючка красного цвета. На скалах, обступающих дорогу, ветер трепал сухой оранжевый лишайник. Тишина.

Маленькая фехтовальщица сделала еще один шаг назад и взвизгнула, ткнувшись в мягкое. Она отпрыгнула и, не глядя, ударила ногой, как учили дворовые асы каратэ.

— Ты что? — Тессей сухо закашлялся, поднимаясь с асфальта.

Он посмотрел на сбитый локоть.

— У вас, графиня, что–то с глазами? — холодно спросил принц и снова закашлялся.

— Прости! — Лена тряхнула головой. — Ну, прости!..

— А может, мне лучше кирасу раздобыть? — сказал принц. — В следующий раз ты меня шпагой пропорешь?

— Нет… Ну прости… — попросила маленькая фехтовальщица, сжимая пальцы в «замок».

Тессей замолк. Он оглянулся.

— Слушай, кто–то смотрит…

Маленькая фехтовальщица резко повернулась на пятке. Очень не хотелось увидать живого жука.

Никого.

— Пойдем… — сказала Лена.

Тессей кивнул. Ребята сделали несколько шагов к морю. Раздался тихий скрип. Маленькая фехтовальщица прищурилась: из скальной тени на них смотрел полированный глаз телевизионной камеры, покрытой пятнами ржавчины.

— Так, — сказала Лена, поднимая камень, — быстренько уходим…

Она неожиданно метнула булыжник в камеру. Брызнул объектив. Ребята бросились бежать к берегу. Они пронеслись по дороге, выскочили к морю и тяжело побежали по песку.

— Ой, как плохо, Тессей, — стараясь не сбить дыхание, проговорила Лена, — там, где камера и асфальт, есть штуки пострашнее шпаги де Фиелисса.

— Камеры? — Тессей перешел на шаг.

— Этот следящий глазок, который я разбила.

Маленькая фехтовальщица положила руки на пояс, опустила голову, восстанавливая дыхание. Ребята подошли к брошенной одежде.

Принцесса теперь сидела спиной к берегу и бросала гальку в накатывающуюся волну.

— Арианта! — крикнула Лена. — Быстро собираемся!

Принцесса медленно повернула голову и кивнула. Со стороны дороги послышался странно знакомый стрекот. Маленькая фехтовальщица замерла с сумкой в руках. Блестящая точка выпрыгнула из–за гребня и поползла белым пятном по бурым разводам скал.

Тессей бросился за сестрой, схватил ее за руку, поднимая. Арианта неохотно встала. Лена в сердцах швырнула сумку на песок.

Пятно выросло в многогранный корпус хвостатой машины с дрожащим нимбом над кабиной. Маленькая фехтовальщица вытащила из сумки эспадрон.

«Остается только пули шпагой сбивать… как брат–солдат…»

Вертолет зарылся лыжами в песок. Лопасти несколько раз повернулись и провисли. Из открывшейся двери выпрыгнула большая белая собака. Виляя хвостом, она подбежала к маленькой фехтовальщице, нырнула под выставленный эспадрон и ткнулась носом в колено. Лена опустила шпагу.

Собака махнула хвостом и потрусила к принцу и принцессе. Она прошлепала по воде. Хвост ее перестал вилять. Собака заскулила, попятилась, несколько раз гавкнула, оглянулась на маленькую фехтовальщицу. Вдруг она словно решилась, подошла к Арианте и лизнула ее ногу. Потом еще. Принцесса равнодушно смотрела на нее. Тессей тревожно дергал сестру за руку, старался расшевелить.

— Дети! — услышала маленькая фехтовальщица. — Не обманула ржавая телега!..

Возле вертолета, опираясь на костыли, стоял длинноволосый гигант в желтом комбинезоне. Чуть несимметричное лицо с мясистой нижней губой и небольшие серые глаза под крылом седоватой вьющейся челки.

— Дети на Земле Несбывшихся Надежд!..

Тяжело налегая на костыли, он подошел к Лене, взял в ладонь ее подбородок.

— Откуда ты, сокровище?

— Оттуда… — Маленькая фехтовальщица высвободила голову и мотнула ею в сторону Млечной Дороги.

— Из сонма Несозданных? — удивился гигант. — Там что–нибудь происходит? И тот парень спас свое королевство?.. Эй, Троки, что с тобой?

Собака пронзительно проскулила и снова принялась лизать ногу принцессы.

— Ребята, что вы там стоите? Идите сюда! — Гигант взмахнул рукой.

Маленькая фехтовальщица увидела на его запястье стальной браслет с прозрачным хрусталиком звезды.

— Лена! — крикнул Тессей. — Она не хочет идти! А собака лижет ее рану…

— Идем–ка, — сказал гигант маленькой фехтовальщице.

Лена подбежала к ребятам. Гигант ковылял следом, загребая костылем воду.

— Правда, здесь здорово? — Арианта улыбнулась маленькой фехтовальщице.

— Арианта…

От принцессы веяло непомерно холодным покоем.

— Арианта, вставай!..

— Ты что? Зачем? Здесь тепло, а там, Тессей говорил, дохлые жуки и красные колючки… Уйди, собачка, мне щекотно!..

— Арианта! — крикнула маленькая фехтовальщица. — Очнись! Мы же ничего не нашли! А там лиловые людей губят!.. — Лена тряхнула принцессу за плечи.

— Отстань! — злобно сказала принцесса, вырываясь. — И ты отстань! — Она оттолкнула Тессея. — И ты! — Она двинула ногой, окатив собаку брызгами.

Принцесса уселась на дно, потянулась и с блаженной улыбкой начала медленно ложиться на спину.

Лена и Тессей в недоумении стояли над ней. Собака визгнула. Гигант сделал шаг вперед и, как кутенка, выхватил Арианту из воды.

— Мне это не нравится, — сказал он. — Ребятки, летим ко мне в логово. Там и разберемся с этим больным журавленком… Держите ее за ноги!..

Тессей прижал брыкающиеся ноги сестры. Арианта тотчас квело закрыла глаза и повисла на руке гиганта.

15

— Жуйте, жуйте, — сказал Кардей.

Гигант улыбнулся ребятам и поставил перед Троки стеклянную миску с кашей.

Тессей и Лена ели медленно, уныло поглядывая на принцессу, которая с довольной миной лихо действовала вилкой. Кардей устроился перед ребятами, подпер щеку рукой.

— Ох ты, боже мой, дети на нашей Земле…

Маленькая фехтовальщица наклонилась к хозяину.

— Кардей, что же теперь будет с Ариантой?

Гигант нахмурился.

— Укус Хозяина Болот не лечится. Это безнадежно, я уже говорил вашему спутнику. Журавленок отравлен Ядом Спокойной Жизни… Боже, как она похожа на мою дочь!..

Маленькая фехтовальщица взглянула на принцессу, одетую в короткое платьице дочери Кардея, давно выросшей и покинувшей дом. Потом перевела взгляд на походные брюки Арианты, сохнущие над камином.

— Ну да, — сказала Лена, — плевать на все проще… Но что нам делать?

Кардей повернулся к большому экрану в нише.

— Спокойная жизнь — это сон наяву. И сам никто не захочет с ней расстаться… Нежишься, ешь вдоволь, ублажаешься и услаждаешься… Нет, мой милый волчонок, безнадежно вылечить ее, как, впрочем и все безнадежно в наших Землях, где сколько не идешь, сколько не побеждаешь, любой успех назавтра оборачивается неудачей…

Лена поморщилась: что–то знакомое.

— Закон Кольца?.. — неуверенно спросил Тессей.

— Вы слышали о нем? — удивился Кардей.

— Но где? — озадаченно сказала маленькая фехтовальщица.

Гигант внимательно посмотрел на путешественников и молча отвернулся к экрану.

— Вот наши Земли… Любуйтесь убожеством жизни… Это мир лори–людей…

Экран провалился просторным туннелем, подсвеченным лампами дневного света. Вдоль него мчалась, ухая и звеня бубенцами, толпа элегантно одетых людей. Блестели круглые красноватые глаза, капли пота дрожали на белых волосках у носа. Кончик длинного розового хвоста каждый сжимал в кулаке, чтобы не мешал бежать. Все догоняли одного, который с ужасом в выпученных глазах мчался, распустив хвост и помогая себе руками. Он визжал, гремели бубенцы на его шапке–петушке.

— Это очень приятно — раздавить слабого, — сказал Кардей, вжимая клавишу на пульте, — наслаждаться его страхом, видеть, как он тычется в твои ботинки… — Гигант вытащил пилюлю и положил ее под язык. — А как можно любить сильного!..

По залу рекой шли лори–люди. В центре, в окружении толсторожей охраны, стоял лидер в золотом смокинге и розовых, под цвет хвоста, коротких штанишках. Охрана по очереди пропускала желающих потереться носом о лакированные сандалии лидера. Затем счастливец получал августейший пинок под хвост и с радостным визгом присоединялся к довольно топчущейся толпе одаренных.

— Какой народ был! — с болью сказал Кардей. — Они владели законами Вселенной, строили звездолеты…

— Звездолеты? Что это? — спросил Тессей.

— Ты не знаешь, медвежонок?

— Корабли для полета к звездам, — сказала Лена.

— Понятно, — принц кивнул.

Кардей улыбнулся ему и снова прошелся пальцами по клавишам.

— Территория жартыков–половинок…

В светлой комнате миловидные карлицы ткали ковер. Они улыбались, упираясь в станок пухлыми короткими ручками. Одна из них повернулась навстречу робкому карлику, волокущему челноки с нитью. Тессей и Лена вскрикнули в один голос: половина тела каждого человечка была размытой, туманной, почти прозрачной. Карлица что–то сказала, жартык робко возразил. Его подруга сразу увяла. Они посидели, с тоской глядя на жесткий горячий рисунок ковра. Жартык горестно покачал головой, показал прозрачным пальцем вверх, затем вбок, в землю. Карлицы закивали полуголовами, застучал станок, и вместо гордого узора на ковер потекла серо–желтая тупая каша.

— Так всегда, — сказал Кардей с досадой, — боятся говорить, о чем хотят, боятся любить, кого хотят, опасаются творить, как хотят.

Городок жартыков выглядел загадочно: достроенные до половины небоскребы, крытые соломой, белопанельные коттеджи с зеркальными окнами, доделанные в деревянные мазанки… Все венчал архитектурный восторг в виде восьмиэтажного дворца с коринфскими колоннами и мусульманскими куполами, незатейливо переходящими в дачный сортир.

— Добрые дела, закономерно отдающие подлостью, бескорыстная помощь, венчающаяся грабежом… Все всегда так, наполовину… — Кардей устало перекинул картину. — Или вот — Полигон Оловянных Соратников…

— Так это рядом с нашим Болотом! — сказал Тессей. — Лена, помнишь дорогу?

Пустынная равнина в предгорье, затканная сеткой разросшейся красной колючки. Из норы в земле прямо на зрителей вылезла блестящая двухвостка ростом с вертолет Кардея.

— Волчонок, это сюда вас не пускал Тессей, — сказал гигант, — а потом вы так рванули, что разбили мою камеру…

Маленькая фехтовальщица почувствовала, что у нее вспыхнули уши.

— А где же Оловянные Соратники? — пришел на выручку Тессей.

— А вот — прямо по курсу, — Кардей поднял бровь, — видите серое пятно посередине долины? Это они. Вооружались солдатики, вооружались… естественно, только для укрепления дружбы с соседями… А потом как рванула их новая станум–бомба, соратники и расплавились. Хорошо?

— Хорошо, — тихо сказала маленькая фехтовальщица. — И так везде?

— Везде, — сказал Кардей, — вот ваши Болота.

Ребята увидели Млечную Дорогу, сломанную танцующим растяпой. Сам ломастер мирно спал в трясине под разломом, весело желтея на фоне ряски. Рядом на краю Пути сидел карамельный дракон, глупо лупая глазищами. А возле Ущелья Красных Эдельвейсов прямо на Млечной Дороге разлегся длинный плоский змей, расписанный малиновыми иероглифами по лимонной чешуе.

— Веселые добродушные талантливые тупицы. Народ, знавший цену краскам, движению и слову. Бывшие мастера сказок и легенд… А вот и хозяева…

С филейных частей растяпы свисало около сотни фиолетовых пиявок с жадными глазками.

— Пигмеи! — прогремел гигант. — Отравившие Океан Фантазии, превратившие его в Затхлые Болота! Сами неспособные создать ничего большего, чем глупое хихиканье!..

— А повеселее у вас ничего нет? — раздался дружелюбный голос Арианты.

Кардей замолчал, через силу улыбнулся.

— Неужели все это будет продолжаться? Шестой век раз за разом Граничный Хребет будет падать в себя, крошиться и вырастать вновь все дальше и дальше от логова Стерегущего Надежду, присоединяя новые миры к Землям Несбывшихся Надежд… И все безнадежно…

— Да что вы все заладили: безнадежно, безнадежно… — сказала маленькая фехтовальщица, вставая.

— Лена, — сказал Тессей, — где–то здесь я чувствую путь. Слышишь?

— Интересно, куда? — улыбнулась маленькая фехтовальщица.

Кардей с ужасом смотрел на голубую звезду, разгорающуюся на руке Тессея.

— Вы — союзники свободных тактов! — воскликнул он.

Маленькая фехтовальщица вздрогнула.

— Раггемон… — сказала она.

— Ускоряющий… — произнес Тессей.

Принцесса беспокойно потерла ладошкой лоб. Троки залаяла и снова принялась лизать раненую ногу Арианты.

Кардей протянул дрожащую руку. Стальной браслет. Потухшая звезда.

— Ты что–то задумал, Дей! — раздался негромкий голос. — Я чувствую замысел!

— Давно я тебя не видел, Замедляющий… — натужно сказал гигант, сглатывая накопившуюся слюну.

Человек в тени дверного проема шагнул на свет. Он был невысок, немолод и закутан в синий плащ. Темные с проседью волосы схвачены обручем с белой звездой. Зрачки под низким мазком волос горели белым огнем.

— Кардей, не суетись, — сказал Замедляющий, — маятник времени Земли Несбывшихся Надежд стоит более двух веков, и не тебе сдвинуть его с места. Ты, надеюсь, помнишь, что его держит?.. И я еще надеюсь, что ты помнишь, как сам согласился остановить маятник… После взрыва Полигона. Не твои ли слова: «Любое движение маятника только погубит Неудачные Миры»?.. Я чувствую недобрый замысел, Дей!

— Но я стерегу надежду… — начал гигант.

— Это уже формальность. Ты знаешь.

— Нет! — Гигант встал, скрипнул его костыль. — Надежда есть…

Тессей поднял руку с голубой искрой.

— Лена, я, кажется, научился видеть любой путь. Они, — принц показал на Кардея и Замедляющего, — остановили время Миров… Быть беде… Но путь есть, ведь маятник времени держит…

— Оружие… — выдохнул Кардей. — Знайте, ребята, маятник времени остановлен ничем не удержимым оружием, способным сокрушить что и кого угодно…

Замедляющий повернулся к ребятам.

— Так вот кто… — начал он и замолк.

Пространство вспыхнуло голубым пламенем. В нише за экраном тускло блеснул эфес шпаги, вбитой в гранитную стену почти по самую гарду. В неверном голубом свете бугрился гигантский гранитный диск, вмерзший в стену. Белый тонкий луч, цепляющий его край, уходил вверх, в невидимый зенит, за пределы пятна света.

— Отменно, — Замедляющий встал спиной к нише, — но кто возьмет его?

— Я, — сказала Лена.

Ее звездочка полыхнула пронзительным красным огнем.

— Не надо, волчонок! — простонал Кардей. — Де Фиелисс держал ее и…

Но маленькая фехтовальщица не слышала гиганта. Легким шагом она подошла к нише и небрежно выдернула шпагу из стены. Маятник качнулся.

— Взяли? — Глаза тикта мрачно блеснули. — Ну, теперь держите! Я больше ничем не могу помочь Землям Несбывшихся Надежд.

Маленькая фехтовальщица вскрикнула: маятник прошел сквозь нее. Лена стоит в туннеле рядом с лидером лори–людей. Одним взмахом волшебного оружия она сбивает охрану. Щека на гарде, сталь клинка, и смерть врага на острие… Шпага пробивает золотой смокинг. Маленькая фехтовальщица улыбается: вы свободны, люди, — и тут же чувствует удар камня в спину, оборачивается. Кидают те, кто не успел получить желанный пинок. Они недовольны, злы…

Бросок маятника, и Лена — на территории жартыков. Движение шпаги, и летят гнилые половинки домов, сортир откалывается от дворца. Карлики на коленях умоляют не трогать нелепую кайму их ковра: жартыки, потерявшие нелепую половину, умрут… Маятник раскачивается все быстрее. Шпага послушна. Лена уверена, что с глупостью Неудачных Миров покончено. Скалы, срезанные волшебным оружием, сыпятся на Полигон Оловянных Соратников…

— Стой! — Кардей, забыв про костыли, кидается к маятнику и падает. Остановись, волчонок!

— Это твоя надежда, Стерегущий? — спрашивает белоглазый тикт. — Ну что ж, мы дождались. Вот она — победа Ускоряющего. Да здравствует Кольцо!.. Это его триумф!..

Троки отчаянно лает на Арианту. Принцесса отворачивается. Ей плохо. Она пытается что–то вспомнить. Троки, скуля, снова лижет ее рану.

— Остановись! — тихо говорит Арианта. — Леночка! Они же люди! Они живые, их нельзя железом!..

Троки толкает ее носом. Принцесса слезает с дивана и как во сне идет к нише. На ее руке слабо тлеет желтый огонек.

Белые глаза тикта загораются радостью. Он кричит Тессею:

— Держи дорогу открытой, мальчишка! Там сейчас смешение времен… Помоги пройти желтой звезде! Бойца надо остановить! Надо!..

И тут стрела впивается в спину маленькой фехтовальщице. Она удивленно поворачивается. Стрелял беглец, которого она же спасла от толпы в лабиринтах лори–людей. Чем ему–то она не угодила? Что ж, чтобы неповадно было другим… Стрелявший опускается на колени, закрывает голову руками. Волшебная сталь на исходе последних сил падает на предателя. Но вдруг на пути шпаги оказывается фигурка Арианты. Маленькая фехтовальщица отчаянным усилием останавливает полет оружия.

— Стой! — говорит принцесса. — Они же живые. Их нельзя железом.

Желтый огонь слепит глаза. От обрушившейся боли маленькая фехтовальщица теряет сознание.

16

Разноцветные искры летали под веками маленькой фехтовальщицы. Она слышала лай Троки, сухой говорок тикта Замедляющего:

— Она прожила столько жизней, сколько раз качнулся маятник. Столько бед и ран она получила… Ей нужен врач, а не такой самоучка, как Кардей. Запомните, принц, ей _нужно_ выжить, потому что она второй человек в нашем мире, кто держал шпагу в руках и не стал оборотнем. Понимаете, она узнала и осталась жить, а таких людей, как я уже говорил, только двое…

— …Троки, счастье мое! — шептал голос прежней Арианты. — Как мне хочется с тобой поиграть, но ведь Лена больна…

— Графиня, я принес вам цветы…

Потом треск вертолета и голос гиганта Кардея:

— Простите, ребятки, но здесь пока — граница моего мира. Спасибо вам, я все–таки подстерег Надежду, и у Неудачных Миров появился шанс к жизни… Прощайте, зверятки! Держись, волчонок! — И теплая ладонь Кардея пополам с дергающей болью в спине.

В минуты возвращавшегося зрения Лена видела, как Тессей, стоя на спине храпящего растяпы, сбивает с его шкуры Хозяев Болот. Она видела рядом с собой голое плечо Арианты, толкающую перед собой покачивающуюся на плаву тележку, в которой лежала Лена. Маленькая фехтовальщица слышала голос принцессы, с досадой говорящей брату:

— Чихала я на Хозяев Болот. И так уже троих отодрала…

Колеса тележки застучали на камнях Ущелья Красных Эдельвейсов. Вдруг Тессей резко остановил ее. Лена приоткрыла туманящиеся глаза.

Навстречу путникам живо шагал Дэкнесс.

Барон был одет для дальней дороги: красный потрепанный костюм, высокие болотные сапоги и широкополая шляпа с пером. За спиной болтались два длинноствольных мушкета. Рядом с Дэкнессом парило десятка четыре высоких, крепких призраков. Они несли с собой веревки, длинные палки и непонятные мешочки голубой материй.

Арианта ахнула. Дэкнесс вскинул голову, у него отвисла челюсть.

— Вы? — сказал барон. — Вы вернулись?!

Тессей и Арианта молчали.

— Барон, — наконец сказал принц, — нам нужен врач, помогите…

— Что с ним? — Дэкнесс снял шляпу и взглянул в полуприкрытые холодные глаза девочки. — Дьяволова болезнь?

— У него в спине наконечник стрелы, — поспешно сказала принцесса.

— Бедный ребенок, — барон повернул голову к спутникам. — Грэмтон, будьте добры, взгляните.

Один из призраков, сутулый, с головой атакующей змеи на плаще, подплыл к тележке. Он положил руку Лене на грудь.

Лена почувствовала, как холодный туман вливается в ее тело. Дышать стало чуть легче. Грэмтон негромко вскрикнул. Холод начал уходить из–под кожи. Боль снова разрезала спину. Лена пошевелилась, пытаясь встать.

— Лежите, — глухо сказал врач. — Две раны, стрела и шесть ушибов. Почему вы живы?

Арианта провела рукой по щеке маленькой фехтовальщицы.

— Барон, мне немедленно нужен костер и палатка. Парни, быстрее разворачивайте мои узлы… Гэст! Футляр с инструментами!..

Призраки ставили походный шатер. Барон скинул плащ, шпагу и вместе с Тессеем перекидывал на площадку обломки моста.

— Открой глаза, — сказал Грэмтон, — если хочешь жить, открой глаза…

Маленькая фехтовальщица с жутким усилием приподняла веки. Под капюшоном плаща Грэмтона призрачными фосфенами переливалась темнота. Руки врача шероховатым касанием легли на виски маленькой фехтовальщицы. Стало светлей. Лена моргнула. Грэмтон откинул капюшон. Врач был молод. Серые глаза смотрели спокойно. Вертикальная морщина на лбу сердито сводила брови.

— Вы — на грани двух миров, поэтому видите меня, — сказал он. Держитесь, милая…

Маленькая фехтовальщица пошевелила губами. Грэмтон усмехнулся.

— Обманывать вы будете военных. А я — врач и слишком хорошо знаю законы костей и мышц человека, чтобы не узнать переодетую девочку.

И опять у маленькой фехтовальщицы поплыло перед глазами небо.

— Быстрее! — заорал Грэмтон.

Сознание вспыхивало на мгновение и гасло. Она видела испуганную Арианту, держащую в вытянутых руках колбу с кипящим мутным раствором, чувствовала мягкие прикосновения рук Грэмтона, уколы игл, постукивающих в его пальцах. Исчез из спины жгущий шкворень, пропала боль в голове…

Лена пришла в себя от сквозняка, тянущего из–под плохо прикрытого полога. Она лежала на тележке Кардея, закутанная в меховой плащ. Лена втянула под мех вылезшую ногу.

— Ох, и долго же я спала… — сказала она сонным голосом очнувшейся Белоснежки.

Лена села. Вытянула руку. Шрам. Скосила глаза на плечо. Еще один. Мамочка, а что же на спине!.. Маленькая фехтовальщица соскочила с ложа и приподняла плащ. На дне тележки под ее сумкой лежал брезентовый сверток. Лена двумя руками размотала край. Мрачно блеснул золотой эфес. Маленькая фехтовальщица зажмурилась в ожидании налетающего маятника. Память взорвалась огнем ее позора. Лена качнула головой, вцепившись в волосы…

«- …Не переживайте, — сказал атаман, — раз вы владеете железом, то он у вас — не последний.

— Я бросила шпагу в лесу, — глухо сказала маленькая фехтовальщица. — Я никогда не возьму ее в руки.

— Ну, это глупо, — сказал де ля Роббе. — Слава огню, без оружия вы нас не оставили: в разбойничьем фургоне всегда найдется инструмент. Но подумайте, вы же идете за _волшебной шпагой_, по сравнению с которой ваш клинок — воробьиный хвост…

На бревне посреди шатра Лена нашла свою одежду. Она медленно оделась и вышла на вечерний воздух.

Дэкнесс и ребята сидели около костра на краю площадки. Принцесса, должно быть, дремала, уткнув нос в согнутые колени. Барон читал по мелким исписанным листкам. Тессей прутом что–то ловил в костре. Призраки вместе с Грэмтоном сидели в стороне возле уступа и потягивали лучистый напиток из прозрачных чашек.

Маленькая фехтовальщица виновато подошла к врачу.

— Спасибо вам, — сказала она.

Призрак повернулся. Лена опять не видела его лица.

— Не за что, — с усмешкой в голосе сказал он. — Вы любите жизнь, графиня, а эти дети любят вас. Только потому вы и живы.

Прозрачные пальцы Грэмтона бесследно коснулись щеки маленькой фехтовальщицы.

— Я пойду, можно? — спросила маленькая фехтовальщица.

Врач удивленно отвел руку:

— Нужно, графиня! Они, как драконы, истоптали всю землю вокруг палатки. Они мешали мне работать в своей жажде помощи. Они просто плакали, когда вы кричали… А вы говорите: «Я пойду»! Летите, милая!..

Призраки весело заерзали.

Лена, смущенно улыбаясь, пошла к костру.

— Кто сюда идет!.. — сказал Дэкнесс.

— Лена! — Принцесса вскинулась и схватила маленькую фехтовальщицу за шею. — Грэмтон — волшебник!

Арианта хлюпала, целовала маленькую фехтовальщицу в щеки. Тессей настоящим медвежонком топтался вокруг и нерешительно хватал Лену за руку.

— Спасибо, ребята… — растерянно сказала маленькая фехтовальщица.

— Так вы–таки девочка? — укоризненно сказал Дэкнесс.

Лена кивнула.

— О! — барон протянул руку к костру. — Наш ужин поспевает.

Он вытащил из костра эспадрон, который Лена таскала в сумке. На клинок было наколото четыре куска румяного мяса.

— Так… это дамам… а это нам с вами, юноша.

Маленькая фехтовальщица с нетерпением вцепилась зубами в кусок.

— Смотрите, летит, — сказал кто–то из призраков.

Над Болотами светился силуэт дракона.

— Как бы опять не влетел куда–нибудь, — улыбнулась Арианта.

— Смотри, как растяпа Млечный Путь попортил… — сказал Тессей.

— Ага… Как раз Цефей и Кассиопея… — Маленькая фехтовальщица вытерла подбородок ладонью.

17

Громкое ржание лошади прервало астрономические переживания принца. Послышался звон узды. Чей–то голос разнесся по Ущелью:

— Дэкнесс, вы слышите? Дэкне–э–эсс!

— Я слышу, — спокойно откликнулся барон.

Из тени Ущелья выехал всадник.

— Не ко времени, барон, вы затеяли прогулки, — сказал он, слезая с коня. — Черт возьми, я думал, что уже не найду вас!.. Все держится на волоске! Разнесся слух, что кто–то извлек шпагу из тайника! ПанМарци II прослышал об этом. Он арестовал министров Тридцати Близнецов, посадил на трон малыша Ритона и объявил в стране _Тысячелетнюю Лиловую Диктатуру_. По всему Королевству идут облавы на Удивительных, их убивают на месте. Мало лилового зверья, ваш братец, барон, собирается натравить на селения Удивительных проголодавшееся чудовище Эджевз!

— Проклятье! — Дэкнесс поднялся.

Конь нервно переступил копытом.

— Ну и дела! Братец! Лена, слышишь?! — шепнул Тессей. — Дэкнесс — это же панМарци III!

Арианта схватила маленькую фехтовальщицу за руку. Лена почувствовала, как вспотела ладонь принцессы.

— Это он, — слабо сказала Арианта.

— Догадалась уже, — буркнула Лена, — панМарци III — это Дэкнесс.

— Да нет… Герцог… герцог де Фиелисс…

— Врешь! Где?

Костер разгорелся, маленькая фехтовальщица всмотрелась. Сомнений быть не могло: всадник был тем самым человеком, которого Лена видела на крайней картине в столовой барона Дэкнесса. К груди коня прижималась тускло блестевшая бляха с крючкоклювой белой птицей, сжимающей в лапах раскаленный диск солнца.

— Кто эти дети, Дэкнесс? — спросил герцог.

— Добытчики вашей шпаги — отважные ребята, — усмехнулся барон. — Я их пожалел, хотел задержать, не пустить, но они убежали, обманув всех стражников! Как я понял, они добрались до Неудачных Миров.

— И что? — спросил герцог. — Вы нашли, что искали?

Арианта посмотрела на маленькую фехтовальщицу. Та угрюмо покачала головой. Одернув рукав, она прикрыла блеснувшую красную звездочку.

— Вот и славно… — сказал герцог.

Арианте почудилось, что он облегченно вздохнул.

— Им сильно не повезло. Эту маленькую забияку Грэмтон еле вытащил с того света: две раны на шее, стрела в спине и ушибы от камней…

— То есть как? — де Фиелисс вскинулся. — Стерегущий Надежду допустил такое?

— Лори–люди, — подал голос Тессей, — она попала в их лабиринт.

Арианта переводила взгляд то на Лену, то на Тессея. Дэкнесс встал:

— Вы простите, но мне нужно отдать некоторые распоряжения. Если потребуется, то мясо для костра здесь, в бочонке.

Барон отошел к своему отряду.

— Возможно, я многое забыл, — де Фиелисс устало улыбнулся, — слишком давно я не был на Землях Несбывшихся Надежд… Как зовут Стерегущего?

— Кардей, — сказала Арианта.

Она вытащила несколько кусков мяса и накалывала их на эспадрон.

— Вот это правильно, — сказал де Фиелисс, откладывая шляпу в сторону. Да… в мое время там был Сеттль…

— Герцог, сколько же вам лет?.. — Тессей подсел ближе. — Ведь восстание Белых Кречетов было лет двести назад…

— Смерть — это вздор, — сказал герцог. — Знаете, на что это похоже? На то, когда сваливаешь свое дело на плечи другим: я не могу, я умираю, а кто–нибудь когда–нибудь пускай освободит Королевство… Возможно, умереть проще — никаких забот…

— А если без шуток? Почему вы оставили шпагу на Землях Несбывшихся Надежд? — жестко спросила маленькая фехтовальщица.

