Городников Сергей

Порученец Царя. Нарвский дьявол

Порученец Царя (трилогия)

ПОВЕСТЬ ПЕРВАЯ. Нарвский дьявол

1. Шпион

Юго-западный ветер с утра разгонял тучи, выветривал сырые, промозглые улочки Риги долгожданным потеплением, и к обеду как-то вдруг стало очевидным, что наступил май текущего 1656 года и скоро будет лето. В бескрайнем небе, ещё накануне низком и хмуром, затянутом сплошным покровом туч, открылась беспредельная синь, и по ней лениво разбрелись и млели под солнцем белые барашки редких облаков.

Прежде малоприветливая серьёзность горожан, как будто наконец-то оттаяла от последствий зимы, стала уступать их улыбчивым настроениям и чувственным желаниям. К обеду бюргеры и прибывающие морем торговые гости из многих стран Европы необъяснимо одновременно ощутили неодолимую тягу к легкомысленному времяпрепровождению у домашних очагов и в постоялых и гостиных дворах, в многочисленных харчевнях. Словно ласковое солнце побудило к сговору всех местных волшебниц, которые под видом дородных и расторопных хозяек кухонь и поварских решили разом обезлюдить город, и тем показать свою власть над мужчинами.

Однако не все мужчины были столь податливы чарам этих волшебниц. В губернаторском доме хозяина к обеду не ждали. Генерал-губернатор Риги граф Магнус Делагарди, верный служака короля Швеции Карла Х, был занят чрезвычайно важными делами, а именно, срочными работами по укреплению обветшалых участков крепостных стен и утром предупредил молодую жену, что вернётся лишь затемно. Оставленный в её ведении большой дом, который недавно был подновлён и выкрашен за счёт расходов королевской казны на обустройство крепости и с военной надменностью взирал парадными окнами на ратушу по ту сторону площади, мог бы в этот полдень стать безрадостно скучным и сиротливым. Он мог бы оказаться укором самомнению горожанок, если бы графиня позволила себе опустить руки и оставить поведение мужа без последствий.

Графу и в голову не приходило, что этим обеденным часом в его личном кабинете на втором этаже, всегда надёжно запертом, кто-то может изучать единственную карту, на которой выделены уязвимые места крепостной стены, требующие незамедлительного восстановления, а так же расписан порядок соответствующих работ, последовательная очерёдность их выполнения. Но именно это и происходило.

На массивном столе из карельской берёзы, на который падал свет от обращённого к ратуше широкого окна, была развёрнута большая карта, придавленная по левому краю бронзовым подсвечником в виде полуобнажённой русалки. Другой край придерживал молодой мужчина в коричневом, хорошо сидящем на нём камзоле ливонского рыцаря. Он медленно и прилежно водил по плану крепости пальцем, при необходимости приподнимал свисающие за край стола части карты, всматривался или тут же опускал их, возвращался взглядом к основному рисунку крепостных строений. Казалось, он полностью доверял своей памяти, не делал никаких записей, лишь время от времени черкал заострённым угольком с обратной стороны белоснежной манжеты понятные лишь ему чёрточки и закорючки. По тому, как он склонялся над картой, перемещался у стола, видна была замечательная гибкость стройного стана. А под свободным камзолом угадывались развитые военными упражнениями грудь и широкие плечи, сильные бёдра. На широком ремне, стянувшем камзол в поясе, свисала длинная шпага, которая ничуть не стесняла ему движений и была его единственным оружием.

На вид ему было не больше двадцать семи лет. Но серьёзные карие глаза и морщинки от сосредоточенности при изучении карты, которые проступили на переносице сохраняющего ровный загар лица, выдавали ум скорее зрелого человека, многое знающего не понаслышке. Он завершал изучение последнего участка плана, когда слышимый в удалении, странный уличный шум привлёк его внимание. Он прислушался, потом мягко ступил к бархатной занавеси окна, глянул на ту из выходящих на площадь узких улочек, по которой приближался топот сапог нескольких десятков солдат. Первые появились через полминуты, нестройно поспешая за рослым белобрысым и розовощёким офицером.

– Окружить! – приглушённый стеклом и стенами донёсся его решительный и резкий выкрик, и он указал вскинутой рукой в перчатке на здание дома губернатора, как будто заметив в угловом окне кабинета на втором этаже вражеского лазутчика. – Никого не выпускать!

Однако это указание руки на угловое окно второго этажа получилось у него случайно, он никак не смог бы разглядеть молодого человека за плотной занавесью. У того разгладились морщинки на переносице. Спокойно подняв с шеи завязанный сзади бардовый шарф, он прикрыл им лицо до оживлённо заблестевших глаз, поправил широкополую шляпу с колыхнувшимся пером цвета шарфа и отступил к столу. Не торопясь, спокойно сложил карту и отнёс к тайнику в стене. Спрятав карту, запер дверцу тайника и накрыл её картиной с поясным изображением гордого короля Карла Х в стальном панцире.

После чего опять по-кошачьи мягко шагнул к окну. Сверху ему было хорошо видно, как, лая приказами, офицер рассредоточил солдат под окнами здания, оставил с ними рыжеусого унтер-офицера, а сам с пятью новобранцами решительно ринулся к парадным дверям. Однако молодой человек наблюдал за ними без внешних признаков тревоги, пока не бросил беглый взгляд по сторонам и не заметил у угла ратуши накрытого тенью хорошо сложенного мужчину в чёрной тоге протестантского пастора, которая топорщилась с левого бока рукоятью шпаги. Пастор шагнул вперёд и вышел из тени, он явно намеревался скоро пересечь площадь к месту назревающих необычных для резиденции первого лица города событий. Отпрянув от окна, молодой человек быстро вышел из кабинета, провернул ключ в замке и сунул его в нагрудный карман.

В прихожем вестибюле уже хозяйничали вояки из новобранцев, воодушевляемые к исполнению служебных обязанностей весенним майским настроением. Взвизгнула подвернувшаяся им под руки девушка служанка. А на кухне послышалась громкая оплеуха и оттуда появились двое, один из них растирал щёку и поправлял каску.

– Прекратить! – рявкнул на них подтянутый офицер, направляясь к широкой лестнице. – Это вам не ферма, а дом губернатора, олухи!

Молодой мужчина со скрытым шарфом лицом приостановился у светлой двустворчатой двери спальни. Он слушал, как шумно поднимаются по лестнице офицер и солдат, приоткрыл левую створку, из коридорного полумрака тенью скользнул за дверь, тут же её прикрыл.

– Ах, Вольдемар! Это муж их прислал! – воскликнула красивая блондинка одного с ним возраста. Она резко отвернулась от приоткрытого окна и, мило краснея в волнении, устремилась навстречу. – Старики так ревнивы!

Тот, кого она назвала Вольдемаром, запер дверь золоченой крепкой задвижкой. Стянул с лица шарф к подбородку и вернул ей оба ключа, от кабинета мужа и от стенного тайника. Она живо спрятала их под подушку широкой постели.

– Клара, – покорно опускаясь на левое колено, он подхватил сразу все её тонкие пальцы обеих рук, – прошу, не осуждайте моего поведения.

– Ну вот. Я это сделала, чтобы вы убедились, ваши друзья вас обманули. И муж ничего не замышлял против вас и доставшегося вам в наследство от дяди состояния.

Он смущённо опустил лоб в её горячие ладони.

– Вы должны меня простить, – произнёс он с искренним раскаянием и посмотрел снизу вверх в её большие голубые глаза. – Граф предан королю, и все это знают. А король столько раз доказывал неприязнь к нашему рыцарству и использует любой повод, чтобы отнять у нас земли и собственность в свою всегда пустую казну.

Женщина с пониманием кивнула.

– Я сама из Курляндии, где он разорил многих баронов, – тихо заметила она.

Его, казалось, до глубины души тронуло такое признание.

– У меня не было ни матери, ни отца – никого, – дрогнув голосом, произнёс он с полным доверием, как если бы хотел найти в ней близкого участия. – Я дурно воспитан и легко верю тому, чего не может быть. Клара, дорогая, будьте мне великодушной сестрой и советчицей!

Она отозвалась не сразу, как будто силясь обдумать, что он сказал. Лицо её вытянулось от огорчения и беспомощности.

– Сестрой? – отозвалась она неуверенно. – Какой сестрой? Ах? Что там происходит? – Она сделала слабую попытку высвободить ладони, точно намеревалась открыть дверь. – Мне надо посмотреть, что там за шум.

Поднимаясь с колена, Вольдемар начал осыпать её руки, плечи поцелуями, затем сильно обнял, прижимая к груди.

– Почему, почему сестрой? – вымолвила она слабым от укора и огорчения голосом, прежде чем ответить на страстный поцелуй.

В дверь вежливо постучали. Потом постучали требовательнее. Наконец раздался решительный стук, от которого затряслись дубовые створки.

– Ломайте же! Он там! – резко потребовал по-военному властный мужской баритон, не похожий на голос офицера.

Услышав его, Вольдемар заподозрил, что голос принадлежал пастору, и отпустил женщину. Она пошатнулась не нетвёрдых ногах, пальцами мило прикрыла опущенные веки и изящный носик.

– Как у меня кружится голова, – улыбка тенью блуждала по её сияющему лицу.

Дверь затряслась от толчков сильных тел, они с уверенным топотом сапог бросались на её штурм от перил и после короткого разбега.

– Дорогая, тебе лучше забраться на постель, – оживляясь, предупредил Вольдемар, вновь скрывая лицо шарфом и высвобождая шпагу из ножен. – Сейчас здесь будет шумно. – И уже с беззаботной беспечностью заметил: – Да, кстати, придумай пока что-то правдоподобное для мужа. Можешь называть меня дерзким негодяем.

При последних его словах места креплений возле дверной задвижки жалобно затрещали. Обе створки рывком распахнулись, и в спальню ввалились солдаты, офицер, а за ними пастор. И тут же предупреждение Вольдемара, что будет шумно, замечательно подтвердилось – он не позволил им рассредоточиться, но ему пришлось отступать к раскрытому окну, отбиваясь сразу от нескольких противников.

Лязг шпаг, треск ломаемых стульев, звон разбитого стекла, глухие удары при падении тел и громкие проклятия, вопль вылетевшего в окно солдата, который упал на тучного, остановленного собственным любопытством мясника, перемежались с отчаянным и пронзительным женским визгом, что привлекло на площадь множество окрестных зевак. Со скоростью ураганного ветра по городу распространился слух, мол, на дом губернатора напала и устроила очередной погром ватага пьяных матросов со стоящих в порту английских кораблей, которые развозят повсюду заразу их революции с её неуважением к порядку и властям чужих стран. К ратушной площади стали нестройно подтягиваться городские стражники, на бегу придерживая железные шлемы. Они останавливались в недоумении против рядов шведских солдат, которые окружили здание и никого не подпускали, и увеличивали растерянный гомон толпы. Унтер-офицер, вроде слепой в дневное время совы, напряжённо прислушивался за перемещением шума сражения. Он неуверенно прикидывал, к какому окну надо будет призвать подчинённых, и первым кинулся в обход здания, когда с другой стороны раздался звон осколков выбитого окна и всё внезапно стихло.

– За мной! – прорычал он приказ всем солдатам, словно предстояло схватиться с многочисленным убегающим врагом.

Задыхаясь от возбуждения, Вольдемар легко, как будто только этим всю жизнь и занимался, забрался на крышу губернаторского дома и сразу же отскочил от взмаха нацеленного к его ногам острия шпаги пастора, который полез следом. Тот запутался в одежде, чертыхаясь, с треском ткани разорвал её, обнажив в прорехе военный кожаный камзол, затем отшвырнул обрывок чёрной ткани и в ярости бросился на противника. Вольдемар поджидал его петухом, подбоченившись левой рукой в кожаной перчатке с широкими отворотами. Отбил одно нападение пастора и другое прежде появления за краем крыши головы новобранца, который тут же исчез. Возле ратуши через площадь прозвучал выстрел мушкета, и пуля влепилась в кирпичную трубу рядом с пастором, что вызвало у того поток остервенелой брани в сторону стреляющего, которому он пригрозил шпагой. Оттуда больше не стреляли, но на крышу стал влезать офицер с мушкетом.

– Ну что ж, прощай! – голос, каким Вольдемар объявил странному пастору предложение полюбовно расстаться, был глухим из-за прикрывающего рот шарфа. – К сожалению, я должен бежать.

Он ловко увернулся от выпада шпаги за следующую трубу и, пробежав по крыше, сильно оттолкнулся, пролетел над провалом улочки, разделяющим обращённые к ней дверными входами дома. Словно кошка, мягко опустившись на черепицу крыши противоположного дома, он быстро пересёк её к дальнему углу, с него шумно спрыгнул на пристройку, затем во двор. В твёрдом намерении перепрыгнуть над улочкой следом за ним, пастор разбежался, но в последнее мгновение потерял уверенность, что ему это удастся, и попытался приостановиться на краю черепиц. Он нелепо замахал руками и выронил шпагу, отчаянно стараясь сохранить равновесие. Черепицы угрожающе затрещали, он не удержался и полетел вниз, где как раз приостановилась дорожная карета. Испуганные лошади рванулись вперёд прямо на выезд к площади, однако кучер справился с ними, остановил мордами против толпы, загородив солдатам, стражникам улицу, самую удобную для погони за таинственным беглецом.

Карета, которая так кстати оказалась под падающим пастором, внутри была обустроена разными удобствами для дальних путешествий, и в ней были двое. На переднем мягком сидении спиной к ходу дремал полный и с широкими щеками ксёндз иезуит. Толстые, как колбаски, пальцы иезуита были сомкнуты в замок на его тугом животе поверх и чёрной сутаны и цепочки с серебряным крестом. Внезапное падение на карету чего-то тяжёлого и рывок лошадей, как пыль из ковра, вытряхнули из него дремоту. Веки его приоткрылись, и он встревожено уставился маленькими мутно-серыми глазками на женщину, которая сидела напротив. Она была в самом расцвете женской красоты – властная и породистая полька с высокой полной грудью, с синими глазами и безупречным овалом славянского лица, щедро обрамлённого светлыми золотистыми волосами. Тридцатилетний возраст и жизненный опыт развеяли многие девичьи мечтания и надежды – в ней чувствовалась необузданная решительность светской львицы и привычка ни в чём себе не отказывать.

Если она и испытала замешательство, то оно было кратким, как полёт шальной пули. Отстранив атласную занавеску с оконца дверцы, она хотела выглянуть наружу и едва не ткнулась лбом о сунувшийся сверху вытянутый нос тёмноглазого мужчины средних лет с резкими чертами узкого белобрысого лица, на котором будто от рождения запечатлелось выражение, что он занят очень серьёзным делом. Свисая вниз головой, он посмотрел на неё, снял непонятно как не упавшую пасторскую шляпу и, попытавшись наскоро поприветствовать женщину, быстро представился.

– Капитан Лёвенхаупт, – буркнул он из своего неудобного положения.

– Что вам угодно? – резко спросила полька.

Капитан увидел на дверце графский герб, и голос его приобрёл почтительный оттенок.

– Простите, графиня, дело государственной важности, – скороговоркой объяснил он своё неожиданное появление наверху кареты.

– На крыше моей кареты? Очень мило. – Её не тронула его почтительность, она вызывающе язвила. – И что вы там нашли? Заговор против шведского короля?

– Прошу не шутить, – посерьёзнев сверх всякой меры, попросил Лёвенхаупт.

Графиня отозвалась с властным раздражением не привыкшей терпеть возражения женщины:

– Слезайте немедленно!

Голова капитана исчезла, и стало слышно, как он слезает к козлам кучера, от них на землю.

– Ищите! Окружить квартал! – принялся он распоряжаться солдатами и стражниками среди ворчания толпы, недовольной, что у неё отняли занятное зрелище именно тогда, когда она как раз начала входить во вкус. – Шпион не должен уйти!

Графиня вопросительно глянула на ксёндза. Он успокаивался от вспышки фанатичной ненависти при виде пасторского одеяния и готов был вновь погрузиться в расслабленную вялость тела и духа.

– Случайное совпадение? – с доверительным беспокойством спросила она негромко.

– Думаю, да. – Иезуит кивнул в подтверждение тихо произнесённым словам и посмотрел через оконце на дом губернатора. – Но мы, кажется, приехали.

Кучер то ли услышал его, то ли догадался сам, взмахнул вожжами над двумя парами серых иноходцев, и карета осторожно выехала из улицы, повернулась и подкатила к парадному входу жилого губернаторского здания, ставшего предметом возбуждённого любопытства многоголовой толпы.

Погружённая во мрак приёмная комната средних размеров доказывала, что гадание может быть прибыльным и почитаемым занятием, если его обставить должным образом. Плотно задёрнутые занавеси из чёрного бархата полностью скрывали единственное окно, а бледные огни свечей и светильников, казалось, никогда не позволяли дневному свету проникать в этот дорогой притон испанской цыганки, смуглой, худой и чернявой, по внешности сущей ведьмы. Во всём преобладал чёрный цвет, создавая потустороннее и тревожное настроение ожидания сверхъестественного откровения. Два черепа осклабились на полке; рядом с ними утробно бормотала колба, бурая жидкость в ней неспокойно бурлила, курилась рыжим дымом.

Вокруг круглого стола посреди комнаты нагловатым чёртом вальяжно расхаживал необычно большой чёрный кот. Глаза его горели фосфорическим зелёно-золотым сиянием, вспыхивали глубинами мрачных бездн, производя неизгладимое впечатление на беспокойную и бледную особу в траурном платье, которая нуждалась в помощи ведуньи. Руки обеих женщин лежали на столе поверх потёртого чёрного бархата, и скрюченные, будто сучья, тёмные пальцы закрывшей веки гадалки медленно ползли, точно когти кошки к мыши, к нервно вздрагивающим белым пальцам молодой особы. Из влажно поблескивающих голубых глаз посетительницы как-то обречённо скатились прозрачные слезинки.

– Когда погиб твой муж? – глухо потребовала ответа гадалка, отчего особа вздрогнула всем своим хрупким существом.

– Мне надо с ним посоветоваться, – дрожащим, будто осенний лист на ледяном ветру, высоким голосом начала она скоро выговаривать слова, объяснять причину своей нужды в помощи ведьмы. – Стоит ли мне ... – она запнулась, потупилась, краска милого смущения появилась на её припухлых щеках, – снова выходить замуж?

– Когда он погиб? – нетерпеливо повторила гадалка, будто уже стояла у врат в преисподнюю.

– Год назад, – нервно сглотнув, отозвалась посетительница. – Семнадцатого...

– Не надо дат, – резко прервала её цыганка.

Веки её приоткрылись, мутные чёрные зрачки закатились, голова начала медленно раскачиваться невидимыми волнами из стороны в сторону.

– Вижу, – наконец пробормотала она. – Вижу. – Она на минуту сосредоточенно примолкла и вдруг заговорила громче. – Вырвись из второго потустороннего круга, явись!

Внезапно широко раскрыла глаза, муть в них пропала. Она пронзительно, будто удав в зайца, уставилась в молодую вдову, отчего та слабо и обречённо взвизгнула.

Бархатная чёрная занавесь над входом бесшумно всколыхнулась, и обе женщины вскочили, одна в злом изумлении, другая в ужасе, прикрывая рот тонкой узорчатой перчаткой. В комнате тенью появился молодой мужчина, лицо его было скрыто шарфом и широкой тёмной шляпой, красные отсветы пламени свечей пробежали по стенам и потолку от его обнажённой шпаги.

– М-М-я-я-у-у!! – выгнув спину, ощетинился и взвыл кот.

– Это он! – выдохнула вдова и упала бы без чувств, если бы молодой человек не подхватил её.

2. Шведский сановник и польская графиня

Вечернее зарево подпалило облака, красноватыми пятнами расцвечивало рижскую пристань, облепившие её многомачтовые торговые и военные корабли с разными флагами, челны и судёнышки. Военные корабли были только шведскими. Они застыли в ряд строгим порядком в удалении от торговых, гордо подтверждая своим присутствием безраздельную власть короля Швеции, хозяина и распорядителя прав и обязанностей города и всего края.

Ливонский край был главной хлебной житницей Швеции. Но владение им позволяло шведскому королю владычествовать и в Балтийском море, так как в крае имелись удобные устья и заливы под военно-морские стоянки для большого флота. И самая удачная по своему расположению была стоянка у Рижской крепости в низовьях Западной Двины. Из неё можно было быстро перебрасывать значительные войска ко всем берегам, снабжать их по морю, чтобы использовать для угроз русским, польским и прусским границам. Благодаря владению Ливонским краем Швеция процветала, по своему произволу облагая морскую торговлю по всей Балтике значительной пошлиной.

Алое мерцание лениво играло на серой ряби полноводной вблизи своего устья реки, когда капитан Лёвенхаупт в одеянии пастора проходил бревенчатым настилом мимо военных кораблей, как будто огромные сторожевые псы, привязанных толстыми канатами к причальным балкам. Он направлялся к самому дальнему, который прибыл туда за три дня до этого вечера. Приблизившись к нему, он с нарочитой небрежностью осмотрелся, не заметил ничего подозрительного и по скрипучему трапу быстро поднялся на палубу. Дежурный офицер пристально глянул в его лицо, не сказал ни слова, пропустил к высокой кормовой надстройке.

Как крыса в норе, шустро скрывшись за дверью надстройки, Лёвенхаупт оказался в освещённом подвесным светильником узком проходе. Увидел нужную дверцу слева прохода и предупредительно, одними пальцами постучал. И сразу же был впущен переступить через порог навстречу обращённому к реке оконцу, через которое в гостевую каюту проникали отсветы зарева западного небосвода, чтобы рассеиваться в её недавно проветренном воздухе. Каюта была небольшой, но изысканно обставленной удобной мебелью. На боковых стенах висели картины французской школы в золочёных рамках, с ними соседствовал навесной шкафчик из красного дерева. В этой каюте Лёвенхаупта ждали.

– Капитан Лёвенхаупт! – вытягиваясь, громко объявил он о своём приходе.

Пресыщенный жизнью и скучающий от отсутствия новизны впечатлений, ещё крепкий, с редкой сединой в каштановых волосах мужчина лет пятидесяти, в дорогой красочной одежде придворного советника и знатного вельможи короля, поморщился, опустился на прибитый к полу мягкий диван и, будто изучал, бегло осмотрел капитана проницательными, умными глазами.

– Хорошо, что не Ослиная голова, – пробормотал он себе под нос, на свой лад обыграв "львиноголовую" фамилию капитана. И громко, приветливо полюбопытствовал: – Так что там произошло?

– В доме губернатора мы не смогли его схватить, – доложил Лёвенхаупт.

Сановник опять поморщился, то ли от неприятного известия, то ли от громкого чеканного голоса капитана, нелепого у человека в пасторском одеянии.

– Трое ранено, у одного выбиты зубы, – насмешливо поздравил он докладчика. – Кроме того – и это самое неприятное, граф Делагади справедливо требует от правительства возмещения ущерба за тот разгром, которому подвергся его дом. Он прав. Правительство должно расплачиваться за просчёты своих офицеров.

– Кто же ожидал, что этот шпион так ловок? – попытался возражать Лёвенхаупт, пожимая широкими плечами.

Но столичная шишка небрежно остановил его властным жестом правой руки.

– Капитан. Мне придётся разъяснить вам суть происходящего, чтобы в следующий раз вы готовились к любым неожиданностям. Мы живём в середине семнадцатого века, а не в конце прошлого, когда шведы в этой части Европы были всесильны. К тому же на польской Украине запылал пожар религиозной войны. Подобный пожар в прошлом столетии уничтожил Священную Римскую империю немцев. Как вы должны помнить, благодаря этому обстоятельству и Великой Смуте в Московском царстве Швеция и стала тем, чем сейчас является. По всем признакам польское государство повторяет путь империи немцев, слабеет и постепенно идёт к катастрофе.

Он прервал себя, чтобы дать возможность сосредоточенно выслушивающему его поучение собеседнику поспевать за ходом своих рассуждений.

– Так вот, капитан. Равновесие сил четырёх соседних держав Восточной Европы сейчас нарушено, и Швеции, Московской Руси и Оттоманской империи предстоит изнурительная, продолжительная война за достижение нового равновесия сил уже только трёх держав. А возможно, и за возникновение единственной сверхдержавы на европейском востоке. Казалось бы, Москва едва оправилась от Великой Смуты и должна оставить нас и турок одних выяснять, кто сильнее, мы или Оттоманская Порта, кому достанется наибольший кусок от польского пирога. А нет. Правительство молодого царя Алексея избрало политику наступательного движения, и замахивается не только на Польшу. После двух неудачных западных войн царь и его сторонники проводят важные преобразования. К государственным делам привлекаются люди необычные для Москвы. И у них самые серьёзные намерения насчёт древних русских земель, которые достались после Великой Смуты Польше и нашей с вами Швеции. Они хотят, чтобы мы схлестнулись с поляками и оттоманами, чтобы тут же вцепиться нам всем в ляжки и вытрясти из нас то, что считают своим законным наследством. А польской знати очень хочется, чтобы мы и оттоманы поскорее сцепились с русскими, обескровили друг друга и не имели сил воспользоваться слабостью Польши. Шпионы в этой сложной игре, кто кого перехитрит, стали очень важны для каждой стороны. Так как способны при определённых обстоятельствах склонить чашу весов в её пользу. И в первую очередь они важны для Москвы и Польши.

Он вперил взор в лицо капитана, словно хотел на нём прочесть, понял ли тот то, что услышал.

– Сегодня мы его упустили, – сказал Лёвенхаупт, сделав из сказанного свой вывод. – Но мы знаем, что его зовут Вольдемар, что он из ливонского рыцарства и, значит, польский шпион. И мы его найдём.

Сановник поднялся с дивана. Чтобы скрыть снисходительную и нелестную для собеседника улыбку, шагнул к навесному шкафчику красного дерева, достал из него две серебряные рюмки, затем бутылку красного вина.

– Можете не сомневаться, он такой же Вольдемар, как я папа римский.

Он протянул одну рюмку капитану, неторопливо наполнил из бутылки обе, ему и себе, и небрежно вдохнул у горлышка винный запах.

– Чудесный французский букет. – Сановник поставил бутылку на полку, но так, словно намеревался вскоре опять уменьшить её содержимое. – У меня, естественно, есть и другие, не известные вам источники сведений обо всех событиях в городе, даже на первый взгляд ничего не значащих. Наш шпион скрылся от бегущей за ним по пятам стражи у гадалки, явился в виде духа погибшего мужа сумасшедшей вдовице. Та верит, что находилась некоторое время в объятиях именно своего мужа, хотя дух во плоти так и не показал ей лица. И она убеждена, что чувства её не подводят, он вновь ушёл к себе во второй потусторонний круг. – Сановника передёрнуло от неприятных недавних воспоминаний. Он выпил содержимое рюмки, налил себе ещё. – Не выношу истеричек и их бесконечные слёзы, – доверительно признался он капитану и взял его под локоть. – Эта вдова напомнила мне жену. Но это так, к слову. Он уже узнал, что ему было нужно узнать в доме губернатора. Хотя мы так и не выяснили, что же именно. А достопочтенная жёнушка графа Делагарди, если и знает, в чём я сомневаюсь, вряд ли захочет просветить нас, избавить от невежества в данном вопросе. Заставить же её сделать это, наверное, не в силах и всевышний, не то, что мы. Он удрал, мой дорогой Лёвенхаупт. Не расстраивайтесь. Я вас не обвиняю. Выяснить, что ему было нужно, и удрать днём, из города с большим гарнизоном и многочисленной стражей в свой «потусторонний круг», как говорит эта дура? Бог мой, это же сущий дьявол!

– Господин...

Но капитану пришлось тут же смолкнуть от властного приказа поднятого вверх указательного пальца.

– Не надо имён. – Хозяин каюты вскинул бровь, словно насторожено дремлющая собака при подозрительном звуке, не то шутливо, не то всерьёз предложил: – Обращайтесь ко мне – господин сановник. Раз уж нам приходится иметь дело с ловкими, как дьявол, шпионами, лучше по возможности оставаться инкогнито.

Лёвенхаупт кивнул, соглашаясь выполнять такое правило, разом допил своё вино, отметив про себя его особый терпкий привкус.

– Днём в город прибыла моя знакомая польская графиня, – продолжил сановник доверительно, как близкому товарищу, и капитан навострил уши. – Но для неё меня здесь нет, и никогда не было. У нас с ней встреча в Нарве.

Лёвенхаупт опять кивнул в подтверждение, что прекрасно понял.

– Я её видел, – сказал он охотно.

– Вы её видели, когда висели вниз головой. – Сановник будто не заметил смущения капитана. – А перед ней надо крепко стоять на обеих ногах. При трезвейшем рассудке, мой друг! – И признался. – Если и существует женщина в моём вкусе, так это она. Но мы служим разным королям, и она меня терпеть не может.

Он подлил вина капитану, почти до краёв рюмки, осторожно, чтобы не расплескать, коснулся её своей.

– Такова уж эта противоречивая, однако не лишённая мелких радостей, жизнь.

Оба задумчиво, по-приятельски одновременно опорожнили рюмки.

– Так вот, дорогой Лёвенхаупт. Будьте с этой женщиной очень и очень настороже. А лучше держитесь от неё подальше. Вы ещё слишком молоды для её хватки матёрой волчицы.

И капитан воспринял это замечание как приказ.

Женщина, которая упоминалась в их разговоре на борту военного корабля, проводила тот вечер не столь весело, как хотела бы и как намеревалась после утомительно долгой, многодневной поездки в карете. Вместо беззаботного времяпрепровождения в гостях у родственницы в лучшем доме Риги, она вынуждена была присутствовать при тягостных объяснениях разгневанного неожиданно разбуженными подозрениями мужа и оскорблённой ими молодой жены, которой пришлось и поплакать.

Рано разбрелись по разным спальням и легли спать, рано поднялись следующим утром. Хорошо ещё неотложные дела заставили графа Делагарди отбыть до завтрака. За продолжительным завтраком обе молодые женщины, как и подобает родственницам, к тому же давним подругам, пришли к полному согласию о несносности его поведения.

Потребность поболтать о том, что можно было бы обсудить прошлым днём, заставила польку задержаться дольше, чем она рассчитывала. Только к полудню услужливо пропускаемая слугами она с подругой вышла из облепленной зеркалами большой прихожей к карете на ратушной площади. Серый и отточенный беличьим мехом шерстяной плащ с изысканной небрежностью обхватывал ею плечи, а шёлковый бант его лент слегка стягивал ей высокую грудь, тогда как подруга провожала её в прекрасно сидевшем на ней розовом домашнем платье. Проглянувшее в облаках солнце обласкало их своим вниманием, подчёркнуло яркую привлекательность обеих оживлённых разговором родственниц. Они будто не хотели расставаться и уж по своей воле точно не расстались бы ни за что на свете, но, увы, вынуждены были подчиняться не зависящим от них велениям судьбы. Не спуская с них маленьких глазок, за ними сытым балованным котом следовал иезуит, он же исповедник и поверенный польки, словно наглядно олицетворяя власть такой разлучницы судьбы над одной из них.

– Ты бы видела, Бетти, он такой одинокий и беззащитный, – нежно проговорила жена губернатора. И полька невольно глянула на верхний проём окна, где работники прилаживали новую раму, постукивали по ней деревянным молотком. Затем посмотрела на сваливаемые в кучу на площади разбитые двери, обломки перил лестницы, битую посуду, развороченную мебель, прочий хлам, на всё, что выносили и выбрасывали из дома слуги и солдаты.

– Дорогая Клара, тебе надо развеяться, – полька заботливо взяла родственницу под руку. – Приезжай на лето ко мне. В Кракове и Львове будет очень весело. А потом, что ты о нём знаешь, кроме его собственных рассказов о самом себе? Поверь мне, дорогая, так драться могут только прожжённые авантюристы без средств и без всякого положения.

– Но, Бетти, я ничего не могу поделать. Чувствую себя наивной девушкой, и мне всё равно. – Клара мягко глянула на подругу.– Ведь и ты можешь потерять многое из того, что обеспечивает твоё положение. Муж говорил, у вас взбунтовались казаки и это очень серьёзно. А потом, ты не обижайся, но о тебе тоже отзываются, как об авантюристке.

Графиня оскорблёно сжала чувственные губы. И надменно высказалась в ответ на такое замечание:

– Я рано потеряла мужа и вынуждена вести свои дела сама. Впрочем, пусть глупцы болтают, что хотят.

Она с надлежащим вниманием отвлеклась для осмотра приготовлений к отъезду своей кареты. Слуги губернатора затягивали толстые кожаные ремни, крепили к заднику дорожные сундуки. На козлы взобрался кучер с обветренными красными лицом и руками, а пока устраивался, показал под ливрейным камзолом туго обтянутый зад, крепкий и надёжный на дальних дорожных перегонах. Подошедшая дородная кухарка вальяжно подала ему полную стопку, и он, следуя древним кучерским правилам и как бы исполняя важный обряд, шумно выдохнул и разом опрокинул водку в бездонное горло.

– Работа у нас такая, на холоде, – медленно выдохнув, сказал он ей, словно по необходимости снисходил до такого объяснения.

– И куда теперь? – уважительно полюбопытствовала кухарка.

– В Нарву.

Он сплюнул к куче губернаторского хлама и всем видом показал полную готовность отправляться хоть на край света. У приоткрытой дверцы кареты родственницы поцеловались, не вполне довольные одна другой, но обе изобразили искреннее огорчение от необходимости расставания.

– И где же он сейчас? – вдруг небрежно спросила графиня.

Подруга вмиг поняла, какой айсберг подразумевался под невинным поверхностным вопросом.

– Он временно вынужден скрыться из города, – объяснила губернаторша, интонацией выделив слово "временно".

Графиня отвернулась, чтобы не показать ей усмешки, поднялась в карету. Но когда села на привычное сидение с мягкими подушками и посмотрела на родственницу, лицо и синие глаза выражали сочувствие.

– Дорогая, я буду возвращаться через две недели, – сказала она. – Надеюсь, ты мне его покажешь.

Карета скрипнула и накренилась, покачалась, пока ксендз устраивался спутником графини напротив. Он закрыл дверцу, постучал в стенку над головой кучеру, и тот звучно щёлкнул кнутом. Две пары мышастых лошадей тоже хорошо отдохнули и резво стронули карету, покатили по площади и свернули на улицу, которая вела к самым главным, восточным воротам крепости.

Откинувшись на подушки, графиня холодно и расчётливо обдумывала то, что услышала от подруги, рассеянно осматривая появляющиеся, мелькающие окнами и пропадающие дома, мимо которых проезжала карета. Ксендза она, казалось, не замечала, давно привыкнув к нему, как к собственной тени. Он же пристроил руки на животе, позволяя векам тяжелеть и сонливому туману застлать сытые глазки.

– Дура! – тихо отозвалась размышлениям о подруге графиня. – Все эти авантюристы появляются и исчезают "временно". – Потом ход мыслей принял иное направление, и она прошептала для себя: – Впрочем, было бы любопытно взглянуть на него.

У крепостных ворот сзади кареты пристроились два местных всадника, которых она наняла для охранного сопровождения в предстоящем долгом пути с редкими придорожными селениями. Вскоре крепость осталась позади, а иноходцы легко покатили карету наезжей дорогой за пределы пригорода, привлекая к себе лишь редкие взоры поглощённых своими заботами его жителей.

3. Разбойники лесной дороги

Чем дальше удалялись от Риги, тем реже встречались повозки, крестьянские телеги, тем реже попадались среди леса открытые поля с придорожными селениями, в которых можно было остановиться на короткий отдых. Но дорога оставалась торной, и к исходу дня, когда в лесу ощущалось приближение сумерек, четвёрка лошадей продолжала резво подминать проросшую на колеях траву и катить карету без понукания кучера.

Стройные и высокие сосны с низкими и редкими кустарниками между ними позволяли просматривать глубь непрерывных рядов коричневых стволов и верхушки рыже-зелёных крон, в которых иногда копошилась живность и бестолково щебетали птицы. Время от времени попадались лужайки, и тогда лес напоминал запущенный парк, по каким-то веским причинам давно покинутый владельцем.

Прошло уже больше часа езды по лесному безлюдью. С той минуты, как последний раз разминулись с повозкой крестьянина, на дороге не показалось ни одного человеческого существа, а вдоль неё не виделось никаких признаков жилья. Казалось, проезжали самое опасное, самое удобное для грабежей место на всём пути к Нарве, по которому мало кто решался передвигаться на исходе дня. Наёмный охранник, тот, что был постарше, с проседью в длинных тёмных волосах, неожиданно нагнал карету, пригнувшись к шее пегого коня, заглянул внутрь чёрными глазами, глубоко посаженными на изрезанном морщинами смуглом узком лице. Вдруг, как волк, оскалился и громко расхохотался в ответ своим соображениям, после чего приостановился, поджидая напарника. Через заднее оконце кареты было видно, как он что-то предложил ему, и они жарко заспорили. Однако второй явно уступал доводам старшего приятеля.

По их виду можно было без труда догадаться, что они из той породы наёмников, для которых родина там, где больше заплатят. Одежда на них была военная, но собранная отовсюду. Угадывались и части польского военного одеяния, и шведского, и ещё бог весть каких стран. То же подмечалось и в оружии.

– Если бы нам их не порекомендовали, я бы принял их за разбойников, – обеспокоено заелозил разом проснувшийся ксендз. – Надо было взять своих людей.

В голосе его прозвучал открытый упрёк.

– Вы же знаете, святой отец, нам нельзя привлекать лишнее внимание, – с досадой возразила графиня. – Меня уверяли, что шведские власти давно уже искоренили разбой на этой дороге.

– Властям сейчас не до преследования разбойников. Все готовятся к Большой войне, – с приобретённой жизненным опытом рассудительностью проговорил ксёндз, неотрывно наблюдая, как усатый наёмник окончательно убедил младшего и они пришли к какому-то согласному обсуждению подробностей. – И первыми это почувствовали грабители.

Графиня на этот раз не нашла, что ответить, и тоже глянула назад с тенью озабоченности в синих глазах. Затем стала осматривать окрестности, словно надеясь обнаружить признаки близкого поселения. Карета легко вкатила на пологий холм, перевалила через верх, и она заметила за рядами деревьев двух стоящих на месте всадников. При приближении кареты они повели себя очень странно, развернули коней мордами вглубь леса, чтобы лиц их нельзя было увидеть от дороги. Один из них надел на голову чёрную личину, и это неприятно удивило и встревожило женщину.

– Что? Что там такое? – живо спросил иезуит. Он заметил растущую озабоченность графини и неуклюже пересел к краю сидения, наклонился к дверце, глянул в том же направлении. Но уже не увидел тех двоих за деревьями.

Замеченные графиней всадники тоже искоса наблюдали за каретой, пока она мелькала в просветах между рыжими стволами.

– Надо было встречаться дальше от дороги, – негромко сказал молодой мужчина, поправляя на голове чёрную, связанную из шерсти личину с дырками для глаз и рта. Теперь в нём трудно было узнать лифляндского рыцаря, который скрылся от капитана Лёвенхаупта, и которого жена губернатора Риги называла Вольдемаром.

Его внешне неприметный собеседник лет двадцати пяти, светловолосый и голубоглазый, был в бюргерской одежде, обшитой кожей и лёгкой, с длинноствольным пистолетом за широким поясом и с охотничьим ножом в простых ножнах. Он ничего не возразил по причине своей склонности к молчанию.

– Для успеха в таком поручении мне нужны деньги, – обратился к нему, продолжил прерванный разговор Вольдемар. – И срочно. Ровно через неделю я буду ждать у расщеплённого молнией дуба в условном месте под Нарвой. – Отцепив от луки седла короткую боевую стрелу с красным древком, он переломил её надвое. Часть с хвостовым оперением отдал собеседнику. – Пусть тот, кто придёт на встречу, покажет это.

Не прощаясь, он пришпорил большого жеребца и объехал кустарник. Его безмолвный собеседник дёрнул удила, последовал за ним, и оба выехали на дорогу. Карета и наёмные охранники успели пропасть из виду, их было едва слышно. Вольдемар повернул в ту же сторону, нарочито придерживая бег жеребца, чтобы отставать от них, а его приятель слегка пришпорил кобылу, поскакал в противоположном направлении. Они быстро разъезжались один от другого, и минуту спустя оглянувшийся Вольдемар убедился, что холм скрыл недавнего собеседника, и он остался один. Он хотел было снять личину, однако слуха его достигли неожиданно раздавшиеся впереди приглушённые расстоянием и лесом звуки пистолетных выстрелов.

Он насторожился, затем перевёл жеребца в галоп, однако не слишком поторапливая, гадая, что же там могло произойти.

А произошло следующее. После спуска с холма, наёмные охранники ускорили бег коней, стали нагонять карету. Иезуит заколотил кулаком в переднюю стенку за спиной кучера и отчаянно завопил:

– Гони же! Гони, болван!

Кучер оглянулся, и сам встревожился не на шутку. Кнут засвистел над лошадьми, обжигая их бока и спины резкими ударами. Карету рвануло и понесло. Побледневшая графиня на всякий случай вынула из кожаных чехлов сбоку от сидения два кремневых пистолета, на одном взвела курок. Однако выяснить намерения наёмников им не пришлось.

Разбойники появились внезапно, из оврага за кустарниками. Их было семеро, а кони под ними легко срывались на рысь от нетерпения и резвости. Под пронзительный разбойный посвист они пальнули из своих пистолетов, и пёстрая лошадь усатого наёмника, который уже настигал карету, опрокинулась через голову, забила ногами, подмяв и раздавив лукой седла беспомощного седока. Разбойникам не нужен был ни он, ни второй наёмник, – тот испуганно ринулся с дороги в лес, но никто не проявил желания преследовать его, – они стаей голодных волков понеслись за поднимающей дорожную пыль каретой.

Кучер привстал, чтобы было удобней нещадно стегать по вспотевшим спинам и бокам скачущих бешеным галопом иноходцев, и карета стала постепенно отрываться от своры преследователей, которые щедро посылали ей вдогонку свист, ругань и угрозы. Когда показалось, что разбойники остались с носом, на мгновенье вскинув голову, кучер неожиданно увидел много впереди ветвистую крону недавно поваленной сосны – она лежала поперёк дороги, перегораживая всю ширину, так что объехать её как-либо не представлялось возможным. Изо всех сил натягивая вожжи на себя, он вздёрнул морды лошадей. Они захрапели, не видя больше колеи вынужденные замедлять и замедлять бег. Он не стал ждать, пока карета остановится и, как куль, свалился в придорожную траву. Быстро поднялся на ноги, прихрамывая, бросился за ближние деревья и в лес.

Иноходцы сами остановились против ветвей поваленной сосны, мускулы их дрожали от напряжения, дыхание было надрывно хриплым и частым.

– Возьмите! – графиня решительно протянула второй пистолет ксендзу.

Иезуит отпрянул от неё и спрятал руки за спину.

– Но их семеро?! – забормотал он растеряно.

Затем под её горящим взором неохотно, будто вынужденный брать хвост чёрта, всё же взял пистолет, забывая, что надо взвести курок.

Разбойники шумной стаей окружили карету, попрыгали с коней. Матёрый главарь с некогда рассечённым левым ухом увидел, кто были в карете, и серые глаза его при виде женщины заблестели. Он оттолкнул нетерпеливого сообщника в засаленной шляпе, без предосторожностей сам с хищной ухмылкой распахнул дверцу. В то же мгновение изнутри грянул выстрел, обдав его пороховым дымом. Спас его стальной нагрудник – в упор направленная женской рукой пуля скользнула от сердца в плечо. Он заскрежетал зубами от боли, а, когда дым поредел, графиня увидела, что сабля упала ему в ноги, а он удерживал ладонью выступающую на одежду кровь.

Напуганный её выстрелом иезуит уронил второй пистолет. Он вскинул обе трясущиеся от страха руки с золотыми перстнями на пальцах, показывая, что у него-то никакого оружия нет. Однако главарь не желал замечать его присутствия. Как мел, бледными, тонкими губами он постарался изобразить предназначенную женщине улыбку.

– Я хотел воспользоваться столь редкой встречей сам, – заметил он, раздельно выговаривая слова, с прищуром глаз оценивая её лицо, грудь, сильное и стройное тело. – Но теперь придётся отдать им. Я их должник.

Он качнул голову, указывая на двух подельников, которые открыли другую дверцу. Они загоготали, их гнусные хари с густой щетиной на щеках и подбородках растянулись в предвкушении удовольствий от предстоящего насилия.

– Она ваша, – объявил он им, и обратился к другим. – И любого, кто отдаст за неё свою часть добычи!

Желающих расстаться со своей долей не нашлось, и двое негодяев схватили графиню, грубо вытащили из кареты, потащили к деревьям. Остальные пинками вытолкали ксендза на дорогу, как с куклы, сорвали крест, перстни и затем, мало обращая на него внимания, принялись потрошить содержимое кареты. В сундуке под откинутым задним сидением один из них среди прочего выхватил увесистый мешочек из пурпурного бархата с изящно вышитым на нём белым орлом. Встряхнул его, и частый звон не просто монет, а золотых червонцев, подтвердил лучшие ожидания грабителей. Они повеселели, выгребли и вывалили из сундука на напольный коврик расшитую жемчугом дорогую женскую одежду, золотые, украшенные драгоценными камнями браслеты, ожерелья, перстни.

Первым заметил приближение одинокого всадника со странной чёрной личиной на голове раненый главарь. Уверенная неторопливость скачущего галопом жеребца не понравилась ему. К тому же у всадника на поясном ремне висели ножны с саблей и тройной джид, а в укреплённых по бокам седла чехлах торчали рукояти пистолетов. Главарь проклятьями и пинками с трудом оторвал подельников от грабежа, заставил вспомнить об оружии. Но всадник опередил их. Пришпорив жеребца, ловко выдернул из джида короткую сулицу, с ходу метнул её в того, кто быстро поднял кремневое ружьё. Вторая сулица будто сама собой выпрыгнула ему в руку и в мгновение ока пронзила живот разбойнику, который кинулся с обнажённым клинком длинного кинжала к ноге его коня. Третья сулица влетела в дверцу кареты, пронзила над локтем волосатую руку, которая не отпускала увесистый пурпурный мешочек, и вопль разбойника убедил всадника, что осталось лишь трое противников.

У пышной кроны заваленной поперёк дороги сосны он с ловкостью степного наездника высвободил руки, ногами развернул жеребца, и оба пистолета оказались в его руках, пальнули одновременно. Один в сторону рыжеволосого коротышки, который показался за каретой с вскинутым и нацеленным ружьём, а другой туда, где двое грязных увальней пытались совладать с бешеной кошкой в образе опрокинутой на спину женщины.

Ни одна пуля не пропала даром. Коротышка завалился на ружьё. А хватка подстреленного в голову насильника ослабела, и женщина проворно воспользовалась этим, извернулась, выдернула нож у второго, который дышал в лицо перегаром, и по рукоять вонзила клинок ему под рёбра. Она столкнула его на щетину травы прежде, чем алая кровь с рукоятки ножа измазала разорванное платье.

Схватка закончилась, дольше сопротивляться было некому. Среди предсмертных хрипов, стонов и бессильных проклятий раненых сообщников по так хорошо начатому, однако неудачно завершившемуся разбою лишь главарь хранил озлобленное молчание. С вызовом ожидая своей участи, стиснув зубы так, что побелели скулы, он не тронулся с места, когда мужчина с чёрной личиной на голове направил к нему жеребца, легко спрыгнул напротив. Но неожиданному победителю в схватке с его людьми словно не было до него самого никакого дела, он выдернул сулицу из живота корчащегося разбойника, а потом только небрежным рывком оторвал возле раны в плече главаря кусок рукава. Тот заскрипел зубами и, сдерживая вскрик, подавил безрассудную ярость загнанного в угол волка. Серое, с поперечной морщиной на низком лбу узкое лицо его покрылось каплями пота, перекосилось от боли и бешеной ненависти, а молодой мужчина в личине спокойно вытер тканью кровь с древка и наконечника сулицы, вернул короткий дротик в гнездо джида.

– Ещё встретимся, – зло прохрипел главарь, когда понял, что противник не собирается наказывать его и проявляет к нему презрительное равнодушие. – Тогда посмотрим, чья судьба возьмёт верх.

Он вызывающе дерзко отвернулся и пошёл по дороге обратно, нескорым шагом удаляясь от кареты и от предательницы фортуны, которая неожиданного отвернулась к другому, лишила его за пару минут всех сообщников и богатой добычи. Казалось, его угроза не произвела никакого впечатления на Вольдемара. Он успел высвободить и оттереть от крови две другие сулицы, заполнить гнёзда тройного джида, когда из кустов боровом показался испуганный иезуит. Ксендз опасливо оглядывал побоище, не зная, как относиться к странному мужчине со спрятанным за личиной, но очевидно молодым лицом, и песок на сутане лучше слов объяснял, что он валялся на брюхе в первом же укрытии, какое подвернулось при начале сражения.

– Слава богу, платье можно легко зашить, – оправляя причёску, громко сказала подошедшая к карете полька. Она знала, что похорошела от возбуждения и пережитой опасности. – И не ждите особой благодарности, – гордо обратилась она к своему спасителю. – Если бы я не подстрелила того мерзавца, вам пришлось бы плохо. Он один стоил остальных. – Она вскинула голову в возмущении от его спокойной занятости своим делом. – Кто вы, собственно, такой? Да снимите же эту дурацкую маску! Вы что, урод?

Раздражаясь тем, что он и не думает отвечать, она накинулась на подвернувшегося ксёндза.

– Вы прекрасно стреляете, отец иезуит, – поздравила она его с желчью, на какую способна только женщина.

Осознав, что всё страшное позади, ксендз обрёл уверенность дородного священнослужителя.

– Не дело святой церкви браться за оружие, – с достоинством возразил он её словесному выпаду.

– Ах, я и забыла, вы предпочитаете яд! – съязвила графиня. – Жаль, не в правилах этих негодяев предлагать вам выбор способа обороняться.

Ксендз предпочёл уклониться от перепалки и помалкивать. Он вообще предпочёл бы, чтобы его не замечали, пока он отягощён очень важными заботами. Оттаскивая от кареты к ближайшим кустарникам убитых и раненых, кратко благословляя мёртвых на путь к суду божьему, он проворно помогал им не отягощать себя ничем лишним на этом пути и выворачивал все чужие карманы. Отобрал свои крест и перстни, надел их, а все прочие ценности, какие обнаруживал, неизменно отправлял в свой внутренний карман под сутаной, безусловно полагая, что вправе получить возмещение за ущерб, не столько телесный, сколько моральный, вина за который несомненно выше.

Никто не заметил, как и откуда возник прихрамывающий кучер. С необычной серьёзностью и чрезмерным усердием он молчаливо занялся поправкой сбруи, осмотром ног и зубов лошадей. Затем столь же деловито оттащил поваленную сосну с дорожной колеи. Забрался на своё место на козлах и сосредоточенно застыл с вожжами в руках, олицетворением беспредельной преданности своим обязанностям.

Ксендз тоже привычно вернулся к своим обязанностям, устроился в карете, готовый надолго отдаться неодолимой дремоте, чтобы в одиночку переживать удовлетворение от нежданной добычи, которое затмило память о неприятных страхах, испытанных во время разбойного нападения. Ждали только графиню. Прежде чем забраться в карету, она приостановилась у откинутой ступени. С милой улыбкой вполне пришедшей в себя женственной красавицы протянула руку для поцелуя своему спасителю. Он наклонился к тонким, но сильным пальцам, и она с живостью тигрицы вцепилась другой рукой в личину на затылке. Но он как будто ожидал чего-то подобного, цепко перехватил запястье, после чего вежливо коснулся губами её руки.

– Мне больно! – предупредила женщина с нескрываемой досадой.

Однако запястье её было освобождено лишь тогда, когда она отпустила личину. Стоящий перед нею таинственный незнакомец выпрямился, и хлёсткий удар ладонью по прикрытой личиной щеке стал ему единственной наградой за спасение.

– Хам! – сказала она тоном оскорблённой донельзя женщины, которая привыкла к власти над мужчинами. Гневно сверкая глазами, она отвернулась, скрылась внутри кареты, чтобы там крикнуть кучеру, будто он был главным виновником происшествия. – Трогай же, бездельник!

Кучеру не надо было повторять распоряжение, он и сам желал поскорее убраться от этого места. Кнут защёлкал в воздухе, и карета покатила, стала набирать скорость, оставляя за собой извилистый след примятой колёсами травы, пока колёса не возвратились на залысины колеи. Графиня оглянулась через заднее оконце. Мужчина в личине подтянул ремень, поправил на боку тройной джид с серебряными рукоятями трёх сулиц и ловко поднялся в седло. Жеребец под ним зашагал вслед карете без понукания, быстро отставал, и наконец он и всадник пропали из виду.

– Хам! – прошептала графиня, отворачиваясь. Растревоженное пережитой опасностью и возбуждением всех чувств любопытство не было удовлетворено, и это язвило её тщеславие. Тщеславие ей подсказывало, что она будет мучиться, гадая, кто же был этот молодой незнакомец в маске. Женщина в ней вздохнула. – Но всё же в нём есть что-то привлекательное.

– Это был сам дьявол, – не то предупредил, не то возразил ксёндз.

– И дьявол спас иезуита?

Графиня не скрывала издёвки. Она натянуто рассмеялась ему в лицо, не в силах простить недавнее поведение.

– Никто не знает его истинных намерений, – упрямо стоял на своём иезуит. Он на ощупь накрыл крест у живота всей пухлой ладонью, и золото перстней брякнуло о серебро цепочки. – Быть может он и спас нас сегодня, чтобы только подвергнуть ещё большему испытанию завтра.