Герцог взял из рук принцессы эспадрон и покрутил его над углями.

— Мне казалось, убей мерзавца, и дышать станет легче… Когда отец рассказал мне о шпаге мастера Сеттля, против которой нет защиты, мне очень захотелось подержать ее в руках. Я учился фехтованию у старых мастеров войны, и как только отец умер…

Маленькая фехтовальщица вспомнила клинок, звенящий голосом победы. Ей показалось, что сейчас снова воткнется в спину стрела благодарности.

— Я убил атамана — Разбойники сожгли деревню… Я разогнал их свору бароны–соседи отравили моих людей: оказывается, я лишил их дохода от разбоя… Я пошел убивать баронов… Еще немного, и я бы вырезал Зеленое Королевство… Хотите?

Герцог протянул Арианте эспадрон с зажаристым мясом.

— Хочу, — сказала принцесса.

— Я собрал единомышленников для борьбы с серым уравнением, но, когда Бэт украл шпагу, мое воинство разбежалось… — Герцог скользнул взглядом по парящему дракону. — Должно быть, всех привлекал мой успех, мои победы, а не какая–то там борьба с серостью. Да в общем и не ясно, зачем с ней бороться.

Де Фиелисс поднял с земли флягу, покачал ее, проверяя, не пусто ли, и словно забыл про нее. Тессей протянул ему серебряную чашку.

— Благодарю вас, — сказал де Фиелисс.

Герцог сделал несколько глотков. Вода потекла по складкам кожи у подбородка. Де Фиелисс поперхнулся, закашлялся.

— Ну надо же… — герцог отставил чашку. — Мне случайно повезло, я снова получил шпагу и пошел мстить. Я убил графа Симплесаула, чьи солдаты перерезали моих лучших друзей. Я готов был разнести весь его замок по камешкам… А потом в столовом зале я нашел молодую женщину, разбитую параличом, и ребенка в люльке… Все, что я ни делал для королевства, оборачивалось против Королевства. Мои надежды не сбылись, и я ушел на Земли Неудачных Миров… Ну, а там я совершил последнее убийство — я остановил, убил время этой Земли, спасая ее от гибели. Силы шпаги хватило и на это… Мне кажется, тогда умерло и мое время… Я живу уже третий век.

— Третий век! — восхищенно сказал Тессей.

Де Фиелисс встал, лицо осветилось улыбкой. Из сумерек вышел длинноногий жилистый жеребец вороной масти. Герцог ласково похлопал его по белому пятну на морде. На груди коня блестела глянцевая бляха с белым кречетом, вцепившимся лапами в раскаленный диск солнца.

— И что же, — по–прежнему жестко спросила маленькая фехтовальщица, двести лет вы переживали свое поражение?

— А вы действительно — забияка, — сказал де Фиелисс.

— Так все же, — сказала Арианта, — где вы были двести лет?

Де Фиелисс с улыбкой снял с эспадрона последний кусок мяса.

— Смотрите, — сказал герцог, проводя обломанным концом шпаги по каменной крошке около костра, — пусть каждый камешек — это человек. Угловатый, неудобный, острый… Как сохранить его несломанным, но умеющим хранить соседа от своих острых кромок?.. Я говорю путано? — герцог улыбнулся. — Вы поймите, что ровные, нецарапающиеся человечки хороши лишь для свиты тридцати сытых королей. А в деле нужны совсем другие люди колючие, веселые, добродушные, ехидные, непослушные, что ли… И все могучие, как ветер, горящие огнем жизни.

На лице де Фиелисса светилась счастливая мальчишеская улыбка. Он сжал кулак:

— За двести лет моим друзьям удалось создать Горную Федерацию Удивительных Городов. Вы понимаете, милые мальчики, Удивительных в Королевстве стало чуть меньше трети всего народа!..

— Герцог, — вдруг сказал принц, — про такой успех мы во дворце и не слышали…

— Вы из дворца? — удивился де Фиелисс. — Я думал, что вы — дети Федерации.

Арианта хихикнула. Герцог настороженно взглянул на нее. Принц недовольно посмотрел на сестру.

— Так что же плохо? — спросила Лена, подгребая золу носком кроссовки. Казалось бы, еще шестьсот лет, и Королевство станет Удивительным.

— Не иронизируйте, маленький забияка, — сердито сказал де Фиелисс. Он собрался, стал жестче. Голос зазвучал напряженнее. — Сработал Закон Кольца…

— Закон Кольца… — эхом откликнулась принцесса.

— Мне казалось, что я разорвал его в самом слабом звене — я выбросил всепобеждающее оружие. Моим клинком стало слово, а гардой — дело. Я хотел, чтобы в людях поселилась ненависть к оружию. Дети в наших городах не играли деревянными пистолями, не убивали себя понарошку ореховыми шпагами, а главной игрушкой стало ремесло, перерастающее в мастерство…

— И? — сказала маленькая фехтовальщица.

— И!.. — герцог болезненно прищурился…

…Гроза над жизнью–вареньем в Королевстве Тридцати Близнецов грянула утром того дня, когда путешественники вышли к берегам Сии.

На восходе солнца, когда утренняя смена часовых будила ночную, в королевский сад, грохоча копытами по зеленым дорогам, ворвалась орда лиловых конников. Неизвестные разогнали дозор и, развернув пушку, в жерле которой часовые до этого хранили только три колоды игральных карт, дали залп по дворцу лидитовым ядром. Судьба власти Тридцати Близнецов была решена.

Взрыв разворотил парадный вход, ликвидировал остатки стражи и очистил дворец от толпы царствующих королей и королев.

С южной стороны Дворца, омываемой мутной водой Твидлди, появился небольшой двадцатипушечный галеон. Корабль бросил сходни на королевскую пристань и возвестил о своем прибытии квартетным выстрелом из четырех пасволант. Дворцовая пушка ответила одиночным холостым залпом. Тогда по опущенным мосткам на настил пристани сошла странная процессия.

Идущий впереди толстяк, одетый в лиловое, как и его спутники, вел под уздцы гнедого жеребца. На спине лошади сидел маленький толстый мальчик и повизгивал от восторга. Позади чеканил шаг отряд из двухсот молодцов, вооруженных мушкетами. Парни были одеты в серые плащи с лиловыми огненноглазыми пауками. В Твинзе все знали этот символ — эмблему невинного клуба игроков в го, или, как они себя называли, — Ордена Светлоглазого Паука.

Процессия вошла в тронный зал. Из сундука с мочалками для бани лиловые извлекли дрожащего министра печати, который и провел церемонию коронации. Стараниями панМарци II в бывшем Королевстве Тридцати Близнецов была установлена Тысячелетняя Лиловая Диктатура во главе с королем Ритоном I Беспощадным.

Лиловые наводнили Твинз. В столице была проведена облава по выявлению лазутчиков Удивительных. Все подозреваемые в принадлежности и сочувствии к ним были убиты или брошены в Подземелье, в логово Эджевза — дракона, охраняющего Королевство. В стране было введено военное положение и объявлена мобилизация. На площади перед Дворцом лиловые сожгли остатки книг. Малейшее неповиновение со стороны жителей Королевства отныне наказывалось тюрьмой или расстрелом…

— Королевство родило лиловую погань, — брезгливо сказал герцог, которая не знает и не умеет ничего, кроме как убивать!.. Понимаете, мальчики, это — не Разбойники, которые грабят, это — лиловые, которые убивают.

Тессей вспомнил разрушенный Аск, мертвых парней, взорванную башню трикветрума и свой первый мрачный бой.

— Что могут поделать самые искусные мастера против скотины, умело владеющей мушкетом и шпагой? — горько сказал герцог. — Даже я, старый солдат, мастер тисстока — древней школы фехтования, — не могу уже спокойно ударить противника шпагой. Не могу. Потому что я помню смех детей в наших городах и помню ту синеглазую женщину в замке убитого Симплесаула.

— Да–а… — Лена подняла правую бровь. — И теперь ваших Удивительных перетопят, как добродушных беспомощных щенков.

— Надо же что–то делать! — возбужденно сказала Арианта.

Она стояла на коленях и смотрела то на де Фиелисса, то на Лену.

— Значит, нельзя быть добрым и беспомощным? — сказал принц.

Он поднялся.

— А что, можно быть безудержным убийцей? — Принцесса тоже вскочила.

— Тогда, может, хранить шпагу в тайнике? — сказала Лена. — Чтобы враги знали про него и не совались?

Де Фиелисс продолжал сидеть.

— А потом появится мастер талантливее Сеттля, и его шпага будет сильнее, — сказал герцог, не поднимая головы. — Или сразу тысячи мастеров. И появится еще один молодой де Фиелисс, — он кивнул на маленькую фехтовальщицу, — который будет уверен, что уж он–то точно сможет перекроить лиловых в звездочетов одним взмахом волшебного оружия.

Герцог медленно встал, отряхнул плащ, поправил отворот ботфорта.

— Ну что, маленький забияка, как сделать из человека оборотня, знающего цену доброте и неподвластного силе оружия? Как?

— Не знаю, — насупленно сказала маленькая фехтовальщица.

— Так что, — спросила принцесса жалобно, — теперь Удивительных убьют? Всех?

— Ну, — герцог засмеялся, — не печальтесь. Мастера — не солдаты, но драться придется.

В стороне Земель Несбывшихся Надежд вспыхнуло зарево. Испуганный карамельный дракон сложил крылья и с шумом рухнул в воду. Суетливо подгребая перепонками, он спешно поплыл под укрытие скалы.

— Что–то там неладно, — сказал герцог, глядя на моргающую малиновую линию горизонта. — Неужели оружие Сеттля не сдержало напор Времени?..

— Троки… — прошептала принцесса, глядя на зарево.

Тессей сделал шаг к краю площадки.

— Герцог! — сказал подошедший Дэкнесс. — Отсюда только один выход, и если лиловым удастся все–таки его заткнуть…

— Да, — де Фиелисс натянул перчатки. — Надо идти. Хоть парни моего отряда и остались у входа, но их только пятеро. А я — старый болтун.

— Идемте, ребята, — сказал Дэкнесс, непроизвольно прищуриваясь на зарево.

Дрогнула земля.

— Кардей… — сказала маленькая фехтовальщица.

— Идемте! — сказал герцог. — Прискакал вестовой. Он говорит, что лиловые осадили северные города Федерации. Нам надо туда!

Маленькая фехтовальщица оглянулась. Палатка была уже сложена и вместе с хозяйством Грэмтона погружена на ее тележку.

Тессей и Арианта смотрели на Лену.

— Ну, путеводитель, — шепотом спросила маленькая фехтовальщица, — куда?

— На север, — Тессей с тоской посмотрел на горящий горизонт.

— На север, — сказала Арианта.

У нее подрагивали губы.

— На север… — повторила маленькая фехтовальщица.

Зеленая муть Болот вспучилась. Воздух качнулся тяжелым рокотом. В небо вонзился огненный столб раскаленного камнелома. У горизонта загремел вулкан, творя остров из каши тускло краснеющего базальта.

Фиолетовой слизью хлынули на берег Хозяева Болот. Из жерла взошедшего вулкана выскользнули изящные ясноглазые химеры, сотканные из языков пламени. По–кошачьи изогнувшись, они ловко скользнули на поверхность Болота. Пищала дрожащая фиолетовая слизь, забившаяся под скалу. Темнела и тонула ряска под скользящими лапами химер. Заходящее солнце ударило лучом в забытый синий цвет Океана.

— Быстрее! — Дэкнесс толкнул принца к Ущелью. — Сильно трясет, может начаться камнепад!..

Ребята бросились бежать. В Ущелье маленькая фехтовальщица оглянулась. Над скалой, где они стояли, возникло дымящееся око химеры. По спине у Лены пробежали мурашки. Мелькнула огненная лапа, взбивающая тошную фиолетовую пену.

18

Войска восставших наводнили лес Разбойников. Дозорные бандиты угрюмо взирали на текущие внизу разноцветные шляпы и синие стволы мушкетов, но ничего не предпринимали.

— Эй, кого я вижу! Отважный юноша! — раздался голос де ля Роббе.

Атаман спрыгнул с дерева прямо перед повозкой, на которой рядом с солдатом примостились Арианта и маленькая фехтовальщица.

Разбойник изящно взмахнул трехцветной шляпой.

— Здравствуйте, — обрадованно сказала Лена, давно привыкшая к роли мальчика. Солдат с интересом посмотрел на разбойника. Арианта нелюбезно опустила уголки губ.

Атаман облокотился на сук дерева.

— Слышал, слышал про ваши успехи, — усмехнулся он и выбил пыль из своей шляпы. — Слухи в этой стране скачут быстрее, чем мысли моего иноходца… Скажите, правда, что по дороге вы убили четырех великанов и одного двенадцатиглавого змея?

У маленькой фехтовальщицы полувопросительно открылся рот.

— Понятно, — еще раз усмехнулся де ля Роббе.

Мимо шагали повстанцы, держа в руках мушкеты и позвякивая шпагами. Над ровным гулом тысяч голосов раздавались пронзительные выкрики командиров.

— Эй, герцог! — крикнул атаман подъезжавшему де Фиелиссу. — Идите получите мой подарочек.

Герцог остановил коня.

— Вот. — Атаман вытащил из кармана большой кошель и помахал им в воздухе. — Эти денежки подарили мне друзья добрейшего панМарци… э–э… второго, чтобы я со своими друзьями задержал вашу армию.

Де Фиелисс молчал.

— Но мои друзья рассудили по–другому: деньги — хорошо, а жить — еще лучше, и мы решили воспользоваться и тем, и другим.

Де ля Роббе сделал щедрый жест:

— Путь свободен.

Герцог сказал:

— Когда мы победим, я разгоню ваше разбойничье гнездо. Поверьте моему слову.

С лица атамана слетела улыбка.

— Знаю, — сказал он, — отлично знаю. Завтра меня здесь уже не будет.

Разбойник повернулся к Лене:

— Ну вот, отважный юноша, не довелось мне поучиться у вас фехтовальному мастерству. Теперь де ля Роббе бросает сухопутное ремесло и, пожалуй, возьмется за морское…

— Атаман, вы — хороший человек, — сказала маленькая фехтовальщица, но…

— Я — жадный человек, — перебил ее разбойник.

— Вот я и говорю: пойдемте с нами, а? — предложила Лена.

— Наивный юноша! — сказал де ля Роббе. — Прощайте, отважный и наивный юноша!

Атаман подтянулся на руках и уселся на толстый сук.

Когда конница выехала из леса, маленькая фехтовальщица оглянулась: над лесом, над бесконечным потоком человеческих голов, на верхушке высокого обугленного дерева, придерживаясь рукой за ветку, стоял де ля Роббе в развевающемся радужном плаще. Атаман сунул два пальца в рот и залился тройным разбойничьим посвистом.

Ехавший рядом с Леной и Ариантой де Фиелисс восхищенно хмыкнул и, пришпорив коня, помчался к пороховому обозу.

Маленькая фехтовальщица поискала глазами Тессея. Он был где–то среди войска, верхом на коне, в распоряжении Дэкнесса! У, зависть…

— Что грустишь? — весело спросила Арианта, она пыталась расколоть орех ручкой новенького пистоля. Орех прыгал по дрожащему дну повозки и не давался.

— Да так… — Лена вздохнула. «Пришлось соврать, что лошадей боюсь с младенчества… и все из–за этой ржавой шпаги…» Маленькая фехтовальщица оглянулась на придавленную мешком тележку Кардея. Мысль о шпаге комом висела на душе, нагоняла мрачные мысли.

Орех наконец сдался. Арианта выковыряла серединку и протянула половину Лене, а половину солдату.

— Спасибо, А, — грустно сказала Лена, запихивая орех в рот.

— Благодарю, но не могу… — страдальчески сказал солдат. — Зубы…

Ветер стих. Низкие, абсолютно серые тучи заволокли небосвод от горизонта до горизонта.

Солдат приподнялся на стременах, вглядываясь вперед. Мимо вихрем пролетел Дэкнесс на гнедом коне.

— Герцог, впереди войска!

Из–за замка панМарци I выливалась серая толпа. Это были лавочники, мелкие ремесленники и прочие не очень богатые горожане, которых самозваный министр погнал сражаться с восставшими, посулив в будущем горы золота или же свинец под ребро.

Отсюда Удивительных явно не ждали. Лиловая гвардия панМарци II увлеклась осадой сторожевых городов Федерации.

— Хорошо работает у них разведка, — сказал солдат. — Успели собрать всю шушеру.

Вояки, размахивая мушкетами, выданными из тайного королевского арсенала, мчались, словно стадо буйволов, на молчаливые ряды повстанцев.

Охрипшим голосом де Фиелисс отдавал команды, перестраивая армию. Связные один за другим подъезжали к герцогу и, выслушав приказ, мчались к командирам.

Первые ряды повстанцев выставили перед собой рогатины, приладили мушкеты. Когда до войск короля Ритона осталось шагов тридцать, треснул общий залп. Толпа лавочников, будто ошпаренная кипятком, отхлынула назад, оставляя раненых и убитых.

— Они трусы! — воскликнул герцог. — Конница, за мной!

Он выхватил шпагу, и блестящая сталь сверкнула серебром в лучах солнца, вырвавшегося из плена серых облаков. Побросав мушкеты, ополченцы побежали, прячась в густых маковых зарослях. Конница де Фиелисса настигала сопротивляющихся.

— Герцог! Герцог! — надрывно закричал Дэкнесс, тыча шпагой в сторону столицы.

Из–за горизонта выползало зловещее черное покрывало. Оно налетело, закрывая голубой просвет в тучах. Резко стемнело.

Над де Фиелиссом тенью закружилась великанская летучая мышь.

— Что это? — спросила маленькая фехтовальщица, постукивая зубами.

— Бэт MCXII Спесивый — царь летучих мышей и покровитель короля Ритона, — со злостью ответил солдат.

Повозка остановилась, девочки вскинули головы к потемневшему небу. Черным покрывалом оказалось полчище летучих мышей, слепо машущих крыльями. Они творили полумрак для своего повелителя.

— Эх, мортирой бы их сейчас! — вздохнул солдат.

Бэт упал на землю, конвульсивно встряхнул крыльями и превратился в стройного витязя в стальном панцире, с длинной черненой шпагой в руке. С дороги взвилась мелкая труха, застыла в воздухе… серый коренастый конь взлетел на дыбы, яростным движением головы стремясь сорвать тесную узду.

— Защищайтесь, герцог! — прохрипел свирепый красавец, вскакивая в седло.

Противники сблизились. Металл лязгнул о металл. Мощными пучками рассыпались искры. Герцог и царь летучих мышей разъехались, выжидающе кружа друг вокруг друга, затем снова съехались. Неудержимым потоком посыпались удары. Шпаги прочерчивали в воздухе сверкающие кольца и веера, обрушивались на противника.

Повстанцы, шумно переговариваясь, ждали исхода сражения. Из травы выглядывали горе–вояки короля Ритона.

Бэт и де Фиелисс рубились упорно и зло. Разгоряченные всадники стремительно нападали, но было видно, что они начали уставать. Их кони успели вытоптать в мятой траве широкую голую площадку, но ни один удар не достиг цели.

Противники разъехались. Де Фиелисс взглянул вверх, на мышиную рать.

— Герцог, — сказал Бэт, — где же блеск школы тисстока? Вы же мастер, достигший зеленого талисмана — высшей грани мастерства, — и не можете убить меня, молокососа, доросшего лишь до белого камня.

— У меня не было желания практиковаться в искусстве тисстока, ваше величество, — сказал де Фиелисс.

Бэт подъехал ближе.

— Вот как… Ну, тогда мне будет легче…

Царь летучих мышей пронзительно вскрикнул и, почти вылетев из седла вперед, ударил шпагой лошадь де Фиелисса. Ответный удар герцога глухо звякнул в панцирь под плащом царя. Конь под де Фиелиссом упал на колени, начал заваливаться на бок. Из раны над бляхой струилась кровь, заливая белый силуэт кречета. Де Фиелисс неловко отмахнул шпагой. Клинок хрустнул, упершись в валун. Герцог освободил ногу, поднялся, обхватил раненого коня за шею.

— Вы — мерзавец, ваше величество, — мрачно сказал он.

Бэт MCXII усмехнулся. Конь его двинулся к де Фиелиссу.

— Быстрее к ним! — крикнула маленькая фехтовальщица.

Солдат щелкнул бичом. Повозка сорвалась и, потрескивая, помчалась к месту поединка.

— Счас упаду! Скорее! — закричала принцесса, вцепившись взглядом в отступающего герцога.

— Держись–держись! — Маленькая фехтовальщица свалилась на дно повозки, протянула руку и выдернула шпагу из–под тряпки.

— Лена! — вскрикнула Арианта.

Солдат одобрительно улыбнулся.

Второй выпад де Фиелисс отразил не так ловко. Его клинок был короток, и шпага царя достала до плеча. Третий удар опрокинул герцога на спину. Он услышал храп резко остановившейся лошади, треск ломающейся повозки.

Царь летучих мышей на миг поднял взгляд, и де Фиелисс почувствовал в руке холодную рукоять шпаги. Он метнулся в сторону, уворачиваясь от выпада, и, пока Бэт MCXII выводил шпагу вверх, нанес летящий укол по линии «горизонт–земля».

Солнечный луч вырвался из объятий мышиного войска, сверкнул на шпаге герцога. Бэт MCXII, защищаясь, вскинул шпагу. Клинок, как воду, рассек ее, вонзаясь в грудь царя летучих мышей.

Владыка последний раз жалостно каркнул и рухнул с седла.

Пыль рассеялась. На взрыхленной копытами земле лежала разрубленная летучая мышь. С неба мышепадом посыпались подданные Бэта MCXII. Яркий свет солнца зажег краски Заливных Лугов.

— Ур–ра! — закричали повстанцы.

Герцог с ужасом смотрел на шпагу в руках. Он оглянулся. Маленькая фехтовальщица, солдат и Арианта пытались поднять опрокинутую повозку.

— Эгей–ух! — кричала принцесса.

Де Фиелисс подошел к умирающему коню. Погладил подрагивающую шкуру.

— Дайте мне лошадь, — сказал он подъехавшему Дэкнессу.

Барон молча слез с седла и передал уздечку герцогу.

— Лиловые сняли осаду городов, — сказал Дэкнесс. — Вероятно, форсированно идут к Лугам.

— Да, — промолвил де Фиелисс, — ударить во фланг мы не успели… Впрочем, теперь это не важно.

Барон удивленно взглянул на герцога.

— Не волнуйтесь, мой друг, — невесело сказал де Фиелисс, — но шпага Сеттля опять у меня. Так что победа будет за нами… Держите тыл и усиленные дозоры по флангам. Я двину конницу на Твинз. Атака наша будет лобовой, но теперь это не страшно.

Герцог вскочил на коня и, подъехав к маленькой фехтовальщице, пыхтящей у колеса повозки, сказал:

— Верните мне тогда и ножны, спаситель…

Лена вытащила из–под тележки ножны и протянула де Фиелиссу.

— Что ж, спасибо вам за победу, — сказал герцог.

Он озабоченно вгляделся в левый фланг войска и отсалютовал шпагой. Де Фиелисс кивнул ребятам и, вложив шпагу в ножны, неторопливо поехал к войску.

Путешественники проводили его взглядом. Они увидели, как герцог выслушал доклад кавалерист–командира и, повернувшись, пришпорил коня. Лавина конников в белых плащах устремилась вслед.

Дэкнесс подошел к повозке маленькой фехтовальщицы.

— Здравствуйте, барон! — крикнула принцесса.

Дэкнесс наклонил голову, приложив руку к груди.

— Я прошу извинить, но… — барон огляделся: солдат невдалеке вправлял выбитые спицы в колесе, — но это вы нашли шпагу?

— Да, мы, — сказала Лена.

— Но почему вы не отдали ее сразу?

— По совету Стерегущего Надежду, — сказала Арианта.

— Извините, барон, — сказала маленькая фехтовальщица, — а вы уверены, что герцог удержит власть над оружием?

— Должен! — сказал Дэкнесс. — Он говорил о своих страстях, связанных со шпагой. Но он же понимает…

Барон запнулся и посмотрел вслед коннице.

— А что делать, если не удержит? — рядом с Ариантой стоял Тессей, придерживая свою лошадь за уздечку.

Маленькая фехтовальщица ухватилась за борт повозки. На ее запястье блеснула красная звездочка. Дэкнесс взглянул, нахмурился.

— Так, — сказал он. — Пехота, идущая по дороге, вас пропустит по этому вымпелу, — барон вытащил из–за налокотника желто–красную ленту. — Чем раньше вы будете в Твинзе, тем лучше… Хотя я страшно за вас боюсь…

Арианта улыбнулась.

— Спасибо, барон, но вот повозка…

— Хоут, — крикнул Дэкнесс, — что с колесом?

— Нормально!.. — сказал солдат.

С помощью Тессея он насадил колесо на ступицу и вбил чеку.

— Вперед, ребята, — сказал Дэкнесс, потрепав ладонью шевелюру Арианты, — вы совсем малыши, но мне кажется, успех только в ваших руках…

19

Позади остался замок панМарци I с выбитыми воротинами и перерубленными цепями подъемного моста.

— Мой замок с краю… — проворчала принцесса.

Повозка летела по желтой струне дороги. Тессей, пригнувшись к лошадиной гриве, мчался на своем коне вровень. С Твидлди слетал свежий ветер, пригибая густые травы. Солнце перекатилось за полдень.

— Где–то здесь… — сказала принцесса.

Маленькая фехтовальщица взялась за ее плечо, встала в повозке.

— Упадешь! — крикнул солдат и кнутовищем пристукнул Лену по плечу.

— Не упаду я!.. — сказала маленькая фехтовальщица и чуть не упала.

Солдат погрозил ей кулаком.

— Ну как? Как? — нетерпеливо спрашивала принцесса.

— Не видно ничего, — сказала Лена. — Ой!.. Вот он.

По правую сторону дороги возник полупрозрачный сталагмит Тикки–Хрона, опоясанный золотым кольцом. Призрак города мелькнул и исчез.

— Ты знаешь, — крикнула Лена, плюхаясь рядом с Ариантой, — мне кажется, я видела на башне Раггемона, салютующего шпагой.

— А я слышала смех Фелли! — сказала Арианта. Она повернулась к брату. Тессей, ты видел город?

Принц сморщился, вслушиваясь, затем кивнул. Догнав повозку, он с трудом склонился к сестре и прокричал:

— Не только видел! Мне показалось, что Ускоряющий голосом Дэкнесса сказал: «Вперед, ребята!»

— Вперед! Но! — крикнул Хоут, подстегивая лошадей. — А я ничего не видел… Ого!

Повозка встала. За поворотом на дороге лежал труп лилового. Лошадь паслась рядом. Хоут тронул вожжи, старательно объезжая тело.

Чуть дальше лежало еще четверо. Потом еще. Еще.

— Это — шпага! — хрипло сказала маленькая фехтовальщица, слезая с повозки.

— Девчонка! — сказал Хоут, поправляя шляпу на соломенных волосах. Если не мы их, то они нас…

— Верно, — согласился Тессей.

— Замолчите, — попросила Арианта.

Хоут вел лошадь под уздцы, объезжая убитых. Маленькая фехтовальщица вскрикнула: на дороге лицом вверх лежал _ее_ всадник, тот самый, с которым она дралась на шпагах возле разбитого Аска.

— Он… — сказала Лена. — Я…

— Поехали–поехали! — сказал Хоут, забираясь на козлы.

— Лена! — позвал Тессей.

Маленькая фехтовальщица забралась в повозку.

Словно смерч пролетел над окраинами Твинза. Поваленные ограды, разгромленные дома. Тела людей в плащах разных цветов, вповалку лежащие на вытоптанных дворах.

— Мастер Геро? — сказал Хоут, останавливая повозку возле человека в белом плаще, лежащего ногами в канаве. — Мастер!.. — Он растерянно привстал, опустив бич.

Тессей спешился, наклонился над человеком.

— Кажется, дышит, — сказал принц.

Солдат покрутил головой.

— Я останусь, — сказал он, умоляюще глядя на ребят. — Оставьте меня… Это — мой учитель. Никто в Королевстве не знает тайн корабля лучше, чем он.

— Конечно же, Хоут, милый… — Арианта почесала защипавший глаз.

Принц протянул уздечку солдату.

— Пока, Хоут, — маленькая фехтовальщица подняла вверх кулак на латиноамериканский манер.

Тессей забрал у солдата бич и вскочил на повозку. Снова засвистел в ушах ветер. Повозка несколько раз свернула на нешироких городских улицах. На мостовых не было никого.

— Попрятались, что ли, — сказала маленькая фехтовальщица.

— Вон, смотри, — сказала принцесса.

В окне первого этажа пролетевшего мимо дома мелькнул веснушчатый мальчишечий нос. И тут резкий удар опрокинул повозку. Лена сгруппировалась и грохнулась на булыжник довольно удачно. Рядом пискнула принцесса. Маленькая фехтовальщица вскочила.

Повозка зацепилась за угол дома и развалилась. Тессей выбирался из–под обломков.

— Ну, ты, специалист… — сказала Лена, поднимая ухающую Арианту.

— Как вы здесь оказались? — грянул над ними знакомый голос.

Рядом, в сопровождении четырех всадников, возвышался де Фиелисс верхом на коне.

— На телеге приехали, — вызывающе сказала маленькая фехтовальщица.

— Во дворец не ходить, — резко приказал герцог. — Стокхесс, останетесь с ними. Смотрите, чтобы с этими детьми ничего не случилось. Гэрс, заберите лошадей, они нам потребуются. Все. Прощайте.

Де Фиелисс кивнул и вместе со спутниками скрылся за решеткой ворот, ведущих в королевский сад.

— Что здесь случилось, не скажете? — спросил Тессей у охранника.

Солдат недовольно посмотрел вслед герцогу.

— Этот дутый клоп — панМарци — хочет взорвать лабиринт и выпустить на нас четырехлапую глотку Эджевза! — добавил он. Солдат в волнении походил взад–вперед. — Что–то будет! Э–эх… ядром тебя под колено…

— Эджевз? — настороженно спросила Арианта.

— Он, кто же еще!.. — Солдат схватил себя за ус. — Двести лет в подвале держали на голодном пайке. Ну, а теперь он всласть позавтракает.

— Что такое Эджевз? — Маленькая фехтовальщица вопросительно посмотрела на Тессея.

— Чудовище, живущее в подземелье дворца, — пояснил Тессей. — Все для того, чтобы на наше Королевство никому нападать не хотелось.

— Очень мило, — сказала Лена, покосившись на Стокхесса.

Раздался пушечный выстрел. Охранник остановился и чуть не превратился в лебедя, далеко вытягивая шею.

— Да идите вы, — кротко посоветовала ему Лена и опустила глаза. — Куда мы денемся?

— Вот и я говорю, куда вы денетесь?! — обрадовался страж, напялил шляпу и, не ожидая повторного приглашения, вскочил на коня.

Принцесса быстро сориентировалась.

— Вперед!

Ребята пробежали вдоль улицы и перемахнули через ограду королевского сада. Здесь они с размаху налетели на толстую Крениану, которая спешила прочь от дворца. С собой на память она уносила два золотых подсвечника и шелковое одеяло.

— Изыди! — пискнула она, шарахнувшись от ребят, и потрусила в глубь сада.

Ребята проводили ее взглядом и осторожно подобрались поближе к дворцовым воротам. Здесь не было привычных часовых, мирно дремлющих на солнышке, но валялся простреленный сапог и две сломанные шпаги. Драка кипела уже где–то внутри дворца.

— Полцарства за шпагу, — сказала маленькая фехтовальщица.

— Несите полцарства, графиня, — быстро сказал Тессей и показал пальцем на створку тяжелых ворот, украшенную тремя скрещенными шпагами с изящно завязанной синей лентой.

— Пальцем показывать нехорошо! — сказала Арианта. Она подскочила к воротам и отодрала шпагу.

Принцесса повернулась к брату, сделала книксен с надменнейшим выражением лица и показала язык. Принц махнул на нее рукой.

Маленькая фехтовальщица сняла оставшиеся две шпаги и, чуть улыбаясь, подала одну из них Тессею.

— Благодарю вас, — сказал принц.

Ребята побежали к двери королевской галереи.

В королевских покоях творилось что–то жуткое. В воздухе пролетали самые неожиданные предметы, начиная от подсвечника и кончая вопящим солдатом. Кто–то въехал в зал верхом, разил врагов налево и направо, а его конь топтал копытами осколки фарфоровых сервизов. Всюду в этом пестром бурлящем вареве мелькали мушкеты, кулаки, выпученные глаза над разбитыми ртами. Грохотали выстрелы, пронзительно звенели шпаги, ржала раненая лошадь. Пороховой чад большими клубами валил из открытого окна.

Посреди этой катавасии, на золотом троне, сидел, поджав ноги, Ритон и ревел, словно водопад Виктория. На макушке у него торчала корона, с плеч спускалась длинная, отороченная норкой мантия, из–под которой виднелись только желтые войлочные тапочки. Завидев ребят, «братец» спрятался за спинку трона и погрозил оттуда кулаком. Принц бросил в него фарфоровое блюдо. Кажется, попал.

Вдруг Арианта увидела человека в лиловом плаще, подкрадывающегося с ножом к плечистому парню, щедро раздающему стражникам зуботычины. Решение пришло мгновенно. Принцесса схватила свою шпагу двумя руками за острие и стукнула врага рукояткой по голове. Тот заулыбался и рухнул на пол.

— Попала, — удовлетворенно сказала Арианта.

Ребята потеряли друг друга. Фантасмагория потасовки смерчем закружила их по дворцу.

В небольшой комнате без окон и дверей Лена с удивлением обнаружила целую толпу людей. Человек десять лиловых зажали в углу пятерых повстанцев и яростно их атаковали. Но те, забаррикадировавшись кроватью, отчаянно отбивались.

— Хэй! — крикнула маленькая фехтовальщица, вскочила на стол и разрубила глиняный светильник, свисавший на веревке с потолка. Из горшочка на костюм брызнуло ярко–красное масло. В темноте началась суматоха, и Лена выскочила за дверь.

Тессей оказался на верхнем этаже дворца. Он забежал в комнату и выглянул в окно. Схватка продолжалась и во дворе. Но было заметно, что стражники медленно отступают в сторону входа в подземелье.

— А–а–а! — кто–то схватил принца за руку и, вырвав шпагу, швырнул его к стене.

Это был панМарци II. Тессей встал, исподлобья глядя на барона.

— Это вы! Это вы! — прохрипел самозваный министр, тряся оружием. — Вы достали де Фиелиссу волшебную шпагу!

Одежда барона порвалась, глаза почернели от ненависти. Принц испугался, но постарался не показать виду.

— Я убью вас! Я отомщу! — взвыл панМарци и в ярости отшвырнул что–то ногой.

Это была ошибка: под ноги самозваному министру попался излишне любопытный скунс Гермес. Гермес страшно обиделся и разозлился на барона.

ПанМарци схватил себя за нос и вылетел из комнаты в одну сторону, Тессей — в другую. Ужасный, тяжелый запах быстро расчистил коридор от дерущихся.

Сражение слабело. Последние отряды Ордена Светлоглазого Паука отходили к подземелью. Они перестраивались в боевой порядок, явно не собираясь сдаваться. За спиной Лиловых оставались только ворота подземелья.

— Где же де Фиелисс? — озабоченно сказала Арианта.

Ребята забрались на козырек парадной лестницы.

— По–моему, он боится пускать в ход шпагу… — сказал Тессей.

— И правильно делает, — пробурчала Лена. — Смотрите!

Ворота подземелья со скрипом отворились.

Дикий, рвущий нервы вой пронесся по городу. Вспыхнули нечистым огнем два глаза. Из темноты подземелья выполз громадный ящер, похожий на длинношеюю жирную игуану с крокодильей пастью.

— Эджевз! — прокатился ропот по отрядам повстанцев. — Эджевз!

Люди невольно попятились.

Чудовище, по–черепашьи оттягивая лапы–тумбы, пробежало вперед и обвело людей налитыми кровью глазами.

Четверо бомбардиров подкатили к лабиринту небольшую закопченную пушку. Герцог, неожиданно появившись возле нее, поднял вверх шпагу. Эджевз вскинулся на задние лапы и с гулом ударил чешуйчатым хвостом по каменным плитам площади. Хриплый рев потряс город. Де Фиелисс махнул оружием. Пушка звонко громыхнула. Ядро, ударившись о ворота лабиринта, разнесло их вдребезги.

Ящер втянул пластинчатую шею и снова хрипло заревел.

Со стороны пристани громыхнули тяжелые пушки галеона. Взрывом опрокинуло пушку, ранило бомбардира. Несколько ядер разорвалось в королевском саду.

Де Фиелисс скомандовал отход. Повстанцы быстро схлынули с площади, сопровождаемые прицельным огнем из мушкетов лиловых. Галеон перенес огонь на королевский сад, куда отошли войска Удивительных. Волоча хвост, Эджевз двинулся по площади, с хрустом сдвигая каменные плиты мостовой. Треснул лафет брошенной пушки под его бронированной лапой.

Через окно ребята перелезли с козырька входа в апартаменты семнадцатой мамы и, задвинув дверь шикарной дубовой кроватью, притаились около портьер.

— Вот влипли, — озабоченно сказала маленькая фехтовальщица.

В королевском саду гремели взрывы.

— А казалось, что мы победили, — расстроенно сказала Арианта. — Как же так…

— Герцог не пускает в ход шпагу, — хмуро сказал Тессей. — Если бы не это, Кречеты давно победили бы…

— Его можно понять, — повторила маленькая фехтовальщица.

Она присела на край кровати, потрогала золотую цифру XVII на спинке, грустно поболтала ногами.

— Вспомни землю Кардея, — сказала Арианта, — что там наделала волшебная шпага. Ну?

Маленькая фехтовальщица нахохлилась.

— Э–эй! — прошипел Тессей. — Прячься!

Принцесса прыгнула под кровать. Лена отлетела за гору розовых кружевных подушек. Тессей отшагнул за портьеру.

На уровне окна появилась треугольная голова Эджевза. Ящер настороженно втягивал воздух, с треском смыкая узкие ноздри. Он покрутил головой, приоткрыл пасть. Голубым огнем засветились зубы в темноте глотки. Вдруг Эджевз повернулся к окну и с маху вбил носовую пластину в раму.

Тессея отбросило к стене. Принцесса выглянула из–под кровати и задушенно пискнула: на пол перед ней из откинутой челюсти Эджевза капала желтая едкая слюна.

— Отодвигай! — завопила Лена. — Он расчухал нас!

Тессей осторожно двинулся вдоль стены. Арианта вынырнула из–под кровати со стороны зажатой двери. Вдвоем с маленькой фехтовальщицей они уперлись в кровать. Освободившаяся дверь дернулась, в возникшую щель пролез кончик шпаги.

— Назад задвигай! — закричала принцесса. — Лиловые!

Лена, упершись ногами в стенку, изо всех сил держала неуклонно открывающуюся дверь. Принц схватил самую большую подушку и треснул ею ящера по носу. Подушка вспоролась. Пух белым факелом взлетел вверх. Эджевз дернул застрявшей головой и вдруг с ревом чихнул. Кровать накатилась, захлопывая дверь. Шпага, торчавшая из–за косяка, треснула. Маленькую фехтовальщицу подбросило и влепило спиной в картину. Лена почувствовала, что стена под ней мягко опрокидывается назад. Завопили под рушащейся стеной лиловые. Лена сгруппировалась в кувырке назад. Вскочила. Кусок стены под ней шевелился, из–под него летели жуткие проклятия. Издалека справа и слева по коридору бежали лиловые, размахивая шпагами и алебардами. Лена прыгнула обратно в комнату.

Тессей выпутывался из–под балдахина. Арианта сидела в углу и хлопала глазами.

— Что расселась! — закричала маленькая фехтовальщица. — Делай с нами, делай как мы, делай лучше нас!

Лена схватила охапку подушек и метнула их в распахнутый чемодан пасти Эджевза. Тессей бросился помогать. Пасть ящера захлопнулась, глаза выползли из орбит. Арианта бесстрашно уперлась ногой в торчащий нижний клык и ловко влезла на нос Эджевза. Глазищи ящера позеленели.

— Вот привязалось, — шипел принц, вытаскивая ногу из покрывала.

— Тащи его сюда, — крикнула маленькая фехтовальщица.

Она схватила край покрывала и, зацепившись за руку принцессы, влезла на голову Эджевза, проколов край покрывала носовым рогом ящера. Тессей лез с другой стороны, волоча свой край материи.

— Давай–давай! — Маленькая фехтовальщица тянула его за шиворот. — А то сейчас лиловые дяди прибегут с ножами да с вилками…

Ответный край покрывала ребята накололи на второй рог.

— Это тебе повязочка, — сказала принцесса, — чтоб зубы не растерять.

Она протиснулась под раму в межглазное пространство ящера. Следом пролезла маленькая фехтовальщица. От двери грянул выстрел. Ящер гулко замычал. Тессей полез следом. Рикошетом по лобовой броне Эджевза визгнула пуля. Тессей быстро спрыгнул на бурый шейный гребень. Спотыкаясь на чешуйных зубах, ребята, словно по лесенке, начали спускаться вниз.

В королевском саду продолжали греметь взрывы. Раскачивались изувеченные яблони. С высоты Эджевза маленькая фехтовальщица видела, что повстанцы отходили переулками к окраине.

— Куда же вы! — закричала принцесса. — Герцог!

Пуля ударила ящера в незащищенный кусок шеи. Эджевз дернулся, рванулся всей тушей. У Лены голова пошла кругом. Ящер выдернул застрявший нос вместе с рамой. Изо рта его торчали подушки, челюсть была плотно принайтована покрывалом.

— Держись! — кричал Тессей, хватая маленькую фехтовальщицу за руку.

Другой рукой Лена мертвой хваткой вцепилась в щиколотку принцессы.

Рухнула решетка сада, сломанная грудью ползущего Эджевза. Галеон снялся с якоря и двинулся по Твидлди, огибающей столицу. Огонь его пушек перешел на жилые дома. С грохотом обрушилась стена Мастерового дома.

— Лена!! — закричал Тессей. — Зачем ты отдала ему шпагу?!

И словно в ответ со стороны пристани неожиданно показался одинокий всадник в белом плаще. Пасволанты галеона плеснули картечью на площадь. Всадник пришпорил коня. Золотом блеснула гарда. Всадник легко пролетел вдоль набережной. Одним плавным прыжком конь перекинулся на палубу галеона. С хрустом обрушилась фок–мачта. Поднялась беспорядочная пальба. С плеском падали в воду рассеченные орудия. Всадник уже мчался к саду, а галеон медленно оседал на бок.

Эджевз грозно взметнул голову, раздирая стягивающее пасть покрывало. Из глотки посыпались подушки с кружевными оборочками.

Колыхнулась земля. Далекий грохот долетел до ребят.

— Смотри! — крикнула Арианта. — Гранитный Хребет! Он рассыпался!

— Кардей говорил, что… — начала маленькая фехтовальщица.

— Смотрите! — закричал Тессей. — Нет чащи Корабельных Трав!

Девочки повернули головы на север. Там в узком горном ущелье высился замок, на башне которого дрожал малиновый лепесток огня.

— А вдруг это — Страна Сказок? — сказала Арианта.

— Два пути, — сказал принц, — либо на север, либо на юг!.. Куда пойдем?

Эджевз ловко изогнул шею навстречу всаднику. Герцог скользнул стрелой под распахнутой пастью. Рука его метнулась вверх, нанося короткий удар. Голова ящера, продолжая бросок шеи, отлетела вперед, прокатилась и уткнулась в караульную пушку. Тело Эджевза тряхнуло в конвульсии.

Ребята рухнули в крону поваленной вишни. Принцесса вскрикнула. Лена и Тессей помогли ей выбраться из ветвей. Арианта морщилась и держалась за бок: обломком сука ей разорвало куртку и ободрало кожу. Под глазом маленькой фехтовальщицы темнел синяк. Тессей сохранился лучше всех.

Ребята выскочили к разлому в ограде. Герцог демонстрировал искусство тисстока. Один — против орды врагов. Его продвижение ко дворцу было неторопливым и неуклонным. Лиловые пятились. Кровь текла на плиты площади. Один за другим падали убитые «пауки». Солдаты ордена пытались отчаянно атаковать, но ни один удар не мог пробить обороны де Фиелисса. Лиловые бросили сопротивляться, побежали. Конь герцога топтал крошку из разрубленных шпаг, алебард, топоров.

— Они бегут! — закричал Тессей. — Ура!

Де Фиелисс безжалостно настигал убегающих. Лиловые заметались. Шпага герцога не останавливалась. Глаза его горели ненавистью. Де Фиелисс мстил за сожженные селения, за убитых мастеров.

Повстанцы из подоспевшей пехоты Дэкнесса выбежали на площадь и ошеломленно стояли, опустив оружие. Один из них бросился к герцогу, что–то крича. Блеснула волшебная шпага. Человек схватился за грудь, покачнулся, упал.

— Он не удержал ее! — прошептала маленькая фехтовальщица.

Снова возник далекий грохот. На этот раз с севера.

— Это Граничный хребет! — отчаянно сказала Арианта. — Он закрывает нас с севера! Все пропало! Наши надежды не сбылись!.. Остановите его! Принцесса заплакала, закрыв лицо ладонями.

Под упавшими на руки волосами пылала желтая звезда.

— Дай руку, — сказала маленькая фехтовальщица.

Принцесса протянула ей мокрую ладошку.

— И ты дай…

Принц протянул руку.

— Вот так. — Рубиновая искра на запястье Лены тлела, отливая желто–голубым. — Ребята, дайте мне слово, что вы будете… что мы будем… А!

Маленькая фехтовальщица махнула рукой и вышла на площадь.

— Назад! Куда ты! — закричали повстанцы.

Лена наклонилась к лежащему ничком солдату и взяла шпагу. Простой, неволшебный металл, тоже предназначенный для того, чтобы убивать врагов. Маленькая фехтовальщица обогнула площадь, выбрала момент и впрыгнула в пространство между бегущими «пауками» и герцогом.

Де Фиелисс остановился, спешился.

— Уйдите, — сказал он холодно, — вы мне мешаете.

Маленькая фехтовальщица покачала головой. Глаза герцога недобро сощурились.

— Отдайте шпагу, — дрожащим голосом сказала маленькая фехтовальщица. Вы — преступник.

Лена чувствовала в руках задиристую ловкость Раггемона. Страха не было. Была ласковая Арианта, смеющаяся Фелли, милый Тессей, добряк Дэкнесс, мудрые старики–тикты, беспутный атаман, гигант Кардей, танцующий растяпа, мастер Грэмтон… — весь мир теплой радости и светлой грусти. Маленькой фехтовальщице было спокойно и радостно лишь от того, что эти люди живут в ее мире.

Де Фиелисс взмахнул шпагой.

— Не думал, что для достижения цели придется убивать детей.

Маленькая фехтовальщица ушла от выпада. Только бы не коснуться клинка! Опять уход… Еще… Ошибка в обороне. Свистнул ее клинок, срывая пряжку плаща де Фиелисса. Шпага герцога с шипящим звуком срубила прядь волос. Маленькая фехтовальщица придавила поднимающуюся злость. Движения герцога стали менее уверенными. Казалось, он просыпается. На этот раз ошиблась она. Маленькая фехтовальщица еле увернулась. Ее шпага брякнула по гарде волшебного оружия. Сердце обмерло. Нет, клинок цел. На лбу маленькой фехтовальщицы выступил пот. Ноги слабо подогнулись. Она споткнулась, упала. Над ней нависло чужое, заледеневшее лицо де Фиелисса. Шпага стальной смертью метнулась к ее груди. «Удар!» — скомандовал Раггемон. Рука маленькой фехтовальщицы взлетела, ее шпага вонзилась в предплечье де Фиелисса. Герцог разжал ладонь. Маленькая фехтовальщица видела, как волшебная шпага медленно падает на нее…

Резкий рывок выдернул ее из–под острия. Шпага с шипением погрузилась в каменную плиту. Тотчас визжащий комок метнулся к герцогу. Де Фиелисс еле оторвал и отшвырнул от себя кричащую Арианту. Принцесса неловко упала на бок. Тессей досадливо дернул Лену за руку вверх. Набежавшие повстанцы схватили герцога. Де Фиелисс не сопротивлялся. В его холодном ненавидящем взгляде загорелся огонек ужаса.

— Вы обманщик! — с ненавистью закричала принцесса, поднимаясь. Оборотень!

— Постой, Арианта! — маленькая фехтовальщица встала. — Очнитесь!.. обратилась она к де Фиелиссу.

— Герцог! — раздался голос Дэкнесса.

Барон вышел из толпы.

— Что с вами, герцог?..

— Вас не узнать… — сказал кто–то.

— Вроде опомнился…

От каждого слова де Фиелисса дергало. Он отчаянно озирался.

Маленькая фехтовальщица вытащила шпагу из плиты. Над площадью повисло молчание. Герцог резко вздохнул. Дэкнесс положил ему руку на плечо.

— Бросьте шпагу, графиня, — выдавил де Фиелисс, — хватит моего позора.

— А мы ее не боимся, — небрежно сказала принцесса.

Повстанцы засмеялись.

— Ее можно уничтожить? — спросил барон.

— Нужно! — сказал де фиелисс.

Лена подняла шпагу. Мастер Сеттль был искусным оружейником. Рукоять ласкала руку, клинок был красив, гарда — изящна. Маленькая фехтовальщица обвела взглядом стоящих вокруг людей… Тессей со шпагой и холодным взглядом… Арианта, безжалостно убивающая врагов Федерации… Дэкнесс, режущий убегающих… Ну нет!

Маленькая фехтовальщица резко ударила клинком по мостовой.

— Что ты делаешь!! — закричал кто–то из повстанцев.

— Остановись! — вскрикнул Тессей.

Шпага прожгла узкую щель в камне. Лена внахлест рубанула по решетке сада. Посыпалась чугунная крошка. Маленькая фехтовальщица чувствовала, как с каждым взмахом тает желание сломать шпагу. Она суетливо огляделась. А если так, как сказал бы атаман. Маленькая фехтовальщица резко пропихнула клинок под пылающий огонек звезды на запястье. Звездочка притухла. Лена надавила на рукоять. Невидимый браслет не поддался шпаге! Маленькая фехтовальщица что было силы рванула шпагу вверх. Сварочным огнем полыхнула звезда, рассыпая трехцветные искры. Шпага треснула с сухим щелчком. Потускнело золото гарды. Маленькая фехтовальщица бросила обломки на плиты площади и вытерла потные руки о куртку.

— Нет больше проклятия победы. Вы разбили кольцо событий, графиня. Ваша звезда оказалась счастливее… — Герцог поднял рукав: на его запястье светился слабый зеленый огонек.

20

Мама устроила Лене головомойку за самоуправство и битый хрусталь. Папа сказал, что перепуганный сосед Арчил рассчитал феэри–переход, который Лена по недомыслию сделала на его машине. И они — папа с Арчилом — совершили вылазку в Королевство Тридцати Близнецов. А там любезные молодые люди в лиловых костюмах попытались схарчить их какому–то змию в каком–то подземелье. Но Арчил вспомнил «правило правой руки» для решения лабиринтов. Держась за правую стенку, они выбрались из лабиринта и отправились в Ленинград за подкреплением. А потом приехала мама, которая «как чувствовала, что что–то случилось». Ну, а в общем, конечно, свинство — уходить, никого толком не предупредив.

Мама потащила Лену в ванную, увидела ее шрамы… Маленькая фехтовальщица насупленно сидела в воде и видела, что маме хочется заплакать, но она не плачет…

Маленькая фехтовальщица добралась до буфета и засунула за щеку «Волшебную сказку». Все–таки хорошо, когда родители понимают. Лена выглянула в окно. За подсвеченным куполом смога Млечный Путь было не разглядеть. Только три «фонаря» из Большого Летнего Треугольника сияли над городом…

…Солнце начало закатываться за Смотровую башню. Факельщики зажгли смолистые сосновые факелы. Сводный оркестр бродячих музыкантов расположился у входа в лабиринт. Зазвенели в переборе струны лютни, заволновались голоса блок–флейт, глухо подали голос барабаны.

Вдруг на другом конце площади, возле хвоста Эджевза, появился странный всадник. Неизвестный, одетый в сверкающие белые доспехи, восседал на коренастом белом коне.

Арианта поспешно проскользнула сквозь толпу вперед.

Незнакомец потянул за уздечку, флегматичный конь повернул к принцессе, и незадачливый ездок вылетел из седла. Но тут же поднялся и не очень ловко влез обратно.

Рядом с принцессой возникла Лена.

— Смотри–ка! — сказала она. Арианта мотнула головой.

В это время белый всадник опять упал с коня. Девочкам показалось, что он всякий раз норовит стукнуться головой о каменное покрытие площади. Но неудачи не расстраивали незнакомца, и он вновь утверждался в белом седле.

После четвертого падения девочки кинулись навстречу гостю. Когда Лена и Арианта подлетели к белому коню, его хозяин свалился прямо к ногам девчонок. Решительно отказавшись от помощи, белый всадник в очередной раз взобрался в седло и гордо поглядел на Лену и Арианту.

Самопадающий незнакомец обладал кроткими голубыми глазами и мягкой улыбкой. На нем были надеты гигантские белые латы размера на три больше, чем положено. Белый всадник свободно перемещался внутри них, сопровождая каждый свой жест громыхающим скрежетом. В дополнение всего конь незнакомца был увешан любопытными предметами, начиная с каминных щипцов и кончая пучками моркови…

Белый Рыцарь, прищурившись, вгляделся в девочек и вздохнул:

— Нет, не она…

— Вы кто? — спросила Арианта.

Белый Рыцарь посмотрел на нее, потом задумался и упал с коня. Лежа лицом вниз, он сказал:

— Я должен отдать письмо.

Закончив процесс влезания обратно, он добавил:

— Но кому?

Белый Рыцарь откинул крышку небольшого улья, притороченного к седлу, и вытащил перевязанный бечевкой конверт.

— Мое изобретение, — гордо сказал он, — да нет, не конверт. Улей. Раз пчелы не хотят в нем жить, я сделал из него почтовый ящик… Одно неудобно, — Белый рыцарь помрачнел, — размер пчел не совпадает с размером писем. Приходится открывать крышку. Но я думаю, что проще будет разрезать письма на тонкие полоски, тогда можно будет просунуть их в щель!

— Эге… — встрепенулась маленькая фехтовальщица. — А пудинг из промокашки не вы изобрели?

Лицо Белого Рыцаря просветлело.

— Как? — с радостью вскричал он. — Вы слышали о моем ошеломительном изобретении? Вы пробовали его?

— Нет, — призналась Лена.

— Я вот тоже, — сказал Белый Рыцарь. — Но я еще придумал, как сделать отбивную из наковальни, только колотить ее придется удивительно долго.

Жестикулируя, Белый Рыцарь столкнул с крупа коня свой боевой шлем в виде конской головы, потянулся за ним и в очередной раз растянулся на земле.

— Где же я слышала о вас? — пробормотала маленькая фехтовальщица, помогая Рыцарю подняться. — Кто вы?

Белый Рыцарь посмотрел на Лену печальными глазами.

— Это тайна, — сказал он, — которую тебе очень просто разгадать.

Сквозь толпу солдат, окруживших место встречи, пробился герцог. Он снял шляпу, приветствуя гостя. Белый Рыцарь наклонил голову и протянул письмо.

— Благодарю вас, святой отец, — сказал де Фиелисс, развертывая послание.

Тем временем Белый Рыцарь с гулом взгромоздился в седло. Немного поерзав, он вытащил из громадного ягдташа бумажного змея и, послюнив палец, швырнул змея по ветру. Нить натянулась. Конь Белого Рыцаря заржал и помчал галопом через площадь. Всадник с трудом цеплялся за стремена и мотался из стороны в сторону, ухватившись за тонкий шпагат змея.

Странная пара с шумом и грохотом исчезла между домов, выстроившихся вдоль улицы Идентичности. Лишь над крышами долго еще маячила в голубом небе малиновая точка змея.

Де Фиелисс с хрустом сложил письмо.

— Почему вы назвали его святым отцом? — спросила маленькая фехтовальщица, делая шаг к герцогу.

— Милая графиня, — сказал де Фиелисс, — если я вижу перед собой монаха, то как я его должен называть? Признаюсь, это был необычный монах, по крайней мере по одежде. Но эту церковную братию я узнаю сразу.

Лена, сраженная этими словами, промолчала. Арианта только и сумела что пробурчать себе под нос: «Церковная!»

Герцог повернулся к ожидающей толпе.

— Ребята, — сказал он. — Это послание адресовано нам, Зеленому Королевству, а теперь Зеленой Республике. Мы приглашены на чай в Зазеркалье… В письме есть план, как добраться… Я так понимаю, это Страна Сказок, что ли?..

Де Фиелисс обвел взглядом недоуменные лица людей.

— Вы что же, — сквозь зубы сказал герцог. — Что же, олухи вы мои родные? Что же вы не радуетесь? Ведь это — она, наша Победа!

Де Фиелисс судорожно закрыл лицо руками.

От ураганного «ур–ра!» покачнулась Смотровая Башня.

На девочек налетел Тессей.

— Лена! Арианта! Это же…

Маленькая фехтовальщица села прямо на теплые плиты площади и помотала головой.

— Белый Рыцарь, — сказала она. — Он был из Страны Сказок.

— Из нашей страны! — гордо сказала Арианта.

— Не зазнавайся, — сказала Лена.

— А! — сказал Тессей. — Так, значит, не я один рыцаря видел! А то все кругом или про священника толкуют, или про учителя.

— Ребята, — сказала Лена шепотом, — на месте нашего Рыцаря все остальные кого–то другого видели. Мы что, особенные, да?

— Нет, Лена, по–моему, мы просто еще небольшие, — вздохнула принцесса.

— Ну и прекрасно! — сказала маленькая фехтовальщица. — Лично я намереваюсь увидеть Белого Рыцаря и в девяносто лет.

Она вскочила.

— Знаете, я сейчас хочу чего–нибудь такого… — сказала Лена, озираясь. — О!.. Давайте на башню влезем?!

— Ура! — взвизгнула принцесса.

— А зачем? — спросил принц.

Но маленькая фехтовальщица уже сорвалась с места.

Ребята подбежали к Смотровой Башне и бросились вверх по крученой лестнице. Принц слышал впереди себя ровное ленино дыхание, и его просто распирало от восторга. Он готов был целую вечность бежать вверх в этой сырой полутьме рядом с маленькой фехтовальщицей.

— Ой! — пискнула принцесса. — У меня нога застряла!

Лена и принц помогли ей освободиться, подхватили под руки и вытащили на дозорную площадку.

Здесь, на высоте, резвился ветер. У горизонта косматой теплой молнией полыхало солнце. Далеко внизу суетились маленькие, словно горошины, вооруженные мастера, щедро рассыпанные по дворцовому плацу. С другой стороны башни, у набережной, одиноко покачивался на мелкой волне полузатопленный галеон лиловых.

Лена прищурилась на горизонт. Там, в вечернем ультрамарине, по–прежнему светился огонь на башне замка.

— Смотри–ка! — сказал Тессей. — На юге уже нет Граничного хребта.

Возле самого горизонта голубела полоса Океана Фантазии.

— Хочу видеть Троки и Кардея, — заявила принцесса, облокотившись на парапет.

Маленькая фехтовальщица сделала круг по площадке.

— Значит, Сказочная Страна, — с непонятной грустью сказал она. — Все! Приехали.

— Ты что, Лена? — спросила Арианта.

— Жаль, что все уже кончилось, — сказала маленькая фехтовальщица.

Сзади заскрипели ступени. Ребята обернулись.

На площадку взобрался парень, тот самый, которого во дворце спасла принцесса. Он ухмыльнулся и принялся вывешивать на флагшток тяжелое полотнище знамени.

Белый кречет на флаге Удивительных пошевелился, гордо показывая всем сохраненное в битвах солнце.