Последнее замечание напомнило польке, куда и зачем они направляются неблизкой дорогой недружественной страны без сопровождения надёжных людей. А подступающие сумерки хоть и обещали долгий вечер, напоминали о необходимости поторапливаться к ближайшему поселению, где есть постоялый двор, кухня и ночлег. И она задумчиво примолкла.

У начала объезда пригорка Вольдемар направил жеребца вдоль дороги до засеки на стволе сосны, где натянул поводья и повернул морду животного. Жеребец не возражал, зашагал прочь от дороги, углубляясь в девственный лес, где не попадалось ни одной тропы и иных следов присутствия человека. Четверть часа спустя он выехал к голубой глади озера, похожей на приготовленное звёздам и луне зеркало, щедро оправленное хороводом рыже-зелёных сосен и кольцом тускло-жёлтого песчаного берега. Он осмотрелся, прислушался, затем спешился и расседлал жеребца. Отпустив его пить и пастись, неторопливо разделся и с короткого разбега прыгнул в прозрачное до самого дна озеро. Холодная вода приятно обожгла тело, он нырнул раз, другой, поплыл к середине. Вдруг позади послышалось приветливое ржание жеребца, которому издали отозвалась другая лошадь.

Молодецкий свист пронзил сумеречную тишину, потом в просветах между ровными стволами деревьев появился всадник. Высокий рост, белая рубаха и широкие красные штаны казака бросались в глаза, привлекли внимание пловца. Он отряхнул голову, затем, помогая ладонями, смыл с тела пот и пыль, после чего не спеша поплыл навстречу устало слезающему на прибрежную зелёнь скудного разнотравья товарищу.

4. Праздник города

Богатая из-за посредничества в торговле между странами балтийского моря и русскими землями Нарва веселилась, очередной день города отмечался разгульным праздником. В безоблачной и приятно прохладной ночи взрывы петард виделись далеко, а где не было уже слышно их хлопков, разбегающиеся в звёздном небе крошечные огоньки можно было принять за звездопад и загадывать множество желаний. Но в самой Нарве загадывать желания было некогда. Главные улицы гудели от столпотворения разодетой толпы местных горожан и приезжих гостей, а похожие на зеркала окна домов помогали факелам и фейерверку освещать места главных событий. Казалось, в городе не было никого, кто бы улёгся спать или предался созерцательным настроениям.

Седовласый мастер, камзол военного покроя которого был расстёгнутым, встряхивал взлохмаченной головой и перебегал на худых ногах от одного воткнутого у крепостной стены прута к другому, поджигал охвостья прикреплённых к ним ракет. Ракеты с громким шипением оживали, дергались, словно хотели разорвать невидимые цепи, и вдруг устремлялись в темноту над городом, чтобы через мгновения выше самого высокого церковного шпиля быть разорванными вспышками разноцветных огней. Под ногами у мастера фейерверков суетились бесстрашные дворняги, но они не мешали творить важное для праздничного настроения дело, и каждая удачно взлетевшая ракета, как будто придавала крепость вину и пиву, вызывала в разных местах одновременные крики одобрения.

– Виват! Виват! – горланили бюргеры на главной площади, соперничая с русскими купцами по числу выпитых кружек местного пива.

Русские купцы пили много и шумно, не желая уступать шведам, и вели себя так, будто и не в гостях были они, а на своей земле. Знали, что Нарва живёт торговлей с Московией и шведы стерпят многое ради поддержания сложившихся товарообменных отношений. К тому же город этот в деловых и государственных бумагах русские упрямо называли Ругодивом, постоянно напоминая, что он был основан в давних, былинных веках их могучими предками и лишь полсотни лет назад был обманом отнят шведским королём в страшные десятилетия Великой Смуты и воровски переименован. А главный военный гарнизон располагался в неприступной крепости Ивангород, возведённой царём Иваном Грозным на острове против причала, и она мрачными очертаниями высилась над городом, как знак неискоренимого напоминания о праве русских вернуть его при благоприятных обстоятельствах.

Слово за слово, и старые обиды сломали хрупкую плотину, которая удерживала страсти, русские купцы и бывшие с ними слуги разругались и сцепились со шведскими бюргерами, а свалка переросла в кулачное побоище. Расталкивая с помощью обитых кожей палок возбуждённую криками толпу, к месту драки пробилась бдительная карнавальная стража с надетыми на головы медвежьими масками. Красный от выпитого кряжистый русский купец, сам как зрелый медведь, перекрестил увесистый кулак, плюнул на него для удачи и с замахом опытного бойца попытался сразить ближайшую из вмешавшихся медвежьих харь. Но она увернулась, а ему живо заломили руки за спину и стукнули увесистой палкой по затылку. Привычная к таким дракам карнавальная стража, набранная из рослых солдат гарнизона, выхватила и окружила зачинщиков, двоих шведов и двоих русских, быстро восстановила порядок, утихомирила толпу.

Виновных в драке повели среди людского гомона и провели к ярко освещаемому коптящими факелами тронному возвышению посредине ратушной площади, где в креслах сидели избранные король и королева праздника, а рядом устроилась их свита. Начальник караульной стражи кратко доложил им о происшествии, и по его знаку в круг перед троном втолкнули виновных. Пышные усы пьяного короля явно нравились белокурой и пухлой восемнадцатилетней девице, которая старалась выдерживать роль королевы, с трудом подавляя в себе простодушную склонность к беспричинному смеху. Он наклонился к её уху, что-то прошептал, щекоча ухо усами, и она, охотно прислушиваясь, зарделась, прикрыла рот ладонью, чтобы не рассмеяться. Довольный произведённым на неё впечатлением король с важным взмахом руки крикнул в толпу, разодетую придворным зверьём:

– Какое дадим им наказание?

– Самое страшное! – весело заревела хмельная толпа. – Они не должны увидеть окончания праздника!

Под неверный бой барабана представительница свиты с маской лисы поднесла к виновным серебряное блюдо, и они волей-неволей вынуждены были выложить на него по серебряной монете. Слуги короля внесли в круг по бадье с пенящимся тёмным пивом и поставили перед наказанными купцами и бюргерами. Кряжистый чернобородый купец первым поднял предназначенную ему бадью, шумно выдохнул и припал ртом к краю. Его примеру последовали трое других осуждённых карнавальной властью.

– До дна! До дна! – загорланили вокруг.

Широкоплечий увалень бюргер пихнул в бок русского соседа, показал на купца, весело ощерился крепкими зубами.

– Ставлю на бородатого козла только монету против двух! Вон тот, наш выпьет первым.

Его сосед на взор оценил указанного рослого мастерового.

– Принимаю, – согласился он. – Ставлю только рубль на того шведского борова против двух на купца.

Они хлопнули по рукам и заорали в поддержку своим избранникам.

Чем ближе к реке, тем меньше было людей, тем реже встречались проявления веселья. Вобравшая в себя россыпь отражаемых звёзд речная гладь плавным течением холодно отчуждала себя и большой остров с сумрачной крепостью и высоким замком от беспечного города, и если шум праздничного веселья порывами ветерка порой разносился вдоль речного берега, то до отвесных толстых стен крепости доносился, уже присмирев, невнятными отзвуками. Словно для охраны её мрачного величия от этих отзвуков, за зубцами высоких башен мерно вышагивали шведские дозорные, хотя в связи с праздником их было меньше, чем обычно.

Неприступный замок внутри островной крепости прочно врос в землю, как будто пустил в ней каменные корни, и верхний ярус шести стенной, самой высокой башни замка уверенно возвышался над всеми городскими шпилями за рекой, был вровень с вспышками ярко взрывающихся петард. Часовому наверху этой башни очертания ночной Нарвы были видны как на ладони, а залитая факельным светом главная площадь представлялась светильником посреди бескрайней тьмы, на который слетелись множество окрестных двуногих букашек.

Много ниже, но над уровнем зубцов крепостной стены, там, где в этой башне было небольшое рабочее помещение коменданта крепости, похожий на бойницу оконный проём нехотя пропускал наружу желтоватое сияние, показывая, что бдели не только часовые. Сам комендант, статный, начинающий седеть в висках полковник сидел на жёстком стуле за массивным дубовым столом и при освещении от трёх свеч, которые трезубцем торчали из чашек бронзового подсвечника, делал записи в расчётной книге и переносил их в письмо. Отчёт о запасах пороха, военного снаряжения, наличном составе гарнизона срочно потребовали в столице в связи с возможными перебросками войск в затяжной войне. Он с удовлетворением вывел последнюю из затребованных цифр на листе бумаги, медленно свернул его и закрыл книгу.

Он поднялся со стула, в четыре шага подошёл к оконному проёму, как будто грубо вырубленному в толстой каменной кладке. Заложив руки за спину, некоторое время смотрел, как в беспорядочном движении огней веселится город за широким обхватом рукава реки. Ему были видны тёмные очертания большинства прибрежных улиц, тонкая полоса частично скрытой домами пристани и вытянутый в линию ряд торговых кораблей, некоторые из которых словно хотели спрятаться за теми же домами. Корабли застыли со связанными вокруг рей парусами и мерцающими, как светляки, точками светильников на кормовых возвышениях. Он приостановил взор на верхушках мачт, угадывая в обвисающих в безветрии лоскутках корабельные флаги. Все корабли приплывали из Балтийского моря к Финскому заливу и устьем реки поднимались к Нарве, которая привлекала европейских торговцев и процветала благодаря надёжной защите, обеспечиваемой островной крепостью. Иван Грозный знал, где русским нужна была мощная крепость для прорыва к морю, к доходной морской торговле. Волей обстоятельств она оказалась у Швеции, и ему, коменданту, была доверена миссия, не допустить возвращения её Москве, не дать русским выхода к Балтике. А такая цель будет главной для молодого царя московитов в готовящейся войне. И полковник испытывал удовлетворение от сознания выполняемого долга – он бдел, охраняя беспечный праздник других.

Пока он смотрел на вверенный ему город, внизу, от крепостной стены по двору метнулась и пропала у колодца тень мужчины. Присев и согнувшись у колодезного сруба, никем не замеченный тот мужчина поправил личину на голове и замер, вслушался в тишину двора. Ничто её не тревожило. Он вынул из кармана чёрного свободного камзола верёвку, мысленно прикинул, верно или нет отмерил необходимую длину и, убедившись, что именно такая длина и нужна, осторожно привстал и перекинул её через дубовый ворот. Один конец намотал поверх кожаной перчатки и сжал в кулаке, а за другой ухватился и опять прислушался. Стараясь не задеть ни накрученной на вороте цепи, ни прицепленной к последнему её звену бадьи, перевалился за стенку колодца и провалился в кромешную тьму. Ворот всё же тихо взвизгнул, и цепь брякнула, когда он повис и закачался на концах верёвки, отыскивая ногами опору.

От воды до середины своей высоты колодец был выложен камнями, которые удерживали на себе ровно обрубленные и ладно подогнанные дубовые брёвна, тёмные от времени. Мужчина в личине упёрся ступнями в одну стенку, а спиной в противоположную, на такой распорке собрал концы верёвки в левом кулаке и высвободил правую руку. После чего тщательно ощупал склизкие камни верхней кладки. Наткнувшись пальцами на отмеченный тремя дырками камень, он отсчитал от него вверх три бревна и тонким клинком длинного ножа провёл между стыками. Клинок углубился в щель, где осторожно чиркнул по патине бронзы. Потребовалось очень сильно надавить в этом месте, чтобы старый засов поддался усилию руки, зашуршал по камню, сместился. Три пробитых стержнями бруса слабо заскрипели, с помощью ножа стали проворачиваться на невидимых петлях и открыли лаз с подземным проходом, не столько видимый, сколько угадываемый по поглощаемым чёрной тьмой шорохам, будто там было питающееся ими чрево, которое изголодалось по звукам.

Наверху послышались шаги. Они приближались неторопливо, однако заставили бывшего в колодце молодого мужчину, не раздумывая, подтянуться на верёвке, сунуть ноги в лаз, елозя червём, углубиться в него по грудь и рывком дёрнуть один конец верёвки, высвобождая при этом другой.

Дежурный по кухне и посланный за водой солдат новобранец вновь попытался тихо напеть в нос легкомысленную песенку, и опять запнулся, вместо позабытого слова произнёс: «тра-ля-ля». Он опустил оба ведра на колодезную лавку, потянулся к подвешенной на крюке бадье и испуганно отшатнулся. Ему показалось, тонкая и длинная змея скользнула по цепи на вороте, вильнула хвостом и полетела вниз. Он невольно напряг слух, но ожидаемого звучного всплеска не последовало.

– Что за чёрт?! – прошептал он непослушными губами. Тряхнул головой и рукой, как будто стараясь отогнать наваждение. – Неужели я так пьян?

Он дохнул в ладонь, принюхался. Уловив носом запах пивного перегара, стал успокаиваться.

– Померещилось, – пробормотал он, подбадривая себя звучанием собственного голоса.

Однако снял с крюка укреплённую на цепи бадью и принялся проворачивать ворот, опуская её за водой, без прежней беспечности.

Мужчина с личиной на голове уже смотал вкруг локтя пойманную верёвку, и, чтобы бадья не стукнулась об откинутые брусья, пальцами потихоньку отклонил её в сторону. Потом задним ходом вполз в лаз, провернул к себе и закрыл вход брусьями, осторожно, чтобы избежать скрипов, закрепил их задвижкой. Очутившись в кромешной тьме, он выбрался к узкому и низкому подземному проходу, на ощупь пошёл вперёд, пока не наткнулся на глыбы камня в основании башни. На уровне живота оказался выступ покрытого ржавчиной штыря, другой был у подбородка, а над головой было похожее на низ дымохода отверстие. Слабый сквозняк вытягивал туда воздух из прохода, и дышалось легко. Ступив на нижний штырь, он просунулся в отверстие, нащупал третий штырь и поднялся, дотянулся до следующего.

Предупредительный стук в дубовую и толстую дверь заставил коменданта отвернуться от окна. Дверь открылась молодым дежурным офицером, он пропустил мимо себя шведского сановника и опять плотно закрыл её, оставив уверенно вошедшего мужчину наедине с комендантом. Комендант был предупреждён о прибытии из Риги этого важного гостя, корабль с которым приплыл час назад, имел уже сведения от своего вестового о задержке корабля штормом и после краткого приветствия сразу приступил к делу.

– Я подготовил отчёт о состоянии моего гарнизона, – сказал он сановнику.

Однако тот остановил его небрежно приподнятой рукой и задал быстрый вопрос:

– Женщина, та, о которой вам должен был сообщить посланный из столицы гонец. Она здесь?

Комендант сначала кивнул. Затем уточнил.

– Она прибыла днём.

– Я рассчитывал заранее подготовиться и подготовить вас к её приезду. Но не в нашей воле укрощать штормы, – таким кратким вступлением сановник объяснил продолжение. – Лучше, чтобы о ней не знали в городе. Разумеется, насколько это возможно. Впрочем, такое пожелание вряд ли осуществимо, – признался он себе, сверяясь с известными ему сведениями, однако подчеркнул для собеседника: – Тем не менее, я предпочёл бы, чтобы она жила здесь, в замке.

– Я догадывался об этом и уже позаботился.

– Прекрасно, полковник! – с одобрением глянул ему в строгое лицо сановник. Он прошёл к окну, окинул взглядом открывающийся вид на город. – Она умна и пусть отсюда почувствует неприступность крепости. – Он повернулся к коменданту. – Что ж, не будем терять времени. Проводите меня к ней. – Направляясь к двери, приостановился, осмотрел спартанскую простоту помещения и спросил как бы между прочим: – Да, скажите, полковник, вы так и не открыли тайных ходов в крепости?

– Мы ищем их полвека. Пока не обнаружили ни одного. Возможно, это слухи, и таких ходов просто нет.

Казалось, сановника такой вывод не удовлетворил, однако он не стал возражать.

– Возможно. – Он сам открыл дверь, на пороге жестом руки остановил шагнувшего к выходу коменданта. – Мне лучше сразу и наедине переговорить с ней по интересующему правительство делу. Достаточно, если меня проводит ваш офицер.

Комендант лёгким взмахом руки ответил на вопросительный взгляд дежурного офицера.

– Проводите к моей гостье, – распорядился он.

Приглушённые шаги сановника и дежурного офицера удалялись к лестнице, когда, то ли в стене у оконного проёма, то ли в смежном помещении послышался слабый шорох. Возник и тут же стих. Комендант обратил на это внимание, но шорох не повторялся.

– Крыса, – вслух подумал он, возвращаясь к столу.

Принятый им за крысу Вольдемар застыл. Поперечный штырь вместо кирпича стянул кладку узкого полого хода внутри стены, и ему пришлось осторожно протискиваться, чтобы преодолеть неожиданное препятствие, спиной невольно вызвать шуршание. На выдохе он сжался и высвободил грудь, руки. Когда штырь оказался у живота, стало легче. Он выбрался из этого места и опять полез с ловкостью крота в отвесной норе, поднимаясь выше и выше. Над головой возникло узкое пятнышко бледного света, донёсся слабый отзвук хлопка петарды, и постепенно световое пятнышко растаяло, рассосалось темнотой. Он добрался до боковой щелки, напротив которой появлялась свет, и ощупью убедился, что дальше был тупик, а сбоку оставлено полым небольшое углубление. Расшатывая у щелки кирпич за кирпичом и перекладывая их в углубление, он проделал отверстие, достаточное, чтобы пролезть наружу стены.

Петарды к этому времени запускались по одной и не так часто, как после наступления ночи. Очередная взлетела и взорвалась над шпилем протестантского собора, будто освободила над ним рой горящих пчёл, которые высветили окрестности бледным свечением. Он подождал, пока догорят все разбросанные над шпилем огоньки, затем, будто червь из яблока, высунулся из стены головой и руками, хватаясь пальцами за края верхнего уступа, подтянулся, вылез из отверстия и убедился, что поблизости никого нет. И с редким проворством забрался повыше, перевалился между каменными зубцами на площадку, чтобы сразу, по-кошачьи мягко перебежать в тень шести стенной башни.

Крадучись обогнув башню, он оказался за спиной часового, который медленно проходил вокруг неё. Часовой не успел и охнуть от резкого удара ребром ладони под ухом, ноги его стали ватными, голова свисла к груди, и Вольдемар тихо опустил его на плиты. Заглядывая между зубцами вниз отвесных стен, переступая от одного зубца к другому, он обнаружил похожее на другие окно, но в котором горел свет, и ниже, в стороне увидел второе так же освещённое изнутри помещения. Другие окна зияли, как тёмные ниши. Он размотал с пояса верёвку, быстро сделал петлю и накинул её на зубец как раз над ближайшим из освещаемых изнутри окон. Не мешкая, перехватил верёвку за спину, пропуская под мышками, стал живо спускаться. Когда оказался на уровне нужного окна, завязал хвост верёвки на груди и высвободил руки в перчатках, с их помощью тихо переместился к освещённому свечёй окоёму. Окно было открытым, потому что ему стал хорошо слышен негромкий разговор мужчины и женщины. И он осторожно заглянул в него.

Графиня была в длинном, из вишнёвого бархата платье, которое приоткрывало белую грудь на грани дозволенного приличиями светского общества. Оделась так полька не спроста. Она и посланник шведского правительства стояли в предоставленном ей спальном помещении и пытались в присутствии ксендза прийти к взаимопониманию по неким спорным вопросам. И графиня, и сановник выглядели, как люди, которые хорошо понимают, кто из них чего стоит, и не пытаются изменить мнение о себе у давно знакомого собеседника. У ксендза же в их присутствии непрерывно бегали глазки, и толстые пальцы беспокойно перебирали чётки, будто тоже соучаствовали в переговорах двух не доверяющих одна другой сторон.

– ...Но вы могли бы взять себе Новгород, – с прямолинейностью женщины, знающей, что может очаровывать, заявила полька.

Сановник, казалось, пропустил это заявление мимо ушей.

– У вас большие поместья на Украине, – то ли с завистью, то ли с сочувствием не то спросил, не то предположил он. И как будто не заметил, что задел её за живое. – Как жаль, у меня нет хотя бы одного поместья на плодородной Украине. – Он вздохнул так, что можно было поверить, будто он и вправду ужасно расстроен этим обстоятельством. – Разве что к вашему королю перейти на службу? – Могло показаться, он с неподдельным вниманием ждал её совета. Но не дождался, и ему стало грустно. – Да, да, старый и больной, кому я нужен! – Он опять тяжело вздохнул. Однако утешил сам себя: – Впрочем, поместья на Украине сейчас можно и потерять. И легко потерять...

Договорить ему не дали. Раздражалась всё более, графиня искала подходящие слова, но иезуит опередил её и встрял с замечанием.

– Царь возьмёт Украину, а затем вспомнит, что эта крепость и Нарва, – ксендз постучал чётками по стене, – его вотчина, наследство его предков.

– Польский король так слаб, что позволит царю легко победить его и сохранить значительные силы для войны со Швецией? – Сановник недоверчиво покачал головой и коротко рассмеялся. Посерьёзнел и гордо объявил: – Моё правительство считает, что надёжное согласие может быть только с сильными державами. А дружба и союз с уже слабеющими государствами могут иметь губительные последствия.

Графиня хотела резко ответить, но сдержалась. Она подошла к своему дорожному сундуку. Решительно приоткрыла его и вынула мешочек из красного бархата с вышитым на нём белым королевским орлом. Она приблизилась к сановнику почти вплотную, словно желала быть всего лишь слабой женщиной, ищущей опоры и поддержки только у этого мужчины. Обольстительно улыбнувшись, она передала ему мешочек из рук в руки. Не спеша развязав шелковый синий шнурок, он вынул крупный червонец. Затем ссыпал несколько монет себе в ладонь, внешне равнодушный к их звяканью.

– Я всего лишь выполняю просьбу короля, – нежно и доверительно произнесла графиня. – Это только песчинка задатка его искренней признательности, которой он готов наградить вас.

Она не объяснила, признательности за что. Сановник ссыпал монеты обратно, затянул шнурок, спрятал мешочек в складках одежды.

– Я передам моему правительству просьбу польского короля, – согласился он, торжественно поклонился и направился к двери. Прежде чем выйти, убедился, что в освещённом бронзовым фонарём коридоре безлюдно, и обернулся к польке. – Но мои скромные возможности убеждать ограничены. Трудно доказывать моему правительству, что надо проливать шведскую кровь за ваши украинские поместья.

И не давая ей времени ответить, он плотно закрыл дверь, зашагал прочь.

Ксендз прокрался, будто лисица по следам волка, прислушался к удаляющимся шагам. Лишь когда он выпрямился, женщина дала волю чувствам и выход словам, которые вынуждена была сдерживать. Ярость её была сравнима с прорвавшей наконец плотину бурной рекой.

– Мерзавец! Прохвост! И я дура! Позволила заманить себя в эту дыру! И кому?! Этому, – она задохнулась, не находя подходящего слова, – этому лживому шакалу!

В безотчётном порыве она кинулась к пышно взбитой постели под балдахином, схватила кинжал с золочёной рукоятью, украшенной крупным сапфиром, резко вырвала лезвие из ножен. Глаза её сверкали как сам клинок и, казалось, появись перед ней сановник, она не моргнув пронзит его сердце.

– Лжёт, что не мог встретиться в Риге, де, выполнял задание правительства в другом месте, – поддержал её иезуит. – Он был там. Мне сообщили верные католики.

Его голос, как ни странно, успокоил её. Она взяла себя в руки и, будто змея убирала ядовитое жало, вернула клинок в ножны. Губы её тронула мстительная улыбка.

– Я совсем потеряла голову, – сказала она. – А из всего надо уметь извлекать пользу. – Она принялась вполголоса размышлять вслух. – Он явно не хочет, чтобы обо мне прознали в городе царские шпионы. Что ж, надо сделать то, чего ему не хочется. В Москве станут ломать голову, какая важная причина заставила меня оказаться в этой дыре... И узнают об особо доверенном порученце шведского правительства, который почему-то тоже оказался в Нарве.– Не оборачиваясь к иезуиту, она тихо спросила: – Здесь можно найти верных людей?

– Здесь есть верные католики. Они готовы на всё ради...

– Прекрасно, – перебила его графиня. – Нашему послу в Москве надо отправить гонца с письмом. Царь и его окружение должны нечаянно узнать от него, что я и шведский посланник совершенно инкогнито прибыли сюда волей своих королей, с полномочиями, необходимыми для сближения позиций и подготовки заключения тайного оборонительного союза. – Она улыбнулась от удачных козней, какие ей пришли в голову. – И мы достигли согласия по всем до сих пор спорным вопросам.

Ксендз лёгким поклоном головы выразил ей своё восхищение.

– Королю повезло, что вы его близкий друг, – проворковал он. – Но поверит ли царь? Он молод, но надо, к сожалению, признать, не глуп...

– У царя нет характера, – уверенная в правоте того, что говорила, с нескрываемым нетерпением возразила графиня. – В его окружении всегда найдётся кто-то, у кого есть характер и кому выгодно поверить этому и постараться убедить царя. Главное – удержать царя от решительных и враждебных нам поступков.

Она подошла к окну, к открывающемуся из него виду на праздничный город, давая понять, что больше не желает обсуждать эти вопросы. Ксендз поразмыслил и не стал настаивать. Дыхание ночи проявляло свою притягательную силу даже вблизи окна крепости, и лицо женщины посветлело, стало очень привлекательным. Только расстояние вытянутой руки отделяло её от того, кто висел на стене. Если бы ей вздумалось наклониться, глянуть за оконный окоём, она бы заметила его. Однако она этого не сделала. Вспышка огней за рукавом реки, затем слабый звук хлопка пробудили у неё улыбку воспоминания и оживления. Она вздрогнула, услышав рядом сопение подошедшего иезуита.

– Надеюсь, этот дьявол, которого мы встретили на дороге, не подслушивал нас, – совершенно серьёзно произнёс он возле её уха.

Всё ещё улыбаясь чувственным воспоминаниям о праздниках, какие устраивались в её честь, она повернулась к нему и с удовлетворением смутила близостью своего тела.

– И вы туда же, святой отец. – Прохладным голосом она заставила ксёндза отвести жадный взор от своей груди, вынудила его отступить. – Они здесь так обеспокоены близостью границы, что им всюду мерещится русская нечистая сила. Стоит ли и нам так уж её бояться?

В её голосе иезуиту послышалось излишнее легкомыслие. Выражение лица его стало отталкивающим, безумная ненависть грозовой мглой затянула зрачки.

– Русский дьявол всегда и везде становится на пути Святой Церкви. Вам следовало бы знать это по последним событиям на Украине.

Фанатично непримиримый тон и смысл им сказанного произвели впечатление.

– Да, конечно, – согласилась она. Но голова её была занята другим. В мыслях она возвращалась к окружённым весельем бюргерским домикам за рекой, невольно пыталась угадать, что там происходит. – И всё же хотелось бы глянуть на него, – вымолвила она, направляясь к простенькому настенному зеркалу, по пути сняла с вешалки синий плащ с капюшоном, накинула его на плечи, осталась довольна отражению и опять повесила плащ на крючок. Затем присела у зеркальца, с пристальным любопытством всмотрелась в него, примеряясь, что нужно подправить в лице и причёске – Надо вызвать стражу. Я хочу сходить в город. То есть сделать то, чего так не хочет наш любезный посланник шведского правительства.

При последних её словах висящий у стены Вольдемар стал бесшумно подниматься по верёвке и проделывал это ловко и быстро, чёрным одеянием сливаясь с теменью в тени башни.

5. Неожиданное знакомство

Первым спускался каменными ступенями винтовой лестницы пожилой унтер-офицер, и, казалось, он опасался раздавить новыми и поскрипывающими сапогами некую случайно неосторожную мелкую живность. Был он поджарым и мог бы ступать живее, но за ним с достоинством знатной и решительно настроенной женщины следовала графиня, которая обеими руками приподнимала шуршащее платье под шерстяным плащом. Она словно не замечала, что за ней неотступно перешагивал со ступени на ступень полный иезуит. Их, как духи замка, неотрывно сопровождали неясные тени, которые отбрасывались на стены дрожащим светом бронзового светильника в руке унтер-офицера. Спустившись к узкому проходу, он свернул под его свод, и графине пришлось позаботиться об осторожности, не касаться шершавых стен дорогой одеждой. Они очутились в коротком коридоре с единственной дверью. Толстая дверь была прикрыта, но не плотно, и за нею слышался негромкий разговор трёх мужчин. Графиня сделала вид, что выронила платок, и пока понимающий цели её поступков ксендз искал платок в темноте, задерживала унтер-офицера, чтобы получить возможность услышать как можно больше.

– ...Часовой уверяет, его кто-то ударил и он потерял сознание, – послышался голос дежурного офицера.

– Но как этот кто-то мог оказаться на смотровой площадке, и что ему там было делать? – возразил ему комендант. – И куда он после этого исчез?

– Часовой даже не в состоянии объяснить, куда получил удар, – презрительным замечанием поддержал его третий голос молодого мужчины, и, кому он принадлежал, графиня не знала. – Он из новобранцев. Возможно, переутомление, или голова закружилась от высоты. Сильно пошатнулся, вот и ударился о стену.

– Хорошо, – сказал полковник. – Смените его. А утром осмотрите тщательным образом всю площадку.

Тень недовольства промелькнула по его лицу, когда при появлении в дверях польской графини он догадался, что она слышала последнюю часть обсуждения странного происшествия. Однако поднялся со стула уже любезным хозяином.

– Вы оставили меня без горничной, полковник, – направляясь к столу, проговорила женщина с милым упрёком. Она небрежным взглядом оценила хорошо сложенного темноволосого офицера, кто и был неизвестным ей третьим участником летучего совещания, угадав в нём адъютанта и помощника коменданта крепости. – Теперь хотите оставить без развлечений? Я что, пленница? Наши короли начали войну?

– О, что вы, графиня! Конечно же нет, – любезно отозвался комендант, не находя лучшего ответа. – И я не заслужил ни одного из этих упрёков. Мною движет только забота о вас. Что вам делать в городе? Пьяные мужланы всю ночь будут горланить, не дадут вам отдохнуть с дороги. А здесь тихо и спокойно.

– Полковник, – мило возразила женщина, – вы, наверно, давно не путешествовали в карете. Это ужасно долго и скучно. И я не усну, зная, что рядом весёлое зрелище. Я обязательно хочу посмотреть, как веселятся шведские бюргеры. Но если уж вы так заботливы и печётесь обо мне, пошлите со мной одного из ваших офицеров. Только кавалера, пожалуйста. Мне надоели солдафоны, – последнее слово она произнесла с откровенным намёком. – Мне хотелось бы сохранить только приятные воспоминания о вашем гостеприимстве, чтобы я могла с удовольствием рассказывать о нём при дворах Европы.

И она очаровательно улыбнулась, не скрывая удовлетворения от того, что загнала его в угол, из которого ему некуда деться. Коменданту ничего не оставалось, как чертыхаться про себя, а внешне склонить голову в готовности исполнить любую её просьбу. Прежде чем он опять глянул на неё, полька указала на темноволосого офицера.

– Пусть ваш адъютант возьмёт на себя часть ваших забот обо мне. Я не против, если он покажет мне праздничную Нарву.

Небольшая плоскодонка речного перевозчика ткнулась в городской берег, под её носом зашуршал подминаемый деревянным дном песок. Первым из лодки выбрался адъютант полковника, а затем, опираясь на поданную им руку, спрыгнула женщина в синей маске и в синем плаще поверх вишнёвого платья.

– Вы единственный кавалер в этом захолустье, – похвалила она адъютанта оживлённым до легкомыслия голосом и подхватила спутника под локоть.

– Я служил в Париже.

– Вот как? Так вы из наёмников? – проговорила она, многообещающе воркуя. – Потом мне обязательно расскажите, что вам довелось увидеть и где побывать. Это должно быть очень интересно.

Пологим берегом они поднялись к тёмным домикам бюргеров со средним достатком, улочкой направились к беспорядочно перемещаемым факельным огням, к нарастающему с приближением к городскому центру шуму хмельного веселья. На площади, куда они вышли, хозяйничали бродячие артисты. Артисты эти представляли собой вечных странников, появлялись то в одном ганзейском городе, то в другом, и городские праздники обеспечивали им основной заработок. В Нарве к ним присоединились и русские скоморохи с прирученными медведями. Но горожане в своём веселье уже дошли до такого притупления чувств от множества впечатлений, что только зрелище с опасностью для жизни выступающего способно было оживить всеобщее любопытство. И графиня устремилась туда, где толпа увеличивалась и уплотнялась, а с помощью бесцеремонного спутника вскоре очутилась в первых рядах зрителей.

Обветренный и с не сходящим за зиму южным загаром, точно насквозь прокалённый южным солнцем, высокий казак с запорожским чубом, в белой рубахе и в красных шароварах, изобразил зверское, как у турка, лицо, разложил на перевёрнутой пустой бочке три длинных восточных кинжала. Чтобы показать их остроту, он один за другим вонзил их в пень, затем выдернул крайний справа и, подхватив в ногах кусок толстой кожи вепря, полоснул по нему. Остриё разрезало кожу, словно это был тонкий шёлк. Казак расправил широкие плечи и, как если бы увидел опасного и заклятого врага, пронзительно сверкнул чёрными глазами. Полная бюргерша в толпе слабо ахнула. Там, куда он направил такой кровожадный взор, шагах в десяти от него, стоял стройный и хорошо сложенный молодой человек с вьющимися каштановыми волосами. Он был в белоснежной рубашке, в тёмных штанах, заправленных в коричневые сафьяновые сапожки, а запястья схватывали кожаные, зашнурованные наручи с серебряными пластинами. Широко расставив ноги и скрестив на груди руки, он приковывал взгляды благодаря щиту за спиной, на котором были нарисованы в китайской манере трое оголённых по пояс раскосых мужчин, чьи напряжённые в изворотах тела пронзали боевые ножи. Рисунки подчёркивали созерцательную отрешённость молодого человека: она в полной мере выражалась в его глазах и отвлекала внимание от сильного упругого телосложения, которое угадывалось под одеждой.

Не только бюргерши и их взрослеющие дочки отметили привлекательность молодого человека. Откликаясь на растущее внимание и нетерпение зрителей, он как бы очнулся от поэтической задумчивости и отцепил от поясного ремня бамбуковую палку, через внутреннюю полость которой была продета узкая полоска кожи с привязанным на конце свинцовым грузом. Намотав свободный конец кожаной полоски на пальцы, он начал раскручивать палку перед собой и, благодаря свинцовому грузу, раскрутил так, что она превратилась в подобие звучно рассекающего воздух полупрозрачного щита.

Казак вырвал кинжал из пня, примерил в руке, и вдруг метнул его в живот молодому человеку. Вздох ужаса, а затем облегчения волной прокатился по окружающей их толпе. Кинжал был отбит вращающейся палкой и, проворачиваясь в воздухе с переливами факельного света на клинке, упал на землю. Второй кинжал промелькнул вслед за первым, и будто со звоном разочарования от удара палкой взвился от груди стоящего перед мрачными рисунками мужчины и стал падать, сверкая отблесками факельного пламени.

– Дьявольщина! – пьяно рыгнул возле графини упитанный бюргер. Он повертел головой, показывая, что больше не доверяет своим глазам.

– Дай-ка я попробую, – высокомерно объявил за спиной казака спутник польки. И объяснил своё вмешательство только ей: – Я, кажется, метаю нож получше этого казака.

Казак для зрителей пожал широкими плечами, без возражения отдал ему третий кинжал. Адъютант коменданта главной крепости города пальцем тронул остриё лезвия и внезапно сильно бросил его в незащищённое вращающейся палкой горло молодого человека. Тот как будто ждал именно такого броска; вмиг полупрозрачный свистящий щит переместился кверху, а отбитый кинжал взлетел над его головой. Бамбуковая палка резко замедлила вращение, была схвачена левой, свободной ладонью, а молодой человек с ловкостью кошки поймал освободившейся правой рукой падающий кинжал и тут же с короткого замаха потерял. Мало кто сообразил, что произошло. Адъютант дёрнулся в сторону и схватился за пояс, где остриё кинжала, прежде чем с глухим стуком вонзиться в пустую бочку за его спиной, срезало кожаные ремешки, на которых висели ножны шпаги. В толпе растеряно засмеялись. Потом нестройно захлопали.

– Трофей! – весело заметил казак, поднимая упавшую шпагу с утоптанного множеством ног песка.

Вспыхнув в гневе от сознания унижения, адъютант шагнул к нему.

– Холопы! – процедил он сквозь зубы, презрительно оскалился, точно готовый вцепиться в глотку волк, удерживаемый от нападения лишь этим презрением.

Он протянул руку, чтобы отобрать шпагу, но не тут-то было. Казак вскинул её на вид толпе, а крепкими пальцами другой руки свернул фигу, сунул ему под нос.

– А это видел? – гаркнул он. – Гони выкуп!

Спутник графини неожиданно выбросил кулак, и от удара в подбородок голова казака откинулась, словно её рванули сзади. Он пошатнулся, отступил.

– Ах, так?! – постепенно рассвирепел он и с чувством отвёл жилистую руку с костистым загорелым кулаком.

Однако показать, на что этот кулак был способен, не успел. Растолкав мешающих пройти, его за локоть и за плечи схватили цепкие пальцы стоявших позади зрителей карнавальных стражников. Главный из стражников наклонил медвежью голову к спутнику графини. Поколебавшись мгновение, он жестом руки предложил и ему не сопротивляться, последовать на суд короля праздника. Адъютант хотел было возразить, но вовремя сообразил, что лучше не ожесточать возникшую к нему в толпе неприязнь отказом подчиниться неписанным правилам, единым для всех, хоть бы и для самого короля Карла Х. Под свист и улюлюканье пьяных бюргеров и артистов обоих зачинщиков очередной драки повели к ратуше, к тронному возвышению.

Ловкость молодого человека, который был отчасти виновником происшествия, его хладнокровие в обращении с оружием и сходство в росте, в телосложении с тем, кто был её спасителем при нападении разбойников, пробудили в графине определённые подозрения. Она с облегчением избавилась от адъютанта коменданта крепости, которого намеревалась привлечь на свою сторону или просто купить, и стала внимательно наблюдать за главным участником выступления в опасной игре со смертью. Он не пошёл за товарищем казаком, а словно ничего не произошло, снял с головы ревущего и кланяющегося ручного медведя шляпу, принялся обходить зрителей, собирая в неё урожай монет, плату за пережитые волнения, которые он им доставил. Особенно щедрыми показывали себя женщины.

– Это было забавным и впечатляло, – сказала графиня, в свою очередь опуская в шляпу приготовленный золотой червонец.

Молодой человек приостановился, задержался напротив. Вынул монету с отчеканенным изображением польского королевского орла, как будто хотел убедиться, что знатная женщина не захочет забрать её обратно.

– Вы не ошиблись? – вопрос был задан спокойно и с естественным любопытством к её особе. – Я не часто получаю такую награду и за гораздо больший риск.

Она даже не глянула на монету, откровенно изучала его лицо, стараясь понять, был ли в его словах намёк на её неблагодарность там, на дороге. Она по памяти отыскивала какие-нибудь сходства его лица с обтянутым личиной невозмутимым лицом странного спасителя и не могла прийти к определённому выводу. Если бы он тогда произнёс хоть слово, она могла бы узнать по голосу, он ли перед нею. Она ли ошибалась, или на то у стоящего напротив молодого человека были свои причины, но он ничем не выдал, что они уже встречались. Наоборот, он тоже рассматривал её, ничуть не смущаясь таким странным поведением красивой женщины, которая ему явно нравилась.

– Польский король мог бы щедро оценить твою службу, – очаровательно улыбнувшись, прервала графиня затянувшееся молчание.

На него эти слова не произвели никакого впечатления, казалось, он привык слышать такие предложения.

– Правители нуждаются во мне больше, чем я в них, – ответил он так, будто знал их достаточно, чтобы составить мнение не понаслышке.

Женщина вынуждена была признаться себе, что похожий на игру разговор волнует её и увлекает и она уже не успокоится, пока не узнает, кто он на самом деле. Однако ей и в голову не приходило, что молодой человек мог быть тем самым лифляндским рыцарем, о котором ей рассказывала рижская родственница.

– А мне? – спросила она тихо, ни на секунду не ослабляя внимания к выражению его лица, как осторожно крадущаяся кошка не спускает глаз с мыши. – А мне? Хотел бы ты служить мне?

– Я служу тому, кто мне нравится.

Он намеревался сделать шаг в сторону, продолжить обход зрителей, которые начали расходиться, но она быстро положила ладонь в голубой перчатке на белоснежный рукав его рубашки.

– Вот как? Очаровательно сказано. Меня ты можешь звать Беатрис или просто Бетти. А как мне обращаться к тебе?

– Удача, – сказал он после мгновения колебания, как будто не сразу решился открыть ей своё настоящее имя. И тут же заметил по скользнувшей по лицу собеседницы улыбке самоудовлетворения, что это колебание было отмечено про себя полькой. – И сейчас мне нравится свобода.

– Но и мне тоже! – сказала она. – Свобода поступать, как я хочу. А я хочу нанять тебя на службу. Подумай об этом, Удача. Какое необычное имя!

Отпустив его руку, она увидела, что толпа переместилась к тронному возвышению короля праздника и направилась туда же, желая узнать, может ли рассчитывать на сопровождение адъютанта при возвращении в крепость.

Король был уже в том расположении духа, когда и море по колено. Будто для совета с королевой, он наклонился к её уху, заурчал собакой.

– Ав-рр! – И мягко схватил зубами мочку девичьего ушка королевы праздника, потянул к себе.

Счастливо смеясь, она отстранилась, указала на толпу.

– Ваше Величество, – проговорила она, напоминая о текущих обязанностях. – Подданные ждут вашего решения.

Король окинул весёлым блуждающим взором беснующихся придворных.

– Какое наказание будет для нарушителей праздника? – потребовал он ответа нетвёрдым голосом.

– Самое страшное! – завизжала и завыла свита и пьяно загудела толпа. – Они не должны увидеть конца праздника!

На месте прежних наказаний вповалку лежали человек тридцать. Если бы ни храп, ни невнятное бормотание, они казались бы жертвами побоища. Перешагивая через лежащих с края, в обход остальных, к казаку и адъютанту приблизилась девица с лисьей маской, безмолвно потребовала опустить на поднос плату за наказание.

– Плату! – зарычал чёрт в свите короля.

Казак отыскал в бездонном кармане штанов серебряный талер, бросил в блюдо.

– Одолжить? – насмешливо предложил он адъютанту, выуживая из того же кармана вторую монету.

Тот не желал замечать казака, видом показывая, что подчиняется обстоятельствам и традиционным правилам и только. Он откинул на блюдо свою монету, и она звякнула о талер противника. Непристойно вихляясь задом, чёрт из свиты короля поднёс им две наполненные пивом бадьи. Кряжистый русский купец прервал храп, повернулся и с трудом приоткрыл веки. Мутным, как туманная ночь, взором уставился на казака, потянулся к бадье в его руках и тут же опять заснул, вновь присоединил своё храпение к другим жертвам наказания.

– И-эх! – подвигал плечами казак и жадно, с толком припал к краю бадьи, медленно опрокидывая её к широко раскрытому рту.

– До дна! – шумели вокруг. – До дна!

6. Когда и куда отправятся войска?

Когда-то молния расщепила старый дуб в его верхней части, обуглила оголённый в месте широкой трещины ствол, но дуб залечился и поднимался над землёй непоколебимым исполином. Он окружил себя разлапистыми ветвями и тяжелыми ветками, как былинный богатырь, никому не позволяющий стоять рядом и вровень с ним. Казалось, это он отогнал от себя прочую растительность смешанного леса за границы большой поляны, посредине которой находился, как внутри своих владений.

Тёплое солнце прохладного раннего утра золотистым разливом яркого света укрыло траву почти всей поляны, оставив для напоминания о прошедшей ночи лишь ажурное пятно тени от дуба, которому оно ласково грело кору его старческого бока, и пояс теней от зарослей восточной опушки. В тех, отбрасывающих на поляну свои тени зарослях вспорхнула потревоженная птица. Затем дрогнули ветки куста и, отстраняя их рукой в чёрной перчатке, из кустарника на поляну вышел мужчина в чёрной одежде и с чёрной личиной на голове. Осмотревшись, он уверенно прошёл к дубу и трижды крикнул лесной кукушкой. В просветах между деревьями южной опушки показался другой мужчина, одеянием ничем не отличаясь от первого, однако заметно шире в кости, пониже ростом и не такой лёгкий в движениях. Приблизившись к первому, он тоже остановился в тени дуба. Оба вынули из украшенных лисьими хвостами кожаных наплечных сумок по обломку стрелы. У первого была часть с гранёным наконечником, он взял у второго часть с оперением, состыковал их, и они полностью совпали в месте перелома. Но оба продолжали держаться настороженно и, будто два отталкивающихся полюса магнита, поддерживали между собой расстояние в три-четыре шага, необходимое и достаточное для предупреждения неожиданного нападения.

– Хозяин просил выяснить, какие солдаты, сколько и куда будут отправляться из Нарвы, – с глухим придыханием сказал тот, что был пониже, явно стараясь изменить голос. – В Ригу или в Польшу?

Называвший себя в Риге Вольдемаром Удача отбросил обломки стрелы к корням дуба, которые расползлись и застыли в траве, словно мощные корявые щупальца.

– Подобные сведения всегда стоят денег, – тоже неестественным голосом ответил он, похлопав по своей пустой сумке.

У его настороженного собеседника сумка была полной, и тот понял намёк. Сначала вынул из неё свёрнутую в свиток, опечатанную перстнем бумагу. Протянул, чтобы передать из рук в руки, и глухо предупредил:

– По ней можно взять в долг у русских купцов.

Удача всем видом показывал, что ожидает получить ещё и звонкую монету, и, помешкав секунду, подобно ему скрывающий лицо незнакомец достал из сумки тёмно-серый мешочек.

– Здесь пятьдесят серебряных талеров, – сказал он сухо и перекинул ему.

Чтобы не показывать свою ловкость, Удача позволил мешочку упасть в траву, от встряски, как будто охнуть, звякнуть всем содержимым. Поднимая и убирая его в свою сумку, он отметил про себя, что сумка посланного на встречу с ним вовсе не опустела. Не прощаясь, оба отступили один от другого, развернулись и разошлись в противоположных направлениях. Едва вошли за первые ветви, они пропали в лесу, как оказавшиеся в родной стихии дикие звери.

Однако вскоре тот, что был пониже, вновь появился на краю поляны. То крадучись, то перебежками он опушкой скоро обогнул поляну до места, где в кустах скрылся Удача, и со слабым шорохом, которому позавидовал бы любой хищник, нырнул в заросли. Лес был как будто заказан для людей, не встречалось ни протоптанных человеком троп, ни тропинок, и он быстро обнаружил мужские следы, последовал по ним, как натасканная охотничья собака, нигде не теряя их и не сбиваясь, даже если они становились едва заметными. Когда возникали сомнения, он припадал к траве или хвойному покрывалу, всматривался, слегка ворошил покров земли одними пальцами, пока не убеждался, что движется правильно, и снова пускался в преследование. Ему помогало то, что преследуемый им мужчина не проявлял излишней осмотрительности при перемещении по лесу.

В овраге с густым кустарником он обнаружил, что следы раздваиваются, и впервые на мгновение растерялся. Вдруг понял, что противник его перехитрил, и с озлобленным рыком отскочил в сторону, выхватывая нож и разворачиваясь к склону, где едва слышно зашелестели ветки большого куста. Оттуда тенью выпрыгнул тот, с кем он встречался у дуба, с лёту ударил кулаком в висок, однако не настолько сильно, чтобы убить его. Он икнул, зрачки сами собой поползли вверх. Он начал оседать и рухнул на чахлую траву.

Удача присел на корточки, сорвал с его головы личину. Широкоскулое лицо лежащего навзничь было запоминающимся с первого взгляда. На нём выделялся безобразно приплюснутый от давнего повреждения нос, к которому у переносицы сходились такие же, как волосы, рыжие брови. Из широкой левой ноздри медленно поползла кровь, на губах при слабом тяжёлом дыхании показались розовые пузырьки мешающейся с кровью слюны. Разорвав ему рубашку у левой груди, Удача увидел над соском поставленное раскалённым железом клеймо члена тайной службы, наследницы орденской силы, которую создавал Иван Грозный под именем опричнины – волчью голову и метлу.

– Плосконос, – пробормотал он сумрачно, убеждаясь в догадке, которая возникла на поляне.

Он проверил его карманы, ничего в них не обнаружил. Затем вытряхнул из сумки тяжёлый большой мешочек из красного бархата с вышитым белым орлом. Он признал его сразу. Впервые увидел в руке разбойника в карете графини, затем в башне крепости, когда она от имени польского короля отдала его сановнику. Как тогда сановник, он развязал шнурок, ссыпал в ладонь несколько золотых монет. Ажурные пятна солнечных бликов, которые прорывались сквозь листву, мрачно замерцали на золотой чеканке. Его взор скользнул с монет на обронённый Плосконосом нож. Не смертельный ли удар этим ножом в его спину должен был оправдать столь щедрую плату?

Ссыпав червонцы обратно, он, как заслуженный трофей, опустил мешочек с польским золотом в свою походную сумку. После чего поднял, взвалил податливое тело на плечо и, пробираясь кустарниками, спустился дном оврага к журчанию ручья. Свалив Плосконоса на сырой песок, плеснул ему в бледное и бесчувственное лицо пригоршню холодной воды, затем приложил к виску вычерпнутый со дна ручья ил. Когда Плосконос мучительно застонал, он встал и скоро удалился. Там, куда он направился, послышалось тихое ржание коня, а затем смягчённый хвойным покрывалом звук конских шагов направился прочь от оврага и стал затихать.

Плосконос уже приходил в себя и расслышал эти шаги коня с всадником. Он потянулся одеревенелой ладонью к сумке. Непослушные пальцы обшарили её, как крысы опустевшую кладовку, и лицо его исказила крайняя злоба. Она требовала выхода в отборных выражениях, но проклятия вместо слов оказывались хрипением. Это напряжение чувств надорвало его ослабленные силы, и он провалился в забытье, где его поджидали мрачные чудища со скрытыми чёрными личинами головами.

Прежде чем появиться на лесной дороге, Удача снял и спрятал личину, развернул серый плащ и накинул на плечи. Было ещё рано для поездок между селениями, и по дороге ему не встретилось ни одной живой души. Вскоре смешанный лес сменился пригородными крестьянскими полями, и впереди показались башни крепости Ивангорода, а слева от них намеревающиеся когда-нибудь проткнуть тучи шпили строений Нарвы.

Город отсыпался от буйной ночи, со стороны представлялся безлюдным, покинутым жителями. Не доезжая до пригорода, однако уже в виду крепостных стен, он свернул с дороги к зелёной лужайке возле небольшого речного залива. Она была заставлена самыми разными повозками и телегами приезжих, которые не рассчитывали найти жильё в заполненном гостями городе. Сон властвовал над этим станом. Ближе к деревьям выделялись повозки скоморохов. Там же свернулись на траве привязанные к толстым стволам медведь и медвежата.

Он спешился у крайней повозки с натянутым на деревянные рёбра холщёвым шатром, под которым раскинулся на свежем душистом сене, крепко спал казак в красных штанах. Казалось, того не пробудил бы и близкий выстрел пушки. Переодевшись в одежду, в которой он в паре с казаком устраивал представление перед бюргерами, Удача пешком направился берегом реки в обход закрытых городских ворот и напротив острова с крепостью увидал карету графини, запряжённую только парой лошадей, которые лениво обмахивали себя расплетёнными и расчёсанными хвостами. Это было кстати. Обдумывая лесной дорогой, как выведать, куда и сколько солдат будут отправлены к началу войны, он решил, что столь важные данные нужны не только ему, а доверенное лицо польского короля не может ни быть по совместительству и шпионкой. Её женские козни могли бы помочь его ловкости добыть нужные сведения.

Когда он приблизился к карете, она блестела влажной чистотой, а толстозадый кучер в самом отвратительном расположении духа домывал мокрой шваброй грязный задник. Отложив швабру, кучер зашёл по колена в реку, зачерпнул деревянным ведром чистой воды и, вернувшись, с размаха выплеснул её на карету.

При следующем возвращении с наполненным ведром кучеру пришлось обойти Удачу, который сразу же вызвал у него нескрываемое раздражение возможностью так вот слоняться и бездельничать.

– У меня к твоей госпоже срочное дело, – заявил предмет его раздражения, пройдя следом за ним к лошадям, разглядывая, как он принялся обмывать ближней к реке живот и ноги. – Кто бы мне помог с ней встретиться?

Кучер не отвечал. Закончив возиться с одним животным, вновь обошёл бездельника, поставил ведро рядом со второй лошадью и погладил ей спину и ляжку.

– Ясно, – произнёс Удача, одобрительно качнув головой. – Глухонемой. У меня с собой прекрасное лекарство от этой болезни.

Вынув из кармана серебряный талер, он потёр его о штанину, поймал солнце и отразил лучи пятном зайчика на круп против хмурого взора кучера. Толстозадый кучер замер, лицо его постепенно светлело. Потом он осмотрелся, убедился, что никто за ними не наблюдает, и пальцем поманил шагнуть ближе, явно желая доказать, что хочет излечиться с помощью такого волшебного средства. Однако Удача уже потерял к нему интерес, смотрел за рукав реки в сторону крепости. Там, из приоткрытых ворот вышла сама графиня и спустилась к плоскодонке речного перевозчика, которая сразу же отчалила. Талер возвратился в карман, из которого был вынут.

– Боюсь, твой случай неизлечим, – объяснил Удача разочарованному кучеру, направляясь к предположительному месту прибытия скользящей по глади лодки.