Спустившись, ребята неторопливо пошли к израненному королевскому саду.

— Смотри–ка, ящер сбежал… — сказала принцесса.

— Без головы? — удивилась маленькая фехтовальщица.

— Должно быть, новую отрастил, — сказал Тессей, — более умную. Она ему и подсказала, что лучше улепетнуть.

— К Океану пошел, — сказала Арианта, принимаясь скакать на одной ноге по плитам площади. — То–то удивится!

Маленькая фехтовальщица сорвала зеленое яблоко с обломанной ветки и надкусила. Челюсти свело. Тессей посмотрел на ее сморщенный нос и рассмеялся.

— Я очень смешно выгляжу? — спросила Лена.

— О нет, графиня, — испугался принц.

— Вовсе нет, графиня, — принцесса передразнила жест Тессея. — Просто, графиня, он в вас влюбился по уши, графиня, и теперь ему стыдно, графиня…

Арианта с визгом увернулась от брата и спряталась за Ленину спину, показав оттуда язык.

Маленькая фехтовальщица, смахивающая расцветкой на молодой мухомор, стояла в полутьме и слушала, как громко, словно колокол, бьется ее сердце. Тессей заплетающимся языком принялся извиняться за принцессу. А Лену бросало то в жар, то в холод. Она продолжала стоять, хлопая длинными ресницами и панически соображая: «Ой, что же это?»

Арианта умирала от восторга.

— Тессей, — тихо позвала Лена.

— Да… — чуть слышно отозвался он.

— Это правда?

Принц молчал.

— Ну, не трусь. Правда?

— Да! — зло сказал Тессей. — Я не знаю… И вообще…

Сердце маленькой фехтовальщицы тяжело ухнуло и замерло. Озноб какой–то дикой радости охватил ее.

— Лена, — сказал из полутьмы Тессей, — простите меня… Не обижайтесь, пожалуйста…

— Мои дорогие подданные, — раздался в сумерках голос Арианты, — с вами говорит страдающий дух короля летучих мышей и ночных бабочек Бэта МСХII Спесивого. Если вы сейчас же не перестанете мешать бедной девочке спокойно прогуливаться, я прикажу вас укусить…

Маленькая фехтовальщица сорвалась и помчала к саду.

«Что со мной, — подумала она, — все страньше и страньше…»

Ребята встали возле лазоревой яблоньки — волшебные свойства ее яблок так и остались невыясненными.

— Ты скоро уходишь? — грустно спросила принцесса. Отблеск праздничных костров на площади мерцал в ее волосах.

— Ухожу, — вздохнула маленькая фехтовальщица. — Мне надо ехать в спортлагерь, у меня на носу чемпионат.

— Мы еще встретимся, — уверенно сказал Тессей.

— Когда? — сказала Лена.

— Мы придем к тебе в гости, — сказала Арианта. — Барон Дэкнесс говорил, что друзья никогда не должны расставаться. По–моему, он прав…

Лена проснулась от шороха. Лампа на папином столе горела. Маленькая фехтовальщица села на кровати: прямо на развороте лежащего возле пресс–папье журнала стоял лейтенант Гифт, что–то задумчиво переписывая в маленькую книгу с желтой обложкой. Лена подкралась сзади и прочитала:

— Уолтер Тейп… Топология миражей…

— Доброе утро, графиня. — Лейтенант обернулся и склонил голову в приветствии. — Прошу простить меня, я без дозволения вторгся в вашу библиотеку.

— Доброе–утро–все–нормально! — сказала маленькая фехтовальщица. Только скажите, лейтенант, вы — тоже мираж?

— Нет. — В тени широкополой шляпы блеснули синими огнями глаза. Принцип похож. Но все сложнее: мы все–таки материальны… — лейтенант стушевался. — Еще раз прошу прощения, я вас не понял, графиня. Еще два миража с нетерпением ждут вас на кухне.

Маленькая фехтовальщица бросилась к двери. Пол в коридоре оказался заставленным баулами и сундуками. Перебравшись через баррикады, Лена ворвалась в кухню.

За столом сидели Тессей и Арианта и пили молоко из маминых хрустальных фужеров. На столе, важно задрав мохнатый валик хвоста, стоял Гермес и, вытягивая шею, лакал молоко из такого же фужера.

— Ага–а–а!.. — сказала Арианта, наморщив нос. — Ведь не ждала, правда?

Маленькой фехтовальщице показалось, что она услышала щелчок ломающегося Кольца Событий.

ФЕЯ КРАСНОГО КАРЛИКА

1

Из темноты явно тянуло старостью. Кто–то кряхтел. Сыпался шорох предсмертного сжатия. Бледные радиолучи, царапали пустоту.

Ши зябко шевельнул стабилизаторами. Вряд ли ему хоть раз самому бы захотелось забраться в этот район спирали. Но дед был где–то здесь, среди звезд своей молодости…

По ресницам скользнул холодный радиолуч. Ши слегка передернуло. Он не любил думать о смерти, а здесь было все: старческие венчики вырожденных атмосфер над лысинами белых карликов, последние радиовопли одиноких нейтронных звезд, замогильная жадность черных дыр… Хотя, может быть, последних здесь и нет, кроме центральной… Поди найди их…

Ши включил позиционные огни.

— Дед! — позвал он.

Пространство сжалось под его криком и комом кануло в кладбище. Ши плотнее стянул пылезаборник и с легким поворотом штопором ввинтился в зону.

Рядом проплывали тусклые красные горошины карликов с обожженными планетами, занудливо катящимися по орбитам. Иногда пространство подозрительно скручивалось в фунтик гравитационной воронки, и Ши на вираже опасливо выскакивал в чистую зону. И что старики находят здесь? Смертельную тоску? Глупую тишину?..

Мимо проволоклась бурно крутящаяся нейтронная звезда с проплешиной активной зоны. Это, должно быть, она тронула Ши радиолучом на входе в район. Мерцающий сделал вираж, облетая старушку.

— Дед! — снова позвал он.

Моффет не отозвался.

Звезда безучастно крутилась, коверкая тыквой магнитного поля жесткое дыхание Галактики. Ши тоскливо поежился. Огни от хвоста до носа перетекли в синий цвет. Ши с жадностью глянул назад. Там пылала живая Галактика, кипела молодость. Могучая волна галактического рукава вспарывала кисель плоского гало. И в дикой вакханалии пылевых водоворотов рождались звезды гиганты голубых огней, чей век короток и эффектен, и вечные трудолюбивые карлики, нянчащие профитроли планет. Ши жутко захотелось обратно, в огненный бульон жизни, к ехидной и злоязыкой стае юных мерцающих.

— Де–ед! — закричал он, раздражаясь.

И вдруг Ши почувствовал запах. Эхо тонкого аромата веретенного масла катилось из центральной гущи скопления. Ши вздохнул, усилил лобовое поле и скользнул в твердые ладони гравитационной воронки. Пространство становилось тверже, неподатливей, и Ши с замиранием сердца давил холодок страха.

— Дед… — шепотом сказал он.

— Эд! — рявкнуло эхо.

Голос Ши, затихая, слетел к центру и, накачанный энергией вращения черной дыры, вихрем ударил мерцающего в лобовое поле. Ши сжал губы. Огни беспорядочно замигали. В мысли мутно вползал шепчущий мрак. Вестибулярный аппарат дал сбой. Ши опрокинулся. Мелькнул желтоватый газовый диск, окружающий центральную черную дыру. Его затрясло в карусели беспомощного падения. Свет слабых звезд багровым серпантином наматывался на мысль, облегчая работу шептуну, затекающему в мозг.

— Ахо–хо тен… — сипел шептун, затягивая сознание информационными ложноножками. Ши с ужасом понял, что уже не помнит, зачем прилетел… Не помнит, куда!.. Только не забыть, кто я!.. Ши отчаянно завопил, беспомощно крутя стабилизаторами. Ревущее эхо тряхнуло его тело, и Ши вспомнил код убийцы. В отчаянии программа активировалась. Убийца равномерно начала разрастаться, опустошая память. Шептун забеспокоился.

— Дед! — простонал Ши.

Убийца губила память, но ее волна должна смыть информационную плесень шептуна… Вот!.. Шептун захрипел, заерзал. Каждое его движение отражалось режущей болью в голове.

— Ши, разве ты меня не узнал? — миролюбиво прошелестел шептун. — Я твой дед Линга! Останови убийцу!.. Ай! Ты убьешь меня, внучек!..

— Ты стал шептуном?! — простонал Ши. — Уйди, мне больно! Я падаю!

Ши показалось, что он чувствует испарения центральной черной дыры скопления.

— Я помогу, помогу… — с готовностью забормотал дед–шептун. — Все мерцающие в старости становятся шептунами. Ты же помнишь?

— Помню… — неуверенно подумал Ши.

— Я помогу! — повторил шептун. — Мрак со мной, ты же убиваешь себя! Останови убийцу! Ой, ги–и–и…

Вероятно, убийца лизнула его болевые центры. Шептун сжался, скатился в дальний уголок памяти. И Ши вспомнил, что деда звали Моффетом. Ну, шептун! Слизняк! Я до тебя еще доберусь! Ши встрепенулся и приказал убийце сомкнуться. Вроде ему повезло: она успела скусить не более пяти процентов памяти. Ши попробовал сориентироваться на ось по магнитному полю Галактики, повел ослепшими глазами. Реанимировавшиеся ресницы почувствовали приближение горячего тела с мелкими радиовсплесками на метровых волнах. Ослабевшее лобовое поле резко воткнулось в плотную среду. Ши кувыркнулся. Незащищенный хвост начал накаляться. В неверном видении прозревающих глаз мелькнула гигантская красноватая чаша с мутными краями. Размякшими элеронами Ши выправил полет. Тускло засветились его огни. Из голубого тумана на дне чаши вылез острый каменный палец. Ши зацепил скулой за страшный шероховатый камень и, теряя равновесие больше от ужаса, чем от удара, свалился в туман.

2

Осень пришла в Долинну сухим шорохом электризованных облаков и редкими светящимися ливнями, заливающими иссохшие подземные сады линнов. Вместе с остальной малышней Тори выпрыгивала под шумную лавину воды, месила лапками мокрый песок, с восторгом пища, когда холодный ручей летел по ложбинке позвоночника или заливал глаза, стекая с серых пружинистых волос. После дождя линныши катали шарики из мокрого песка и лепили злобных пескоедов, вставляя им вместо носа ржавые байонеты или битые фонари с разваливающихся вездеходов. Потом облака расползались, открывая пятнистое, в полнеба, лицо красного Керрути–Сола. Лепленые пескоеды сохли и сыпались лимонитовыми тучками. Иа сразу начинала чихать, как заведенная. Тори и Ррин приходилось уводить сестру домой, где функционал маминого дедушки ставил Иа влажные компрессы. Иа хныкала и сидела дома: от сухого песка у нее могли отечь глаза или нос. Тори радовалась, что у нее нет дурной наследственности, и мчалась вместе с Ррин за скалы в пески, доживающие последние дни. Совсем скоро Керрути–Сола сползет с небосклона, пойдут проливные дожди, линны станут сонными, а Долинну начнут атаковать земноводные из грабена Ымырт. И тогда радость, мир и счастливая сушь придут, лишь когда над Долинной будет вставать последнее из зимних искусственных солнц…

Тори встала на колени и прижалась щекой к горячему песку. Тоскливо ныла грудь, разорванная земноводным гадом прошлой осенью.

— Ах, — вдруг сказала Ррин, садясь на песок, — я вся боюсь. И сломанная нога болит снова.

Тори улыбнулась:

— Это осень… Плюнь, не думай…

— А–а… — протянула Ррин, нагребая песок на ступни, — Чет говорит, что старшие еще в прошлом году ждали, когда солнце потухнет.

— Ну о чем спор? — сказала Тори. — Будем тогда стрелять гадов всю зиму. Без отдыха…

— Вся боюсь, — повторила Ррин. — Забыла земноводные зубы?

Тори втянула в нос песок.

— В Заскалье пойдем? Мальчишки клялись запечь ящериц в станиоли.

— Аха! — Ррин вскочила. — И домой придем поздно–поздно…

— Когда мама уже спать будет!..

— Только не беги быстро, — Ррин болезненно скривила губы. — Я задыхаюсь, и нога болит снова.

— Держи, — Тори протянула руку.

Линныши помчались вдоль бархана. Песок тупал под ногами, развевались короткие пластиковые хламидки. Наваждение упало на Тори. Не было красного песка, теркой скребущего подошвы, не было красного добряка Керрути–Сола на желтоватом небе последних дней лета. В небе пламенела желтая клякса, голубой воздух рвал листья с непомерно высоких кустов, взбивая белые барашки на волнующейся воде, залитой в какой–то бескрайний грабен. Разноцветные железные фермы на белой литорали возле воды. Мокрые волосы, мокрая кожа и чья–то ладонь, сжимающая пальцы. Тори резко вздохнула, сглотнула распирающую радость. С бархана покатился горячий ветер. Наваждение спало. Рядом пыхтела Ррин, сжимая горячей ладошкой пальцы Тори.

— Ах! — сказала сестра и плюхнулась коленями в песок. — Метеор! Метеор громадный!

Тори, поворачиваясь, отпустила ее руку, ловко перекатилась через плечо и досадливо продула нос от набившегося песка.

С неба в факеле красного огня падал белый хвостатый диск. От кончика его хвоста тянулся длинный коптящий след. Оглушающе свистел рассеченный воздух. Вдруг метеор прекратил падение, ввинтился вверх, розовым пятном рассек диск Керрути–Сола, коверкая рисунок горячих сот на лице старого добряка. Тори в недоумении сморгнула. Метеор зашелся синим светом, зацепился за Стилет и рухнул в скалы. Тори еще раз сморгнула. Соты Керрути–Сола вновь сияли нетронутые. Она посмотрела на трехгранную башню Стилета и вдруг почувствовала, услышала отчаянный крик, ожегший нервы.

— А вдруг это упало солнце зимнее… — прошептала Ррин.

— Там кричат, — сглотнув комок, сказала Тори.

— Где? — Ррин сложила из ладошки козырек. — За барханом?

— Нет, — Тори держалась за сердце, — там, где упал метеор.

— Метеорит, — сказала Ррин, — метеор — это явление, а не предмет.

— Метеорит, — сказала Тори. — Он так кричал, что у меня заболело здесь.

— Глупости явные, — сердито сказала Ррин, вставая, — никто не кричал, у меня тоже есть уши. А грудь болит — это земноводные зубы и осень…

Тори вспомнила ящериц в станиоли.

— Осень так осень… Много их, метеоритов… Поскакали? У?

3

Шквальные струи белесой, чуть радиоактивной воды бились в лобовое поле. Совсем недавно трещина была суха, и только охровые лишайники сползали по ней следом за уходящим солнцем. А сейчас в трещине кипел падающий в долину поток. Вода рвала камни и где–то внизу оползнем катила с гор. Каменная башня, о которую зацепился Ши, гудела и подрагивала.

Ши реанимировался. При падении нижняя губная плита треснула, вплавив в себя навигационный сектор. Теперь, плавно погружаясь в базальт, Ши втягивал его полу исправными порами, выцеживая редкоземельные элементы. В первый раз Ши попал на поверхность твердой планеты. Регенерация шла тяжело. Сепараторы не привыкли работать с кристаллизованной материей. Ши было привычней препарировать мелкую пыль, рождающуюся в окрестностях молодых звезд, либо… Ши улыбнулся… Совершенно необъясним восторг лихого прыжка в стремительно раздувающийся волчок взрыва старой двойной звезды. И на глазах балдеющих мальчишек снимать сливки тяжелых элементов, формирующихся в безумии слоу–процессов.

Ши с тоской повел взглядом по унылым колотым скалам. Где он найдет эти тяжелые ядра? Он устал и болен. Но главное — дед его предал. Он бросил внука в гнилом скоплении одного, хотя сам звал Ши… Зачем? Не помню… Съела убийца… или шептун придавил ячейку своей информационной спорой. Ши застонал от обиды и беспомощности.

Вода колотила по рыжим камням, размывая в грязь каменный порошок под ноющими порами нижней губы.

4

Вскарабкавшись коленями на стол, Тори вставила в лампу новый стартер. Криптоновая трубка заморгала и вспыхнула жужжащим неуверенным светом.

— У, дождь разлился, — сказала Ррин, — темно вовсе, и на улицу не выпрыгнуть…

— Не гуди, — сказала Тори.

Она повернула трак вездеходной гусеницы шипами вверх и приложила к скобе кронциркуль.

— Когда у нас будет братик, — сказала Иа, скрипнув качелями, — мы назовем его Трак или Крон–Циркуль…

— Ни за что! — Ррин показала Иа язык. — Только Полихлорвинилом или Бипиридилмагнийтетрабензопорфином!

Иа не обратила на нее внимания, самозабвенно стягивая с куклы колготки.

Тори нанесла последний размер на чертеж и досадливо выпятила губу: осталось самое скучное — рамка и основная надпись. Высунув кончик языка, она провела линию.

С несмазанным писком откатилась дверь, и в комнату вполз функционал маминого дедушки. В вытянутой руке он держал горшок Иа.

— Тори, — забурчал ф–дедушка, — не сиди криво и не наклоняйся так низко: испортишь глаза.

Тори послушно вытащила из–под себя ногу и вытянула шею.

— Ррин, — бубнил функционал, — встань с пола — там сквозняки — и вытащи изо рта палец…

— Ты меня как достал! — заявила Ррин, засовывая, в рот оставшиеся четыре пальца.

— Иа, — продолжал ф–дедушка, — иди мой руки — тебе пора спать.

— Не пора! — капризно сказала Иа. — Я буду ждать маму–у…

Иа заныла.

— Мама придет поздно, — забубнил функционал, — а ты еще не спишь.

— Иа, иди спать, — строго сказала Тори.

— А вдру–уг мама принесет мальчика–а… — завыла Иа. — А Ррин назовет его Полихлорвонило–ом…

Она слезла с качелей и плюхнулась на пол. Ррин растянулась тоже и, протянув руку, отвесила Иа подзатыльник. Иа въехала носом в пол и заревела в полный голос.

— Ах ты паршивка, — сказал ф–дедушка и схватил Ррин за шиворот.

— Отпусти, стариканище! — заорала Ррин. — Я в ненависти!

Тори заткнула пальцами уши. «Руки заняты, чем же чертить?» — подумала она. Иа изловчилась и стукнула Ррин куклой по коленке.

— Коленка болючая! — завопила Ррин.

Легко шлепнула входная дверь. Пришла мама. Она была усталая и раздраженная. Под глазами желтели круги, а синие волосы, немытые из–за нехватки времени, торчали в стороны, словно взорвавшийся пакет вермишели.

Отшлепанная Иа с поспешно вымытыми руками и ногами мокро хрюкала под одеялом, Ррин с красным ухом собирала разбросанные интеллектуальные карточки Суньтевморе.

— Совсем остарел! — заявила мама ф–дедушке.

И тот потопал на свой диван. Тори притаилась, но все–таки схлопотала подтяжками по ребрам для профилактики.

Мама постояла перед зеркалом, потрогала кончик унылого носа и пошла к плите молоть порошок на завтрак.

— Как свалю в горы! — мечтательно заявила Ррин, ползая под стулом Тори. — Есть лишайники буду, надевать — змей диких шкуры, и никаких карточек, Иов, функционалов, и уши целее, чем у папы…

Тори вздохнула: надо было еще учить историю.

«Мы, линны, — потомки звездоправов, победивших все интервалы, как времени, так и пространства. Наш род мудр и богат событиями. Взгляните, дети, на огненный водоворот звезд, всплывающий зимой над горизонтом. Наш народ родился на Коротационном Краю Мира — удивительном поясе Галактики, избавленном мудростью вселенной от горечи катастроф, — и легко растекся по Системе, построив счастливые города на каждом теплом планетоиде.

Гордость, сила и красота — достояние линнов…»

— Носят его земноводные, — ворчала мама, возя мокрой тряпкой по полу, считает сгнившие заводы, считает, а ботинок у дочек нету…

Тори покосилась на босые мамины ступни, белеющие под закатанными штанинами.

— Выучила? — ласково спросила мама. Тори помотала головой.

— Учи–учи, мое стеклышко, — мама погладила ее мокрой рукой.

— Она–то — стеклышко, — пробурчала Ррин, стаскивая дырявую майку, — а я как? Ночной горшок?

— В кровать! — рыкнула мама.

— Ме–бе–ме! — Ррин вывалила язык.

Тряпка звонко щелкнула ее между голых лопаток. Ррин нырнула под одеяло.

— Мама, ну не мешай! — капризно сказала Тори.

— Я тебе еще и мешаю!

От лихого подзатыльника Тори чуть не грохнула носом в калькулятор. Она замерла, ссутулившись. Мама взяла ведро и потащила его к плите.

На картинке в книжке, на бескрайнем поле, выложенном бурыми квадратами, стоял сверкающий звездолет с выпуклым зеркалом отражателя и бугристым корпусом, собранном из горошин конструктива. Аппарат стоял под горящим диском зимнего солнца, а Тори восторженным прыгающим шагом семенила к нему. Ветра не было. Звенели сверчки.

— Сейчас, — шептала Тори. — На Коротационный Край Мира! К звездам! Гордость, сила и красота — достояние линнов!..

Визг плазмы, распиливающей воздух. Тлеющие в огне отражателя гады грабена Ымырт. И Система, рассыпающаяся золотыми звездами. Стены корабля дрожат, растекаются недоваренными леденцами. Тори в ознобе прижимает руки к груди, сводит коленки. Она одна в пространстве. Теплый пузырь Керрути–Сола потерялся где–то далеко позади. И чей–то тоскливый крик сбивает ритм сердца.

Она открыла глаза. В комнате было темно, только окно слабо люминофорило дождевой водой. Щека, лежавшая на книжке, затекла. Сердце отчаянно колотилось. Кто–то кричал. Нет, Рринчик, это — не земноводные зубы. Тори накрыла сестру упавшим одеялом. Она вскочила на стул и прижалась лбом к экрану. Ничего не наблюдается. Снова сердце екнуло от тоскливого крика. Тори перепрыгнула через посапывающую Иа.

В нише за вешалкой кто–то темнел. От черной фигуры пахло фиалковой водой и озоном.

— Ой… — сказала Тори.

— Куда шкардыбаем? — спросил кто–то папиным голосом.

Тори молча втиснула ноги в резиновые сапоги. Папа тоже молча выдвинул руку и цапнул ее за волосы.

— Ах ты, баклажан невежливый, — заплетающимся голосом заявил он.

— Пусти, больно же, — прошипела Тори, отдирая его руку.

— Куда шкардыбаем, я спрашшваю? — грозно спросил папа, распуская запах фиалковой воды. — А то будет еще невероятней!..

Он схватил паукобойку и больно шлепнул Тори по голой голени. Тори оторвала его руку от волос. Папа покачнулся и рухнул в нишу.

— Ах ты, засранка… — добродушно сказал он. — Ну, лети–лети, мое стеклышко…

Из ниши торчали только его ботинки, чуть светящиеся голубым. «К маме же нельзя сейчас с радиацией…» — подумала Тори. Она стянула с папы ботинки и открыла дверь. Дождь фыркнул на нее холодным, леденящим парком. На плечах дружно выкатили мурашки. Тори бросила папины ботинки под порог пусть пополощутся. Папа спал. Тори нацепила на плечи тяжелый плащ с меховой подстежкой, закинула на плечо ремешок бластера. Дверь мягко затворилась за спиной.

Ветер холодным языком лизнул голые колени. Штаны валяются в шкафу возле маминой тахты. Там опасно: могут поймать.

«Ничего, лапы, не отклеитесь», — решила Тори.

Она без дрожи шагнула за входные фонари в качающуюся темноту. Ветер накатывал порывами, переворачивая листья на кустах несветящейся тыльной стороной. Тогда дождь, скручивая струи тугой плеткой, лупил Тори по кистям рук, замораживая кожу. По улицам текла грязь, ворочая обвалившиеся со стен квадраты спектролитовой плитки.

Чмокая застревающими сапогами. Тори выползла к бывшей пустыне. Выстукивая зубами, она побрела по мокрому размытому песку, волоча бластер на поводке. Несколько раз она падала на четвереньки, и ветер с веселым свистом отвешивал ей мокрый холодный пинок. Над головой в рваном кордебалете туч вспыхивали золотистые струи Системы, а над горизонтом на чистой полосе неба синим глазом разгоралось последнее зимнее солнце.

Задрожала земля. Тори испуганно рухнула лицом в песок. Заскрипели на зубах шпатовые крошки. Где–то полз земноводный гад. Тори чувствовала его мокрый дух. Дождь колотил по плащу, пытался втереть линныша в песок. Тори сжала поры, ослабила свой запах. Земноводный с сопением переступил через нее. Тяжелый игольчатый хвост прокорежил песок метрах в двух от Тори.

«Мамочка, папочка, дедуля, — она нагребала на голову песок, — я уже иду домой…»

Опять холодный сквозняк тоскливого крика сбил сердце с орбиты. Тори не помнила, когда она плакала последний раз, но сейчас ей захотелось помочь дождю.

«Ну иду, иду же…» — Она собрала расползающиеся локти, встала.

Ветер залепил под капюшон промокший клок мертвого лишайника. В скалах маячили зеленоватые глаза земноводных. Они прокатывались в частоколе каменных игл, моргали, разбивали грохот дождя противным поскуливанием.

Возле предскалья силы кончились. Тори волоклась вперед только на слове «должна». В мокрой лапке она сжимала бластер в готовности «О». Дождь монотонно глянцевал мокрые скалы. Тори полезла вверх, застревая подошвами литых сапог в разломах. Пальцы ног совсем окоченели. Кожа на коленях набухла, замерзла, и Тори не чуяла царапающих камней.

Крякнул камень. Скала закрутилась, разваливаясь. Из провала выпрыгнула мягкая четырехпалая лапа с ладонью чуть меньше вездехода. Она зацепила за капюшон. В ушах засвистел ветер. Желудок подкатил к горлу. Тори увидела под собой два светло–зеленых глаза и мокрую беззубую пасть со светящимися бородавками на узких губах. Пасть тихо плякнула. Тори почувствовала, как ногу потянуло в мягкую леденящую глубину. Под плащ ударило холодным вонючим выдохом. Тори сжала зубы до скрипа и дернула ногу вверх. Нога выскочила из пасти с пробковым звуком, но сапог остался. Тори видела, как он падает в прозрачный светящийся зоб и тает в озере серебристого желудочного сока. Она придушенно ойкнула и с натугой опустила задранную руку с бластером. Ревущий разряд ухнул в распахнувшуюся глотку. Тори зажмурила слезящиеся глаза и еще раз прижала курок. Лапа, держащая ее, надломилась, и линныш рухнула на промокший лишайник. Она быстро, как ящерица, поползла к небольшой затишной нише. Оголенные голень и щиколотку щипало, голова шла в волчок от запаха горелой слизи.

— Гад земноводный… — бурчала Тори. — Ну где же ты, крикун?

Сквозь дырку в плаще потекла вода. Рубаха намокла и ледовым компрессом приклеилась к спине.

«Утром потекут сопли, — подумала Тори, — если, конечно, нос уцелеет».

За базальтовым гребешком вспыхнуло синее лучистое мерцание. Тори подтянулась, уперлась обутой пяткой в карниз. В ложбине валялся мутный, должно быть, пластиковый колпак. Из–под него слабо тянулся синий поток света, разлетающийся лучами в струях дождя.

«Вроде он…»

— Хуп–рукур… — сказали рядом с Тори.

У линныша слетела нога с карниза: слева на гребне лежали два передних глаза хвостоголова.

«Мамочка, — Тори быстро наматывала на руку ремешок бластера, — еще одна радость из грабена…»

Глаза чудовища взлетели над скалой. Хвостоголов навалился передней складкой на гребень, выкатился вперед и кинулся на колпак, залегший в ложбине. Тори подхватило сыпухой, тоже потащило вниз. Скалы дрожали от топота земноводного. Щелкнул разряд, звеняще запахло озоном. Тори увидела над собой окривевшего хвостоголова. Из уцелевшего глаза сочилась зеленая лимфа. Тори, барахтаясь в осыпи, тоже саданула из бластера в уцелевший стебелек глаза и сжалась, ожидая ответного удара костяным кирпичом второй головы. Макушка уперлась в колпак крикуна. Колпак обмяк, и Тори с комфортом въехала внутрь на щелкающем каменном эскалаторе осыпи. Сквозь муть оставшегося снаружи дождя она увидела, как всмятку расплющилась о муть колпака носовая плита хвостовой головы земноводного гада.

— Вот и славно, — сказала Тори.

Она села. Прямо перед ней в оплавленной яме лежала плоская крылатая кружка величиной с дом. Кружка светилась синими огнями, словно новогодняя колючка. По двум влажным экранам на лицевой стороне текли радужные зигзаги. Густая гребенка антенн по верхнему полупериметру глаз–экранов изящно вздрагивала.

— Это ты кричал? — спросила Тори, вставая. — Это ты упал? Тебя как зовут?..

Она запахнула рваный плащ и смело вздернула подбородок.

5

Перед Ши стоял этакий планетарный червячок в дырявом резиновом футляре. Зеленоватая биомаска, лазоревые светорегистраторы. Явно поврежденный эпителий на конечностях. Также явно нарушен температурный режим корпуса. Не ясно откуда, но предки знали такую форму. Ши поворошил банк данных, пока лингватор перестраивал семиотическую структуру под щебетание малыша… нет — малышки. Что же ей надо?

— Это ты кричал?..

Позорище! Она слышала его малодушные вопли! Ненавижу тебя, дед! Если я взлечу, вся Галактика узнает о твоем пустозвонстве!.. Узнает!

Ши еле шевельнул элеронами под гирей планетарного тяготения. Малышка отошла назад. Испугалась. Ши усмехнулся. Он пригасил синие огни отчаяния и зажег иллюминацию, принятую в Стае на церемонии знакомства. Существо сделало еще шаг назад. Ши смоделировал ее мимику. Кажется, на рожице был восторг. Ши снова пошарил в банке данных. Да! Восторг! Сейчас бы взлететь… Ши скис. Огни погасли. Боль в хвосте заломила сознание. Ши беззвучно застонал. И вдруг малышка вздрогнула. Она решительно подошла к носовому пылезаборнику и тронула ладошкой кожу Ши. Ладонь была холодная, нездоровая, но ему показалось, что теплый луч звезды коснулся корпуса.