Кучер плюнул ему вслед, как будто он был дьявол искуситель, и что-то заворчал лошади, принявшись обмывать ей сильные ноги. Нос лодки с шуршанием уткнулся в берег, встряхнул перевозчика и сидящую на задней лавке графиню. Она не подала виду, что удивлена новой встрече с Удачей и тому, что он её поджидал. Накинув на голову капюшон плаща, поднялась и восприняла, как должное, намерение молодого мужчины помочь ей переступить на сушу.

– Я обдумал ваше предложение, – сказал он с полным доверием, сопровождая её к тихой улочке. – Ради службы вам я мог бы рискнуть своей свободой.

Она выслушала его предложение спокойно.

– Вот как? – сказала она, словно у неё появились более важные заботы.

Они молча вышли к небольшому костёлу, и полька остановилась.

– Ваш первый поступок на моей службе, ждать меня здесь, – распорядилась женщина голосом, который ясно давал понять, что возражать ей было равносильно немедленному разрыву всяких отношений.

Он не настаивал, и она скрылась за дверью внутри костёла.

Христос скорбно смотрел с подвешенного распятия на подошедшую прямо к алтарю красивую женщину. Она преклонила перед священником колено, перекрестилась, и тот мягко задал обычный вопрос:

– Хотите исповедаться, дочь моя?

– Да, – отозвалась она вполголоса.

Встала и прошла за ним к исповедальне. Пропустив её внутрь полумрака, он сам задёрнул занавесь из плотной ткани и остался стоять снаружи, в молчаливом обращении к богу сложив у живота безволосые руки. В кабинке исповедальни графиня присела и чуть слышно стукнула в деревянную стенку. Тёмная занавеска с той стороны зарешёченного оконца отошла вбок, и, как лицо охранника к окну темницы, приблизилось круглощёкое лицо ксендза-иезуита.

– Гонец сейчас же готов отправиться в Москву, – прошептал он заговорщически. – А от короля вчера с торговым кораблём пришло иносказательное письменное известие. Он напоминает о просьбе, срочно узнать и сообщить, куда начнётся переброска части войск большого гарнизона Нарвы. Приближается самое благоприятное для военных действий время года. Начала их следует ожидать в ближайшие полтора или два месяца.

– Он всегда беспокоится только о том, что важно ему, – заметила она желчно. – Неблагодарный. Он, наверное, думает, я заманю коменданта в постель, и так выведаю нужные ему сведения. Именно поэтому он умолял меня отправиться в эту глушь.

– Он служит делу Святой Церкви, – возразил иезуит, впрочем не настаивая.

– Он служит только своим удовольствиям, – сказала она, надменно вскинув голову. – У него нет воли справиться со склоками шляхты, и он боится войны, как тряпка. Но я ему помогу ради Польши. – И она сменила тему. – Мне нужно самой подготовить письмо для нашего посла в Москве. Здесь есть чёрный ход?

– Есть, – отозвался иезуит.

Удача стоял в стороне от костёла, чтобы видеть не только островерхий фасад. Он не ошибся. Полька с накинутым на голову капюшоном и иезуит появились на улице из узкого заднего выхода. Не замеченный ими, он двинулся следом и проводил их до двухъярусного каменного дома, в который они быстро вошли после стука ксёндза в ближнее к двери окно. На исходе получаса из того дома вышел парень, веснушчатый и не старше двадцати лет, он был одет невзрачно и по-дорожному и прямиком направился в дворик к воротам конюшни. Желая удостовериться в своей догадке, что он был гонцом с письмом, о котором графиня говорила накануне с ксендзом, сразу после встречи со шведским сановником, Удача быстро зашагал к городским воротам с выездом на московскую дорогу. Вскоре подгоняющий рыжего коня веснушчатый парень обогнал его за воротами и поскакал как раз к дороге на Новгород Великий и на Москву. Конь выказывал выносливость и силу, а сбоку передней луки седла был укреплён необходимый для продолжительного пути дорожный мешок.

Скорым шагом возвратясь к стану у речного залива, Удача растолкал за плечо спящего как убитый казака. Казак мычал и пятернёй отмахивался от его толчков, словно от беспокойств со стороны досужих тварей, но после встряски посильнее, зарычал и приподнялся на локте.

– Убь-ю! – Он раскрыл глаза и уставился на приятеля. – Ты?! – Задышал шумно и потряс головой, отгоняя явно дурной сон. – Ну и выпил я вчера! Приснилось, стал пивной бочкой с ногами и руками, без головы и с затычкой ниже брюха.

– Лучше бы тебе приснилось седло, которое не натирает мозолей, – вполголоса предупредил Удача. – Оно бы тебе оказалось весьма кстати. Надо срочно отправиться за гонцом польской графини. У него должно быть письмо в Москву. Нам выгодно, если оно окажется у тебя. Но только надо с гонцом разобраться подальше от города, чтобы не возникло подозрений на наше участие.

– Та-ак, – протянул казак, как будто привык без обсуждений доверять его словам. Он вылез из повозки, отряхнулся от сена. – Нырну в реку и буду готов.

Не прошло и получаса, а он уже пришпоривал гнедую кобылу, скакал вдогонку гонцу польки. Гонец удивил казака, ему только к вечеру удалось напасть на его след и нагнать на постоялом дворе в посёлке у самой границы. Следующее крупное поселение на этой дороге было за рекой, уже на землях Новгорода Великого, во владениях русского царя. Он въезжал через ворота в подворье ограждённого частоколом придорожного двора, когда веснушчатый парень слезал с усталого и запаленного рыжего коня, схожего с описанным товарищем. Хозяин швед сам вышел навстречу приезжим, и парень оказался первым, кто стал договариваться с ним об отдельной комнате на одну ночь. По выговору в нём не трудно было угадать жителя карпатской Украины. Сомнения, что он-то и был гонцом, отпали, и казак тоже остановился на ночлег в этом дворе.

Ужинали при бледном освещении единственного светильника, вдвоём сидели на лавке за общим столом в углу просторных сеней подновлённого, с недавно отстроенным вторым ярусом бревенчатого дома. Казак угощал. Гонец, простоватый, но неглупый деревенский парень, ещё неуверенно чувствующий себя в неброской городской одежде, сначала отказался, но после настойчивого предложения согласился задарма навалиться на кошелёк словоохотливого земляка, которому нужен был собутыльник. К окончанию долгого ужина казак запросто обнимал его за плечи, а на столе с двумя кружками соседствовали три бутылки водки, уже скучно пустые, и большое оловянное блюдо с остатками жареного поросёнка с хреном. Рыхлая серость подступала со двора к небольшим окнам гостиной, по-своему неся весть о скором наступлении раннего майского рассвета. Хозяин отправился спать, оставил их наедине, и они с чувством, кто в лес, кто по дрова тихонько пели задушевную народную песню. Казак взъерошил пятернёй курчавые волосы парня.

– Остричь бы тебя, Петро. Один чуб оставить, как у меня, – сказал он, убирая руку с плеча гонца. – И чего ты подался в униаты? В Огне тебе гореть, в Аду!

Парень смолк, поднял на него мутные от выпитого глаза, в них пересекающей лунный круг летучей мышью промелькнула тень беспокойства.

– А ты откуда знаешь? Про униата... Я тебе не говорил. А?...

– Так догадался ж, – успокоил его казак.

– А-а.

Парень кивнул и качнулся. Выпитое одолевало его, и он позабыл о внезапной тревоге. Голова начала заваливаться носом к столу, он горько всхлипнул.

– Спать тебе пора, – объявил казак, для убедительности слегка хлопнул ладонью по столу.

Он за пояс оторвал парня от скамьи, пошатываясь, в обнимку с ним повёл к лестнице. Ступени поскрипывали, когда они взбирались к верхнему настилу и трём дверям в спальные комнаты для постояльцев. Навалились на среднюю, распахнули её и не совсем уверенными шагами добрались до узкого деревянного топчана. Опустив парня на жёсткую постель, казак услышал приглушённую и размеренную поступь нескольких лошадей. Они приближались со стороны приграничной дороги. Трезвея, он обеспокоено выглянул из раскрытого окна, как лис из плохо укрытой норы при треске веток под сапогами гурьбы охотников. Требовательный стук кулака в ворота быстро разбудил хозяина. Полуодетый, в кожаном переднике он протрусил через двор, снял толстую перекладину, отставил её за заборный столб и приоткрыл створку ворот, пропуская уверенно въезжающих шестерых всадников. Запирать ворота он не стал, а сразу заторопился в дом. На востоке пробивалась заря, и становилось достаточно светло, чтобы видеть на каждом из всадников красочную военную одежду шведского пограничного дозора. Возле кормушек с овсом дремали не рассёдланные конь гонца и кобыла казака, но они не вызвали ни у кого из дозорного наряда особого любопытства, словно в этом не было ничего необычного для этого постоялого двора у большой дороги. Все шестеро драгун: лейтенант, унтер-офицер и четверо рядовых, – спешились, направились к крыльцу, а их лошади потянулись мордами к кормушкам с остатками недоеденного овса.

Внизу дома по полу бесцеремонно загремели сапоги со шпорами, затем ещё и передвигаемые к столам лавки. Драгуны шумно расселись, после чего громкий стук увесистого кулака в перчатке сотряс дубовый стол. Хозяин сразу же вышел из кухонной пристройки и услужливо спросил:

– Как обычно?

– Как обычно, – громко распорядился лейтенант. – И зажги свечи. Да поживее, мы на службе короля и не можем уделить твоей кухне должного внимания.

Драгуны гоготнули его шутке, потом разговор их стал невнятным. Казак огляделся. Гонец лежал на боку, похрапывал в стену. Его дорожный мешок валялся на лавке у двери. Казак бесшумно приблизился к лавке, вытряхнул содержимое мешка. В бледном свете на пол вывалилась одежда десятника новгородских стрельцов, которой гонец каким-то образом собирался воспользоваться по ту сторону границы, на неё упали краюха хлеба, шматок сала, лук. Казак оставил всё валяться, как есть, достал нож и тихо приблизился к спящему. Различив на шее тонкий шелковый шнурок, осторожно разрезал его и вытянул с груди гонца подвешенную на шнурке сумочку из мягкой козлиной кожи. Из неё вынул сложенное и залепленное сургучом письмо. Не раздумывая, сломал оттиснутую на сургуче печать графини, бегло глянул на женский почерк на развёрнутой бумаге, затем свернул письмо и сунул под рубаху. И опять выглянул в окно. Начал было переносить ногу за подоконник, но мысль, что парень вернётся в Нарву и сообщит о пропаже, заставила его на время отложить побег. Он вынул из-под постели в изголовье пистолет гонца, ладонью взвёл курок и потихоньку ступил к двери.

Хозяин как раз спешил к столу, в каждой руке удерживая по три оловянных кружки с пенящимся через края пивом, когда ударом ноги дверь наверху распахнулась. У ограждений появился казак и, не медля, пальнул из пистолета. Из пробитой пулей кружки пиво журчащей струёй устремилось на живот лейтенанта. Хозяин вздрогнул, тут же отшатнулся и выронил её вместе с другими кружками на его штаны, щедро облив их между ляжками. Драгуны разом вскочили, схватились за оружие. Унтер-офицер выстрелил из пистолета в дверь, которая уже захлопнулась за отпрыгнувшим назад казаком, и они бросились на штурм лестницы. Ступени жалобно заскрипели под топотом их сапог, которые, как будто в ответ скрипу, грубо бряцали шпорами, неудержимо перемешались наверх и наконец ворвались в среднюю комнату.

Неприятеля в ней не оказалось, только невзрачный парень сонно приподнял взлохмаченную голову над смятой постелью и начал трезветь от испуга. Драгуны кинулись к окну, вслед выезжающему за наполовину раскрытые ворота казаку рявкнули два мушкетных выстрела. Пули откололи щепки со створки ворот, но не задели ни неприятеля, ни его кобылу, которые помчались в сторону от границы, спасаясь с места схватки позорным бегством.

– Да тут шпион! – вдруг воскликнул унтер-офицер, указывая пистолетом на изголовье кровати, откуда предательски торчал рукав кафтана десятника новгородских стрельцов.

Гонец онемел, словно проглотил язык, лишь клацал зубами, дрожа от страха.

– Хватай его! – приказал лейтенант, в бешенстве от холодной сырости на животе и между ногами.

Остальные драгуны как будто обрадовались такому приказу, в мгновение ока схватили, принялись вязать русского лазутчика.

7. Важное сообщение из Стокгольма

Непроглядный туман опустился на землю и, как ревнивец, плотно накрыл собой речную гладь, скрыл её от людских глаз по всему течению. В этот ранний час только по тёмным и неясным очертаниям можно было угадывать крепость на острове и суда у городской пристани. Казалось, нет такой нужды, которая способна вынудить решиться плыть в такой туман какое-либо судно. Однако холостой выстрел палубной пушки с низа течения гулко и далеко разнёсся над рекой, извещая о прибытии корабля из Стокгольма. В большой лодке у пристани зажгли смоляной факел, и с самым опытным лоцманом она отплыла ему навстречу, чтобы, вроде проводника в густой чаще, довести до места назначения, до причала.

Когда трёхмачтовый корабль наконец причалил, был закреплён толстой верёвкой, соединён с бревенчатым настилом трапом, и без спешки и суеты началась обыденная работа похожих на призраки моряков по стягиванию парусов к реям, на скрипучий настил стали сходить три десятка путешественников и купцов. Самым неприметным среди них старался быть протестантский пастор в черной широкополой шляпе, надетой почти до бровей и наклонённой чуть вбок и к носу. Ни с кем не обмениваясь знаками внимания или приветствия, он отделился на берегу от недавних спутников по морскому плаванию, большинство из которых удивились бы, что плыли с ним одним кораблём. Будто подгоняемый срочным поручением или вызовом к опасно больному члену своей общины, он торопливо зашагал прочь от пристани и от всего, что на ней происходило. На ходу он смотрел только под ноги, как если бы вдруг стал близоруким и боялся оступиться или споткнуться, и редкие встречные прохожие, которые возникали и исчезали в сырой мгле, видели лишь его шляпу, но никак не лицо под ней.

Город просыпался. На улицах попадались мастеровой люд, бюргеры из торговцев, которые направлялись по своим делам, и пастор стал одним из прохожих, не вызывал ничьего любопытства. Тем более что шёл он уверенно, хорошо зная куда, а в руках у него была небольшая сумка – единственная вещь, с которой он прибыл в Нарву. У парадной двери серого дома с двумя окнами на улочку, похожего на соседние, как капля воды на другие капли, он обернулся, удовлетворённый отсутствием в ближних окнах противоположной стороны улочки любопытных физиономий, выпрямился и предстал каменным домам и белесому туману капитаном Лёвенхауптом. После условного постукивания в дверь, она приоткрылась, и он юркнул за неё, как если бы его за ней давно ждали.

Треть часа спустя из этого дома молодцевато вышел темноволосый и узколицый адъютант коменданта крепости. Уверенная поступь, сопровождаемая на каждом шагу бряцаньем рукояти шпаги о серебряную обивку подвесного ремешка, никак не вязалась с тем, что можно было бы определить, как смущение от пережитой неприятности, которая произошла с ним позапрошлой ночью на главном городском празднике. Спустившись пологим берегом к реке, он окликнул перевозчика и, едва перешагнув в лодку, надменно приказал:

– Пошёл к крепости!

Лодка поплыла в сопровождении звучного хлюпанья вёсел о воду, направляясь к сказочно размытым очертаниям высоких башен. Удаляясь от города, она растворялась туманом, который будто хотел помочь сохранить тайну привезённого Лёвенхауптом важного сообщения коменданту гарнизона.

Туман хоть и был густым, продержался недолго. Постепенно он рассасывался, становился разреженным. И, как только он начал развеиваться, в крепости возобновились военные занятия, усиленные в связи с приготовлениями к Большой войне. Ни для кого не делалось исключений или поблажек, и комендант подавал всем наглядный пример личным усердием. Когда после двух часов таких занятий, разгорячённый, со шпагой в руке, он поднялся к себе в рабочее помещение, через проём напоминающего бойницу окна со двора доносились непрерывно повторяемые команды младших офицеров: "Лечь! Встать! Лечь! Встать! Мушкет к ноге! Вольно! К ноге! Вольно! Коли!" – и слышалась кучная возня тех, кто выполнял эти команды.

Положив шпагу на край стола, комендант подхватил из рук денщика влажное полотенце и принялся стирать пот с раскрасневшихся лица, шеи. Затем тем же полотенцем растёр под расстёгнутой белой рубашкой мужественно волосатую грудь. При этом он вышагивал по комнате, обходил гостя, который по-хозяйски сидел за его столом и с вялой задумчивостью делал неторопливые глотки красного вина, налитого из откупоренной бутылки в серебряную кружку. Между глотками гость отщипывал кусочки жареной курицы, которую принесли на серебряном блюде, и без какого-либо выражения отправлял их в рот. Комендант отдал полотенце денщику, жестом приказал ему удалиться.

– Утром я получил сообщение из Стокгольма, – остановился он против сановника, когда за денщиком плотно закрылась толстая дубовая дверь и они остались вдвоём. – Король, наконец-то, проявил волю к войне. Но почему в Польше, а не здесь? У меня не такой уж большой гарнизон, всего две с половиной тысячи солдат и офицеров, а он требует отправить ему тысячу. Молю бога, чтобы не узнали русские. Мне просто не с кем и не с чем будет защищать город, не говоря уже о наступательных действиях.

– Но, но, полковник, не преувеличивайте! – возразил сановник и вяло указал на оружие, которое он принёс с занятий. – У вас такая славная шпага.

Ганзейские купцы накануне привезли для гарнизона первые огурцы из Восточной Пруссии, с десяток наиболее свежих были в корзине на жёстком стуле. Комендант взял один, с хрустом надкусил. Сановник отметил про себя, что зубы у него крепкие и белые, с такими, действительно, самому хочется наступать и вцепиться в глотку какому-нибудь врагу.

– Русские узнают, – сказал он. Тяжело вздохнул и сыто откинулся на стуле с подлокотниками. На удивлённый взгляд прекратившего жевать коменданта, продолжил: – Я щедро плачу за ценные сведения. И получаю их. Агент царя уже здесь. Весьма ловкий малый. В Риге получил доступ к тайным планам генерал-губернатора графа Делагарди. Поверите ли? Через его жену. И мы даже не знаем, что он вообще успел разузнать.

– Слава богу, моя жена в Стокгольме, – рассеянно пробормотал комендант.

Понял, что сказал глупость, нахмурился и, забыв про огурец в руке, вновь зашагал по комнате.

– Что же мне делать, если русские решат напасть на Нарву?

На этот вопрос сановник ответил позже, когда после обстоятельного обсуждения других тем, комендант провожал его за пределы крепости. Миновав занятых во дворе муштрой офицеров и их подчинённых, они вышли за ворота и спустились к рукаву реки, туда, где сановника поджидала лодка с двумя солдатами. В нескольких шагах от лодки он приостановился, отчего остановился и полковник.

– Моя миссия завершена. Увы, уезжаю, – высказался посланник шведского правительства. – Теперь я могу представить королю доклад о том, что видел, а не услышал. Но не рассчитывайте, что король изменит решение о месте начала кампании и роли в ней вашего гарнизона. Вы спрашивали, что же в связи с этим решением делать вам? Я бы посоветовал оградить утечку сведений об отбытии части нарвский войск. В первую очередь тянуть с оплатой товаров русских купцов. Пусть это их удерживает здесь, как подвешенная на верёвке кость голодных псов. – Он на всякий случай пояснил коменданту, что имел в виду: – Вдруг кто-то из них через ваших поставщиков нечаянно вынюхает, насколько изменились закупки для гарнизона и сделает свои выводы. И захочет продать их русским воеводам. – К полудню от тумана не осталось и росы на траве, из облаков проглянуло тёплое солнце, и сановник как будто на минуту отвлёкся, полюбовался весенними красками природы. Затем продолжил: – Но делать это надо умно, с толком. Впрочем, – он слабо отмахнулся от чего-то невидимого, – какой уж там толк, когда начинается война. Она всё спишет.

Комендант сумрачно кивнул в подтверждение, что совет хорош и он примет его к сведению.

– А как быть с вашей польской подругой? – спросил он.

Сановник ответил не сразу. Он, словно опять забылся, наслаждаясь видом, какой являли ухоженный, всем обликом процветающий город по ту сторону рукава, голубая чистая гладь самой реки с её шаловливой игрой отблесками солнечных лучей, и буйная свежая зелень, которая разрасталась повсюду.

– Пусть отдохнёт в здесь, – распорядился он сухо. – Отъявленная интриганка со связями во многих дворах Европы. И предана своему королю душой и телом. Не знаю уж, чем больше.

Полковник воспринял распоряжение дословно, как приказ, и вспомнил про надкушенный огурец, который всё ещё держал в руке, с досады отбросил его в реку.

– Прощайте, полковник, – сказал переступающий в лодку сановник. – У меня в городе ещё одна важная встреча, и всё, отбываю в столицу.

Большая лодка с солдатами на вёслах быстро и легко поплыла к городскому берегу. Там сановника ожидала карета коменданта, которая не бросалась в глаза внешними излишествами. Поднявшись от берега к этой карете, он залез внутрь, устроился на жёстком заднем сидении, как будто не замечая, что в ней взъерошенным и понуро свесившим клюв вороном уже сидел чёрный пастор с опушенной головой. Не поднимая головы, не показывая укрытого широкополой шляпой лица, пастор закрыл дверцу, защёлкнул её и задёрнул занавеску на оконце. Кучер хлестнул кнутом над парой серых лошадей, и карета покатилась. Только после этого Лёвенхаупт откинулся и взглянул на того, кого воспринимал главным начальником.

– Наблюдаю за всеми местами, где можно узнать о численности отправляемых в Польшу солдат, – без предисловий, вполголоса сделал он краткий доклад знатному собеседнику. – Но пока ничего подозрительного не обнаружил.

Сановник не отвечал, и он тоже почтительно умолк.

– И лошадей, – задумчиво подглядывая в щель за занавеской, подметил сановник, когда они миновали кузнечный двор с весёлым перестуком молотков, точно сами по себе работающих над большим и выгодным военным подрядом.

Лёвенхаупт понял, что он имел в виду, и согласно кивнул, молча удивляясь, отчего сам не догадался об этом. Карета завернула за угол к городским воротам, и кучер в соответствие с полученным ранее распоряжением приостановил лошадей. Капитан Лёвенхаупт сдвинул шляпу на лоб, запахнулся в чёрный плащ и выскользнул из кареты. Она тут же рванулась вперёд, и, казалось, мягким толчком невидимой руки сановника откинуло на неудобном сидении.

– И лошадей, – пробормотал он повторно, размышляя, все ли ловушки приготовлены для поимки царского агента, на которого ему хотелось бы глянуть до своего отплытия.

К кузнечному двору, который привлёк внимание проезжающего в карете шведского сановника, спустя четверть часа после того, как карета миновала его, приблизился озабоченный Удача. Он шагал медленно и часто оглядывался на ведомого за поводья жеребца, тот следовал за ним, заметно прихрамывая. Они свернули с улицы во двор, под жестяную вывеску с отчеканенной мордой лошади, которая весело скалила зубы, сжимая ими подкову и как бы намекая, что вырвать прибитую здесь подкову не удастся ни при каких обстоятельствах.

Часть двора перед кузницей занимала карета польской графини, с её гербом и женскими изысками на сдвинутых, открывающих дверные оконца занавесках. Сама она сидела за оконцами на заднем, обитом синим бархатом сидении и всем видом показывала, что скучала в одиночестве. Но как заподозрил приятно удивлённый Удача, навострив уши, внимательно прислушивалась к разговору двух дородных бюргеров.

– ... А мой зять говорит, – уверенно и громко утверждал бюргер с надёжно прикрывающей лысину коричневой шляпой, – они получили срочный приказ наново подковать именно двести лошадей.

– А я говорю, шестьсот, – раздражаясь его ослиному упрямству, с не меньшей убеждённостью отстаивал своё мнение второй, упираясь в бока красными и волосатыми кулаками скотобойца и колбасника. – Они скрыть хотят, сколько желудком увезут на кораблях, чтобы мы не возмущались. Заказов от гарнизона станет меньше, а налоги повысят.

– Так может, шестьсот солдат, а двести лошадей? – насмешливо встрял в их разговор Удача, когда беспечно остановился возле кареты.

Бюргеры разом смолкли, посмотрели на чужака в их городе. В белой свободной рубашке и с фиалкой в петлице лёгкого камзола он, в их глазах, был похож на влюблённого или прожигателя жизни, не внушая ни доверия, ни уважения. Оба с гордым видом подданных шведского короля, достойных знания самой важной из военных тайн, покинули двор, вышли на улицу.

Графиня выглянула в оконце кареты, чтобы молодой человек её обязательно заметил. Он отпустил поводья жеребца, небрежно облокотился о дверцу, но вместо того, чтобы заговорить с ней, вдохнул запах фиалки.

– Сколько хорошеньких бюргерш останется вскоре без внимания солдат и офицеров, – прервала она молчание, которое становилось многозначительным. – В ухаживании за ними больше жизни, чем в свободе.

Она не скрывала, ей важно, каким будет ответ.

– В свободе меньше лжи, чем в обещаниях женщины, – он окинул её красивое лицо взором, в котором был намёк на скорбный упрёк.

– Не могу подковать лошадь, – вдруг забеспокоилась, стала объяснять женщина. – Бедняжка сбила копыто, а мой кучер ушёл и не возвращается.

Он вынул цветок из петлицы и, обращаясь только к лепесткам, сделал вывод:

– Какова госпожа, таков и слуга. Вчера она ушла в костёл и тоже обещала вернуться. А сама исчезла.

Графиня неожиданно для себя слегка покраснела.

– Но у неё могли быть свои маленькие женские тайны, – возразила она вполголоса. И вдруг забрала у него фиалку. – Так ты согласен служить мне? – И не дожидаясь ответа, как будто вопрос был задан между прочим, глянула в сторону кузницы, где раздавался звонкий стук молотков и молота по железу на наковальне. – Тогда докажи, что я в тебе не ошиблась. Узнай, куда отправляют часть гарнизона?

– В Польшу.

Ответ был небрежным, как если бы он не догадывался, зачем ей это понадобились.

– Вот как? – Ударив молодого человека цветком по носу, она насмешливо предупредила: – С сегодняшнего дня твои представления отменяются. – И тихо пообещала. – Тебе не придётся жалеть об этом.

– Отныне, моя госпожа, вы будете единственной зрительницей моих представлений. Что я должен для вас сделать в первую очередь?

Она засмеялась его шутливому поклону с приседанием и откинулась на подушки.

– Сейчас мне хочется узнать, так кто же был моим спасителем на лесной дороге? – Она из кареты следила за выражением его лица и глаз, надеясь, если не услышать, так обнаружить ответ и на этот вопрос.