— Ты же заболеешь… — вдруг сказал Ши. — У тебя же нарушен обогрев.

«Какой я обеспокоенный…»

— Плевать, — сказал червячок, — я тебя нашла, и тебе не нужно больше кричать. А дальше… Мы — линны — регенерируем быстро.

— Сейчас. — Ши разогрел радиационный экран носового заборника. — Ты попробуй, тут тепло.

«Ну, просто вообще заботливый…»

Тори приложила лапки и улыбнулась.

— Электрокамин… Слушай, закрой глаза, я плащ посушу…

6

«…Он показал ей замерзшие звезды и расплавленное солнце; она подарила ему длинные перевитые тени и шуршание черного бархата. Он протянул к ней руку и коснулся мха, травы, вековых деревьев, радужных скал; кончики ее пальцев задели старые планеты и серебряный свет луны, вспышки комет и вскрик испаряющихся солнц».

— Не читай лежа, — сказал функционал маминого дедушки. — Это что у тебя?

— Да так… — Тори сунула книжку под истоптанный валик дивана. — Один из ранних поэтов Переходного века.

— А уроки выучила?

— А как же… Ажно на прошлой декаде… — Тори уткнула нос в подушку.

Функционал, шаркая тапками, пополз к Иа, увлеченно купающей пупсика в чернилах.

— Дедушка, — Тори резко села, — а что такое любовь?

Функционал опустился на тахту, понурил сухой птичий профиль. На его остром носу набухала светлая капля.

— Ну, это… — сказал он, — когда кто–то кого–то встречает и жить уже без него не может… Тоскует там… Мечтает…

— А кто кого?

Функционал молчал. Похоже, ему задремалось.

— Ну, не спи. — Тори потрогала его за плечо.

— А я и не сплю… — сказал ф–дедушка. — Совсем не сплю.

— А как тоскует?.. А о чем мечтает?..

— Ну, это… — Ф–дедушка совсем понурился. — О счастье, конечно… Задаст тебе мамаша…

— А правда, что линны раньше летали к звездам? — Тори зло нахмурилась.

— Мой дедушка был астронавтом! — гордо сказал функционал.

— А функционалом он не был?

Ф–дедушка вздрогнул. Над морщинистым веком всплыла светлая влага. Тори насупилась.

— Он своими руками отправил в переплавку последний звездолет и… стал, стал функционалом… — Ф–дедушка провел артритной рукой по лицу. — А как же иначе?.. Кому он стал нужен? Зато нужно было мыть посуду, стирать пеленки внучков, тереть хрен для холодца… А то, что он на соларскафе опустился в зону спикул… туда, в огонь нашего Керрути–Сола… Это, как говорится, его личная проблема, а вот пеленки — общественная… Память не нужна, опыт не нужен… Действительно, для посуды все равно, собирал ли ты органы или проходил метро… Выполняешь функции по присмотру за домашней шпаной, значит — функционал…

Тори обхватила дедушку за шею.

— А если на все плюнуть? А? И строить звездолеты или, как ты, субмарины?

— На кого плюнуть? — Дедушка туго улыбнулся. — На ракету Ррин, на соловушку Иа, на тебя, вопросница? Вот это и есть любовь… Это и есть тоска… Моя — функциональная, стариковская…

У Тори защипало в горле. Она свернулась улиткой на тахте, положила голову дедушке на колени. Тот погладил ее по серой пружине хохолка на темени.

— А если бы твои субмарины плавали, — Тори задумчиво затолкала палец в нос, — можно было бы узнать, почему земноводные ползут из грабена?

— Можно, — сказал дедушка. — Но бластер дешевле субмарины. Да и заводы перегнили… Ничего не осталось у линнов. Вот помню, когда мы ходили на испытания за Горбатые Столбы…

Тори вскинулась.

— Как? Линны выходили в океан? В учебнике истории этого нет…

— Разве? — удивился дедушка. — Но я же помню…

— В учебниках истории много чего нет, — сказал папа, шлепая мимо в мокрых носках. — Например, что в грабен Ымырт сто лет сливали радиоактивную воду… Или… Нет–нет–нет! Те! — он приложил мосластый палец к колючке усов. — Это — государственная тайна!

Он прямо в шубе завалился на кровать, выдыхая фиалковый пар.

— Накорбасосился, земноводный, — заворчал дедушка.

— Зато не дерусь, — резонно сказал папа в потолок.

— Дерешься, — сказала Тори.

— А ну, кык! — сказал папа, раскачиваясь на кровати. — Это штоб мам не беспокоилась, и кожа на заднице потолще была — сидеть опять удобнее… Носит где–то по ночам, со звездолетами лобызается! Развра–ат!..

— Глупости явные, — равнодушно сказала Тори.

— Стыдись! — возмущенно сказал дедушка. Руки у него дрожали. — У тебя такая дочь! А ты… ты…

— Умри, старый шнобель, — мирно сказал папа, — без тебя нудно… Энергостанция в Предскалье сгнила. Вирус кушает пластик, а мы никак… мы — ничто… Гниет… виноват, цветет Долинна, — запел папа, — мы в… винват, гордитесь, линны!!! А доблесть и труд никого не… виноват, к прогрессу ведут…

— Меня, Тори, прости, — заныла у входа Ррин, — я опоздала, а тебя ждут, да думают…

— Ни–чу–чу! — восхищенно сказала Тори: под каждым глазом Ррин сверкало по синяку, молния на мокрой шубке наполовину отодрана, кровотекущий нос зажат пальцами.

— Ах, — сказал дедушка. — Где же так? Как?

— Упала на бластер, — уныло сказала Ррин в зажатый нос, стаскивая торбасы.

— Надо же… — засуетился дедушка.

Он потащился к плите. Папа захрапел.

— Ты что, раз пять на бластер падала? — спросила Тори.

— Чет с кагалом своих земноводных навалился, — мрачно сказала Ррин, вытирая руку о штаны. — Впятером нарисовали вот это, — Ррин обвела лицо испачканным пальцем, — и если ты выйдешь, отпечатают и тебе.

— Бедная моя, — сказала Тори. Она взяла пригоршню воды из миски, принесенной дедушкой, и обтерла рожицу Ррин.

— Это все твой звездный принц виноват, — пробулькала сестра. — Они по нему из бластеров палили.

— Совсем плохо в Долинне стало, — выдохнул дедушка, — девочек лупят, в гостей стреляют… Упадок… упадок…

— Умри, старый шнобель, — грустно сказала Ррин папиным тоном.

— Не обижай его, а? — сказала Тори. — Ты поговори с ним.

— А чего обижать мне? — мрачно изрекла Ррин. — Он спит вовсе.

Дедушка дремал на стуле у входа. Миска с водой подрагивала на коленях. Тори наморщила нос.

— Ну ладно, — она сунула ноги в сброшенные Ррин торбасы, — моя очередь гулять… Папа опять едва тянет, дед спит, так что смотри, чтобы Иа чернила не глотала. А я…

— Не страшно? — довольно спросила Ррин.

— Посмотрим. — Тори решительно намотала на рукавицу ремешок бластера, вытащила из ниши санки.

Снег отливал синим холодящим блеском. Мороз рвал ноздри. Невысоко над трахоидным горизонтом свисал плазменный кулончик зимнего солнца. Пластиковый завод закладывал воздух рассыпчатой колбасой черного дыма. Вдоль тропинки тянулись сугробы в полторы Тори. Линныш выскочила на раскатанный лед улицы и, зацепившись за натянутый шнур, рухнула лицом в сугроб.

Зареготали мальчишки. Тори за шиворот вытащили из снега. Двое вывернули руки, а Чет, грустно улыбаясь, принялся запихивать Тори за пазуху снег. Тори рычала от беспомощности, снег таял, по животу затекая в штаны. Бластер беспомощно болтался под ногами. Тори изогнулась так, что захрустели зажатые суставы, и пнула Чета пяткой в грудь. Чет удивленно опрокинулся. Из–под упавшего шлема на снег выплеснулись рыжие слипшиеся волосы.

— Лишайник! — процедила Тори.

Она выдернула руку из варежки врага и внахлест протянула его ремешком бластера, выбивая нафталиновую труху. Чет сгреб ком снега и вышвырнул Тори в лицо. Бластер с пластиковым треском опустился ему на голову. В снежном дыму чья–то цветастая рукавица смазала Тори по щеке. Тори нервно отпрыгнула, зацепилась, села на снег. Пыль рассеялась. Компания Чета лениво убегала по улице. Тори прижала горящую щеку к воротнику шубки.

— Земноводные! — закричала она. Рука сама подняла бластер.

Треснул разряд. От тычка Тори покатилась на дорогу.

— Отдай бластер, соплячка! — зашипел над ухом стариковский тенор. Брось!

Тори жестко сбила руку с плеча. Прохожий функционал все еще пытался ее удержать. Мелькнул облезлый рукав его шубы. Тори, не глядя, дернула с тропы санки Ррин и, перепрыгнув через каверну разряда с кипящей водой на дне, поволокла их по следам компании Чета. Она была злая и мокрая, словно только что приползла из грабена. Тори не оглядывалась. Должно быть, функционал стоял обиженный и не знал, куда идти и что сказать.

— Съел, старый шнобель? — пробурчала Тори.

В предскалье она не повернула к Стилету, как обычно. С грохотом перетащив санки через поваленные ворота, Тори ворвалась на территорию энергостанции. Встала. Сердце стучало уже не воинственно, а обеспокоенно.

Слишком пронзительно поблескивал снег. Гнилой челюстью тянулись полуобвалившиеся корпуса. Тори потащилась вдоль ограды, гремя санками на торчащих из снега камнях. В голове замешивался незнакомый шум. Похоже, здесь. Линныш смело потопала под ржавый створ арки. Среагировали остатки аварийного освещения. Справа в десяти шагах и где–то в глубине криогенного сюра вспыхнули лампы. Загадочный страх зимним холодом залил живот. Впереди над разбитым контейнером дымился вьющийся снежок в ореоле слабого розоватого свечения. Тори решительно привстала на цыпочки, запуская руку в контейнер. Варежка бесполезно скользнула по ровной грани. Тори сняла варежку и средним пальцем зацепила брусок за скобу. Потом скинула на санки еще один. Еще. Пальцы безумно замерзли. Тори сунула их в рот. Взгляд ее скользнул по тревожно мерцающей лампочке радиационного счетчика, вшитого в рукав шубки. Тори усмехнулась и обслюнявленным пальцем раздавила мигающий колпачок. Снова загрумкал снег под ее торбасами. Арка осталась позади, визгнули под полозьями стальные ворота. Дорога поворачивала к Стилету.

Дыхание Тори перехватило. Свет солнца спал. Скалы швырнули на снег заточенные острия теней. Солнце пыталось разгореться. Оно призрачно распухало и вновь стягивалось в оранжевый уголь.

— Солнце… — прошептала Тори.

Мороз чиркнул наждаком по щекам. Взвился снежный смерч, выбитый температурным перепадом.

— Ши! — тоскливо закричала Тори и бросилась бежать к скалам.

Санки тяжело катились сзади. Дыхание, смятое озверевшим морозом, сбивало ритм бега. Тори задыхалась. Она еле перевалила через гребень и повисла на саночной веревке.

Солнце болезненно разгоралось и пригасало, как лампа дневного света с неисправным стартером.

— Солнышко! — жалко сказала Тори. — Не гасни, мы поможем… Горбыль трахнутый! Чтоб тебя раскидало!

Она со злобой рванула веревку саней. В напряженных мышцах пресса возникла тонкая боль. Нос санок выполз из–за гребня, наклонился и поехали! Тори кинулась вслед за санками, едва не теряя торбасы.

С лета они вкатились под теплый колпак поля Ши. Тори прижалась к радиационному экрану.

— То, они по мне стреляли, — обиженно сказал Ши. — За что?

— Не бойся, — ласково сказала Тори, — я за тебя посчиталась. — От мокрых штанов ее колотил небольшой озноб. — Одному — бластером по думателю, а другому — р–ремнем по позвоночнику!.. Видишь, ты отомщен!

Тори подавила мечту прикоснуться к ресницам–антеннам Ши.

— Вот еще… — небрежно сказал Ши. — Бояться… Обидно как–то…

— Не обращай мысли, — сказала Тори, улыбаясь, — они просто еще мальчи–ишки, — она покачала ладонью где–то на уровне колен.

— Солнце мое! — с тихой радостью сказал Ши. — Ты привезла! Девяносто три протона. Я вижу! Ри, я смогу летать!.. — Манипулятор рассек первый брусок.

Тори смеялась, а на глаза лезла нелепая сырость.

Скалы за куполом провалились во мрак.

«Солнце!» — сердце обожглось, замерло.

— Ши… Ши! — Тори всмотрелась в глазищи–экраны. — Помоги… Солнце зимнее гаснет. Долинну сожрут гады!.. Дед прадедушки сдал в переплавку последний звездолет, — бестолково заторопилась она, — мы не можем… Только ты можешь починить солнце… Пожалуйста!..

— Ну о чем передача, То? — Ши возмущенно блеснул по корпусу желтым калейдоскопом. — Сейчас!

Зажившие губы сомкнули пылезаборник, рисуя улыбку от стабилизатора до стабилизатора. Задрожал базальт. Тори стало страшно и одиноко.

— Но… ты вернись! — Брови ее серыми галочками сморщили кожу на лбу.

Ши в замешательстве молчал.

— Нет–нет, я понимаю, — еще бестолковее заторопилась Тори, — тебе надо в Систему… Но просто, когда ты починишь солнце, вернись на мгновение и скажи: «Солнце зимнее исправно, Ри!» Ладно?

Огни судорожно текли по телу Ши.

— Ну пожалуйста, — отчаянно сказала Тори.

Скрипнул снег.

— Встань, То! Брось! — Голос Ши подрагивал, глаза горели светлым огнем. — Я сейчас, я быстро…

Ложбину затрясло. Мерцающий корпус Ши в изящном повороте рассек небо, оставив запах озона. Тори прикрыла глаза. Вокруг клубилась темнота. Только за спиной старика, выползшего из памяти, дрожал зеленый зигзаг на экране осциллографа. Старик дышал дымом, вытягивая его из кургузого лакированного сучка. Тори ерзала на жестком ящике, а кончик носа стыл от волнения. Старик скрипел: «…и мы улетим с тобой далеко от гадкого крота, далеко за синие моря, в теплые края, где солнышко светит ярче, где всегда лето и цветут чудные цветы! Полетим со мной, милая крошка! Ты ведь спасла мне жизнь, когда я замерзала в темной холодной яме.

— Да, да, я полечу с тобой! — сказала девочка, села птичке на спину, уперлась ножками в ее распростертые крылья и крепко привязала себя поясом к самому большому перу.

Ласточка взвилась стрелой и полетела над темными лесами, над синими морями и высокими горами, покрытыми снегом. Там было страсть как холодно…»

Нелепое воспоминание исчезло. Мороз катил холод по лицу. Вокруг было темно, как под аркой энергостанции. Тори стащила варежку: в упавшей ночи волдыри на подушечках пальцев светились противным розовым светом.

7

Ши втянул запах свободного пространства. Восторг загорелся на коже трехцветным ритмичным узором. Ши лихо протаранил три кольца пыли, опоясывавших планету. Красный карлик добродушно подсвечивал родимое пятно южной впадины. А где–то над северными широтами должен болтаться прогоревший уголь искусственного солнца. Ши лег на эллипс, слетая в гущу магнитосферы. Этот эшелон был полностью загажен архаичным металлом: спутники связи, полуразвалившиеся орбитальные города, тревожные сторожевые аппараты… Ши скользнул над хламом, выискивая тороид водородного реактора.

Впереди в свалке разошлась внушительная проплешина, затем выплыл серый бублик в потеках бериллиевой окалины. Невдалеке в радуге стратосферы болтался еще один. Ши чувствовал его по горячему спектру излучения. Мерцающий на подлете в одно касание тронул манипулятором предполагаемый сектор сервоконтроля. Плиты, пыля, начали заворачиваться внутрь, расслоились спицы каналов подкачки водорода.

«Ясно, — Ши непроизвольно усилил защитное поле, — чинить тут нечего… Теперь — следующее солнце. Должно быть, когда они работали все, то у Ри было вечное лето…»

Это было оно — умирающее «солнце зимнее». У него явно замкнуло стабилизацию магнитной ловушки, и свернутый в кольцо многомиллионный шпур плазмы касался холодной обшивки реактора. Ши ощутил привкус водорода.

«Утечка топлива!» Мерцающий осторожно приблизился к танку с водородом, просейсмировал кожух, составил карту повреждений. На разбитом шве вспыхнула точка плазменной сварки. Шар водородного танка горел темно–бордовыми рубцами, словно серый братец Керрути–Сола. Ши засмеялся. От плазменной сварки чуть побаливали ресницы. Он ослабил магнитный захват на топливных каналах. Забилось плазменное сердечко термоядерного синтеза. Слабый запах гелия–четыре коснулся рецепторов Ши. Через складку пространства он отпрыгнул подальше: солнце разгоралось. Реакторный скелет затянуло голубым светом фотосферы. Мерцающий гордо хохотал, потряхивая элеронами.

— Солнце зимнее исправно, Ри! — заорал он.

— …и–ы–ы! — напоминая о себе, гукнула пространственным эхом центральная черная дыра скопления.

Ши небрежно повернулся к ней хвостом. Радость успеха текла под кожей. Сказочным горохом катились в пространстве звезды скопления. Красная лысина Керрути–Сола выглядывала из–за дуги планетного горизонта. Солнце зимнее горело ровным голубым светом.

— Это я! Я! Я его починил! — закричал Ши.

— Эй, похваленок!.. А ну–ка, прыгни сюда…

Ши крутанулся на месте, сориентировался и нырнул в гиперпространство. Здесь в текучем соусе эфира плавал черный диск деда, расцвеченный золотыми шевронами огней. Изящно пахло веретенным маслом.

— Где тебя носит, мальчишка?

— Меня?! — Волна злости ударила в мысли. — А где тебя… то есть где… ты был?.. — Ши испугался чуть не сорвавшейся грубости. — Я прилетел, искал тебя, чуть не разбился… потом шептун… меня Ри спасла…

— Кто?

Ши захотелось захлопнуть все защитные экраны и уползти куда–нибудь на задворки подсознания, примоститься рядом с шептуном.

— Ты же знаешь, мой сияющий, что мне некогда шарить по грязным планеткам, копаться в отбросах цивилизации Коротационного Края Мира искать тебя!..

Серебристой пылью по корпусу деда прокатилась цепочка огней.

— Впрочем, я и позвал тебя лишь затем, чтобы сказать: твое поведение мерзостно!..

— Но–о… — отозвалась черная дыра.

По телу деда пошли сиреневые вспышки. Серость эфира заволновалась. У Ши от обиды закружилась голова.

— Мне позорно, что ты — мой внук. Твое время течет в безделье. Ты топчешься в своре нахальных юнцов уродливых огней. Ты дерзок до мерзости. У тебя нет интересов, кроме тупоумных прыжков по взрывающимся звездам! А теперь ты — Мерцающий! — принял помощь планетной плесени?

— Я… — вякнул Ши.

— Не ты, а я! Я даю тебе один тропический год, чтобы ты стал настоящим властелином Системы! Я надеюсь, ты еще помнишь продолжительность такого года? Или ты навсегда рассеял в разуме историю нашей цивилизации?

— Но я не так!.. — Ши пошел ржавыми пятнами. — Я что–то могу… Я умею…

— Что? — вопросил дед. — Чинить механизмы, построенные до Большого Взрыва? Такие, как этот?

Ши взглянул на сияющее зимнее солнце.

— Мне кажется, — презрительно сказал дед Моффет, — это ненадолго… Гладкого континуума, внучек. Лети себе.

Дед плавно вошел в поворот.

— Это все? — крикнул Ши. — Это все, зачем ты меня звал?!

Пространство изогнулось, встряхивая его. Дед то ли не услышал, то ли не пожелал ответить.

— Земноводный! — в ярости закричал Ши. — Я тебя…

В корпус ударила жесткая волна. Ши с ужасом вынырнул в пространство. Вместо зимнего солнца пылал огненный ком, вбивающий разлетающиеся клочья в воздушный абажур планеты Ри.

Холодный страх заморозил двигатели. Ши не мог двинуть элероном. В потемневших глазах родились кошмары… Падающая Тори. Распахнутая малиновая глотка над ней. Вопящие обожженные планетные червячки. И чудовищный смерч в дыму сублимированного снега, вычерпывающий из Долинны город Тори.

Ши попятился. Его мотнуло к центру скопления, к черной дыре. Он неуверенно выправил полет. Ши знал, что не сможет заставить себя опуститься на планету. Нет! Но тошно до жути было и от мысли, что можно упасть в гиперпространство, а там — дед. Он будет сверкать шевронными звездами и издеваться, выговаривая. Нет! Сейчас разгонюсь и — в черную дыру!.. Двигатели захлебывались, перед глазами плыли клочья желтых фосфенов. Система нелепо подпрыгивала над головой. Ри! Что делать? Я сломал солнце, Ри! Мой милый планетный червячок!.. Как же я буду без тебя? Кому я нужен? Куда мне? Ши жадно взглянул на Систему. Галактика парила над ним, обжигая пространство выброшенным из ядра узким пучком аннигилирующих позитронов. Ши передернуло. Он словно услышал голоса своей Стаи…

— Скачок явился!..

— Знаем, знаем!

— А слабо было предка приструнить?

— По шевронам его!..

— Куда уж! С плесенью планетной перетаптываться, это — да!

— Брюшко, как, несильно царапнул?

— Ехе–хе…

Ши стиснул губы и бросил тело в свободное пространство. Межзвездный водород, обтекающий его, становился все жиже. Пространство выравнивалось и успокаивалось. Далеко впереди пощипывал ресницы веерным радиопучком магнитоид квазара. Возьму и улечу туда, в квазарную пустыню! Я догоню время. Я увижу, как рождается новая галактика. И, может, там, в системе ее спиралей, мне будет хоть чуточку хорошо!..

Невольный ужас зажал элероны: текучее желтоватое покрывало наползало на рыжую звезду–субкарлик прямо по курсу. Вот она блеснула последним лучом в ресницах смыкающейся бахромы, окантовывающей края покрывала. Невиданный гигант сглотнул светило.

Ши остановился: он опять боялся. Горечь отчаяния заливала мысли.

Покрывало поползло синими полосами, раздулось и вдруг рвануло пополам. Звезды не было. Два хищника покатились к центру Системы.

— А–хо–хо–тен… — аукнул шептун где–то под мыслью о романтической гибели. — Ты разве не знаешь, кто это был, Ши?

Ши молчал, вяло раскинув стабилизаторы.

— Я бывал в таких. Их называют звездоедами или растворителями. Это малоинтересно. Они просто ограниченно добры.

Ши как бы случайно припомнил код запуска программы–убийцы.

— Не торопись! — заспешил шептун. — Я просто хочу подсказать, как поступает в тяжелое мгновение настоящий разум.

Ши ждал.

— Он мстит, мальчик мой, — просипел шептун. — Поверь тертому Линге.

Ши не ответил.

— Дай мне помочь тебе! — горестно воскликнул шептун. — Я приведу тебя к достоинству и гордости! Ты будешь беспримерно счастлив! Как был счастлив я каких–то десять галактических минут назад. Ну же!..

Перед взглядом Ши загорелись розовые гирлянды огней почтения на многочисленных хвостах, улыбающиеся пластиковые рты и горящие восторгом глаза Стаи. Шептун коснулся информационными ложноножками зрительного центра. Краски пространства поблекли.

Ши не сопротивлялся. Он забыл про деда, он забыл про солнце, он почти забыл про Тори. Стало звеняще легко. Ши довольно прищурился на серый волчок Галактики.

— Так, — сказал он, — хороший лучемет не помешает.

8

Стая клубилась около размытых границ ОВ ассоциации. Мерцающие шныряли вдоль плотной группы молодых звезд–сверхгигантов. Океан голубого звездного огня бил в окружающую пыль, закручивая воронки рождающихся звезд. Рядом с бурными горячими звездами расцвеченные железки мерцающих выглядели смешно. Да, смешно!

— Скачок заявился! — запищала Илк.

— Знаем, все знаем… — многозначительно сказал Аксо.

— А хорошо тебе дед напистонил? — спросил кто–то.

Все довольно заухали.

— Брюшко–то у нас целенькое? — весело спросила Илк, залетая снизу. Ой, смотрите, он себе третий манипулятор вырастил! На затылке!..

Ши с ненавистью развернулся к ней лбом и выстрелил. Луч, вырвавшись из раструба на темени, грянул мимо. Аксо ахнул. Стая кинулась врассыпную. Но Ши не обращал ни на кого внимания. Его горячий взгляд не отрывался от белого корпуса Илк. Она растерялась. Метнулась в гущу звезд. Ши хладнокровно выстрелил. Илк вскрикнула. Ее корпус треснул. Оторванный стабилизатор промокашкой скользнул по волне гравитационной воронки в корону голубого гиганта. Илк беспомощно зависла в пространстве. Замерший Ши увидел троих незнакомых парней, отчаянно мотнувшихся к раненой. Они подхватили ее, увлекая под защиту звезды. И вдруг из корпуса Илк вытекла круглая красная капля. У Ши екнуло внутри: он вспомнил застывшую уставшую девчонку и такую же красную каплю на промокшем эпителии ее локтя…

— Отлично! — захрипел шептун. — Теперь твои поймут, кто прав. Вперед, мой звездный ветер, убей последнее горькое воспоминание! Оно мешает тебе стать свободным, а мне никак не помочь тебе, крошка: ты упрям и не хочешь забывать…

Ши вырвался из Галактики по широкой поисковой спирали. Снова зашелестело стариковскими вздохами скопление. Ши небрежно улыбнулся: догорайте, догорайте… Память подсказывала дорогу. Вот красный диск, оплавленный металлолом на орбите. Шептун зашевелился.

— Эгей! — загремел он. — Не жмись! Лупи, жги эту плесень!

Ши вонзился в атмосферу в поисках Стилета. Каменный палец вновь выскочил неожиданно. Ши взял южнее, выходя на город. Ох ты!.. В красном густом свете выползающего Керрути–Сола чернели развалины.

— Нечего тут стрелять, — хохотнул шептун.

— А ну, тихо! — резко скомандовал Ши. — Ты приелся! Понял?

Шептун примолк. Внизу по теряющейся тропинке ползла черная фигурка, волочащая за руку такую же, но раза в два меньше. Ши равнодушно облетел ее и резко упал на пути.

— Послушай, тело, — сказал он, — ты не знаешь такую…

Фигурка подняла голову.

— Ши, ты вернулся… — Тори бледно улыбнулась щербатым ртом. У глаз собрались морщины. Ее резкая взрослость выглядела старостью.

— Э–эй! — засуетился шептун. — Ты чего размяк? Не жмись!

Раструб лучемета опустился ниже. Синяя и красная точки электронного прицела сошлись на узкой девчоночьей груди.

— Ты меня прости, — неуверенно сказал Ши, — по…

— За что? — Тори отпустила насупленную Иа.

Она подошла и, как обычно, прислонилась лбом к радиационному экрану. Рука опять удержала порыв коснуться ресниц. Ши увидел, что на ладони не хватает двух пальцев.

— Как ты живешь? — безвольно спросил он.

— Ты что?! — завопил шептун. — Где твое достоинство, жестянка?

— Дедушка умер, — сказала Тори, — папа взорвался на заводе во время смерча, когда погасло солнце. Ррин ушла за водой и не вернулась… Остались мы с Иа да мама. Ши, она совсем не может вставать от слабости… Что мне делать? Ну, скажи…

— Я… — Где–то внутри корпуса родилась адская боль.

Шептун таял с картинно страшными криками.

Все ярче полыхал край Керрути–Сола. Ши увидел, как из скал пробиваются зеленые стрелки лишайников. Чудовищный борей ожившей памяти холодил голову. Боль нарастала.

— Я вспомнил! — крикнул Ши. — Я все вспомнил, Ри! Я такой же, как ты! Но эта броня… Эта стальная кожа с мишурой! Она меня давит, Ри!.. Я буду… Я стану…

Ложноножки шептуна стекали с мыслей. Каждая точка тела Ши горела. Что–то мучительно больно рвалось внутри. Живи, Илк. Живи, Ррин. Живи, Тори. Ой!.. Ослабло защитное поле. Рухнула броневая плита с глазами–экранами.

Тори невольно отступила назад. Из полуразрушенного тела Ши выступила щуплая мальчишеская фигура. Она шла, покачиваясь, хватаясь окровавленными руками за стенки корпуса.

— Это я, — прошептал Ши. — Я сломал солнце и разбил город, ведь я ничего не умею делать… Я, кажется… хорошо, если она жива!.. Я хочу, чтобы она была жива… Я хотел стать настоящим, но… Я, кажется, совсем не умею… не знаю, как это — жить… Скажи что–нибудь, Ри, не надо молчать… — Мальчишка жадно вдохнул воздух планеты.

Голова кружилась от запахов оттаивающей земли. Язык непослушно заплетался. Кожа, ободранная глубоко вросшими датчиками сброшенного корпуса, саднила. Глаза жгло.

Тори, дежурно растягивая губы в улыбку, смотрела на его рыхлую бледную кожу, на бесцветные глаза, на руки в красных трещинах. Она сглотнула слезы, улыбнулась, обводя глаза короной лучистых морщинок.

— Солнцем пахнет, — сказала она.

Ветер свистел в сброшенной броне. Кряхтели скалы под напором прорастающей камнеломки. Небо накатывало пронзительной синью.

— Тори! — Иа дергала сестру за юбку. — А в вездеходах тоже мальчишки прячутся? А в пылесосах? А в авторучках? А почему девчонки нигде не прячутся? Почему, Тори?

Рассказы

АМАНЖОЛ

Человек — не завершение, а начало.

Мы живем в начале второй недели

творения. Мы — дети Дня восьмого.

Торнтон Уайлдер

Южный ветер ударил в створки купола, когда развернулись на Единорог. Сразу захотелось обратно в кунг, к печке, к чаю.