Однако Удача не успел изобразить непонимание, обернулся на злобное рычание оскалившей клыки дворовой собаки. Бурая шерсть зашевелилась на спине псины, которая напряглась, уставилась на кучера графини, с кнутом в руке выходящего из полумрака кузницы. Привычный к войне с собаками, тот с угрозой взмахнул кнутом в её сторону, и она отскочила на безопасное расстояние, а злоба её вмиг переросла в полный ненависти захлёбывающийся лай.

– До завтра осматривать подковы не будут, – хмуро сообщил толстозадый кучер своей хозяйке главное из того, что удалось разузнать.

Не желая замечать Удачи, он залез на козлы.

– Не спросил, почему? – строго потребовав более полного отчёта, графиня наклонила голову к оконцу кареты.

– Заказ срочный. Всю ночь будут работать, – В подробности кучер вдавался с откровенной неохотой. – А почему, не говорят, ругаются.

– Видно, и мне не удастся заказать новую подкову, – заключил Удача. Он погладил морду жеребца. – Придётся тебе похромать до завтра.

Он повёл коня со двора, и на улице их шумно обогнала карета графини. Проводив её взглядом до конца улицы, он тихо заметил жеребцу:

– Любопытно. У какой же из лошадей сбита подкова? А?

Затем приподнял ногу, на которую припадал жеребец, выдернул у самого копыта сухую колючку. Неожиданно он почувствовал за спиной неладное. Вполоборота повернул голову и, скосив глаза, увидел капитана Лёвенхаупта в пасторском одеянии. Тот приостановился, внимательно и подозрительно следил за его действиями, затем подбородком указал на него однорукому отставному солдату, который выглядывал из раскрытого окна через улицу. Соглядатай кивнул, как будто подтвердил, что запомнил молодого человека, и отстранился в полутьму за занавеску.

Удача не спеша повёл коня прочь от кузнечного двора, размышляя над задачей, как можно выяснить нужные сведения иным способом.

Поздним вечером хозяин большой кузни сам зашёл в пристроенный к кузнечному дому тесный загон, намереваясь вывести последнюю из тех десяти лошадей, которым перековывались все копыта. В сарайчике с остатками прошлогоднего сена царила темень, и седеющий, крупный телом кузнец вздрогнул. Навстречу ему чёрным привидением выступил мужчина с надетой на голову личиной.

– Я готов хорошо заплатить за одну цифру, – холодно и глухо предупредил он широкоплечего и сильного кузнеца, когда оказался напротив, и их не могли услышать посторонние уши. – Мне нужно знать число лошадей, которые будут подкованы по распоряжению коменданта.

Кузнец отёр тёмным рукавом с красного и круглого лица обильный пот. Странный незнакомец не торопил его, ждал, давая время обдумать своё предложение. Как кот лапой, кузнец ладонью потёр за правым ухом. Затем сквозь зубы тихо назвал сумму.

– Это очень много, – возразил незнакомец, глядя на него в прорези личины светло-карими глазами, давно приученными видеть опасности и убийства, и положил левую ладонь в перчатке на рукоять боевого ножа в простых ножнах.

– Меня повесят без суда, если узнают, что выдаю такие сведения тому, кого следует выдать городским властям, – невольно отступая от незнакомца, начиная его побаиваться, всё же твёрдо настаивал краснолицый хозяин. – На меньшее не согласен.

Удача несколько секунд рассматривал его пристальным, изучающим взглядом.

– Ладно, – согласился он, поняв, что торговаться бесполезно. – Завтра к этому же часу деньги будут. Встретимся в твоей конторке.

Во двор заводили очередной десяток гарнизонных лошадей. Хозяин кузницы быстро вышел, чтобы не пустить солдат в загон, не позволить им заметить его похожего на разбойника гостя. А когда обернулся, с близким к мистическому испугом бросился обратно. Незнакомца не было ни в загоне, ни в сарайчике, как если бы ему являлся сам дьявол искушения. Правда, рама окна сарайчика, вроде как от порыва ветра, открылась и пристукнула о стену, однако он не мог представить себе человека, который был бы столь ловок, чтобы успеть добежать до неё и вылезти наружу в тихий проулок.

Проулок за сараем кузнеца выводил на соседнюю улицу. И на той улицы как раз в это самое время скоро шла простая горожанка, на беглый взгляд ничем не напоминающая польскую графиню. В накинутом на голову капюшоне она уже подходила к двухъярусному каменному дому польского священника, в котором уже была однажды, тогда именно, когда отправляла в Москву гонца с тайным письмом. Темнело, в домах загорались свечи и светильники. Убедившись, что кривая улица безлюдна, она мягко, одним пальцем постучала в окно возле парадной двери. В окно выглянула горничная и исчезла из виду, и дверь тихонько приоткрылась. Она без промедления вошла в мрачную прихожую. Худая, похожая на мышь, горничная юркнула из прихожей в гостиную, и оттуда быстро вышел ксёндз. Он приблизился к графине с плохо скрываемым беспокойством.

– Что произошло? – живо прошептал он, как будто ожидал услышать, что за ней гнались вездесущие недруги святой церкви. – Почему вы пришли?

Графиня глянула под лестницу. Они были одни.

– Это жилище верных католиков, – выглянув в окно и убедившись, что там нет ни души, успокоил её иезуит уже вполголоса.

– Из Нарвы отплывает к берегам Польши не меньше полка. Эти сведения точные, их мне удалось выведать у адъютанта коменданта крепости. Их подтвердил тот, – она на мгновение запнулась, – кому, кажется, можно верить. Адъютант сам не знает в точности, куда именно и начало ли это войны. Но надо срочно предупредить короля. Здесь краткие подробности, – она протянула иезуиту сложенную в полоску бумагу, уже опечатанную на стыке концов её личным перстнем. – Завтра должны прибыть корабли для погрузки солдат. Надеюсь, мне удастся разузнать новые сведения. Если даже мы не сможем увидеться, послезавтра не ждите меня, поезжайте в моей карете. Отправляйтесь с ранним открытием городских ворот. Вас, как слугу римского престола, они пока не посмеют задержать.

Она выражением голоса нарочито сделала упор на замечании, что его "пока не посмеют задержать", и иезуит невольно вспомнил ощущения от резкого дуновения ледяного сквозняка и поёжился. И всё же он ревниво изучал её, как будто засомневался в искренности женщины, смутно заподозрив в желании отделаться от него.

– Такой оборот – подарок царю, – наконец уступил он не столько ей, сколько услышанным от неё доводам. – Польский король должен узнать это неприятное известие как можно раньше. Но вы остаётесь среди еретиков-протестантов! – Он сцепил толстые пальцы перед нагрудным крестом, как будто заклинал её одуматься, взвесить последствия ещё раз. – От них с началом войны можно ждать любого насилия!

– И чем вы мне поможете? – холодно возразила она. – Тем же, чем при нападении разбойников? Поезжайте же. А я постараюсь здесь кое-что предпринять, как следует досадить царю. А потом... мне кажется, я смогу рассчитывать на чью-то настоящую помощь. – Она с удовольствием и хищницей улыбнулась своим мыслям, и снова посоветовала иезуиту: – Поезжайте рано утром. И скорее. Король щедро наградит вас за такую услугу.

Последний довод, казалось, окончательно перевесил чашу сомнений ксендза.

– Вы правы, я должен ехать, – заволновался он, увлекаясь соображениями о необходимости приготовлений к дальней и опасной дороге.

8. Прибытие боевых кораблей

Начиная войну, начинай её со всей возможной внезапностью – таким было правило римлян. Опираясь на опыт стольких предшественников на престоле, которые огнём и мечом расширяли границы Швеции, Карл Х высоко ценил именно это правило. Он отдал приказ, и генералы начали быстро раскручивать маховик войны, вовлекая в него новые и новые силы во всех частях королевства, сосредотачивая их для решающего удара в одном месте.

Три крупных боевых корабля прибыли к причалам Нарвы, бесцеремонно потеснили торговые суда у лучших, самых удобных к загрузке стоянок. Они должны были за сутки забрать, что король посчитал излишним в городском гарнизоне, но полезным для укрепления своих сил вторжения в северные приморские воеводства Польши. Нарва покорно внимала лихорадочной деятельности, которая развернулась у этих кораблей. В них загружали бочки с питьевой водой и водкой, клетки с курами и мешки с самой разной едой и с крупами для множества здоровых мужчин, сено для сотен лошадей. И мужчин и лошадей надо было через две недели доставить к месту начала войны в боевом настроении, в готовности выполнять любые приказы короля и его генералов.

Охрана никого не подпускала к причалам, где стояли военные корабли, погрузку производили сами моряки и солдаты. Оживлённая муравьиная суета на тех причалах была хорошо видна из обращённого к реке окна низкого домика на пригорке близ пристани. В нём находилась расчётная контора самого богатого нарвского торгового посредника, перекупщика русских товаров, составлялись ведомости по приходу и расходу денег при заключаемых сделках. К полудню этого дня в конторе остался единственный служащий, щуплый остроносый приказчик, и он сам поражался своей смелости, потому что возражал кряжистому темноволосому купцу, которого знал, как одного из зачинщиков большой драки на недавнем празднике города. Купец бушевал с яростью разозлённого медведя, а приказчик сидел за грубо сколоченным широким столом, припёртый к кирпичной кладке стены, и проход между боковым краем стола и другой стеной с окном был слишком узок для того, чтобы выскочить прежде, чем купец перекроет его протянутой рукой. Приказчик бледнел, и мурашки пробегали по его спине, но он отказывался принять от купца бумагу.

– Нет такого города – Ругодив! – он опять ткнул дрожащим указательным пальцем в развёрнутую на столе бумагу. – Есть шведский город Нарва...

Замечание лишь подлило масла в огонь, кровь хлынула в краснощёкое, с грубоватыми чертами лицо купца.

– Ах, Нарва, сучий сын?! – взревел он и с размаху стукнул кулачищем по столу, да так, что взвизгнули, треснули две доски.

Приказчик побелел, как мел, губы его затряслись. А купец разошёлся.

– Нет такого города! Есть русский город Ругодив! Мой дед его строил, пёс чухонский! Я всегда так пишу! И до сих пор не было никаких придирок! Где хозяин?! Что он дурочку строит?!

Как молниями, сверкая глубоко посаженными серыми глазами, он пронзительно уставился в приказчика.

– Хоз-зяина н-н-нет в-в городе...– едва слышно пролепетал тот, на каждом слове непроизвольно клацая мелкими зубами.

Купец плюнул в стол, уходя вон, в ярости затопал по скрипучему полу. На выходе хлопнул дверью, отчего вздрогнули стены. Приказчик ошалело, не веря, что остался цел, смотрел на светлые штаны, на расползающееся в подоле мокрое пятно.

Купец же зашагал прочь от конторы.

– Савелий Никитич? – окликнул его самый молодой и бойкий из пятерых купцов, которые мрачно обсуждали у причалов необычное поведение раньше всегда надёжного посредника. Отделившись от товарищей, он скорым шагом и перебежками нагнал кряжистого тёмноволосого купца, больше чем когда-либо похожего на заматерелого лесного зверя, неизвестно с какой целью направляющегося к городской улице.

– Савелий Никитич! – догнавший приспособился к его тяжёлой походке. – Тебе он тоже не хочет платить? – Не получив ответа, ничуть не смутившись, продолжил: – Мы тут подумали, решили. Вряд ли свой брат купец, пусть и швед, задурит и подстроит такую подлость. Приказали ему, не иначе. Как считаешь?

– Чухна приблудная, – медведем проворчал хмурый Савелий Никитич. – Мой дед крепость строил, а я под их дудку играй?

Он сплюнул под ноги, как будто там строил ему рожи упомянутый чухонец, и на ходу наступил на плевок, раздавил его в пятно. Молодой купец сообразил, что толку от него сейчас не добьётся, и отстал, повернул назад, к причалам, где купеческое товарищество не подпускали ни к складам, ни к судам и где завидно кипела работа по погрузке в нутро каждого из боевых кораблей подвозимых к ним припасов.

Возвращаясь улицами к большому гостиному двору, в котором останавливались все русские купцы, Савелий Никитич постепенно успокаивался, отходил лицом и настроением. Он удивился, как быстро очутился в подворье. Замедлив шаги в столовом помещении каменного двухъярусного дома, он поднялся к своей спальной комнате, где от него шарахнулся половой, который принёс начищенные жиром сапоги. Купец хмуро закрыл за собой дверь на засов и пнул жёсткий стул, и тот шумно отлетел в угол.

– Ивашка! – крикнул он в спальню, в три шага подходя к ней. Замер на пороге и рявкнул от неожиданности: – Что за леший?

За обращёнными к востоку окнами подступали сумерки, и он притих, перекрестился на икону в дальнем тёмном углу спальни, под которой на широкой лавке свободно, чёртом сидел странный незнакомец в чёрном одеянии и с личиной на голове, с тёмной бездонностью зрачков в глазных прорезях. Купец зажмурился, с замиранием сердца приоткрыл веки, но незнакомец не исчез.

– Савелий Никитич, – как ни в чём не бывало, незнакомец поднялся с лавки. Из кармана внутри камзола вынул свиток письма, сорвал печать, положил на стол у открытого для проветривания окна. – Прочтите. Это расписка от надёжного человека.

Купец в каком-то тумане рассудка послушно взял письмо, развернул и, страдая дальнозоркостью, вытянул руки, чтобы на бумагу падал уличный свет. Прочёл написанное раз, другой, для верности, третий, постепенно вникая в смысл написанного. Затем проверил оттиск перстня на сломанной сургучовой печати.

– Нет денег, – оказываясь на привычной для себя почве деловых отношений, угрюмо выговорил он. – Перекупщик не хочет за товар рассчитываться, тянет...

– Я знаю, – любезно прервал его незнакомец. – Но расписка человека государственного. Шутить он не любит. А вернёт с наваром.

Савелий Никитич имел достаточный жизненный опыт, чтобы верно оценивать тех, с кем приходилось вступать в спор о деньгах. Он сразу понял, что скрыть от странного гостя, что тому понадобилось, затруднительно, только добавишь неприятностей на свою голову, а просто так от него не отделаешься. Но отделаться очень даже хотелось... Приличия ради тяжело вздохнув, он расстегнул пуговицу за пуговицей свой кафтан зелёного бархата, развязал концы пояса из свиной кожи, после чего вытряхнул из него на столе ряд золотых червонцев. Треть честно отделил и подвинул к необычному посетителю. Однако тот без тени сомнения ребром ладони прихватил от остальных не меньше половины, сгрёб вместе с отмеренной купцом третью в карман своего камзола. Затем присвистнул в окно. На свист отозвалось мягкое топтание копыт, и купец опять перекрестился, не в силах избавиться от мыслей о нечистом. Посетитель слишком уж ловко и легко сел на подоконник, перекинул наружу ноги в чёрных сафьяновых сапожках и обернулся. Выражение лица Савелия Никитича вызвало у него весёлый смешок, с этим смешком он и спрыгнул вниз.

Когда купец решился выглянуть на улицу, он увидел только спину молодого плечистого мужчины в чёрном плаще, но без личины на голове, а жеребец под ним, вышагивая без понукания, заворачивал за угол соседнего дома. Савелий Никитич трижды плюнул в ту сторону и настороженно перекрестил письмо с распиской. Ничего из написанного на бумаге ни размылось, ни пропало. Он уже спокойнее опустился на край жёсткой кровати, щипнул себя за бороду. Затем обстоятельно свернул бумагу и сунул в нагрудный карман рядом с серебряным крестиком.

– И зачем этому чёрту понадобилось столько денег? – буркнул он и, припомнив о стольких отобранных золотых монетах, ещё раз плюнул в открытое окно, но попал в раму. День был неудачный донельзя.

Он бы расстроился сильнее, если бы узнал, в чьи руки переходили взятые незнакомцем червонцы.

Шум от кузницы неугомонно продолжался за стенами и плотно закрытой дверью, однако уже какой-то усталый и ослабленный в небольшом помещении до приглушённого звучания. На улице темнело, но в конторке при кузне свеч не зажигали. Красное лицо широкоплечего хозяина, который сидел за столом напротив оконца, даже в бледном полумраке представлялось неизменно чумазым, оно словно навечно прокоптилось жарким пламенем горна. От него буквально несло потом и свежим дымом жарко пылающего огня: грязно-серая рубаха с закатанными на мускулистых и волосатых руках широкими рукавами липла к его телу из-за влажных разводов пота на ней, а грудь, живот и штаны прикрывал длинный кожаный передник с россыпью прожжённых искрами дырочек. Почувствовав в мозолистой ладони приятную тяжесть кошеля с затребованными монетами, он произнёс шепотом:

– Всех отобранных для перековки лошадей двести восемьдесят. У десятника узнал. Он мой старый знакомый, не врёт.

В отличие от незнакомца в личине, он не успел подняться с массивного стула в тот же самый миг, когда внезапно послышался топот сапог бегущих по двору солдат. Во дворе раздались выкрики приказов:

– Окружить! Хватай его!

Кузнец неуклюже распрямился, принял спиной удар распахиваемой ногой двери конторки и невольно закрыл собой вход и выход. Его вдавили в помещение и опрокинули животом на стол, а сверху навалились сразу несколько человек и накинули на голову мешок. Он стал отбиваться, пытаясь стряхнуть с себя цепких солдат, а в ответ получал болезненные тычки в бока, в спину и голову, слыша вокруг тесную возню, крики:

– Вали его! Ах, собака, ты кусаться?! На тебе!

Казалось, будто в крохотную коморку залетела на свой шабаш нечисть всей округи. С грохотом удара лавки о раму вдребезги разлетелось окно, на мгновение конторка погрузилась в темноту от выскальзывающего через окоём необычайно ловкого мужчины, шум переместился на улицу и с чьим-то вскриком боли там оборвался. И наконец, когда кузнец перестал сопротивляться, всё завершилось торжествующим возгласом:

– Ага?! Попался!!

В конторку внесли светильник.

– Узнаёшь? – Капитан Лёвенхаупт осветил поваленного на пол и крепко удерживаемого солдатами мужчину, сорвал с него мешок и увидел разбитую и поцарапанную физиономию бюргера. – Дьявол! – выругался он в сердцах. – Это кузнец, олухи! – и рявкнул на лежащего: – Где он?!

– Н-не знаю, – снизу вверх забормотал хозяин кузницы. – Угрожал ножом, деньги требовал...

– Обыскать рядом все укрытия! – прорычал Лёвенхаупт. – Не пропускать даже собачьей щели!

Пока солдаты выполняли его распоряжение, рыскали по всем укромным подвалам, чердакам и углам строений возле кузнечного двора, виновник суматохи удалялся другой улицей. Вскоре он уже был возле пристани и притона с дурной славой. Вновь надев личину, он в тени дома приблизился к навесу над чёрным ходом, у которого его нетерпеливо ждал рыжеусый унтер-офицер. Молча получив от Удачи три червонца, по звону признав в них золото, унтер-офицер выловил за пазухой сложенную вчетверо бумагу.

– Здесь всё. Сколько отплывают солдат, сколько офицеров, – вполголоса отчитался он за свой незаконный заработок.

Говор выдавал в нём чухонца и отъявленного плута.

– Сведения точные?

– Сам писал, – сказал он с обидой.

– Хорошо, – похвалил Удача. – Прощай.

Унтер-офицер схватил его за руку.

– Если ещё что понадобится? За деньги, пожалуйста.

Кивнув ему, что понял, Удача скользнул за угол и скорым шагом скрылся в узком, плохо освещаемом переулке. Унтер-офицер тоже заслышал приближение дозорной стражи, быстро обошёл мрачный дом и спустился к входу в полуподвал. Ему не пришлось открывать грязную дверь, она сама распахнулась наружу ударом отброшенного тела, и он предпочёл укрыться за нею. Пьяные молодые солдаты клубком сцепившихся щенков вывалились из притона и не заметили того, кто был им не нужен. Подождав, пока драка переместилась на улицу, он вошёл в заполненный солдатами и их подружками пивной чад, осмотрелся, как мужчина, у которого появилась наличность для удовлетворения любых прихотей.

Дым крепкого табака клочьями повис под низким сводчатым потолком большого полуподвала. Рассекая его рыжеволосой головой, унтер-офицер уверенно пробрался за угловой замызганный стол, подсел к лениво перебирающей струны лютни простоволосой и пышногрудой девице, которая откровенно скучала.

– Дружок, – оживилась она, когда увидела, как он выложил на липкую от разлитого вина столешницу золотой червонец. – Может тебе спеть?

– И спеть, и всё остальное, – легко согласился он и громко позвал толстуху, потную и краснолицую хозяйку заведения. – Пива всем! Угощаю!

Хозяйка расплылась в большегубой улыбке от подобострастного удовольствия угодить такому щедрому гостю, а гул одобрения сделал его лучшим приятелем всех бывших в притоне. Девица с лютней проворно, раньше подруг уселась ему на колени, игриво дёрнула рыжий ус.

– А ты, молодчик, ничего. Ты мне нравишься.

В ответ ей солдаты загорланили скабрёзную песенку, перебивая себя взрывами неудержимого хохота. Утром, с рассветом они поднимутся на готовые к отплытию боевые корабли и отправятся на войну. Но в эту ночь по неписанным законам город принадлежал только им – и внимание девиц, и открытые до утра питейные заведения и харчевни, и все прочие удовольствия ночной жизни.

9. Ловушка для шпиона

Заря разгоралась. Первые лучи солнца показались над лесом и коснулись поверхности реки, осветили вздутые ветром паруса трёх военных кораблей на ней. Увлекаемые течением и подталкиваемые слабым попутным ветром, они, один вслед другому, удалялись от пристани, направляясь к устью и Финскому заливу. Только родственники офицеров и некоторые подруги солдат небольшой толпой провожали взорами их гордое и величавое отплытие. Похожий на старого волка пёс стоял по грудь в воде и выл вдогонку последнему паруснику. Все провожатые старались не замечать этого пса, как будто он был вестником несчастья, способного навлечь беду на близких тех, кто его окликнет.

Когда простоволосая и свежая после сладкого сна графиня в ночной рубашке подошла к окну башни замка, подставила лицо и грудь прохладному дыханию утра, корабли представлялись уже пятнами белых и облитых ярко-оранжевым светом парусов, медленно перемещающихся в удалении меж зелёным пухом лесной оправы реки. Она смотрела на них в умиротворении, с ленивым и беззаботным любопытством. Внезапно догадка изменила красивое лицо, оно приняло выражение хищницы, у которой умыкнули добычу. Сунувшись головой в оконный проём, она убедилась, что боевых кораблей у причалов нет, и в безотчётном порыве действовать оказалась у двери. Однако, схватившись за выступ железного засова, она взяла себя в руки. Лицо и движения стали спокойными и оставались такими, пока она делала привычный утренний туалет перед настенным зеркалом. Убрала волосы, укрыла изысканной одеждой стройное тело с высокой грудью и выделила выигрышные черты, прихорашиваясь со знанием многих тайн этого занятия.

Она не была удивлена, когда, закончив приготовления, сдвинула засов, распахнула толстую дверь и обнаружила перекрывающего ей выход часового.

– Я хочу видеть полковника! – объявила полька властно и требовательно.

Прежде чем отправиться со срочным посланием, которое графиня написала для короля Речи Посполитой, ксендз решил собственными глазами убедиться, что корабли действительно увезли из Нарвы часть войска крепости. Он поднялся затемно и был среди провожающих на пристани, а, проследив за отплытием кораблей, вернулся к улице, где его уже поджидала готовая к дальнему пути карета с гербом польской графини. Как только он забрался внутрь, она тронулась и покатила, направляемая кучером к западным воротам города. Он устроился на заднем сидении, где всегда сидела женщина, по приобретённой в многочисленных переездах удобной привычке сцепил на животе толстые пальцы. Но не успел, как следует, оценить преимущества и недостатки такого сидячего положения, когда едешь по ходу кареты.

– Сшибу! – с бодрым выкриком предупредил кого-то кучер.

Лошади стали замедлять бег, как если бы он резко натянул поводья, и иезуит высунулся наружу, глянуть, что происходит. В двухстах шагах впереди уже виделась небольшая площадь перед западными воротами, которые охраняли солдат и унтер-офицер, – только выезжай к ней и кати из Нарвы хоть на все четыре стороны. Но двое безобразно пьяных мастеровых придерживали друг друга посреди узкой улицы и не желали отойти в сторону.

– Тпру! – грубо заорал чернявый мастеровой, отпустил приятеля и ухватился за удила передней лошади, вынуждая её остановиться, остановить других лошадей и карету.

Замершая карета перегородила улицу напротив полуподвальной харчевни.

– Ты куда прёшь?! – протрезвел второй мастеровой, с угрозой показывая жилистый кулак растерянному кучеру. – Вот я сейчас поговорю с твоим хозяином!

Почувствовав неладное, кучер предпочёл не вмешиваться ни словом, ни кнутом. Второй мастеровой заглянул в карету, зачем-то рывком открыл дверцу.

– Прошу! – без тени опьянения указал он ксендзу на ступеньки каменного спуска, ведущего прямо к двери харчевни.

У ксендза от дурных предчувствий язык прилип к гортани. Он невольно подчинился, стараясь не ухудшать своего двусмысленного положения духовника графини, который подозрительным образом уезжает без неё в её карете. Готовый решительно отказываться от какого-либо отношения к спрятанному в сутане письму, письму к польскому королю с сообщением об отправляемых из Нарвы войсках, он выбрался наружу, всё же надеясь на какое-то заблуждение, которое сейчас же и прояснится.

– Я протестую! Я лицо духовное! – сдержанно зашумел он у порога входа, когда перед ним открылась дверь, а с ней и неизвестность, которая его ожидала внутри харчевни.

Иезуит поперхнулся своим протестом, когда рассмотрел, кто был в глубине просторного помещения. Оно бледно освещалось единственным полуподвальным окном, загороженным стоящей на мостовой каретой. Карета тронулась, покатила по улице, и в помещении стало заметно светлее. Сомнений не оставалось. Капитан Лёвенхаупт в пасторском одеянии по-хозяйски откинулся на спинку деревянного стула с подлокотниками, сидел во главе длинного стола. А по бокам от него вытягивались двое бравых драгун, которые серьёзным видом словно предупреждали, что пастору лучше не перечить. Все трое казались завоевателями, от которых из харчевни бежало всё живое, за исключением разве что самого хозяина за стойкой, да и хозяин остался потому только, что ему не позволили этого сделать.

– Вы меня помните, святой отец? – полюбопытствовал наконец Лёвенхаупт, и голос его отразился от потолочных сводов.

Ксендз повёл головой, как будто ему мешал дышать тугой воротник и неохотно признался:

– Трудно забыть того, кто сатаной падает на крышу кареты.

– Прекрасно, – ничуть не обиделся Лёвенхаупт. Он встал, легко вышел из-за стола, с выправкой потомственного военного приблизился к иезуиту. – Надеюсь, мне не надо объяснять, что вы мой гость?

В данных обстоятельствах ксендз предпочёл отмалчиваться при таких вопросах. Лёвенхаупт кивнул с удовлетворением, будто получил заверения в самой высокой благодарности.

– Давайте же покажем остальным, – он окинул взором драгун и мастерового у порога, – что иезуит и протестантский пастор могут быть добрыми приятелями.

Слышно было, что, совершив объезд ближайших домов, карета вернулась и остановилась в переулке. Это немного успокоило иезуита. И он позволил капитану подхватить себя под локоть, провести через вытянутый зал харчевни, заставленный грубо сколоченными лавками, стульями и столами. Лёвенхаупт открыл прочную боковую дверь, и комната, в которую они вошли, оказалась совсем непохожей на общий зал. Она была уютной, прибранной и лучше освещённой дневным светом по причине довольно высокого, прорубленного до самого потолка окна, за которым продолжалась та же улица, что виделась из окна зала. Свет с улицы падал на единственный дубовый стол посредине комнаты, и стол этот едва не ломился от яств, против которых не нашлись бы возражения у самого избалованного гурмана. Жареные и варёные мясо и рыба, баночки с приправами, соленья с первой весенней зеленью, всё это брало в кольца осады графины с красным вином и водками разных оттенков, настоянных на разных ягодах. А возле стола, будто степенно поджидая вошедших, стояли три прочных, с резными спинками дубовых кресла. При виде такого изобилия еды ксендз сглотнул слюну и не стал дожидаться более настойчивого предложения капитана, опустился спиной к окну в кресло, указанное ему рукой Лёвенхаупта. Сам капитан сел в то, напротив которого была дверь. Он сначала налил водки из графина в стопку против правой руки ксендза, затем в свою стопку.

– Анисовая, – пояснил он с выражением неожиданного оживления на серьёзном белобрысом и длинноносом лице. – Любимая водка великого царя Ивана Грозного. Того самого, который построил неприступную крепость на острове.

– Я знаю, – буркнул иезуит.

Глаза его жадно блуждали по блюдам и выпивке, и как будто сами по себе просили, чтобы предисловие было кратким. Однако капитан никуда не спешил и согласно качнул непокрытой головой.

– Вы это прекрасно знаете и без моих объяснений, – сказал он. – Но мне нужно как-то начать разговор. Так вот, если бы ни русская Великая Смута, шведы бы никогда не захватили ни крепость, ни этого города. – Он поднял стопку, побуждая иезуита поднять свою. – И моя скромная задача – уберечь данный край от возвращения его русским царям.

Он не пригубил водки, вернул стопку на стол, жёстким пронзительным взглядом заставил опустить свою и ксендза.

– Трудная задача, – ожесточаясь такой пыткой, желчно заметил иезуит, – учитывая безумную политику вашего короля. Зачем ему война в Польше? Он хочет воспользоваться польской Великой Смутой, как его предшественники русской? А проиграет всё!

– Не простая задача, – согласился Лёвенхаупт. Он, казалось, охотно повторял чужие слова и мысли. – Всегда приходится рисковать. Когда-то литовский Великий князь подарил своей невесте и Польше огромный кусок древних русских земель, значительно больший, чем сама Польша. А сейчас этот украинский кусок застрял у неё в горле. Но ни ваш король, ни ваш сенат и сейм, ни графиня, ни вы, не хотите признать этого. Наоборот, готовы поставить на кон всё, даже судьбу государства, только бы его сохранить. Разве не так?

Замечание было справедливым, и иезуит предпочёл не продолжать болезненную тему, которая отдалит их от начала трапезы.

– Мы кого-то ждём? – наконец догадался он о причине, по какой стояло третье кресло.

– Да, – подтвердил Лёвенхаупт.

– И кто это? Графиня? Комендант?

– Не гадайте, – посоветовал Лёвенхаупт. – Угадать никак не получится. Пока это маленькая тайна. Он появится в это окно, – показав на источник света за спиной ксендза, капитан заставил его грузно повернуть голову на толстой шее. – Да, он появится через это самое окно, когда узнает, что вы мой гость.

Иезуит был озадачен, хмурился и терялся в догадках

– Почему же не войдёт в дверь?

– Там достаточно моих людей. А это мои лучшие люди. Не посмеет.

Лёвенхаупт выказывал гордую самонадеянность, но на всякий случай опустил левую руку под стол, проверил, там ли три пистолета, надёжно устроенные в кожаных гнёздах, которые он собственноручно прибил к низу столешницы.

– Не посмеет, – повторил он спокойнее. – Но не мучить же себя и вас голодом? Он может и задержаться.

И капитан ножом отрезал себе ляжку жареного поросёнка. Ксёндз оживился, потянулся к тому же поросёнку, отбросив глупую игру в достоинство перед непримиримым врагом, без дальнейших препирательств оставляя её военным.

Капитан Лёвенхаупт оказался прав. Пущенные по всей Нарве слухи о насильственной задержке кареты польской графини и бывшего в ней иезуита меньше чем за час достигли ушей Удачи, подтолкнули его к определённым действиям. Походив по улицам в поисках знакомой кареты, он обнаружил её в переулке, недалеко от западных городских ворот. Как раз возле этого переулка трое моряков торгового судна поднялись от входа в харчевню, в разговоре гадая одновременно и с досадой и с любопытством о причинах, по которым хорошо известная им харчевня оказалась закрытой и в ней безвылазно засели какие-то мастеровые и драгуны. Беспечной походкой Удача прошёлся мимо этой харчевни и вскользь заглянул в оба окна полуподвального заведения. В отдельном помещении за большим окном узнал спину иезуита, а так же сидящего вполоборота Лёвенхаупта.

Стараясь не привлекать внимания, он сделал краткий осмотр близлежащих домов и улиц и поспешил к окраине города, к поляне возле залива. Ватага скоморохов уже отправилась в Псков, часть артистов отплыла для выступлений в городах Швеции, и у залива стало заметно свободнее. Повозка с натянутой на рёбра парусиной стояла в тени деревьев, и в ней после возвращения из погони за гонцом польской графини почти сутки отсыпался казак Сашка. Он разом проснулся от легкого толчка в плечо, в прекрасном настроении уселся на сене. Выслушав приятеля о странном событии в жизни города, с утробным урчанием зевнул, до хруста в костях потянулся и равнодушно спросил:

– Нам-то что до того?

– Карл Х не должен получить лёгкой победы, – вслух принялся рассуждать Удача. – Лучше бы он завяз в Польше. Тогда шляхте станет не до угроз пославшему тебя со мной запорожскому товариществу. – И выразительно сделал вывод: – Польского короля следует предупредить о переброске войск.

– Помочь чёртову ксендзу выбраться из города? – догадался казак и с сомнением почесал обритый затылок. – Стоит ли лезть на рожон ради освобождения этого иезуита?

– Лучше, если короля предупредит он, а не мы, – высказал убеждение его приятель и подмигнул. – Нам же польский король вряд ли поверит. А?

Казак от души расхохотался.

– Да уж. В любви к польским панам мы его никак не убедим.

Они быстро обсудили, как выполнить задуманное, и, не откладывая, занялись приготовлениями к опасному предприятию.

Весь огненный шар солнца вырвался из объятий края земли, обещая день жаркий и удачный для разных дел, когда в городе объявился высокий смуглолицый бюргер. Голову его поверх дешёвого парика укрывала тёмно-рыжая кожаная шляпа, он прихрамывал и был похож на ревматика, так как в такую распаляющуюся погоду кутался в шерстяной плащ. Пройдя от городских ворот по левой стороне улочки до первого узкого переулка, он завернул к стоящей в нём карете. Высокий драгун с мушкетом в руках и шпагой в ножнах воинственно шагнул ему навстречу, показывая очевидное намерение преградить этот путь.

– Эй! – громко обратился он к бюргеру. – Не видишь что ли? Проход здесь перекрыт.

– Мне некогда обходить, – буркнул прихрамывающий бюргер. – Нога болит, а купец не будет ждать.

Не желая испачкать плащ ни о стену, ни о бока лошадей и колёса кареты, он осторожно сунулся между ними, а убедившись, что драгун глянул на проходящих по улице подружек девиц, оставил его без присмотра и в карете никого нет, тихонько приоткрыл дверцу и шмыгнул внутрь. Удивлённый, что не слышит его удаляющихся шагов, драгун обошёл лошадей, приблизился к дверце, потом осторожно заглянул в оконный проём. Серый плащ меж сидениями вдруг резко поднялся, откинулся, и перед изумлённым охранником кареты предстала чубатая голова казака.

– Ку-ку! – произнесла голова и заговорщически подмигнула левым глазом.

Увесистый кулак с зажатым в нём концом короткой палки стукнул его в лоб прежде, чем он успел выкрикнуть призыв к тревоге. Втащив оглушённого драгуна в карету, казак живо убедился, что никто этого не заметил, связал пленника и воспользовался париком, чтобы заткнуть ему рот. После чего переоделся в его военную форму. Ступив опять на булыжники переулка, он оправил узковатый для него камзол и уверенно вернулся к улице, где невозмутимо спустился к входу в харчевню. На стук прикладом мушкета тишина за дверью нарушилась какой-то вознёй, словно там зашевелились обеспокоенные крысы, затем с тихим шорохом осторожно приблизились мужские шаги. Дверь распахнулась, и за порогом вход в зал преградили двое мастеровых с пронизывающими и изучающими взглядами. Трудно было поверить, что пару часов назад они представлялись ксендзу беспробудными пьяницами.

– Случилось что? – грубо, как старший из них, спросил тот, что стоял слева, и отступил, подозрительно уставившись в лицо казаку. – Э-э, да это не...

Договорить ему не удалось, резкий удар прикладом мушкета в низ подбородка болью пронзил челюсть и прокушенный язык, он оступился и рухнул на пол.

– Ты что, гад, мою девку лапал?! – громко объяснился ему переодетый казак.

Второй мастеровой живо выхватил пистолет и нацелил в грудь ревнивца драгуна, который по личной причине ударил его товарища. Он не знал, что делать, не имел на такой случай никаких указаний, тем более что загорелый драгун примирительно вскинул руки вверх, и медленно сделал шаг назад, к ступеням. Мастеровому поневоле пришлось ступить за ним наружу. Странный шелест заставил его поднять голову, и тут же на него чёрным коршуном свалился в прыжке сбоку некто в чёрном плаще и с личиной на голове, повалил, ударил головой о стену. Оставив его валяться на ступенях, Удача ринулся внутрь харчевни, а казак Сашка приостановился снаружи, так как искоса заметил, что оба стражника возле ворот уставились в его сторону, а унтер-офицер что-то сказал рослому и широкоплечему увальню солдату. Можно было догадаться, он приказал тому узнать, что произошло, потому что солдат вперевалку зашагал в направлении харчевни.

Очутившись внутри помещения, Удача отскочил к стене, давая глазам возможность привыкнуть к бледному освещению. Мастеровой с разбитой прикладом челюстью не шевелился, не подавал признаков сознания. Хозяин заведения в самом скверном расположении духа стоял за стойкой, истуканом замер с тарелкой, которую до этой секунды вытирал полотенцем. За столом напротив стойки тоскливо протирал на лавке зад штанов кучер графини. И за тем же столом привстали двое поджарых, как на подбор статных драгуна, оба замерли, лишь брошенные из кружки игральные кости ещё перевернулись на поверхности стола. Мушкеты их стояли у стойки, но жгуты не тлели, и воспользоваться ими сразу же они не могли. За мгновение оценив обстановку, Удача первым делом тигром, в три прыжка достиг стойки, на всякий случай ногой отшвырнул мушкеты под дальний стол.

Загрохотали опрокинутые драгунами лавки, они выхватили из ножен длинные шпаги. Оба оказались проворными и сильными противниками, и, укрывшись за стойкой, хозяин харчевни с отчаянием прислушивался к учинённому ими и незнакомцем в личине погрому: опрокидывались лавки, столы, летели стулья, с проклятьями и под звон шпаг противники отбегали, перепрыгивали, носились по всему помещению. Каждый раз, когда он выглядывал, с невольным стоном убеждался в неуклонном росте убытков, которые вряд ли ему возместят в полной мере. Кучер тоже оказался только свидетелем происходящего и со страхом полагал, что в конце концов дойдёт очередь и до стола в тёмном углу, под которым он очутился в самом начале схватки. Он затих, будто заяц при виде дерущихся между собой хищников, прикрыв ладонями голову, судил о ходе военных действий по перемещениям трёх пар ног – они то приближались, то удалялись, подпрыгивали, скользили, отталкивались от чего попало, отпихивали, что подворачивалось под ноги.

Когда до слуха посланного от ворот и шедшего вдоль улицы увальня солдата донеслись лязг шпаг, грохот опрокидываемых столов, лавок, треск ломаемых с ударов о стены стульев, он приостановился в растерянности. Шум этот раздавался в харчевне, а стоящий рядом с ней драгун невозмутимо возился с мушкетом у самого спуска к входу. До солдата дошло, что дело не чисто. Грузным медведем он ринулся вперёд, ускоряя шаги, заспешил к харчевне. Казаку пришлось сплюнуть, бросить валять дурака и приготовиться силой преградить ему дорогу.

Лёвенхаупт между тем вытащил из-под накрытого едой стола два пистолета, отведя курки, привстал с кресла. Он напряжённо вслушивался в происходящее в главном зале, не смея выглянуть туда из-за расписанного заранее плана, в котором этого не предусматривалось. Что-то получилось не так, не вписывалось в ход просчитанных действий противника и в разработанную последовательность ответных мер, и он растерялся в предположениях, что ж делать. Он начинал сожалеть о своих чрезмерных опасениях спугнуть шпиона. Из-за этих опасений он велел отряду драгун находиться подальше, в нескольких улицах от данного места, рассчитывая, что в случае необходимости их успеет вызвать кто-нибудь из его люди.

– Однако ваш запоздалый гость намерен явиться именно в дверь, – с ухмылкой заметил краснощёкий ксёндз.

Иезуит сыто икнул, сделал глоток красного вина и отодвинул кресло подальше к стене, наблюдая, как с пистолетами наизготовку Лёвенхаупт настороженно приблизился к двери. Капитану хотелось её приоткрыть, но для этого пришлось бы отложить один из пистолетов, чтобы высвободить руку. Вдруг он резко повернулся к окну. За ним на уличной мостовой началось другое шумное сражение, оно было рукопашным и по одежде нельзя было определить, кто свой, а кто чужой. Лёвенхаупт вздрогнул и нервно отвернулся от окна к двери, по которой пришёлся оглушительный удар летящим стулом.

В ту же секунду увалень солдат подхватил за ствол обронённый мушкет, замахнулся им как дубиной, и бросился на казака с яростным намерением снести ему прикладом верх чубатой головы. Казак увернулся, поддел удачной подножкой голень нападающего, и тот потерял равновесие, рухнул задом прямо в окно комнаты харчевни. От звона разбитого стекла Лёвенхаупта передёрнуло, он отскочил от двери и с разворота выстрелил из обоих пистолетов.

– А-а-а! – раздался дикий вопль раненого.

Выронив мушкет, рослый детина солдат отпрыгнул на мостовую, схватился за ляжки, подтверждая, что пистолеты в руках капитана Лёвенхаупта – опасное оружие. С помощью противника одержав полную победу над другим противником, казак на ходу к спуску в полуподвал распрямился, перевёл дух, вслушался в то, что творилось в большом зале. Он и хотел помочь другу и не решался оставить улицу без внимания.

А в зале харчевни Удача швырнул сломанную шпагу в лицо ближнему драгуну, и тот отступил с вонзившимся в щёку обломком клинка с рукоятью, нечленораздельным мычанием взвыл от боли и невозможности продолжать схватку. Одним нападающим стало меньше, но второй кинулся вперёд с удвоенным пылом. Заскочив на угловой стол над головой кучера, безоружный Удача подпрыгнул, и шпага просвистела под его ступнями. Тут же нацеленный в живот колющий выпад он резко отклонил кинжалом, провернулся к шпаге спиной, с разворота сильно оттолкнул сапогом в грудь оказавшегося близко к столу противника. Рослый драгун отшатнулся и, чтобы удержаться на ногах, неуклюже ступил назад, опрокинулся через поваленную лавку и растянулся на полу, в падении ломая правую руку. Спрыгнув на злой болезненный выкрик, Удача подхватил шпагу драгуна и вскользь убедился, что нападать больше некому, затем бегом пересёк зал к двери боковой комнаты. Прежде чем он придумал, как взламывать её, за нею клацнула задвижка, – очевидно, в комнате услышали прекращение схватки и решились узнать, кто ж её выиграл.

Угадав нужный момент, он рванул ручку на себя, и капитан Лёвенхаупт, вместо сильного толчка плечом, вывалился мимо двери в зал. Неуклюже размахивая для равновесия шпагой и третьим пистолетом, путаясь в одеянии пастора, Лёвенхаупт не удержался на ногах, упал на колени, и пистолет непроизвольно пальнул в сводчатый потолок, пулей выбил из него труху. Бесполезный больше пистолет отлетел в сторону, а капитан вскочил.

– Вот ты и попался! – воскликнул он с торжеством в голосе. – Сейчас на выстрелы прискачет драгунский отряд, и на этот раз я тебя не упущу!!

Яростно, со свежими силами он кинулся на шпиона, который доставил ему столько неприятностей.

Отражая его бешеный натиск, Удача отступал, теснимый к винтовой деревянной лестнице, которая вела наверх. Поднимаясь со ступени на ступень, он выманивал за собой Лёвенхаупта и видел, как в зал харчевни вбежал казак Сашка, заметил бледного и потного от пережитого страха кучера. Отпихнув тяжело раненого в щёку и рот драгуна в сторону, казак за шиворот выволок кучера из-под стола, поддал ему пинка под зад и рявкнул на ухо:

– Живо на козлы, сучье отродье! – И тут же на весь зал заорал на показавшегося в дверях смежной комнаты иезуита: – Поторопитесь в карету, святой отец! Не то придётся мне торопить вас самому!

Ксендз не стал дожидаться исполнения угрозы, сыто просеменил к выходу на улицу. Вытолкав кучера за порог, казак вернулся за мушкетами драгунов и нырнул на кухню, подпалил в очаге жгут. Когда он опять скоро появился в зале и приостановился у выхода, звон шпаг переместился на второй ярус. После секундного колебания, он выскочил наружу. Бегом завернул в переулок и догнал ксендза у самой кареты, когда толстозадый кучер, будто взлетевший на насест напуганный петух, уже был на козлах и замахнулся кнутом на растревоженных лошадей.

– Стоять! – гаркнул он на кучера с бешеной угрозой, прислушиваясь к доносящемуся из верхних окон шуму схватки капитана и своего товарища. – Помчишься по моему приказу!

Капитан Лёвенхаупт шаг за шагом загнал противника в проход. Тот напал, отпрыгнул и прохвостом, по его мнению, скользнул за крайнюю дверь, успел запереться изнутри задвижкой прежде, чем капитан в воинственном возбуждении ударил по ней ногой и навалился плечом. Слабая дверь затряслась от яростных толчков его сильного тела, не выдержала и, как плотина от напора урагана, сорвалась с петель, рухнула на пол. Но его противник уже вылезал в окно и спрыгнул вниз. Быстро оказавшись у окна, Лёвенхаупт увидел, как тот с прыжка ловко присел на крыше кареты, которая рывком ошалелых от хлёсткого щёлканья кнута лошадей покатилась из переулка на улицу.

– Я же говорил, он польский шпион! – в сердцах воскликнул он ей вдогонку и, когда карета польской графини уже заворачивала в сторону городских ворот, от огорчения стукнул шпагой о подоконник.

Кучер же той кареты вытаращил глаза, с отчаянием тонущего в водовороте погнал лошадей прямо на выбегающего от ворот стражника унтер-офицера.

– Гони! – заорал ему казак, выталкивая на мостовую раздетого и связанного драгуна, после чего бросил взор назад, где показался десяток других верховых драгун, которые с торжествующими криками пришпорили коней в погоне за беглецами.

Высунувшись из окна кареты с мушкетом и дымящим жгутом, казак нацелился в направлении ворот, и унтер-офицер там испуганно шарахнулся от дороги, повалился за землю. Ноги двух пар лошадей и колёса пронеслись мимо головы унтер-офицера, и он с облегчением приподнял её от земли, посмотрел им вслед, увидел, что выстрел мушкета предназначался не для него. Раздался хлопок, дым от дула мушкета взметнулся к барабану подъёмника воротной решётки, к плотно намотанной на нём толстой верёвкой. Растерзанная пулей туго натянутая верёвка разорвалась, верхним хвостом взвилась к арке, а зубья дубовой, обитой железом решётки, как будто ожили, и, словно намереваясь вцепиться в верх кареты, поползли из арки книзу. Но не успели зацепить ни лежащего на карете мужчину с личиной на голове, ни задник самой кареты. Набирая скорость, они упали и впились в землю, перекрыв выезд на пути скачущих галопом драгун.

Позади кареты заржали, заплясали останавливаемые на скаку или разворачиваемые кони преследователей, мешая одни другим в бестолковой толчее за решётчатой преградой. А чертыханья, брань и нестройные и совершаемые без прицела пистолетные выстрелы наездников, свидетельства их досады и разочарования, были единственным, что те могли отправить вдогонку удаляющимся и ускользающим от них беглецам.

10. Пленница в крепости

Неприятное утреннее происшествие с кровопролитным и позорным для его драгун освобождением иезуита, казалось, нисколько не испортило ни обеденного настроения командующего гарнизоном коменданта крепости, ни его намерения выглядеть в глазах польской графини гостеприимным хозяином. Войну ещё не объявили, и он не имел права расспрашивать и оскорблять подозрениями эту женщину. Хотя она была очевидным соучастником бегства иезуита, не тайного, а открытого, дерзкого, на глазах бюргеров и в её карете, – и такое случилось во вверенном ему королём городе!

Обеденные блюда, как обычно, приносились в его рабочее помещение в замке, и в этот день за его столом трапезу делили трое. Однако разговор между ними не клеился. Со стороны могло показаться, полковник молчал единственно по той причине, что отдавался поглощению вкусной ему пищи со всей серьёзностью, и не желал, чтобы его отвлекали от этого занятия. Изменение отношения к графине ощущалось только по поведению адъютанта, его помощника. Тот сидел напротив женщины и рассматривал её оценивающе, как вполне военную добычу, впрочем, отдавая должное и обеду. Томно подперев нежный подбородок оголённой до предплечья белой рукой с подчёркивающими женственность тела ямочками в локтевом изгибе, она тонкими сильными пальцами отщипывала кусочки обжаренной курицы и небрежно отправляла их в рот. Всем видом она показывала, еда её не развлекала, потому что ей скучно, надоело смотреть на обоих мужчин за столом и на денщика с белым полотенцем на руке, который стоял за спинкой высокого стула коменданта.

– Итак, я первая пленница в ещё не начатой войне, – прервала она тягостное безмолвие обращением к полковнику, вынуждая его ответить.

– Вы моя гостья, – объедая куриную ногу, нехотя проворчал он, будто раздосадованный необходимостью отвлекаться от сахарной кости пёс.

– Вот как? – она глянула на него внимательнее, и в её голосе прозвучала издёвка. – И я могу отправиться в город?

Комендант сделал вид, что не слышал вопроса. За него ответил адъютант.

– Боюсь, вам там небезопасно, – сказал он с вежливым вызовом. – Горожане очень возбуждены тем, что натворили ваши сообщники.

– Какие у меня там могут быть сообщники, если меня не выпускают отсюда? – возразила она холодно. – А если вы полагаете, я руководила ими через записки, то разберитесь со своими надсмотрщиками, выясните сначала, кого я подкупила. Без оснований же не обвиняйте меня в том, в чём я хотела бы участвовать, однако не участвовала. Раз я в тюрьме, относитесь ко мне, как к узнице, а не как к заговорщице.

– Это не тюрьма, – строго заметил полковник. – Это крепость.

– Ах, для меня теперь всё равно! Даже в тюрьме женщинам разрешаются прогулки по двору. Если это не тюрьма, я хочу прогуляться.

– Но здесь вам гулять ещё опаснее, чем в городе, – сказал адъютант. – У многих тяжело ранены их товарищи…

Можно было подумать, что у полковника сквозь зубы вырвался тихий стон. Будто очередное упоминание о позоре его людей вызвало приступ мучительной боли, которую он больше не в силах был скрывать. Он отбросил ножку в тарелку, вырвал у денщика полотенце.

– Можете приставить ко мне соглядатая, – довольная его нравственными мучениями заявила графиня, гордо вскинув породистую голову. – Вы не имеете права со мной так обращаться, пока наши короли не объявили один другому войны!

– Но ваши сообщники её мне уже объявили, чёрт возьми! – комендант отшвырнул полотенце назад, в руки денщика, и резко встал, побуждая встать и адъютанта. Он взял себя в руки, и холодно распорядился, обращаясь к нему. – Она будет находиться под вашим наблюдением. Пусть в пределах острова делает, что хочет, только не спускайте с неё глаз ни днём, ни ночью! Особенно ночью!

– Спасибо, полковник! – поднялась со стула и она. Голос её был звонким и торжественным, ей объявляли личную войну, и она принимала вызов. – Я не забуду вашей вежливости к знатной подданной польского короля.

Комендант заскрипел зубами, но ничего не ответил, отвернулся к окну, показывая, что она должна выйти.

Адъютант коменданта подал графине руку, чтобы помочь ей пройти между кромкой воды и большим кустарником, который препятствовал размыву течением почвы на косе в нижнем окончании острова. Она не пожелала воспользоваться предложенной им помощью, отвергла очередной знак его внимания, как делала везде во время прогулки снаружи внушительной размерами и представляющейся неприступной крепости. День был солнечным, жарким, однако постепенно набирал силу прохладный северный ветер. Там, вдали, откуда он дул и где синее небо касалось зелёной полоски леса, собирались тёмные грозовые тучи, предвестники скорого приближения смены погоды. Однако величественная крепость, словно бросала надменный вызов природе, обещала укрытие от любого разгула стихии, и вблизи неё предстоящее ухудшение погоды не вызывало чувств беспокойства. Полька и её сторож обошли весь берег острова и тропинкой неторопливо взошли по обрывистому склону к обитым медными листами воротам. У ворот они обождали, пока солдаты разгрузят большую восьмивёсельную лодку, перенесут на берег, а потом в крепость запасы продовольствия – мешки с мукой и сухарями, мясные туши, корзины с рыбой и сырами.

– Не правда ли, вы и я как будто отрезаны от всего грешного мира? – не то серьёзно, не то в шутку доверительно сказал адъютант, прерывая затянувшую игру в молчаливую неприязнь. – Поверьте мне, война опасное занятие, неизбежное зло. Пусть их воюют. А мы здесь как... Да, как Адам и Ева.

Она расхохоталась.

– А это наш Эдем, – отозвалась она с высокомерием и обвела рукой очертания крепостной стены.

– Это место лучше, чем Эдем. Это крепость со многими удобными вещами, каких не было в Эдеме.