Толя поднял голову от пульта управления. Телескоп еле заметно кренился вниз. Из створок мерцал размытый глаз Акубенса.

— Хорош! — сказал Сакен. — Есть.

— Крайнюю слева, — крикнул Толя. Он сунул задубевшие руки под теплую струю вентилятора, обдувающего перья самописцев.

— Фильтры «эр» и «джи», — сказал Сакен, поворачивая ручку фотометра. Верхнее перекрестье. — Он помолчал и добавил: — Изображения плохие. Звезды, как блямбы.

— Опять «козлы», — сказал Толя. — Ну как пишет!

Перо самописца кинулось влево, принялось чертить дугу, затем упало к нулю.

— Иссяк сигнал, — сказал Толя. — Погасла, родная. Что делать будем?

— Покурим, — предложил Сакен. — О! Без четверти двенадцать.

Толя остановил протяжку лент, нажал кнопку на пульте. С жужжанием опустились лепестки, защищающие зеркало телескопа. Закрылись створки купола. Слезший с лестницы Сакен поставил на пульт коробку с фильтрами и выключил часовое ведение телескопа.

Они спустились по лестнице. Толя посмотрел на юг. Небо словно подернулось дымкой. Растопыренный четырехугольник Ориона, опоясанный ярким мечом, светил слабо, звезды раскинули неровные ореолы.

— Славное небо, — сказал Толя.

Свежий предновогодний снег хрустел под валенками. Южный ветер вскидывал снежные хлопья, крутил их в свете висящего над дизельной фонаря. Тускло отсвечивали тридцатиметровые опоры недостроенного телескопа. Рядом дремал подъемный кран, уткнув решетчатый хобот в гору железной арматуры. Также недоделанная гостиница совсем терялась рядом с чудовищем нового телескопа. Только темные стекла поблескивали в узких окнах–бойницах.

— Колется морозец, — сказал Толя, надвигая шлем на лоб. — В столовую пойдем?

— Скоро Новый Год, — сказал Сакен. — Клем уже там.

Они ввалились в прихожую, когда до Нового Года осталось меньше пяти минут.

— Дверь закройте! — закричала Ирка.

— Ну што, нет неба? — спросил Клем.

— Ме–е–е, — сказал Толя, скидывая полушубок.

— И правильно, — сказала Ирка. Она появилась из кухни с двумя чайниками в руках. — Новый Год надо под елкой встречать.

— Вот пришли, — сказал Сакен.

— Телевизор не работает? — спросил Толя.

— Не–а, — сказал Толик–дизелист и засмеялся, — ты у нас будешь заместо телевизора.

— Шестаков! — сказала Ирка. — Ты кисель разлил?

— Разлил, разлил, Семеновна, — сказал Толик–дизелист. — Вон — на полу под елкой.

Клем уселся за стол и сказал:

— Сейчас ударит… ой, ударит…

— Да, давайте скорее, — сказала Ирка.

Погасили свет, зажгли свечу. Часы на стене затрещали и выдали первый удар. Толя поднял свою кружку с киселем. Напротив Ирка беспокойно переводила выпуклые глаза с часов на свечу. Клем нюхал кисель. Толик–дизелист ждал двенадцатого удара, с присвистом затягиваясь сигаретой, воткнутой в длинный мундштук. Сакен откинулся на стуле, поставив кружку на колено. Часы ухнули последний раз.

— С Новым Годом, — сказал Клем.

— С Новым Годом! — сказала Ирка.

Забрякали жестяные кружки.

— Ух, пробирает! — сказал Толик–дизелист и засмеялся. Мундштук вскинулся вверх и задрожал.

— Ну что, Толя, — сказала Ирка, — у вас в Ленинграде небось не так Новый Год встречают? С «Шампанским»?

— Мы под Новый Год в лес уходим, — сказал Толя. Он постучал по кружке, вытряхивая последние капли киселя. — А там — крутой чай, да картошка с тушенкой.

— Ну это мы тебе обеспечим, — сказала Ирка.

— Плюс гитара.

— А гитарой ты нас обеспечишь, — сказал Клем.

— Ира, я чаю налью? — спросил Сакен.

Ирка взялась разливать чай:

— В первый раз так Новый Год встречаю: при свече, с гитарой и чаем. У нас в поселке — ого–го! — так навеселишься, что утром номер года не вспомнить.

Толя покрутил инструмент за кривые колки, подергал за струны и спросил:

— Что происходит на свете?

— Вот, — сказал Клем. — Давай что–нибудь блатное.

— Клем, — сказал Сакен, — я твою книжку почитаю.

Он взял из–под елки «Все чудеса в одной книге» и ушел в соседнюю комнату.

— Чего это он? — спросил Клем.

— Ну, не любит человек, — сказал Толик–дизелист.

— Тихо вы, мужики, — сказала Ирка. — Давай, Толя.

Толя спел «Диалог».

— Когда я на Целине был, — сказал Толик–дизелист, — у нас тоже парень здорово пел. Но то больше военные были. «Темная ночь», «В далекий край…»

— Можно и военные, — сказал Толя. — Но Новый Год все–таки. — Он опять подергал струны. — Споем и военные.

Клем оторвал кусок лепешки и макнул его в сахар.

— Правильно, — сказал он, — у вас в Ленинграде какой–то товарищ появился. У него песни есть хорошие.

— Розенбаум? — спросил Толя.

— Не знаю, — сказал Клем, глотая, — наверное.

— Кстати, хотите, случай расскажу, — сказал Толик–дизелист. Он всадил в мундштук новую сигарету. — Это тоже, когда я на Целине был. Я в ночь на бульдозере работал, а днем спал. Ну вот, просыпаюсь — кто–то ведром брякает. А это уборщица — молодая такая баба, лет двадцати пяти…

— Ну, поехал Шестаков! — сказала Ирка.

— …и шасть ко мне в кровать. Ты, говорит, парень, не бойся, я на тебя претендовать не буду.

— Ну и как? — с интересом спросил Толя.

— Меня комендантша спасла, — захохотал Толик–дизелист, — в дверь застучала, а потом все расспрашивала: «Что это вы запираетесь?» — Он улыбнулся. — Пацан был, мальчишка. Я из–за этой Целины на год позже в армию пошел. А знаешь, как по душе дерет, когда твой год в дембель, а ты остался?

— Не служил, — сказал Толя. — Военная кафедра.

— Мужики, еще киселя? — спросила Ирка.

— Эх, Семеновна, — сказал Толик–дизелист, — как приятно смотреть, когда ты в платье, а не в штанах.

— Ты меня утешаешь, — сказала Ирка.

Резко брякнуло оконное стекло.

— О! Гости, — сказала Ирка.

— Дед Мороз это… дед Мороз, — сказал Клем вставая, — или гуманоид какой–нибудь.

Он открыл окно. Ветер плеснул в столовую холодом. Из белого снежного дыма вылезла длинная рука, отпихнула Клема, и что–то мохнатое перевалилось через подоконник. Толя со звоном отбросил гитару и вскочил.

— Е… — только и сказал Толик–дизелист. Он стряхнул с рубашки кисель и встал.

Гость был одет в блестящий диско–костюм и обут в босоножки поверх толстых онучей. Единственным мохнатым местом у него был затылок, заросший сальными черными волосами. Гость подтянул расползающиеся колени, выставив затянутый глянцевой тканью зад.

— Вы к кому? — спросила Ирка. Она выпучила глаза и часто моргала, словно увидала мышь в борще.

Гость наконец сгреб конечности и встал. Правой рукой он сжимал ручку черного автомата с непомерно длинным магазином.

— Я ни к кому, — сказал гость. Он оглянулся. Тонкогубый рот вычертил на лице улыбку. — Я от кого… — Он отвернулся и захлопнул окно.

— А, собственно говоря… — сказал Клем и замолчал.

— Можно я где–нибудь посплю? — спросил гость. — А то от усталости вот это роняю. — Он потряс оружием.

— Может, поедите? — сказала Ирка. Она встала и махнула в сторону стола. — Супа или плюшек?

— Не–не–не… — сказал гость. — Спать… мне спать… мы сплю… черт побери: я еще и язык расцарапал. — Гость запустил в рот палец.

— Кровать в комнате, — сказал Клем, — но там Сакен читает.

— Книга — источник… — сказал гость. Он вытащил палец и перехватил автомат за антабку. — Я не помешаю. Я тихо.

Покачиваясь и трогая дверную раму, проковылял в коридор. «Спят усталые игрушки…» — запел он за стенкой.

— Веселый мужик, — сказал Клем, возвращаясь за стол. — Гуманоид.

— Да, — сказал Толя, — на деда Мороза не тянет.

— Он шо, — сказала Ирка, — в тапочках и джинсах в гору шел?

— Нет, — сказал Толик–дизелист, — он их в руках нес, а под окном одел.

— Может, он с метеостанции?

— Ага, — сказал Толик–дизелист, — из автомата они ветер делают и от снежных мужиков отстреливаются.

— А может, он сам — снежный мужик, — сказала Ирка. — Ой, чего–то выпить захотелось!

— Кисель трескай, Семеновна, — озабоченно сказал Толик–дизелист.

— А что, — сказал Клем, — нормально: Тянь–Шань, три тысячи метров над морем. Все условия для йети.

— В горах все бывает, — мудро сказал Толя. — Когда я летом приезжал, к нам в кунг чабан ввалился. Толстый такой, мощный и пьяный в дупель. И что–то мне втолковывает. А я — ни слова. А он: «кгб… кгб… кгб…» Я думал, слово какое–то по–казахски, к Сакену его свел. Тот и объяснил: у чабанов — праздник, ну а один вроде как перехватил лишнего, ружье взял, сообщает: «У меня — двести тысяч! Да я…» — и в людей палить. Двоих ранил. Так наш чабан на коня и к нам: в КГБ спросить, откуда у людей такие деньги…

Ирка коротко хохотнула:

— Значит, он из КГБ.

— Это точно, — сказал Толик–дизелист и с шорохом надкусил плюшку. — Он так торопился, что только автомат взял, а штаны переодеть не успел.

— Джеймс–Бондов ловит, — поддержал Толя. — У нас есть Джеймс–Бонды?

Клем улыбнулся:

— Ничего, проспится парень и все расскажет.

В коридоре хлопнула дверь, и кто–то нежным голоском спросил:

— Тук–тук, можно к вам?

— Можна–а, — протянула Ирка.

Толя вскочил и выглянул в коридор. Там толклись двое — миловидная невысокая женщина вытряхивала из коротких волос снег, а лысоватый, плотный, как кирпич, военный вышагивал из шинели. Женщина подняла голову и улыбнулась:

— Здравствуйте, милый, с Новым Годом!

— Здрассте, вас так же, — сказал Толя, ошеломленно разглядывая гостью.

Мороз успел только наярить ей щеки и уши да ущипнуть до синевы кончик носа. В остальном проблема холода ее не затрагивала: свободное красное платье открывало руки до плеч и ноги до колен. На ногах — кроссовки, на голове — элегантный пепельный кавардак с коричневым панк–пятном под «Сикрет–Сервис». В неглубоком вырезе платья висел крошечный кубик Рубика. Завершала конструкцию перетянутая проволокой безобразно большая коробка в руках.

Женщина подошла к Толе и, приподнявшись на цыпочки, поцеловала его в щеку, окончательно выводя из строя ударной волной загадочных ароматов. Она прошла в столовую и сказала:

— Здравствуйте, с Новым Годом!

Клем с Толиком–дизелистом загудели что–то в ответ.

Военный наконец выбрался из валенок. Он сунул нос в умывальник и, убедившись, что воды достаточно, с видимым удовольствием принялся мылить руки, насвистывая развеселый фоке.

Толя оглянулся. Женщина с улыбкой что–то втолковывала Ирке, развязывая проволоку на коробке. Вот она подняла крышку, и из–под картонки показался шоколадный торт размером с мини–мотороллер.

— Герман Олегович, — сказали над ухом у Толи.

Он испуганно оглянулся и пожал упругую, как ветчина в оболочке, руку военного. Регалии на его плечах и груди Толе были незнакомы. Что–то типа кубинских знаков отличия. Или британских.

— Пойдемте есть торт, — предложил военный, потирая руки. — Наша Лика самый крупный тортовый специалист. — Он засмеялся, побрякивая то ли деньгами, то ли ключами в карманах.

— Ребята, — сказала Лика, — Толя, Герман, мы уже начинаем.

После четвертой кружки чая Толик–дизелист спохватился:

— Ладно, надо бы дизель посмотреть.

Он вытер крем со щек и вышел.

Ирка сидела насупившись и хмуро сосала потухшую «Астру».

— Герман, а сюда, на Аманжол, вы как попали? На машине?

Военный перестал облизывать пальцы.

— На машине. Правда, пурга разгулялась, но добрались хорошо. Верно, Лика?

Лика кивнула.

— А «Аманжол» — это что? — спросил военный.

— Пожелание какое–то по–казахски, — сказала Лика.

— В добрый путь, — сказал Толя.

— Ага, — сказал военный.

Лика отложила ложку и, отодвинувшись от стола, вытащила из сумки пачку длинных, как коктейльные трубочки, сигарет.

— С фильтром? — обрадовалась Ирка.

Лика протянула ей пачку. Они задымили.

— Это просто прекрасно, — сказала Лика. — Так хорошо мне никогда не было.

Ветер за окном с треском влепил снежок прямо в стекло. Лика зябко повела плечами.

— Всюду холод, — сказала она, — а здесь — тепло.

— Лика, — сказала Ирка, — может, вы пирожков с картошкой хотите?

— А есть? — жадно спросила гостья. — Несите, Ирочка!

Ирка потопала в кухню.

— Лика, — сказал Толя, — а этот, в тапочках, с тобой приехал?

— В тапочках? — удивилась Лика.

— Такой грубиян и с автоматом, — сказал Клем, разрабатывая торт.

— Ох–ты–бох, — сказала Лика, — Герман, похоже, Пулеметчика тоже сюда принесло.

Военный махнул рукой.

— Лапушки вы мои, — сказал из двери заспанный голос, — вот не ожидал!

Пулеметчик ввалился в столовую и рухнул на стул. Автомат был при нем.

— С вашего позволения, — Пулеметчик отправил в рот часть праздничного угощения. — Это просто здорово, что вы здесь. Нет, ну просто обалдеть.

Лика усмехнулась. Герман довольно засмеялся и расстегнул китель. Ирка принесла блюдо с пирожками.

— Премного… премного… — прожевал Пулеметчик. — Замечательная картошка.

Он отодвинул кружку и, бубукая под нос песенку, начал разбирать автомат и раскладывать части на столе.

Опять бухнула дверь.

— Это я, — сказал Толик–дизелист. — Но чего я принес!

— Чего? — спросила Лика.

— Вот, смотрите, — сказал Толик–дизелист, — сидело возле дизеля и просило солярки.

Все, кроме Пулеметчика, вытиснулись в коридор. В ведре с соляркой плавал блестящий фиолетовый каравай с ямкой на макушке, вероятно, для солонки.

— Так это же Клякса, — сказал военный, — делов–то.

— Клякса, а солярку любит, — сказал Толя.

Лика засмеялась:

— Ну, от нашего торта она, думаю, не откажется.

Толя взглянул на Лику и сказал:

— Колокольчик зазвучал, переливом трогая…

Лика хитро посмотрела на него.

Клякса перевалилась через край ведра, плюхнулась на пол и, мягко шлепая ложноножками, потекла в столовую.

— Давай–давай, красавица, — сказал Толик–дизелист, подгребая ее кирзовым сапогом. — Вы уж ей тогда и чаю налейте.

— Клякса, борщ будешь? — спросила Ирка из кухни.

— Будет, — сказал Герман. — Славный ты человек, Ирка. — Он двинулся в кухню. — Давай мы с тобой омлет заделаем. По–нашенски.

— Давай–давай, Герман, — сказала Ирка, — вот — плита, вон — сковородка.

— Экая ты неловкая, — сказал из столовой Пулеметчик, — ну, сейчас подсажу. Ложку крепче держи… и хлебай, хлебай.

— Черт тебя задери, — шипел Толик–дизелист, заливая солярку в печь, фильтр засорился — вонь будет.

— Как нету венчика?! — шумел на кухне Герман.

— Слушайте, комета такой бублик выпустила, — втолковывал Клем то ли Пулеметчику, то ли Кляксе. — И — нет гидроксила!

Лика стояла в коридоре, прижав руки к груди. Она повернулась к Толе. Зеленые глаза потемнели. Губы вздрагивали.

— Чудо, — сказала она, — просто чудо. Такого не бывает! Не может быть.

Она обхватила Толю за шею и уткнулась лицом в свитер. Толя неловко повернулся и осторожно обнял ее за плечи. Лика подняла лицо и, приставив пальцы к бровям, сказала:

— Вот тут болит. Говорят, здесь у людей слезные железы.

— Что? — сказал Толя.

Лика промолчала. Толя почувствовал, как свитер на груди нагрелся от ее дыхания.

— Не хулиганьте, молодой человек, — пробубнила она, — отпустите меня, в конце концов.

Толя сунул руки в карманы.

— Герман! Хочу омлет! — капризно закричала Лика.

— Несу, мой генерал, — сказал Герман, выталкивая из кухонной двери сковороду со шкворчащим омлетом. — Съедите сразу? Или успеем донести до стола?

— Донести, — томно сказала Лика, закатывая глаза. — Ты — ее, — она показала Герману на сковородку. — А ты — меня…

Толя улыбнулся, протер пальцем усы и, ухнув, взвалил Лику на плечо.

— Толя, это неприлично, — заорала Лика.

— Зато чертовски удобно, — сказал Толя, выгружая ее на стул под елкой.

Ирка разрубила омлет, все загремели ложками, пошучивая в Толин адрес. Только Клякса устало растеклась по стулу, свесив прозрачные ложноножки вниз. С одной из них закапали фиолетовые чернила, источая карамельный запах.

— А Кляксы — это кто? — тихо спросила Ирка у Германа.

— Да парни как парни, — сказал тот. — В пехоту не годятся: ленивы, нерасторопны, неряшливы. Животные там всякие заводятся сразу. Запахи. А вот в электронике — смыслят. И бой рассчитать, групповой ракетный удар подготовить. Тут они незаменимы.

Лика нахмурилась. Она отодвинула недоеденный омлет и закурила.

— Потом, пишут хорошо, — сказал Герман, вытирая руки носовым платком, стихи там, романы. Играют неплохо на этом, как его…

— Терменвоксе, — сказала Лика. Голос ее звучал очень недружелюбно.

— Ну да, — сказал Герман. — И уж кто–кто, а Кляксы знают, что почем. Прохиндеистые, к деньгам жадные. Умеют пристроиться на непыльную денежную работенку: писать, рисовать, седалищную ложноножку развивать на научном стуле. Друг за друга горой — соорганизовались… — Он развеселился. — Я такой анекдот знаю! Приходит муж домой, а жена — вся фиолетовая…

— Ирка, — сказала Лика, — ты что, ему выпить дала?

— Не–а, — сказала Ирка. Она испуганно посмотрела на Лику.

— Я дал, — сказал из угла Толик–дизелист, язык у него за что–то слегка цеплялся. — Мы лежневский прибор разобрали. У него там в трубке всегда спирт натекает.

— Кретин, — сказала Лика. От злости у нее покраснели белки глаз. — Оба кретины. Заткнись, Герман!

— С чего бы это? — Военный откинулся на стуле, выпятив живот, туго вбитый в зеленую корзину брюк. — Чтобы этот трепанг не расстраивался? Чтобы его мозги не гнили от переживаний?

— Замолчи, — тихо сказала Лика.

Герман выкатил нижнюю губу:

— Ага. Жалеешь ее. Мне всегда казалось, что какое–то яблочко на твоем родословном древе пахнет карамелью.

Лика с остервенением бросила в него пустую кружку. Кружка ударилась в стену и с грохотом проскакала по полу.

— Вы что, ребята? — сказал Толя, вставая.

— Да ничего, — сказал Пулеметчик.

Он выбрался из–за стола, подошел к Герману и залепил ему оплеуху. Стул жалко крякнул, и военный развалился на полу.

— Ты что делаешь! — Лика вцепилась в рукав Пулеметчика. — Уйди, падаль!

Пулеметчик молча начал отрывать ее руки от куртки.

— Правильно, Ликуша, — сказал Герман, поднимаясь. — Знай свою конуру. У меня подстилка всегда теплее будет. — Он подошел и врезал Лике по щеке. Лика упала на Ирку.

— Сволочь, — сказал Герман Пулеметчику.

Тот деловито отщелкнул предохранитель.

— Кто сволочь? — деловито спросил он. — Не ты ли, бурдюк, и есть та самая сволочь? А? Ведь это ты, Герман, — сволочь! Ты трясешь военным пугалом и имеешь с этого большие деньги. Не так ли? Так кто сволочь? Очередь прошелестела по стене, зацепив елку. Вниз посыпались украшавшие ее пробки от «пепси–колы». Из дыр в стене потянуло холодом.

— Да ты что! — Ирка запоздало пригнула голову к столу.

Герман с каменным лицом принялся застегивать пуговицы на кителе.

— Сам хорош, — сказала Лика, закрывая ладонью синяк. — Ты–то, Пулеметчик, на тот свет больше, чем Герман, народу отправил.

Пулеметчик засмеялся:

— Молчи, пододеяльное сокровище. У меня есть цель. Достаточно светлая: выскоблить жизнь от такого смрада, как ты и этот пузырь во френче.

— Пододеяльное… — спокойно сказала Лика. — Но это же мне плохо. Только мне. Понял? А ты? Вспомни «Эребус–6». Летающий остров. Там вы со светлой идеей на пару сколько народу перестреляли? Как ты там делал, к трапу — и в затылок?

Пулеметчик замахнулся, Лика отпрыгнула, но не устояла и ударилась спиной о край стола. Пулеметчик подскочил к упавшей Лике, занес ногу.

— Стой! — заорал Клем. — Она же женщина!

— Назад! — сказал Пулеметчик, проводя стволом автомата вокруг.

Клем сел. Дизелист, похоже, совсем протрезвел. Толя затосковал. Ноги размякли и дрожали.

— Смрад, — сказал Пулеметчик. — Такие вот германы уперлись и не отменили высшую для 62–го, а я виноват?

— Да пошел ты, — сказала Ирка. Она приподняла Лику за плечи.

— Кажется, кровь пошла, — жалобно сказала Лика. — Ирка, ну почему они такие кретины? Почему нельзя, чтобы хоть сегодня все было хорошо?

— Не знаю, — сказала Ирка, — озверевшие все какие–то.

— Да–да, — сказал Герман, — все злые, только Кляксы добрые.

— Молчать! — Пулеметчик грохнул автоматом по столу. — Кляксы отличные парни. Боевики!

— Вот ты и проговорился, Пулеметчик, — тихо сказал Герман. — У инсургентов есть активированные Кляксы, или даже неактивированные, но есть! А циркуляр II–73? Ваш 62–ой ни хрена ни соображает? Он что, будет менять мотивировки сложившейся ситуации? Значит, трепангов на пьедестал, фиолетовый колер на флагшток, а виноваты кто? Рыжие? Боженька? А может быть…

— Все может быть, Герму ля, плевал я на все, — сказал Пулеметчик и плюнул. — А…

Лика вскрикнула. Все обернулись к ней. Она бледнела на глазах. Рот кривился. Щека нервно вздрагивала.

— Сейчас выключит… — в ужасе сказала Лика, глядя Толе через плечо.

Толя судорожно обернулся. Клякса почти втекла на стол. Она пожелтела, сжалась. На дне раскрывшейся солонки горел красный треугольник.

— Зараза, — сказал Пулеметчик, — она же активированная.

Он схватился за виски. Толя почувствовал, как жуткий, холодный страх начал выворачивать внутренности. Ему захотелось вопить, рвать, кусаться, ломать все, лишь бы убежать, исчезнуть, зарыться куда–нибудь, хоть под одеяло.

В центре треугольника блеснуло белое пятно.

Толя очухался от вкуса киселя. Лика стояла на коленях рядом и вдавливала ему в рот край жестяной кружки. Лика закрывала ладонью синяк и радостно улыбалась.

— Она совсем дохлая, — сказала Лика. — Только контроль всем попортила, а память осталась.

— Дохлая? Кто?

— Клякса.

Толя сел. Он взял Лику за руки.

— Ликушка, лапушка, если у тебя память осталась, объясни, что происходит, за что тебя били эти гады?

Лика попыталась вырвать руки. Толя разжал пальцы. Лика встала и демонстративно отошла к Герману, сморкавшемуся кровью в углу под елкой. Она присела перед ним на корточки. Герман улыбнулся и пошлепал ее по здоровой щеке.

— Что, Толь, — сказала сидевшая на старом месте Ирка, — не доставил ты Лике счастья, не пожалел ее. — Ирка затянулась сигаретой и начала раскладывать на столе распухшие от возраста карты.

Толя встал. Судя по следам, Герман приложился носом к столу. Остальные пострадали меньше. Пулеметчик сидел возле Ирки и, заглядывая ей через плечо, жевал пирожки. Клем поправлял на стуле обессилевшую Кляксу.

— Та–ак, — сказал Толя, — и ничего не было.

— А что было? — спросила Лика прежним ласковым голосом. — Ну, выпили парни.

— Морду вашу отштамповали, — сказал из дверей Толик–дизелист, — а потом на нее же, на морду, и плюнули. А так ничего не было.

— Ты… вы… — Лика вскочила и бросилась в коридор. — Ненавижу тебя! Всех ненавижу! Твари… Последнее счастье…

Хлопнула дверь.

— Анатолий Иванович, — сказал Клем, — нельзя так… женщина…

Толик–дизелист продул мундштук, открыл рот.

— Шестаков, молчи, — сказала Ирка.

Пулеметчик засмеялся:

— Молоток, Ириша, — сказал он, — понимаешь толк в деле. Это верно — все счастливы, только когда молчат.

Толик–дизелист обиженно взглянул на Толю.

Скрипнула дверь. Лика отодвинула дизелиста и вошла в столовую. Натертые снегом щеки и руки горели. На кроссовках налипли маленькие тающие сугробы.

— Сидите–сидите, — взвинченным голоском сказала она, — но если я что–то понимаю, то нас всех сейчас передушат, как крыс.

— Что ты несешь? — сказал Герман.

— Правду, — гордо сказала Лика. — Хочешь, я тебе все скажу, ну, хочешь? Жаль, Гермуля, что Клякса не сработала. Как бы я тебя забыла! С наслаждением. И лапки, и брюхо, и деньги твои бешеные. Страшные денежки! Лика повернулась к Пулеметчику. — А тебя, Пулеметчик, я убью. Папку моего вы под нож положили. Идеями светлыми. Деньгами. — Она вытащила руку из–за спины. Ее маленькая ладонь сжимала рукоятку тупорылого желтого пистолета.

— Эй–эй, — испуганно сказал Пулеметчик. — Потише, дурочка!

— И тебя убью, — сказала Лика, кивая Толе. — Ты тупее, чем Герман, тебе плевать на людей, тебе извилину почеши, объясни, откуда нас принесло. А что здесь творится… — Лика стукнула себя в грудь. — И как я радовалась, что после у дара ты меня помнишь…

Из глаз ее толчком хлынули слезы.

— Мамочка, я плачу, — сказала она, вытирая ладонью мокрые щеки.

Толю бросило в краску. Сердце тяжело ахнуло в груди. Он отвел взгляд в сторону.

— И тебя, Клем, хорошо бы. Трус, сопля. — Лика всхлипнула. — По твоему примеру, Пулеметчик, — весь смрад в расход.

Пулеметчик что–то неразборчиво мыкнул. Толик–дизелист сделал шаг назад.

— Стой там, где стоишь, пьяница. — Лика отошла к окну, чтобы держать всех под прицелом. — Я и до тебя дойду, если обоймы хватит. За что ты меня ненавидишь? За то, что шлюха? Что ты знаешь про меня? Как ты… Я же ко всем честно… с любовью… а ты…

— Чепуха, — сказала Ирка, — это к кому это ты с любовью?

Лика перестала всхлипывать.

— Тебя, Ир, я не трону, но это уже не поможет.

Лика повернулась к Толе. Тот дернулся в сторону.

— Боишься! — отчаянно закричала Лика.

Часы начали бить семь утра. На четвертом ударе Лика вскинула руку с пистолетом и разнесла выстрелом лампочку. Столовая провалилась в темноту.

— Что такое? — обеспокоенно сказал Герман.

На стекле, зашитом морозными узорами, вспыхивали и гасли зеленые зайчики.

— Это — «тараканы», — горько сказала Лика. Пистолет со стуком упал на пол.

Герман, матерясь, шуршал в своем углу.

— Пулеметчик, — тихо сказал он, — амба! Мы проболтались, а у меня связь не выключена.

Пулеметчик нервно рассмеялся:

— Герму ля, ты прекрасен. Радиодонос сам на себя — это высший балл… Заказывай похоронную музыку, дубина. Отдохнули.

— Какие тараканы? — сказал Клем.

— Спецпатруль службы информационного контроля, — неохотно сказал Герман.

— Нет, ты договаривай, — сказала Лика.

Герман промолчал.

— «Тараканы» появляются после нашего ухода, — сказала Лика. — Мы здесь отдыхаем с вами, а потом они убирают утечку информации. Вас.

Толю передернуло. Он тупо смотрел, как Ирка дрожащими руками зажигает свечу.

— Отдыхаем… — сказал из полутьмы Клем.

— Радуйтесь, — со злостью сказал Пулеметчик, — сейчас они уберут всех и вас, и нас.

Герман затих и вдруг закричал:

— Все отлично! Ликуша, Пулеметчик, патруль требует нашего выхода из событий. Мы слишком засиделись.

— Ах, вот как, — облегченно сказала Лика.

Пулеметчик не спеша заменил магазин автомата.

— Счастливо оставаться, мужики, — сказал Герман.

Он поправил галстук, поковырял засохшую корку крови на кончике носа и вышел в коридор. Лика и Пулеметчик вышли следом.

— Да, чуть не забыл! — Пулеметчик вернулся, взял Кляксу за ложноножку и потащил за собой.

— Вот сволочи, — сказала Ирка.

Хлопнула дверь.

Клем поднял ликин пистолет.

— Моя мать была ворошиловским стрелком, — сказал он. — Выбивала сто из ста.

— Надо выбить сто «тараканов», — сказал Толя.

— Пулеметчик забыл автомат, — сказал Толик–дизелист. Он поднял оружие. — Открой окно, Клем.

Толя подскочил к окну и дернул шпингалет.

Пурга стихла. Слева от опор нового телескопа горизонт побелел. Звезды мерцали ясным нездоровым светом. Раздался тихий свист, и в проеме окна возникла металлическая решетчатая стрела с мерцающими зелеными огнями по контуру. Клем выстрелил. Стрела надломилась. И тотчас ответный залп срубил угол столовой.

— Все — вон! — закричал Клем.

Толя вылетел в пролом. Следующий выстрел прошипел над головой и разметал цистерну. Толик–дизелист скатился по ступеням веранды.

— Держи, ленинградец, — заорал он, — прикрой! Рацию они пришили, так что одни–одинешеньки…

Он кинул Толе автомат, а сам с разводным ключом в руке бросился к сбитому «таракану». Было тихо. Только дизелист гремел ключом по металлу, выдирая оружие. Еще одна стрела мелькнула возле опор. Толя выстрелил, но промахнулся. За радиоантенной тоже затукали выстрелы. И тут Толю накрыло. Земля взлетела из–под ног. Автомат ошпарил руки. Толя вскочил. Прямо на Толика–дизелиста, разворачивающего свинченный лучемет, пикировал «таракан». Толя бросил вперед оплавленный автомат и со злостью вцепился зубами в руку. От гостиницы грянул выстрел. Толя увидел красную фигурку на серой стене. «Таракан» стангажировал и полоснул лучом по крыше гостиницы. И снова выстрел. Били с купольной площадки нового телескопа. «Таракан» с лета воткнулся в водопроводную траншею и рванул. Что–то закричали вдалеке Клем и Ирка. Толя увидел, как одна из опор нового телескопа отошла от колонны и медленно рухнула на землю. Опору подбросило, вдавило в серый бок гостиницы.

Толя бросился к стройке. Перемахнув через мусорную насыпь, он влез по разлому на крышу.

Лика, придавленная опорой, лежала на животе, вытянув вперед обожженную руку с зажатым в кулаке кубиком Рубика. Слабый южный ветер дергал ее за лохматые лоскутки красного платья. Рядом в проломе лежал Пулеметчик с автоматом в руках. И Лика, и Пулеметчик улыбались.

— И эти счастье нашли, — сказал запыхавшийся Клем. Он был в расстегнутом полушубке и без оружия. — Улыбаются. — Он закашлялся. Герман там лежит, у кунгов. Два «таракана» — его. И Клякса там.

— А Ирка? — хрипло спросил Толя.

— Да с ней все отлично. — Клем махнул рукой. — Жива. Плачет.

Толик–дизелист втащил на крышу тараканий лучемет.

— Чего светитесь? Думаете, все… — начал он и замолк.

Он посмотрел на Лику, на Пулеметчика. Его затрясло.

— Не верю гадам, — сказал он. — Увидели–полюбили–защитили, даже умерли… А если бы не увидели? То как клопов бы, как вшей… и забыли бы без кляксы…

— Успокойся, — сказал Клем. — Не увидишь — не полюбишь.

Возле гостиницы появился Сакен. Он растерянно двинулся в обход по тропинке, встал, покрутился на месте, потом увидел Толика–дизелиста и неловко побежал к гостинице.

— Все проспал, — сказал Клем, — ох, проспал.

Сакен влез на крышу. Он молча смотрел на Лику и Пулеметчика, попеременно вытирая слезящиеся на ветру глаза. Перевел взгляд на Толика–дизелиста, заталкивающего сигарету в мундштук дрожащими руками. Клем вытащил из кармана носовой платок и приложил к разбитой брови.

Толя сел на обледеневший бетон и погладил Лику по смерзшимся холодным волосам.

— Вот и Новый Год, — сказал он.

ПРИЛЕТАЕВО

Для того чтобы угрожающие нам неудачи превратились

в успех, чтобы составился заговор человеческих монад,

следует, продолжая наше знание до последних пределов

и этого достаточно, — согласиться и признать реальность

существования и свечения уже в данный момент этого

загадочного центра наших центров, названного мною

Омегой, который необходим не только для гарантии

какого–то смутного существования в грядущем или смыкания

и равновесия пространства — времени.

Пьер де Шарден

Где–то за кромкой леса, под встающим Лебедем, блеснул зеленый огонь. Словно безумно опоздавшая электричка взялась разворачивать погремушку оконных огней. С целлофановым треском загремели мокрые деревья, сливая воду с блестящих листьев. Бормашинный рев электрички стих, зацепившись о старую платформу станции. Тишина, как дыра в крике. Хрипло шуршали деревья. Дождь тащил щетку потока по раскисшим песчаным дорогам, сметая радиоактивную гатчинскую пыль в мертвое аммиачное озеро. Луна засветилась в ветвях. В самом дальнем доме снова блеснул пронзительный зеленый огонь. Далекий слабый вопль саксофона сложился с воющим криком, кажется, грохнул выстрел… Что там? Зеленое пламя залило окно далекого дома, подсветив занавески. Неспелый лимон призрачного пламени взлетел из–за приоткрытой двери и заплясал на скатах огнями святого Эльма. Хриплое стройное пение вплелось в могучее «щ–ща» дождя. Торжествующая песнь летела к Творцу. Дождь рухнул вниз ливнем. Жалким бликом метнулась Луна в захлопывающейся пасти туч. Зеленый огонь застелился вдоль огородов, треща пожаром и источая ласковый запах свежеиспеченного хлеба. В свете одинокого фонаря, торчащего, словно пугало, посреди улицы, возникла женщина. Зеленый свет обволакивал ее ступни, гребущие жирную жижу дороги. Беззвучный крик рвался из дрожащего горла. Керамическим блеском белели обломки зубов в оскаленном рту. Дыхание рвалось, кашлем врывалось в чавканье шагов. Дождь врезался в плечи и газированным потоком рисовал разводы по грязной резине ОЗК. Обмывал кислотные пятна на воротнике, кулаки, прижатые к конвульсирующим ребрам, стекал в лоно под развевающиеся полы плаща, катил по ногам, обрывая налипшие хлопья дорожной грязи. Мерно тренькал звонок у закрытого железнодорожного переезда. Женщина запрокинула лицо к фонарю, оступилась, рухнула коленями в канаву. Она застыла в холодном потоке, ухватившись за штакетник, затем поднялась, оставляя на свежей краске нечеткие следы ладоней. Возле крайнего дома она выползла на дорогу. Руки легли замком на плечи. Зеленый огонь клубился в отпечатках ее подошв. Светлый силуэт мелькнул в черном бурьяне поворота и понуро пополз вдоль платформы, сторонясь распахнутых дверей застывшей электрички. Где–то в глубине улиц родился гром мотоцикла. Окна электрички засветились ртутным светом, двери сомкнулись. С женским нарастающим криком электричка потекла в темноту. Мотоцикл сорвался с деревенского пригорка и, гремя металлом, полетел в яму переезда. Красные огни поднимающегося шлагбаума прокатились по пластиковой плеши мотоциклиста. Тишина, стирая шорох дождя, заволокла русло железной дороги.

Утреннее солнце расчертило улицы мокрыми тенями. Сонные гуси выпали на влажный берег, заваливаясь на бок, переплыли пруд и осоловело сгрудились у дороги. В пионерском лагере заревел горн. Горнист отдудел утро и, повесив дудку на флагшток, кинулся досыпать под одеяло. «Кировец», ночевавший во дворе у хозяина, окатил населенный пункт ласковым рыком и дымом. Девчонка–почтальон промчала по Центральной, держа на руле велосипеда раскрытого «Мурзилку». Возле поворота на Крайнюю она затормозила и вручила пожилому плешивому гражданину пачку газет. Мужчины, прикатившие тележки с газовыми баллонами на смену, оживились. Кто–то пошутил. Девчонка зарумянилась. Кто–то отозвался положительно. Девчонка совсем смутилась и покатила дальше. Мужики заспорили, цветет ли «ржавка» по пшенице на «нашем севере». «Колорадский жук не ползет, значит, и «ржа» не привяжется… сказал Борька. — Вот ведь — мак не сеем, картоха в руках гниет, а теперь еще и наркота в хлеб лезет, и земля за электролинией не родит… Совсем сдурели…»

Молодой очкастый дачник пылко скручивал редуктор с баллона.

Мимо, прямиком к бабушке Арине, проехал интуристовский автобус, мягко покачиваясь на социалистических рессорах. Он зачадил угольным дымом придорожную смородину и скрылся за поворотом в сиянии сонных иностранных улыбок. Сотрудники музея уже смахивали пыль с деревянной колыбельки, пересчитывали лампады и миски. Старый дом няни поэта принимал гостей тихой прохладой и полумраком умытой старости. Возле горынычевского магазина волновалась очередь за мясом. Над улицей за аптекой болтался оранжевый коробчатый змей. Парнишка искоса, полуобернув голову, поглядывал на змея, трогал тугую нить, захлестнувшую плечо, и жевал хабарик «Marlboro». Рядом покуривали двое коллег. Один сидел на велосипеде, уперев ноги в землю, другой из–под ладони смотрел в небо, опустив руку с сеткой, где блестели три русских козырька. Рядом толклась восторженная мелочь. Пара ранних купальщиков резала воду Горыни рычащими «Явами». Сияла красная эмаль, орали парни, задирая бледные ноги. Купание красных коней. На берегу масло ложилось на холст в отсвете мрачной усадьбы. Художница толкала по переносице сползающие очки и потирала пятку о штанину. Под обрывом малыши копали метрополитен.

На Центральной появились панки. Камуфляж был плотен. Парень синел косовороткой и бермудами. Алел гребень, блестела бритая зона. Лицо ласкало взгляд синими чумными пятнами. Подруга потрясала могучими ягодицами, освобожденными из плена косности забугровым загоральником. Конструктив был мощным, по–васильевски ядреным и золотистым. Снизу он подпирался боевыми бахилами, гребущими пыль. Тесемки, подсмыкивающие голенища, замыкались на шее изящным брезентовым бантом. Волосы обледеневшей поливальной установкой нависали над плоской красно–желтой рожицей. Мужики крутили губы трубочкой и радовались: «Ну, чистый тепловоз!..» Ребята купили хлеба, камбалу в томате, «пепси–колу» и побрели обратно. На «бродвее» парни, купавшие моторы, собрали вокруг себя почитателей. У магазина появились молодые мамы со связками детей, либо принайтованными к коляскам, либо находящимися в свободном поиске в некотором эллипсе рассеяния. Молодые Папы либо отсутствовали, либо с казарменными лицами несли караул возле обозов. С Пионерской вынырнула инвалидная легковушка с голым трескучим мотором и нашпигованная молодежью. Крякая, словно детская шарманка, она покарабкалась в гору. На «тойоте» подъехали мажористые мальчики в компании ярких мини–девочек. Мальчики интересовались вермутом, девочки играли ножками и чадили «Астрой», «…когда он смеется, у него не все на месте. Он — уже не человек!..» — утверждал голос Бутусова на пункте сдачи бутылок. Солнце жгло сквозь хмельные листья, обвивающие перекосившийся тын за углом магазина. Бабуси бойко торговали зеленью и корнеплодами.

На площадку перед промтоварным лабазом выпрыгнула пожарная машина. За ней — желто–синий «жигуль». Судя по треску в репродукторе, в «жигулях» отчаянно рвали пачки секретных указаний. Наконец радостный голос возвестил: «Товарищи! Внимание! Опасность радиационного поражения! Выброс на четвертом реакторе сосновоборской АЭС! Всем приготовиться к эвакуации!» Жизнь остановилась. С одной из мини–девочек случилась беда. Белобрысая трехлетняя копейка посмотрела на влажный песок возле пострадавших босоножек: «Отшлепает тебя мама…» — в голосе звучал горький опыт. Бабка с петрушкой перекрестилась. Через переезд одна за другой с рыком покатили боевые машины пехоты. Зеленый огонь, тихий и едва заметный, заплясал, застелился под ребристые скаты военных игрушек. Молодая светловолосая женщина до белых ногтей сжала крюк детской коляски. Левой рукой она потащила к себе старшую дочку–четырехлетку. Казалось, белая краска течет по падающей на лоб пряди. Вихрь БМП исчез в повороте на Горынычево. Из кабины пожарки вылез пожарный молодец. Он нежно положил зад на подножку. Он стащил надраенную каску. «Ну чо вылупились? Гражданская оборона это… учения пи.дуют…» — И получил морковку в переносицу. «Скотина! Хрен бычачий!» — заорала костистая старуха. Зеленый огонь метался в ее глазах. «Да ты чо, мать, о.уела?» Пожарный опасливо привстал. Милиционер, не выходя из ПМГ, давился хохотом. Глотая тошнотворный комок, женщина покатила коляску домой. Старшее чудо потащилось следом, не отрывая восторженных глаз от блистательной машины и желтого зеркала каски. Коляска безвольно катилась к дому. Младший лаокооном сражался со скакалкой. Старшая ползла по тропинке, текущей глубоко в травах рядом с дорогой. Солнечный зайчик ее головы мелькал в древовидных дудках и тимофеевках. Надломанная игла мысли прыгала на дебильной фразе университетских времен «если на город сброшена атомная бомба, немедля приступайте к тушению склада ГСМ…» Зеленый пламень волной взлетел над дорогой и метнулся на площадь. Затанцевал в зрачках мажористых мальчиков и полупьяных старичков. Ниткой черных четок подлетели черные «волги». Щелкнули дверцы. Вышли лидеры. Областной мэр с выкаченным подбородком, незаметно прогрессирующим в живот. Смуглый подполковник с улыбкой доктора Джекиля и глазами мистера Хайда. Кучка белощеких серых костюмов для отряхания плеч и поднятия век.

— Товарищи! — Мэр выкатил руку с противогазом. — …мировой империализм… отнестись с пониманием… да…

— Между прочим, — сказал песочный старичок, смущенно выдыхая в ладошку пары вермута и поворачиваясь к коллегам, — германский–то канцлер приказал бункерсверу выметаться из бункеров и прекратить «идиотические игры»!.. Мужики, может, красненького?..

Зеленое пламя взметнулось к тополям. Усталые глаза на бесцветных лицах, больных или пропитых. Мыльные пузыри в двубортных пиджаках, медленно всплывающие над крышами, лопающиеся на ветру и заливающие дома цементной сыростью. Огородные пугала с фонарями пуговиц, окнами орденских колодок и кокардами на чугунках. Танки и звездолеты, облицованные золотыми червонцами. Подводные лодки и межконтинентальные снаряды, сложенные из свиных окороков, женских трусиков и кочанов капусты. Чаны с биопассиваторами и суперфосфатами, льющие гнойные дымы в стада кривобоких длиннозубых лошадей. Громадный мясистый пелвис, молотом вбивающий в душную грязную пену приподнятые головы человеков. И мумия фараона, несостоявшимся щелкунчиком кувыркающаяся вниз по склону треснувшей пирамиды…

Санька попробовала ногой мягкую воду. Пружина волны мотнула поплавок и разбилась о танк с аммиаком. Санька подсекла, плотвуха искрой вылетела из черной воды. Санька прищурилась на солнце. В полузатопленном лозняке хлюпнула рыба. Надо полагать, Денис уже не придет. Леска с писком легла на удочку. Санька сковырнула невостребованного шитика, нашипела на своенравный крючок и пропихнула прут кукана под жаберную крышку плотвы. Солнце запрещающе краснело на склоне небосвода. Санька вскарабкалась по темной железной лестнице аммиачного танка. Из–под гнутого люка одуряюще пахло семикопеечными коржиками. Санька спустилась на берег и побрела по угольной пыли. Возле брошенного экскаватора лежала мертвая сорока. Санька поковыряла ее удочкой:

— Траванулась собачка…

С угольной горы Санька заглянула в кабину. На сиденье грелась зеленая плесень. Стекляшки примитивной приборной доски закакали сороки. Денис врал, что после захода солнца сюда приходит Крези Диггер — бессмертная совесть не выполнившего план экскаваторщика. Кре–Ди лезет в кабину, дергает ручки и отчаянно матерится. Но экскаватор давно мертв, и план выполнить не удается. Кре–Ди плачет, поет до утра песни о трактористах, напившихся пива, а случайных прохожих заставляет чинить экскаватор. Санька с испугом глянула на солнце, покатившееся по горизонту. Врал–то врал, но хрен его… Она лихо сбежала с угольной кучи на шпалы заброшенной узкоколейки.

Небо приторно отражалось в голубых пятнышках льна. Ветер летел по полю, и казалось, что земля, словно лошадь, трясет шкурой, сгоняя назойливых оводов. Саньке почудилось, что трава шевелится, настороженно трогает ее пальцы и пятки, словно проверяет — свой ли… Возле высоковольтной линии появились дозорные шмели. Они летели над травой, сглатывая солнечный свет титановым ворсом толстых холок. С тропинки взметнулась пыль и горячим наждаком хлестнула по ногам. Санька вскрикнула и отпрыгнула в траву. И снова земля повела травяной шкурой. Пыль зазмеилась вдоль тропинки. Санька стряхнула на ладонь длинную желтую ягоду малины и пошла в обход через крапиву.

Санька прошла в тени стальной опоры под равномерным жужжанием высоковольтной линии, рассекающей поле наискосок. Она вдруг вспомнила, что обещала маме вернуться пораньше. Вездесущий запах аммиака остался позади. Здесь пахло горячей пшеницей и вечерней рекой. В натекающем сумраке Санька увидела, что в ее следах качается низкое зеленое пламя. Она макнула кончик удочки в горящую пыль.

— Эй, пацан? — сказал из полумрака высокий голос. — Дай–ка папироску…

— Я — не пацан, — сказала Санька. — Я — девочка.

— Деточка так деточка, — сказал голос. — Ты мне папироску дай.

Саньку цапнули за шиворот, качнули.

— За линию носило? — брезгливо сказал голос. — Во гадость–то… — И отвесил Саньке леща.

Санька шмякнула рыбой в темноту и, сорвавшись с руки, дернула вперед по дороге, проклиная светящиеся следы. Сзади кто–то заплакал. Санька тормознула и присела на кучу хвороста на обочине. Из садика, где караулил голос–прилипала, текли всхлипывания. Перебравшись через сухую канаву, Санька сунула нос в штакетник. Под яблоней в свете двух карманных фонарей стояла толстая девица–панкеральша. Бахил на ней не было, и правая нога уныло наступала на левую. Двое парней держали девицу за руки, а третий машинкой для овец со стуком резал под корень дождевальную установку на ее голове. Половина прически была вычищена, и голова напоминала жуткую инопланетную дыню с клочками синюшного мха. Девица рыдала. Санька сглотнула. На ступенях веранды сидел панк–единомышленник. Гребень его был срублен, а лицо поспешно умыто. Он смотрел в стенку и хотел плакать. Рядом демонически блестел белками высокий юноша в берете и комбинезоне десантника. Значки и эмблемы горели на груди, плечах и голове. Он был суров и уверен, что ни вошь, ни гнида не потревожат лысые черепа нашей молодежи…

Возле дома Саньку взял папа. Он слегка проверил рукой, не завалились ли санькины мозги в зону под позвоночником.

— Мне уже хватит, — хмуро сказала Санька. — Меня уже хлопнули по хвосту.

— Мир не без добрых людей, — сказал папа.

Зеленый огонек блеснул у него за стеклами очков.

Мама повозмущалась. Санька профилактически поревела. В комнате она намазала обожженные ноги линиментом синтимицина, перебинтовала. Санька открыла окно для Теодора и легла спать. И Теодор пришел. Он тоже был зеленоглаз: нормальным котам полагается быть зеленоглазыми.

— Ты ко мне не лезь, Теодор, — как всегда, сказала Санька. — Ты пыльный, я от твоей пыли задохнусь.

— Мао, — сказал Теодор.

— Мне сейчас совсем плохо. — Санька достала из–под кровати банку с рыбой. Теодор оживился. — Говорят, оттого, что в Киришах завод заработал. С бактериологическим оружием… Хорошо бы придумать что–нибудь бактерионелогическое…

Из–под двери в комнату выпадал клочок белого света, заштрихованного зелеными пламенеющими язычками: папа работал. Санька оглянулась на кровать: вмятина от ее тела теплилась зеленым волнующимся огнем.

А Теодор лопал. Он мял все подряд, не брезгуя рыбешками с язвами на боку. Санька вздохнула, выудила из банки свою рыбацкую гордость двухвостую плотвуху — и бросила в кота.

Горели зеленым огнем окна домов. Мощный сверхзвуковой истребитель драл треугольниками крыльев кожуру планеты. В нездоровом ритме качались звезды реакторов. Каждый живущий врал как мог.

В чистом поле между Сайкой и Прилетаево стояла электричка. Женщина в плаще ОЗК сидела на ступенях под распахнутой дверью. Женщина кашляла и курила. Вдоль колес поезда бродил одинокий красный огонек и стучал молотком. Ветер гремел токосъемами и нес табачный дым вперед, на юг, к шоссе, к могильному камню чернокожего деда поэта.

ВОЗВРАЩЕНИЕ ЗВЕЗДЫ КАПЕРНАУМА

Нелегко найти единственно правильное

решение, дорогой господин брандмейстер.

Допустим, я начну откачивать. Представим

воочию, как будет протекать процесс.

Масса всколыхнется, и я понапрасну стану

уменьшать содержимое ямы, тем самым я

только усугублю положение, вместо того

чтобы принципиально исправить его. А

сейчас, коль скоро масса находится в

состоянии покоя, подсохший верхний слой

в значительной степени препятствует

распространению запаха.

Иштвань Эркень

Тропа от Ледяного на Егерский берег привела в темноту и кончилась. Под ногами заскрипели старые корни. Полчаса можно будет ползти только спотыкаясь. Цокали фиксаторные кольца на рюкзаке, шуршал спирт во фляжке. Юлька с хрустом завяз в подлеске: тропа свернула. Он выбрался, поправил поясной ремень и продолжил спуск, тормозя пятками о корни. Внизу в прибрежной промоине маленьким подарком метнулся язык костра. Юлька замедлил ход, стал осторожнее ставить ноги. Сухой оползающий спуск снова перешел в плотную тропу. Резко запахло водой. Настоящим лесным озером с густотравыми берегами и соснами над кромкой зеленого пляжа. Возле тропы мотались языки слабеющего костра. Хозяев видно не было. Оставаясь в тени, Юлька обошел огонь. Справа от дороги чирикало болото, впереди гулко стучали бортами моторные лодки.

— Это что еще за пизда в ночи?

Под серым навесом ивы горел еще один небольшой костер. Короткий парнишка в речной униформе выплыл из–за огня. Резкий бормотушный выхлоп задушил запахи озера. Юлька оглядел компанию у костра. Толстый пацаненок–десятиклассник. Громадная девица в рыбацкой робе, греющая у огня голые подошвы. Нахальный парень с чубом — бабский угодник и нахряпистый гармонист из сладких старых фильмов. Юлька радушно улыбнулся. Он шагнул в свет пламени.

— Егерь? — бесцветным голосом спросил Юлька.

Его рука небрежным пижонским жестом легла на ручку длинного ходового ножа. Парнишка скривил рот и сдвинул фуражку на затылок.

— Лесовичок… Еще не знакомились… Не пиздели…

— Счас узнаешь, — сказал десятиклассник, выковыривая из золы картофелину.

— Твои суки, лесовичок, мне весло сломали, — убежденно сказал короткий парнишка. — Ну, такие суки!..

Его качнуло. Чтоб не упасть, он уперся ладонью в темя девицы.

— Эй вы там, на том берегу… — сонным голосом Ореховой Сони сказала девица.

— Натали, вы фальшивите, — брезгливо сказал гармонист. — Костянтин вам не простит. Мне кажется, он не любит пьяных баб.

Десятиклассник с хрустом жрал картофелину. Изо рта его шел пар, толстые щеки подпрыгивали. Гармонист гремел канистрой.

— Лесовик, — сказал егерь, — может, ебнешь сто грамм?

— Не ебну, — сказал Юлька. — Идти нужно.

— Господин лесовик, — гармонист пододвинул наконец канистру поближе, на хуй к вурдалакам вы успеете всегда.

— Ага, — десятиклассник дожрал картошку, — ты лучше скажи: сам приползешь, как твои пиплы, или водой, кверху брюхом, как бабы–художницы?.. Наташенька, эстеточка, как тебе этот свежий труп? Жестковат, конечно, но, может, надеваться удобней станет?

Юлька непроизвольно дернулся.

— Фу, Кирюша, — гармонист изящно отпил из полупустого фужера. Наталина некрофилия меня так мучает, право… а вы… Фу! Девочку надо лечить, уговаривать, ебать грамотно. А вы ее подзуживаете на непотребство.

Наташа подняла тяжелые виевы веки.

— Где труп? — сказала она.

— Тих–тих, моя рыбка, — сказал егерь, — нету трупа. Он еще живой. Счас сто грамм ебнет… Выпей, жопа! Про Зимний дворец расскажи, про часы с павлином, про звезды, про то, как Луна на хуй влияет, про летающие тарелки с синежопыми инопланетянками… Ну же!

— Что с ребятами, придурок? — негромко спросил Юлька.

— А пошел ты, здравоумный… — сказал егерь. Он повернулся к девице: Верно, Наташенька? — и жирно поцеловал ее в робу. — Пошел–пошел, козел, пока хрен в бутылку не забили…

Юлька шагнул в темноту. Голова гудела. Похоже, он опоздал. Тихо хлюпнул озерный прибой. Меж сосен ровно горели звезды. Хрустела осока. За ледниковым валуном примкнулась избушка егеря.

Негромко шуркнула дверь. Через темные сени Юлька провалился в тепло полумрака, падающего с экрана маленького телевизора. Под стеклом на застенчивую корову в купальнике ставили бумажную корону. Маятником постукивал какой–то музыкальный «бабл–гам». Старуха с лицом обиженной княгини ловко сняла кувшин с буфетной полки и напустила в кружку белого пенного молока.

— Садись, парень.

Молоко дождем кануло в сухое горло. Юлька слегка опьянел от удовольствия и тепла. Он расстегнул рукава штормовки, чуть распустил ворот. В комнате свежо пахло сушеными травами. В углу под рушником вместо образа висела фотография сестры Марии.

— Тих–тих, жучок. — Старуха вонзила пустышку в распахнутый рот младенца. Тот засопел, хрюкая соплями в носу.

Щеки малыша покрывал слой тусклой коросты. Он спал на боку, свесив пухлую лапку сквозь прутья кровати.

— Что с ребятами стало, баба Тоша?

— А что ж ты хотел, парень?

Юлька с косой улыбкой пожал плечами.

— Приползли на тот берег чуть живые. Вчера дождь литой был. Их, наверно, и не слышали. Орали, должно быть. Потом толстый разделся и поплыл. Девчонку от художников так ляканул, что потом ее травкой отпаивала… Ну, ловишь себе рыбку, кемаришь, о парнях снится, а тут голый, гладкий, в очках, из воды — лодку ему подавай!..

Юлька облегченно улыбнулся. Бабка Тоша сунула нос в печь.

— Померли они. Василька уже мертвого в палатке притащили. Толстый живой остался, плакал только ночью, чесался. Леха всю темень с Митькой водку жрал и Наташку ебал. А Юрик за ночь отошел…

— Юрген умер?!

— Да не смогла я, парень. Я его в балию с травой клала, заговор толкла, да бестолочью, видно, состарилась… Кожа на пальцах — лохмотьями, глаза вытекли, изо рта — пена едовитая… Я его в баньку положила. Он вроде как католик. Так я молитв не знаю — тупая. Древняя вера — оно милее… Так потом Наташку в бане нашла. Она от ебателей сбежала и к нему. Вся голая, в слизи какой–то, трется об мертвого Юрика, руки его страшные целует, плачет тихо, как кошка, и словесы такие нежные шуршит… У меня слезы, парень. Митьку, засранца, алкаша утробного, прибить захотела. Такую деваху зельем под пьяный хрен пустил…

Бабка Тоша вытерла морщины щек. Грянул ухват о крутые бока чугунка. Шумный ослепительный запах потек из печного зева.

— Совсем плох я, бабка Тоша, — сказал Юлька. — Василька плотина слопала, Юрген сгорел… а у меня в башке одно — слава лесу, только двое… Обревнел, бабка Тоша! Тихо на душе стало. Безветренно.

Бабка Тоша усмехнулась:

— Душа… Тебя как зовут, лесовик?

— Юлий. Юлька.

Он мерно чакал ложкой по дну толстой деревянной миски. В окошке кинескопа царил листопад Летнего сада. Вовик засмеялся во сне.

— Неужели пойдешь, Юлька?

— Пойду, бабка Тоша. Именно я, такой чисто выбритый, с подстриженными ногтями.

Бабка вышла в сени. Юлька, вытирая губы, — за ней. На берегу озера бабка Тоша встала.

— Кончается наш северный лес. И город твой северный тоже кончается. Да и ясное дело — в дерьме не в воде: даже жабрами не продохнешь. Чуешь, лесовик, как здесь сосна дышит?

— Чую, — сказал Юлька.

— Озеро понимаешь?

— Понимаю, — сказал Юлька.

Спокойно пахло смолой и ровным сосновым стволом. Потрескивал сухой плавник под языком прибоя. Серебристая дорожка на воде мерно разбивалась о лунно блестящий валун берега. Фронт ветра рваным касанием трепал штормовку. Хвоя под ногами несла сырость. Жутким золотом горели звезды.

— Спи, Вовик, — сказала бабка Тоша, — спи, жучок сопливый.

Она отомкнула лодку, придавившую нос к берегу. Юлька бросил на доски рюкзак. Бабка Тоша села к рулю. Юлька тихо повел плоскодонку в проплыв между осоками.

За темными клинками травы по колено в воде стояла Наташка, кутаясь в робу, и сосала из бутылки вино. Зубы стеклянно гремели о горлышко. Почуяв волну, она опустила руку. Вино черной леской потекло в воду.

— Куда ж ты, лесовик? — прошептала Наташка. — Я же люблю тебя.

Шепот грохнул над ночным зеркалом озера. Бабка Тоша не обернулась, но на мгновение сомкнула веки. Наташка стояла с опущенной бутылкой, нервно теребя второй рукой пуговицу на робе.

Под ударами весел звезды растекались по воде огненными кругами. Бабка Тоша затянула еле слышную мягкую, чуть визгливую мелодию. Сосны возле избушки растворились в ночном монолите леса. Вместе с берегом на Юльку наплывало чувство тоски.

— Больной лес, — сказал Юлька, — нет чувства дома. Только тоска и озноб.

— Вот лесовик, чудной, молчаливый, как волк. — Бабка Тоша повела головой. — Свободный, как линь. Жил бы в здоровых лесах. В Семиостровье, на Паве или на Покровке… Нет, несет вас на Плотину.

— Не томи душу, бабушка. — Юлька черпнул веслом нефть ночной воды. Василек с Юргеном вышли к морю?

— Они–то только вышли, а ты еще и вернись. — Бабка Тоша вытащила узелок из–за поясного платка. — Не бойся, это — травка… Да не анаша, дурень. Голову чистит, но помногу не вари.

— Ладно, — сказал Юлька. — А что сказали?

— Ничего, лесовик, ничего. Мертвые плохо говорят. А толстый с Лехой лесопилов стерегли, да что–то про альпов гундели. Да что с них взять: один — алкаш, другой — чумной. Да и альпов в нашем лесу лет пятьдесят как нет…

Лодка въехала в сухой черный берег. Бледная полоса дороги изгибалась вдоль скалы с поваленными соснами на склоне. На мысу за погоном берега вспыхнул костер. Зашевелил искрами, залил слепым туманом кромку озера.

— Ну, пока, — сказала бабка Тоша. — Муторно здесь, а ты — чудик: светляк светлячком. Улыбаешься, знай. Ты только живи, Юлик…

— Ну, бабушка… — Юлька неловко прикоснулся к острому бабкиному плечу. — Плыви, а то пацан твой проснется.

Лодка отчалила. Точка электрического фонаря пропала в огнях егерского хутора.

Костер на мысу рванул к небу искристую бороду.

Юлька обошел сырую скалу, прошел через цепко–стальной малинник и долго пропирался сквозь старый бурелом. Обхватные сосны ссыпались в скрипучую прелую решетку, завалив язык полуострова. Иногда ползучий древесный дерн рвался под ботинками, и Юлька кирпичом летел в провал меж бревен. Когти кошек с писком грызли дерево, останавливали полет. Лишь дважды трухлявый ствол рвался, и Юлька вис на ребрах и рюкзаке.

Костер шипел все ближе. Упорно горело мокрое дерево.

Запах, — подумал Юлька. — Магниевая капсула.

Он соскочил на тонкую песчаную кайму озера. Вскрыл рюкзак. Натянул сапоги ОЗК, рукавицы. Запеленал голову капюшоном. Юлька зачерпнул брезентовым ведром песок с дрожащей живой водой. Огонь зажужжал, дернул языками. Потек черный дым. Пятно поражения было небольшим. Магниевый огонь рвался из–под песка, дышал жаром, метал звездчатые искры. Но наконец захлебнулся. Юлька пнул ногой прокаленный кожух капсулы, сплюнул в хиреющее пламя. Он слез с обгоревших бревен и долго отмывался у озера. Он вспомнил магниевые плевки, плывущие по Вуоксе, за линией Маннергейма: мы их цепляли кошками и тушили углекислотой на берегу. Юрген и тогда не берег рук.

Юлька влез в рюкзак и двинул по мелкой воде к хилому предрассветному березняку.

Лес почти не дышал, было жутко идти по знакомой дороге среди рыжих развалин брошенных муравейников. Солнце, взлетая над берегом, чадило утренним туманом. Над полянами всплывал бледный запах медуницы. Заворчал, потряхивая пивным брюхом, ярко–желтый шмель. У Юльки заслезились глаза. Он плюхнулся рюкзаком в траву. Ветер тянул по светлому небу белые нити цирусов. Потная штормовка неприятно морозила спину. Жесткая, обкусанная Плотиной трава легко щекотала раскинутые ладони. Помнишь, Юлька, звенящий озоновый дух сосны?..

Юлька с трудом вывернул руки из лямок и сел. Он толкнул фалангой мизинца лысо–розовую, как болонка, головку кашки. С писком выдернул травяной стебель и надкусил горько–сладкий кончик. Взглянул на солнце, на тропинку к берегу, к старой стоянке. И словно швейная машинка застучала по позвоночнику…

В мареве над малинником возникла женщина. Плавно ступая по колючей траве, она поправила падающую лямку сарафана и стряхнула малинину в узкую ладонь. Зеленоватые ступни плотно прижались к тропинке. Волшебный поворот головы, и из–под неровных прядей осеннего клена блеснула озерная синь. Женщина смешно улыбнулась. Легкие движения ветра в нарастающем зное отчеркивали линию под сарафаном. Ненавижу штиль, — хмельно подумал Юлька. Женщина подошла. Еще одна смешная улыбка осветила ее лицо. Она сняла с головы венок из полевых фиалок и, встав на колени, положила его Юльке на лоб. Горьковатая, пахнущая папоротником ладонь коснулась губ. Домашний, розовый вкус малины лег на язык. Ешь, здесь много, — птичьим голосом сказала женщина. Смеющиеся озерные глаза приблизились, и легкий, как рябиновый лист, упал поцелуй. Юлька вздохнул, захлебываясь. Папоротниковая ладонь накрыла юлькин рот. Юлька нехотя открыл глаза: по зеленоватой коже над локтем, вдоль вены, тянулась цепочка точек–синяков…

Юлька сел. Ветер шуршал сухими травами. Сосновый сухостой вилкой упирался в небо. Юлька выдернул из рюкзака малый химкомплект. Реактивы молчали. Нейролептик?.. Непохоже… Он поднялся. Что–то слишком круто. Дикая рыжая чудо–девица с глазами семиостровной воды. Такого я не ждал. Но всяко пора сниматься. Юлька начал отряхиваться и замер: к полурасстегнутой ширинке прилипла пара ягод. И сникшая фиалка на колене.

— Еб твою мать, — сказал Юлька.

Нет, где–то должна быть банка с галлюциногеном. Должна. Он распаковал аэрозоль с экстрацементом. Натянул респиратор. Чуть оттянув брезгливое рыло респиратора, принюхался. Затем двинулся наискосок через поляну. Баллон лежал в ржавых зарослях ежевики. Вентиль с цифровым замком был надломан. Похоже, лесовичок, тебе достались объедки. Сладкие объедки, женственные, небывалые, как мечта. Юлька взболтал аэрозоль. Белая каша с шипением обхватила замок, запузырилась, застывая. Накручивая колпачок на аэрозольный клюв, Юлька вернулся к рюкзаку. Что ж, с пижонством закончили, и оставшийся ход будем сопеть фильтрами и лизать сетку респиратора.

Юлька щелкнул поясным ремнем. Запрыгали старые шишки под подошвами. Дорога скатилась в русло грязного ручья к разбитому мосту. Белый, словно молочный перегон, поток дробился на камнях в разломанном горле моста. Юлька перешел по еще живому бревну. Слева пошел совсем нездоровый лес. Кренились сосны в красных потеках. Дымилась пылью трава. Попадались полуразложившиеся лягушки величиной с курицу.

Справа холодным взмахом открылось озеро. Карповка. Тишина, как на картине. Голый галечный берег. Ни осоки, ни лозняка. Липкий беззвучный прибой. В заливе у мыса мордой в воду воткнулся вертолет. Из распахнутой двери шла пыль. На хвосте под красной звездой висел удавленник в летной форме.

Юлька сглотнул спазм и в полете чуть не поцеловал решетку респиратора: подлесок перешел в цепкую гнилую зелень. Юлька надел перчатки, плотно затянул ворот. Он еще раз обернулся, сипло выдохнул. Надо бы поесть, но не хочется.

Пошла уже знакомая гниль. Сосны зацвели мертвой зеленью. На листьях закачались капли слизистой росы. Из рваного дерна вытекал бурый сок. Зачастили маленькие озерца с застойной водой купоросного цвета.

Где–то слева загремел тягач. Завизжала пила, хрустнуло падающее дерево. Юлька ладонью вытер слезящиеся глаза и не спеша двинулся на звук.

На просеке два десятка коренастых мужичков, потряхивая мотопилами, валили лес. Зубастые цепи драли нездоровую кору, вязли в мокрой сердцевине. Мужички матерщинно галдели. Ныл лес. Гремел одинокий тягач со сломанным манипулятором. На скобах сидел рыхлоносый потный охранник. Грязными толстыми пальцами от сжимал АКМ, зорко оглядывая стадо. Охранник был немолод, сифилитичен, судя по посадке, угнетен геморроем, но он был запредельно счастлив. Солнце палило сквозь дырявый озон. Охранник дымился из–под застегнутого подворотничка.

Юлька вздохнул. С баллонами и капсулами было легче. Здесь пахло Хозяином — обожженной, потрескавшейся глиной, злобной нечистью, скрученной каббалистическим знаком старого раввина.

Юлька сел у соснового ствола рюкзаком к поляне. Глянул в сторону и с шипом откатился за пригорок: в малиннике мерно подпрыгивали красные шелушащиеся ягодицы. Вздрагивали выпертые на Юльку пара черных растоптанных пяток и пара кирзовых сапожных подошв. Движение остановилось. Мелькнула птичья пятерня, расчесывая красную шелуху. Посыпались причмокивания, словно кто–то, обжигаясь, пил горячий кисель. Ду–тыду!.. растоптанные пятки недовольно зашевелились. Ягодицы запрыгали вновь, заполняя малинник счастливым совиным уханьем.

Стремительным грохотом раскололись облака. Над лесом, раздувая верхушки сосен, всплыл серебристый треугольник бомбардировщика. Вездеход на поляне засучил сломанным манипулятором. Мужичишка–охранник — хозяин сапог и шелушащейся жопы — выпрыгнул из малинника, сжимая одной лапкой упругие мокрые гениталии, другой — отдавая честь улетающей гордости отечества. Black Jack отвернул с полосы и, задрав бугристое рыло, брюхом вперед двинул вверх на запад. Мужичишка, преисполненный счастья, отирал ладошкой слезящиеся веки. Он гордо окинул взором поляну. У Юльки свело челюсти, словно от тошного вкуса жимолости.

— Ага! — сказал мужичишка. — Бля!

Он выдернул из–под булькающей в подлеске фуфайки автомат Калашникова.

Очередь с трассирующей оттяжкой распилила кору над головой Юльки. Лесовик отпрыгнул в решетчатый подлесок и получил прикладом по морде. «По морде, по морде… Тут лиц не бывает…» Сапог тоже весьма неплохо пришелся под ребро, но помешала машинка в кармане юлькиного армейского жилета. Перед лесовиком вывалилось из кустов портупейное брюхо вохра с тягача. Юлька ушел от второго сапога и неловким цюктэком впечатал люминиевую пуговицу в казенное сукно. Развернулся и на втором ударе увяз пяткой в складчатой нажратой шее.

— Грррр, — сказал вохр и плавно, по дуге, как ванька–встанька, начал заваливаться за кочку. Юлька подскочил к туше, приподнял волосатую, обтянутую мундиром лапу. Бросил. Вроде вырубил.

Юлька оглянулся. Фуфайка с пятками молча и деловито ползла к просеке. Коротышка–вохр залег в оранжевых папоротниках и, поблескивая кокардами из зарослей, принялся методично отстреливать сучки над юлькиным рюкзаком.

Юлька, тряся гудящей головой, бесшумно отвалил в овражек. Он прошелся по активным точкам у виска и на челюсти. Боль приглохла. Юлька быстро ссыпал вниз, стараясь не поднимать треска.

Запах опилок затих. Юлька осторожно, полуползком уходил к болоту. Вохрастых придурков здесь целый лес. И у каждого АКМ. Срубят для профилактики без права на кассацию, а мне очень хочется дойти до Плотины, господа… — Юлька присел на минутку, вырвал из индпакета тампон и заткнул кровоточащую ноздрю.

Снова потянуло запахом воды. Сухой, колкий дерн сошел на нет, и лес заполнил разлив розоватого больного сфагнума. Голова еще гудела, ссадина выла. Соображать было тяжело. Юлька осторожно, перепрыжками шел на четвереньках. Мох ласково ловил ободранные кисти.

Юлька привстал, встряхнул компас. Юрген говорил, что здесь можно пройти только по азимуту через болота. Так, Плотина — там. Юлька полез сквозь серый незнакомый кустарник. Ноги чавкнули в грязи, сорвались и провалились в теплый омут.

— Еб твою! — заорал Юлька. — Козел паршивый! Лозняк не узнал, сука! Пизда на палке!..

Неудачно повернувшись, он провалился по пояс. Холодные ключи под бурой трясиной свели судорогой ноги. Юлька с хрустом развернул сбитую шею. Поискал взглядом и, едва дотянувшись, вцепился в одинокую рябинку. Потянул. И вдруг понял, что рябинка выдержит, а он, Юлька, — нет. Чихать на ноющую балду, на то, что хрустело и щелкало разбитое колено. Юльке просто ничего не хотелось. Не хотелось дергаться, переть куда–то. Зато хотелось закрыть глаза и подождать, пока все пройдет…

Юлька посмотрел вперед. Кое–где еще рябили прогалины бывшего озера. Сквозь низкую дымку–туман проблескивала какая–то конструкция. Юлька отпустил рябиновый прутик и поплыл. Руки с трудом выдирались из толстой маски полумертвой зелени. Юлька плевался и шипел на растянутое плечо.

Руки уперлись в холодный камень. Юлька встал. Вперед и вверх, в туман, вела пологая блестящая лестница. Неровная свежая озерная тишина царила вокруг. Юлька подозрительно склонился к желтоватому уступу под качающейся пленкой воды. Ступень была золотая.

Юлька оцепенело пошел вверх. Сзади заревел мотор. Звук выкатился из–под тумана, вырос и обернулся чудным катером на воздушной подушке. Машина, разгоняя туман глянцевой синью боков, грузно осела у истока золотой лестницы. По упавшим мосткам сошла девушка. Юлька узнал и кленовый осенний волос, и пьянящую фигуру, и смешок заокеанской птицы.

— Дай руку, — сказала альпийка.

Юлька дал одеревеневшую ладонь.

— Идем. Идем же.

Юлька пошел. Перед ним вставал из воды хрустальный дворец лесных альпов. Мерцающий фасад в путаных линиях барокко. Острый, готический свод. Гигантский колокол зала, срезанный шашечным бело–черным полом. Этажи, стеклянные лестницы, пустынные теплые переходы. Юлька оказывался то во Вселенской библиотеке Борхеса, то в электризованной компьютерами лаборатории Калиостро, то в прагматичной спальне Казановы — со звездным окном, астролябией и лютней. Дворец гигантским грибом стягивал на себя все, что Юлька считал счастьем. Вершиной его была она — хозяйка хрустального дворца. Она шла, положив прохладный лист ладони на его руку. Из Юльки лезла радость. Он хотел скакать веселым псом и целовать лежащую на коже ладошку.

И вдруг встал…

Это была его кухня. Плита с духовкой на веревочке. Жженый чайник. Телефон, радио, старенькая «Весна». Стол с траченой клеенкой. Его рукописи, его песни, его расчеты. Хороший чай в обкусанном временем заварнике. Юлька вздохнул. Обернулся.

Кленоволосая альпийка стояла за порогом, на мерцающем хрустальном полу. Она улыбалась, опершись рукой о косяк кухни. Капли воды блестели на сгибе локтя, на тонких узких ступнях.

Юлька зажег газ под чайником. Сдвинул бутылки на край стола. Чашки — не фонтан. Да и жрать нечего. Но как в песне — сигарета в руке, чай на столе… Что может быть лучше ночной песни петербуржского менестреля.

— Иди сюда, — сказал Юлька.

Альпийка сделала два шага и села напротив, подперев щеку рукой. Она засмеялась. Юлька разлил чай. «Весна» запела: «Как–то в одной из галактик…» Юлька коснулся девчоночьей руки. Рука была сухая и крепкая, но чуть дрожала. Девчонка боялась, что он увидит синие рубчики на венах. Юлька встал и вырубил свет. Альпийка встала и прижалась к нему. За окном под балконом по–прежнему жутко сияли звезды. Ревела невыключенная конфорка. За порогом сверкал хрустальный пол. Девчонка была что надо. Маленькая, тонкая, крепкая, как рябинка. В этот раз поцелуй обжег губы. Он любил ее. Это было дико. Найти любовь в нелепой хрустальной башне среди вонючего болота. Он любил ее. Любил! Ее кожа светилась в темноте светлым зеленым огнем. Плечи блестели каплями пота. Но она любила его! Ей было плохо. Ее ломало. Но она целовала, она любила его!.. Но силы ее кончались.

— Я сейчас, — чирикнула она на выдохе.

Ее глаза блеснули сиреневым пламенем.

— Не исчезай, лесовик!..

Рыже–зеленый огонь силуэта метнулся к двери. Юлька сглотнул, открывая кран.

— Пройдет, — решил он, — разучу. Это как с водкой, не давать и не бросать враз…

Юлька, натягивая штаны, вылетел из кухни на блестящий холодный пол.

— Рыжик… — позвал он.

Тишина. Шероховатая, теплая.

Он пошел вдоль мерцающих стен. Подошвы электрически трещали на шахматном полу. В глубине замка тихо стучал барабан.

Поворот.

— Рыжик.

Поворот.

Золотой прямоугольник распахнутой двери ударил в глаза. Юлька растер слезы ладонями и снова позвал:

— Рыжик!

Это была ее спальня. Высокая кровать с балдахином. Криволапый столик с кучкой зеленых стекляшек и пустым целлофаном от одноразового шприца. Мягкий ковер, лижущий ноги. Светлый зеленоватый тон стен. Высокий потолок.

Юлька задрал подбородок. Под потолком неподвижно висел безглазый четырехкрылый дракон. Бронированные кожные гребни чуть касались потолка, расписанного под глубокое небо с мелким чистым цирусом. Лапы подтянуты. Дракон, словно паук, висел в тонкой радиальной паутине, тянущейся изо ртов крошечных химер на лепнине по периметру потолка. Дракон был равнодушен. Он не видел и не мог видеть Юльку. Рыжика. Бабку Тошу. Плотину. Единственное, что связывало его с миром, — паутина во рту таких же неприятных зверенышей.

Юлька потряс головой. Страх безотчетный, бессильный закатывался в горло, превращаясь в малодушный стон. Захотелось встать на колени и по–детски страстно, униженно повторять: «не меня, не меня, не меня…»

Что не меня? Кто не меня?.. Он представил, как девчонка встает перед чудищем на колени, маленькая, беззащитная, и вымаливает себе чуточку счастья: хрустальные башмачки, косячок или его, юлькину, любовь… И, словно от этих мыслей, дракон шевельнулся, химеры вскрикнули детскими голосами. Из дверного проема за спиной дохнуло раскаленным кирпичом. Юлька прыгнул вперед, влетел мордой в мягкие тапочки. Ее мягкие тапочки. С оленьим мехом, примятым ее волшебными ступнями. Оглянулся. За дверью сипела нечеловеческим дыханием расколотая мерцающая темнота.

И Юлька услышал ее стон. Сердце оборвалось. Она вскрикнула, обжигаясь. Глухо лопнула паутина. Ее стон прервался плачем. Детским, ужасным. Лопнула еще одна паутина. Еще. Дракон с хрустом рухнул на ее кровать, обвалив безглазой харей серебряный балдахин. Девчонка плакала и стонала. Юльке казалось, что ее бросили на раскаленную плиту. Ей дико больно. Тошный, необъяснимо мерзкий запах примешался к печному кирпичному духу. На спину упали горячие капли. Юлька дернулся, обернувшись: из стиснутой пасти дракона Юльке на позвоночник капала синеватая кровь. Юлька вдруг понял, откуда он знал этот запах. Так пахла обезьянья сперма, сгорая в чашечке Петри над спиртовкой.

Хозяин пришел. Хозяин имел, что хотел. Хозяин был добр. Он не хотел извращенного. Он хотел своего. И маленькая альпийка была его сладостью. И Юлька тоже принадлежал Хозяину, потому что магическое слово по–прежнему торчало в кирпичной пасти. И ты, лесовик, свободный как линь, навсегда останешься рабом Слова. Доброго Слова. Как последняя дрянь ты, лесовик, будешь плакать и лизать следы альпийских ножек, пока Хозяин, не торопясь, вальяжно, не набьет ее чресла горячей обезьяньей спермой. Чтобы родить тебе монстра. Ведь ты же помнишь о Добром Слове?.. Ради него ты будешь жить и лелеять ребенка, изуродованного Хозяином. И ты будешь уродом, потому что всегда будешь помнить, что сталось с тем, кого ты любил. И малышка–альпийка тоже будет уродом и никогда не забудет о мерзости, затаившейся в ее лоне. Вся жизнь твоя пройдет в тени фаллоса. И разум, задушенный памятью, не найдет ничего для защиты, кроме Башни Из Слоновой Кости — фаллического облика твоего личного величия. Пошел вон, слизняк! Довольствуйся тем, что _дети твои будут жить лучше_. Получай мое доброе слово…

Башня содрогнулась. И…

— Юлька! Я убью его, Юлька! — Голос девочки был слит, сплавлен с болью.

Юлька встал. И тут обрушился потолок. Белые, словно костяные, плиты, крошась, смешиваясь с битым кирпичом, оползнем повалили в комнату. Ужас сжал, свел судорогой тело лесовика: кирпичный лом шевелился и дымил, словно горящий торф. Из пролома нелепо, словно гуттаперчевое, выпало белое тело альпийки. Рыжие волосы скользнули по кромке разлома, и девчонка раскинулась возле Юльки. Она была мертва. Левой рукой она закрывала разорванное лоно, а в правой, вытянутой вперед, сжимала обрывок кумача.

Юлька провел рукой по ее лицу, закрывая веки с обгоревшими ресницами, «…дети твои будут жить…» — прочитал он на красном клочке.

Замок рухнул. Быстро, словно опадающий фаллос, он, рассыпая бело–золотые осколки, завалился в гнилую вонь болота. Ухнула трясина. Зашуршала рыжая хвоя, и несколько новых трещин растеклось в оврагах.

Юлька открыл глаза. Он лежал на спине. Прямо вверх, в небо, воткнулась красная сосна с острой, почти бесхвойной вершиной. Юлька сел. Болото было безмятежно. Лесовик мазнул ладонью по лицу — респиратора не было. Опять нанюхался, хрен моржовый. Он приподнялся. Рядом лежала его солдатская жилетка с машинкой в кармане. Она была засыпана мелкой костяной крошкой и придавлена золотым слитком величиной с банку тушенки. Под кустом по левую руку валялся сплющенный в лепешку рюкзак.

— Еб твою мать! — сказал Юлька.

Он вбил лицо в ладони. Тонкая, ладная, настоящая. Синь озера и золото осеннего клена. Юлька отвел руки и оглянулся. Буро–зеленая гниль воды и ржавый частокол сосен. И непривычный запах битума. Запах Плотины.

Лесовик рванул жилетку. Слиток перевернулся и с хрустом откатился по больной хвое. Юлька ощутил яростную волну, накатывающую откуда–то из–под диафрагмы. Пропала медлительность, интельская неспешность. Мираж–не–мираж — вперед, Юлька! Не хватит герметика, чтобы залить все баллоны с галлюциногенным дерьмом.

Лесовик взвалил барахло на плечи и, скомкав ворот жилетки в кулак, босиком двинул сквозь хилый подлесок.

Он шел сквозь остатки леса. Сквозь развал полигона с вывернутыми валунами, костями и минометными бомбами времен минувшей войны. Ноги вязли в жидкой грязи бесконечных танковых следов. Он обошел еще две зоны с лесопилами. Долго шел по керосиновому лесу, дрожащему от реактивных взрыкиваний подземных бомбовозов. Пока справа в скрюченном сосновом молодняке не показалась застава.

Юлька присел за куст и проверил самопальную гранату с CS. Выглянул. Одно из трех: спецы либо спят, что вряд ли, либо в боевой засаде без звука и запаха, что странно, либо передохли, что, в общем, нередко. Лесовик на четвереньках коротким зигзагом с остановками повел большую дугу вокруг бетонного куба заставы. Застава молчала. Юлька пересек шоссейку, растопленную солнцем сиесты. Тишина. Танкетка спецов стояла за шлагбаумом, задрав ствол скорострельной пушки. К четвертому левому колесу прислонилась пара пустых картонных труб от «Стрел».

— Хрен с вами, — пробурчал лесовик. — Если живы, через полчаса сами прискачете…

И снова ему почудился запах галлюциногена. Голову чуть повело, и чьи–то лица показались в окне заставы.

Теперь все пофиг. Юлька на четвереньках под колючей проволокой вывалился из подлеска.

Все. Пошла плотиновая погань. Ил, дрек, понос мироздания, слитый в неколебимую гору, вшитый в мозг страстным желанием, разложившийся на жесткую вибрацию кристаллической решетки и оживленный одним — одним! словом… И опять память… Ненавистная память!.. Красный кумач заветного слова по–прежнему горел в гранитной пасти циклопа, оживляя чудовище. Только одно слово — Счастье. Бедный раввин не удержал беглого монстра и стал его частью — демоном убогого выбора. Бедная кленоволосая девочка. Ты убила своего монстра, и это стоило тебе жизни… Пресно пахло горячей глиной.

Сюр, мрак, мразь. Юлька скреб ногтями щеки. Толпы мальчиков и девочек в карминовых галстуках и шевронах на голое тело безмерно любили память о своих давно передохших предках. Женщины, рыхлые и неприятные, как горы грязной мыльной пены, в тоске по Слову терзали и сладострастно душили своих детей. Старики с горящими глазами глотали слова, исторгаемые глоткой монстра… И который раз Пречистая Дева родит сына Дьявола, рассекая тело Гермафродита на полюса любви и ненависти… Этиловые и конопляные миражи накатывали на Юльку, заплевывали убогостью желаний и текучими неясными страстями, порождая маленькие островки эйфории. Но Юлька чувствовал: Плотина рядом и, как предсказывал Юрген, раскачивает подсознание.

Голый лес наполнился чавкающими звуками. Казалось, тысячи фаллосов сыто хлюпали в горячих влагалищах. Лес парил в конвульсивном, покачивающемся движении. Ветви мягко, словно женские губы, касались кожи. Странные пары кружились в разбросах папоротника среди мха и тумана… И вдруг — боль, как кипяток, летящий в лицо. Юлька захохотал от счастья. Его трясло в тягучем невыносимом оргазме. Чудо, материальное и неуловимое, слилось с ним в ослепительном счастье боли вырываемого позвоночника…

Юлька стоял, упершись руками в горячую корку Плотины. Он был бос, ступни жгло дымящимся битумом. Рядом, уперев ковш в Плотину, стоял колесный робот. Каучук шин оплавился, потек, но габариты горели. Робот слепо царапал битум надломленным щупом.

Юлька задрал голову. Плотина дрожала: тысячи больших и малых трейлеров ползли по верхней кромке, сбрасывая вниз вонь сожженной нефти.

— Сейчас, Вовик, — сказал Юлька.

Он сбросил рюкзак и, откинув клапан, вытащил и разложил детали на спине робота. Напевая, он принялся собирать механизм. Боли не было. Он успел ее выключить. И дошел. Юлька с тоской посмотрел на обуглившуюся кожу ступней.

— Ну вот, — сказал он.

Юлька примкнул механизм к Плотине, включил и неторопливо пошел назад, волоча рюкзак по битуму.

— Боже, — сказал Юлька.

Машина сработала. Взрыв кумулятивно подбросил глиняную стену. Плотина охнула. Повалили обломки. Стена встала на дыбы. С длинным свистящим звуком, словно бомба, с неба пал шестнадцатиколесный трейлер и брызнул в стороны, как елочная игрушка. Юльку отшвырнуло на истлевший, вырванный из–под битума труп.

Равнодушно полежав на спине, Юлька слез и сел рядом с мертвецом. Воздух звенел. Клокочущая пыль осела.

Над битумной полосой горело ясное, умытое солнце. Чистая синь моря рябила золотой тропой. На открывшихся дальних островах гордо сверкали дозорные замки черного хрусталя, а еще дальше, у исхода золотой тропы, кипел золотой город.

— Привет, победитель, — сказал Юлька. — .б твою мать, как больно… Получите, блядь, и распишитесь… — Он заперхал.

Дерьмо валом текло в голубую воду залива. Черная волна сглатывала синь. Меркла золотая тропа. Со звоном бокала в мусорном баке рухнул первый хрустальный замок. Затем второй. Рассыпалась хрустальная стена, перегораживающая залив. Словно по команде замолкли чайки.

Тряся гениталиями и размахивая АКМом, подбежал счастливый мужичишко в фуражке и кителе. Он бросился в прибрежный кал и поплыл, воздев автомат над головой. Шипящий прибой принес кумачовую бумажку со Словом.

Из–за горы глиняного лома вышла женщина. Она была прекрасна. Тонкими руками женщина прижимала к груди мохнатый козий мех. Она подошла к Юльке, наклонила гитарный стан, и холодная живая вода хлынула на огрызки юлькиных ног. У Юльки перехватило дыхание. Женщина опустилась на колени, скрыв девичье лоно в изгибе легкого тела, и тонкими пальцами начала смывать с юлькиных ступней мертвую черную кожу, ожоговые язвы, раны и ноющую боль. Она улыбнулась и, качнув маленькой грудью, плавным движением сорвала повязку со лба. Мягкий ворох золотых волос со вздохом упал на юлькины ноги. Женщина вскидывала влюбленные глаза и улыбалась, смахивая золотом светлые капли воды.

— Учитель, — сказала она теплым голосом зяблика. — Слово, учитель. Одно доброе слово…

Content

Николай Ютанов
Путь обмана

ПУТЬ ОБМАНА

ОБОРОТЕНЬ

ФЕЯ КРАСНОГО КАРЛИКА

Рассказы АМАНЖОЛ

ПРИЛЕТАЕВО

ВОЗВРАЩЕНИЕ ЗВЕЗДЫ КАПЕРНАУМА