– Вы серьёзно? – глянула она на адъютанта с насмешливым любопытством, как будто увидела его в первый раз. – Вы полагаете, господь бог не додумался до строительства крепостей, когда создавал райский сад?

– Совершенно верно, – поддержал он заданный женщиной настрой разговора. – К вечеру начнётся гроза, и вы сами убедитесь, что в непогоду здесь совсем неплохо. Единственное неудобство, в ночную грозу могут явиться привидения. А мне поручено оберегать вас от всех посторонних, в том числе и от них.

– Вы что, опасаетесь, они станут моими сообщниками?

Она откинула красивую голову, чтобы подчеркнуть язвительность насмешки.

– Я опасаюсь за вас, – ответил он с лёгким поклоном.

– Привидений я не боюсь, – холодно ответила полька.

– Но здесь особые привидения. Самые страшные в Европе. Это же замок Ивана Грозного. Иоаннгород! А что может быть ужаснее привидений замков русских царей?

– Только привидения шведских замков, в которых содержат безвинных узниц.

Не позволяя ответить, она отвернулась.

Опустевшая лодка отплыла и направилась по огибающий город реке к видимой части пристани, а солдаты, как крупные двуногие муравьи, прихватили у берега последние корзины и, поднимаясь по тропе крутого склона, понесли их в крепость. Она и адъютант вошли за ними в крепостной двор, и ворота тут же были закрыты и заперты поперечными брусьями. Слева двора у отдельного входа в складские помещения тучный кладовщик озабоченно трогал нос и отмечал в записной книге всё, что заносилось мимо него в утробу тёмного зева. Он оторвался от своего занятия и уставился на красивую женщину, точно рассуждая, а хорошо бы и её записать в перечень доверенных ему крепостных запасов.

– Ждите меня вечером, – сказал ей на ухо адъютант, когда они приблизились в глубине двора к потемневшим от времени сводчатым дверям главной башни замка.

– Вы самонадеянный хам, – отозвалась она с презрением.

Он отстал и с обнажающей зубы плотоядной усмешкой смотрел на неё, пока она не скрылась за массивной дверью.

Она поднялась к себе и до сумерек бродила по комнате, как волчица в ненавистной клетке.

– Провести месяцы, быть может, год! Здесь?! – шептала она в отчаянии. И невольно вспоминая о заманившем её в эту ловушку шведском сановнике и слабохарактерном польском короле, ради которого она решилась довериться лжецу, повторяла с ожесточением в отношении слившихся лицами обоих: – Мерзавец! Мерзавец!

В сумерках, под стать её настроению, разыгралась непогода. Быстро потемнело. Свирепые порывы ветра завыли вокруг башни. Пронзительные вспышки молний синими всполохами раз за разом освещали комнату. Грохот близких громовых раскатов, казалось, раскалывал небо прямо над окном. Потом в кромешной мгле свирепый и косой ливень начал неистово исхлестывать стены башни, как будто наказывал её за ужасные прегрешения. Часовой наверху соседней башни, которая была вровень с её окном, сутулился под кожаным плащом и, казалось, его вот-вот смоет оттуда. Потом он пропал из виду, где-то укрылся от ветра и дождя.

Вдруг графине почудилось, что-то дважды стукнуло в оконное стекло. Она недоверчиво приблизилась, всмотрелась в непроглядную завесу воды и иссиню темень. Из темноты снаружи окоёма необъяснимо появилась рука в мокрой и чёрной кожаной перчатке, снова тихо стукнула по стеклу. Помедлив, женщина скинула щеколду, сделав это слишком решительно, чтобы скрыть испуг от растревоженных мыслей о привидениях. Пальцы снаружи толкнули раму, сами открыли окно. Сырой воздух ворвался в комнату, дохнул на свечу возле оконного проёма и сорвал её язычок пламени, оставив гореть только ту, что стояла возле кровати. Полумрак, как неосязаемое чудище вполз из ночи, а за ним в окно влез мужчина в кожаном укороченном камзоле. Он втянул за собой емкую суму, которая висела через плечо на ремне, и сполз на руки на пол. Когда влез полностью, легко встал и распрямился во весь рост. Сначала вода с его чёрной одежды стекала струями, затем стала капать в лужу между сапогами.

– Мы ведь договорились. Сегодня вечером лишь вам одной я должен устроить какое-нибудь представление, – спокойно и вполголоса проговорил Удача. – И вот я здесь.

Улыбка блеснула в глубине его глаз, когда женщина с опасливым недоверием обошла его, выглянула наружу, где вокруг отвесной стены башни грозно бесновалась неистовая буря. Порыв ветра хлёстко бросил ей в лицо холодную дождевую влагу, а пелена дождя скрыла низ земли, и обращённый туда взор как будто погружался в мрачную пропасть, отчего вдруг замирало сердце. Она качнулась, отпрянула от окна, закрыла его. Наконец принялась серьёзно разглядывать молодого человека, узнавая и не узнавая одновременно. Догадываясь о её состоянии, он без объяснений начал вытряхивать из сумы на сухой пол штаны, рубашку, камзол, всё, как и на нём, чёрного цвета.

– Надевайте, – сказал он без обиняков. – Мне обещали хорошо заплатить, если вытащу вас из этой клетки. К тому же, король без вашей поддержки станет зайцем, а это сейчас ни к чему.

Последнее, что он достал из сумы, был моток длинной и в палец толщиной верёвки.

– Ну же! – настойчиво поторопил он графиню.

– Кому ты служишь? – с нескрываемой подозрительностью сказала она, отступая к кинжалу на кровати. – Кто тебе обещал заплатить?

– После, после... – он хотел шагнуть вперёд, но графиня схватила кинжал. – Ну, хорошо. – Он приподнял обе руки. – Ваш ксёндз. Когда я сегодня помог ему бежать из города.

– Ты лжёшь!

Он внезапно замер, словно был заслышавшим подозрительный звук диким зверем, и поднял указательный палец к губам, показывая, чтобы она замолчала. За дверью явно приближались шаги двух мужчин. Нескольких секунд оказалось достаточно, чтобы женщина сообразила, где главная опасность, подтолкнула Удачу к кровати, и он быстро залез под эту кровать. Вспомнив про лужу возле окна, она в мгновение сбросила со стула дорогое атласное платье, затёрла и лужу и следы до кровати, успела сунуть платье в сундук прежде, чем звякнул сдвинутый наружный засов. Внутренний засов у неё убрали, и дверь раскрылась по желанию пришедших. Спальня осветилась из коридора горящими свечами медного светильника и бронзового канделябра.

Удаче были хорошо видны начищенные до блеска сапоги вошедшего офицера и его денщика. В комнате задвигались и заплясали тени, и самыми неспокойными были отбрасываемые двумя язычками пламени, которые колыхались при передвижениях держащего канделябр офицера. Денщик поставил на столик возле кровати поднос, судя по теням, с графином и какой-то едой. Тень офицера на полу жестом распорядилась удалиться, и он вышел, как глухонемой, не произнеся ни слова.

– Запри и меня, – пьяным голосом шутливо попросил адъютант приставленного к польке часового. Когда снаружи лязгнул засов, он обратился к графине: – Почему вы так затемнились, дорогая? Быть может, вы уже ждёте привидений? – Он поставил канделябр на столик рядом с подносом и одну за другой задул обе свечи. – Так и вправду лучше, – прошептал он заговорщически. – Будем ждать их вместе.

Бесшумно, как змея из кожи, высвобождаясь из камзола, чтобы остаться в свободной рубашке, Удача наблюдал, как сапоги офицера приблизились к подолу бархатного платья.

– Не бойтесь. Я не привидение, – произнёс офицер. – И готов доказать это.

– Вы пьяны!

Графиня зашипела от гнева и презрения. Дополнением к словам прозвучала звонкая пощёчина. Однако ей пришлось тут же воспользоваться своим умением становиться кошкой, когда надо сопротивляться объятиям сильного и уверенного в своём праве мужчины. Но странное дело, только адъютант расслышал за спиной подозрительный шорох, как ему уже пришлось вырываться из объятий сильной женщины. Грубо оттолкнув её, он развернулся, но оказалось лишь за тем, чтобы содрогнуться всем телом от удара кулака в живот. У него перехватило дыхание, и вскрик тревоги прилип к губам, а что было выдавлено судорожными усилиями груди и лёгких, стало невнятным шёпотом. Ребро жёсткой, как палка, ладони рубануло его по виску, звёзды ослепили яркой вспышкой глаза, а тело онемело. Он зашатался и упал бы, не будь подхваченным и осторожно опущенным на пол. Графиня вздрогнула от едва слышимого всхлипа смотрового глазка в двери. Как будто имея опыт подобных случаев, она, не теряя ни мгновения, кинулась грудью к груди Удачи, обхватила и прижала его, зашептав на ухо:

– Обними и раздевай!

Стерегущий её дежурный часовой прильнул к глазку, всмотрелся в спальню пленницы, с полумраком в которой неуверенно боролась только одна свеча. Приоткрыв рот, он видел, как женщина в страстном поцелуе раздевала стоящего спиной мужчину, а тот, в свою очередь, оголил её плечи, и платье с шуршанием упало к их ногам. Они переступили через него и опрокинулись на постель. Ухмыляясь, часовой привстал на носки сапог, стараясь разглядеть хоть часть того, что будет происходить дальше.

Удача целовал грудь, шею польки, чувствуя, как она невольно становится податливой, тает в горячем волнении, безотчётно отвечает.

– Я не прочь задержаться на полчаса, – нежно прошептал он, – но у нас нет времени. – И глухо произнёс для часового, рассчитывая, что тот не может хорошо знать голос возбуждённого страстью адъютанта коменданта крепости: – Прости, дорогая, только предупрежу. Забыл про одну важную мелочь.

Увидев, что он встаёт, часовой тихо закрыл дверной глазок. На властный стук отпер дверь, сам распахнул её и вытянулся – плечи расправлены, мушкет в левой руке прижат прикладом к ноге. Он не успел растеряться, удар ступнёй в грудь отбросил его затылком к стене. Крик застрял в его горле, он потерял сознание и сполз на каменные плиты.

Когда Удача втащил его в комнату и закрыл дверь, графиня уже надела чёрные штаны, заправляла в них рубашку. Прежде чем последовать её примеру, он, тихо чертыхаясь от производимого шума, передвинул кровать торцом к двери, перенёс на неё тяжёлый сундук. Такой затор должен был на какое-то время задержать незваных гостей, если бы им во чтобы то ни стало захотелось заглянуть в эту спальню. Завязав верёвку за толстую ножку поставленного у окна дубового столика, другой конец он выбросил наружу. Затем вылез на стену, помог выбраться женщине.

Гроза прекратилась так же быстро, как и началась. Ливень слабел, перешёл в проливной дождь, и внизу под навесом разожгли костёр, к которому подходили обсыхать и греться дозорные текущей смены. Никому из них и в голову не пришло глянуть на отвесную стену главной башни, по которой странными жуками сползали два тёмных пятна. Вскоре беглецы были на земле и укрылись за выступом.

Графиня уняла дрожь в руках, с трудом веря, что спустилась с такой высоты, и они замерли, вслушались в доносящиеся слова негромкого разговора двух младших офицеров, которые остановились у колодца.

– Собачья погода! – произнёс один из них. – Я бы тоже предпочёл греться с этой знатной полькой.

– А если она нажалуется полковнику? – качнул головой его приятель.

– Может, ей понравится. Ей здесь не месяц скучать. Отец написал, война будет долгой.

Недослушав продолжения, графиня следом за Удачей пробралась у подножия замка к тёмному восточному углу крепостной стены, где свисала другая верёвка. Эта верёвка промокла и набухла. Когда они полезли наверх, приходилось крепко сжимать её, с каждым захватом выдавливая ладонями склизкую влагу.

Очнувшийся адъютант будто пробуждался после многосуточной попойки. Он зашевелился, вспомнил, что произошло, и, повинуясь сложному переплетению чувств долга и жажды мщения, с усилиями пополз к окну. Комната ещё хранила запахи женщины и качалась вокруг него, как корабельная палуба при волнении моря. Дубовый столик застрял на распорке у оконного проёма, и он толкнул ножку, до которой дотянулся. Столик освободился, с грохотом упал на пол, легко потащил за собой привязанную к ножке несколькими узлами верёвку, и это по-своему объяснило ему, что беглецы уже спустились. Адъютант невнятно выругался, в опоре на перевёрнутый столик привстал. Однако кричать так, чтобы внизу услышали, не было сил. На глаза попался бронзовый подсвечник с потухшей свечой. Он потянулся, схватил его, затем, как удалось, кинул в окно.

Подсвечник словно нехотя перевернулся в полёте, долетел до колодца и глухо стукнулся о брёвна. Отскочил к ногам стоящих рядом младших офицеров, на полуслове оборвал их ничего не значащий разговор.

– Дьявол! – растерянно отступил от подсвечника тот, кто завидовал теплоте постели графини.

Оба вскинули головы, чтобы понять, откуда этот подсвечник вылетел, и заметили у окна пленницы болтающуюся вдоль каменной кладки верёвку, которую кто-то дергал внутри башни.

– Тревога! – закричал один.

За ним, срывая голос, выкрикнул и другой:

– Тревога!

Шумная суета, растерянные приказы послышались во дворе за крепостной стеной, когда Удача помог женщине соскользнуть с мокрого каната к обрывистому берегу. Они по выступам камней спустились к воде, пробрались к нижней оконечности острова, где оба рукава сходились в единое течение. За большой куст на охвостье косы зацепилась корявыми пальцами корней вырванная бурей и принесённая рекой сосна, которая не могла сама по себе остановиться в этом месте. Она была перехвачена и подогнана намеренно, что подтверждалось тем, как её корни обхватывали ветки куста. Освободив корни, Удача оттолкнул дерево к течению. Полька без лишних слов зашла в реку, по его примеру ухватилась за сук медленно поплывшего ствола.

Дозорный часовой на крайней смотровой площадке обратил внимание на чёрные очертания торчащих веток и корней, которые относились течением прочь от косы острова, заметил между ними две крошечные головы. Прицелился из кремневого ружья, однако мокрое ружьё дало осечку. Головы исчезли, будто их и не было, и, проклиная непрестанный проливной дождь, он плотнее накрылся плащом и отвернулся.

Удача вынырнул, оглянулся и убедился, что опасность миновала. Рядом вынырнула графиня. Она цепко держалась за корни, с шумными судорожными вдохами быстро успокаивала дыхание. Ей ещё не верилось, что крепость отдалялась и уменьшалась, в ночной мгле размывалась дождевой завесой, превращаясь в нечёткое мрачное возвышение. Их уносило всё дальше от неё, и наконец впереди они увидали облик застывшей посреди реки лодки. Лодочник в ней ссутулился под плащом, казался дремлющей необычно крупной и нахохлившейся птицей. Заметив их, он скорыми движениями рук вытащил из воды просмоленную верёвку с лапой железного якоря, выпростал лопатки вёсел и живо подгрёб к плывущему дереву. Очутившись рядом, оказался казаком и протянул женщине руку, помог забраться на корму, куда уже залезал его товарищ. Громыхание выстрела пушки пронеслось над водой от башни крепости, затем ядро, много не долетев до лодки, тяжело шлёпнуло по поверхности, взметнув россыпи брызг. Брызги зашелестели по воде, как будто зашептали вдогонку беглецам слова неодобрения и неохотного прощания.

11. Решение царя

Как бы ни проявляла себя пригоняемая северными ветрами непогода, а ей не удавалось задержать неукротимого наступления лета. Ночная гроза осталась в последних сутках мая, а первый день июня с утра сушил и выветривал её следы на открытых местах, с меньшим усердием занимался ими в низинах, оврагах, лесных зарослях, и к полудню в основном завершил эту работу. Солнце забралось на самый верх небосвода, оттуда залюбовалось хрустальной прозрачностью воздуха и яркой зеленью, которая коврами и перинами накрыла землю, загляделось на чисто вымытые ливнем шпили Нарвы и башни замка Ивангорода.

Занятые посевами крестьяне на пригородных полях мало обращали внимания на всадника в чёрном плаще и с бардовым шарфом, который гнал южной дорогой выносливого жеребца, скоро удалялся от стен города. Плащ вороньим крылом развевался за его спиной, приоткрывая для редких любопытных пояс с нацепленным оружием, без слов объясняя, что всадник привык защищать и утверждать свои намерения и готов доказать это шпагой, двумя пистолетами, длинным ножом в резной серебряной оправе.

Оставив поля за первыми рядами деревьев смешанного леса, Удача приостановил жеребца у придорожных зарослей. Впереди и сзади дорога оставалась безлюдной. Он скинул плащ с плеч, вместе с шарфом положил на луку седла и вынул из кармана укороченного камзола шерстяную личину. Надев её на голову, поправил прорези у глаз и тонких губ. Затем съехал в овраг, с шорохом потревоженных веток пробрался через заросли к заросшей извилистой тропинке, возле которой спешился и привязал коня к осине. Дальше он последовал один. Тропинка уводила его в лесную чащу и вскоре привела к бурелому.

Только озабоченные любовными перекличками всевозможные птицы тревожили умиротворённую тишину леса. Молодой светловолосый гонец в неприметной одежде местного горожанина сидел на сырой коре поваленной прошлогодней бурей липы, прислушивался к их суматохе, от нечего делать обивал прутиком короткие сафьяновые сапожки. Он посматривал на тропинку и всё же вздрогнул, когда Удача бесшумно возник за его спиной и опустил на плечо обтянутую перчаткой ладонь. Однако голубые глаза гонца, которые глянули через плечо, не выдали ни испуга, ни удивления, словно ничего не произошло с тех пор, как Удача расстался с ним в нескольких часах хорошей скачки от пригорода Риги, как раз перед нападением разбойников на карету польской графини.

– Ты один? – на всякий случай спросил Удача. Получив краткий утвердительный ответ, он не стал говорить о том, что его вопрос не случаен, вызван опасной встречей с Плосконосом и сразу перешёл к делу.

– Патрули везде, – объяснил он своё опоздание, как будто разъезды драгун, рыщущих по окрестным дорогам и поселениям в поисках следов бежавшей графини и её сообщников, никак не связаны с его участием в ночных событиях. И без дополнительных разъяснений передал склонному к молчанию гонцу завёрнутое в кожу письмо. Оно было опечатано его личным перстнем с изображением змеи, гонец удостоверился в этом, спрятал на груди под кафтаном, и они расстались, как и в прошлый раз, не прощаясь. Удача проводил гонца взглядом, потом только кошачьей поступью нырнул в просвет между зарослями.

Гонец приостановился, обернулся, увидал, что его знакомый исчез в зарослях, прислушался. Потом сошёл с тропинки и спокойно направился через лес, передвигаясь быстро и уверенно. Сверяясь с положением солнца и не сбиваясь с размеренного скорого шага даже при обходах кустарников и оврагов, он вскоре вышел на лесную тихую лужайку. Привязанная к дубку осёдланная кобыла приподняла морду от уже объеденной ею сочной травы и переступила навстречу тонкими выносливыми ногами, как танцорка, которая заждалась танцора.

Где по дорогам, где лесными тропами, он погнал её к югу. К заходу солнца, когда в лесу начали расползаться сумерки, он выехал к поляне, а на ней к копне свежего душистого сена, единственной собранной вблизи опушки и огороженной жердями. Взмокшая от пота кобыла устало расставила ноги, и он слез на землю, отвязал у жердей осёдланного молодого коня, который хорошо отдохнул и потянулся к нему мордой. Не мешкая, поднялся в седло, пришпорил коня и направил в сгущающийся полумрак под густые переплетения веток деревьев.

Топот легко застучавшего копытами тонконогого скакуна быстро удалился от поляны в сторону приграничья. Когда он растворился в тишине леса, из сена наверху копны приподнялись головы деревенского парня и простоволосой девки. Парень встал, отстранился от подруги, высвободился из её объятий и скатился к земле. На ходу оправляя одежду, он приблизился к запаленной кобыле, погладив её по морде и успокаивая ласковыми словами, стал без спешки расстёгивать подпруги. Девка искоса наблюдала за его заботливым обхождением с лошадью, ревниво надула губы и принялась медленно выбирать из густых волос стебли просохшей до жёлтизны травы, про себя досадуя, что так и не удовлетворила любопытства, не увидала, кто же оставил кобылу и забрал коня.

Ночь была союзницей гонца. Месяц в первой четверти выглядывал над лесом единственным свидетелем его появления на пустынной дороге, которая кратчайшим путём выводила к границе. Он поторапливал животное, но не гнал, над его головой напряжённо всматривался вперёд. Ещё издали заметил в просветах за развилкой шестерых конных драгун и опять свернул в чащу. Места он знал и вскоре был у речки. Убедился, что поблизости никого не видно и не слышно, заставил коня тихо войти в воду, погрузиться в неё, взволновать сверкающую звёздами гладь. Удерживаясь за луку седла, быстро переплыл рядом с ним глубокую середину, и они выбрались на другой берег уже по другую сторону границы. Дальше ему опасаться было нечего, он уверенно отыскал тропу к дороге, которая вела на Новгород.

Перед рассветом он въехал на постоялый двор в восточном новгородском предместье. Как только у конюшни снял с шеи и передал другому, усатому гонцу важное послание, свалился на охапку скошенной травы и тут же заснул. Двое рослых парней безмолвно, как глухонемые, проводили усатого гонца на свежей лошади за ворота, закрыли их. И под затихающий в направлении к Твери дробный перестук лошадиного галопа подхватили за руки и за ноги прибывшего от Нарвы, отнесли в сарай на сеновал, точно давно уже знали, что его бесполезно пытаться разбудить, заставить перейти туда самому.

Три дня спустя низкорослый гонец, одетый в синий кафтан, вишнёвые сапожки и такую же шапку, мчался по тверской дороге в виду московских пригородные селений. Он обгонял движущиеся навстречу повозки и телеги, гружённые продовольствием и военными припасами, отряды дворянской конницы при саблях, пищалях и пиках, редкие кареты. Они все казались поневоле суженной обочинами рекой, непрерывно текущей к неблизкому приграничью, а он сам – летящей оттуда вдоль этой реки птицей. Гонец пришпоривал и настёгивал лошадь, как может позволить себе только везущий очень важные вести государственного значения, и ему смотрели вслед, гадая, чей это вестовой и к кому направляется, к самому ли царю или к правительственным чиновникам, воеводам.

Он миновал дачные поместья знати, монастыри и показались большие слободские улицы. Стали встречаться кареты вельмож и московские конные дворяне, но главными на улицах были пешеходы. На него всё меньше обращали внимания, словно гонцы были естественной частью жизни большой столицы, и ему пришлось убавить скорость бега своей лошади. Оставляя позади харчевни и открытые лавки купцов, среди двухъярусных бревенчатых строений так же и каменные, он, наконец, выехал к Воскресенскому мосту и Красной площади.

У гонца был многолетний опыт наездника, лошадь его стала заметно выдыхаться и сбиваться на шаг лишь на подъезде к Кремлю. Стрельцы первого, Стременного полка усиленным дозором стояли во всех воротах, но в Кремль пропускали только через Боровицкие. К ним гонец и свернул. Десятник дозорной стражи Боровицких ворот узнал его, сразу распорядился пропустить внутрь главной крепости государства.

За кремлёвской стеной было людно. Сотни четыре старших детей знатных семей окольничих и бояр разбились на кружки поблизости от Теремного дворца. Они коротали время в ожидании царских поручений, исполнение которых было необходимым условием продвижения по государственной службе. В одних кружках обсуждались всяческие похождения. В других играли в бабки, в третьих звучно и сильно били по прижатой к ребрам ладони того, кто оказывался в круге и закрывал глаза, а он должен был отгадать ударившего – там часто смеялись неудаче отгадчика, который вынужден был снова закрывать глаза и ждать сильного удара, часто такого, что трудно было устоять на месте. В отведённом для ристалища месте слышались удары палок и лязг затупленных сабель.

Гонец конным шагом проехал вдоль крепостной стены к конюшенной стоянке, где надо было оставлять лошадей, привязывать их к длинной балке. Возле неё не меньше десятка юношей обступили седобрового царского сокольничего. Он удерживал на толстой перчатке взрослого сокола, когтистую лапу которого украшало широкое золотое колечко с неразличимой вязью. Высокий светловолосый юноша не сдержал желания погладить спину гордой птицы, и сокол вмиг вывернул шею, клюнул ему палец, рассёк до крови. Приятели коротко рассмеялась.

– Ты нос сунь! – посыпались насмешливые советы. – Главный палец сунь!

Клюнутый соколом тоже засмеялся, хотя кровь от ранки каплей поползла к ладони.

– Эй, никак собака в седле?! – раздался оттуда обидный оклик гонцу за усталую посадку.

Гонец сделал вид, что обращались не к нему, спешился, завязал поводья и торопливо направился в посольский приказ в обход Теремного дворца.

Из дверей царских палат вышел распорядительный окольничий, его подбитый горностаем бархатный кафтан указывал на княжеское происхождение.

– Трубецкой! – зычно позвал он.

Из разных кружков торопливо подошли двое молодых людей, тот, что отстал, оттолкнул плечом шедшего первым. Первый, не раздумывая, ударил обидчика кулаком в подбородок, и оба отскочили, схватились за рукояти коротких сабель в серебряных ножнах, готовые броситься друг на друга, как подросшие псы одного помёта. Стоящие у крыльца с бердышами в руках стременные стрельцы привычно схватили их под локти, растащили, как если бы подобные происшествия были нередким явлением.

– До утра в тюрьму! – спокойно распорядился окольничий и пальцем указал на стройного и красивого белокурого юношу, который подошёл к крыльцу последним. – Ты повезёшь царское послание воеводе.

Избранный юноша не скрывал улыбки оживлённого удовлетворения, что именно ему досталось поручение, легко поднялся на крыльцо и следом за окольничим, впереди гонца исчез в палатах.

Приняв от гонца письмо из Нарвы, тут же прочитав его, создатель постоянной посольской службы и Посольского приказа, его начальник Афанасий Лаврентьевич Ордин-Нащокин подобрал другие из важных бумаг и сразу заспешил покинуть свою просто обставленную рабочую палату. Направился он к Теремному дворцу. Минуя охрану, вошёл внутрь царских помещений из особого входа, так как имел право доступа к царю без предварительного доклада. С высокомерной холодностью на умном лице он не замечал тех из встречных, кого считал бездарной обузой во власти, отвечая на приветствия только дельным на его взгляд чиновникам.

Псковский дворянин незнатного происхождения он привлёк к себе внимание молодого царя широкими знаниями и честной деловитостью в бытность псковским воеводой, а затем непосредственно в кремлёвской службе, и стал едва ли ни самым доверенным лицом Алексея Михайловича, за что повсюду наталкивался на многоликую неприязнь самого разного свойства. Ему шёл сорок шестой год, а, несмотря на зрелый возраст, он показал себя самым горячим сторонником решительных преобразований в государственном устройстве и внешней политике. Потому давно приобрёл множество врагов, как среди родовитых семей, непоколебимых ревнителей старых отношений, недовольных возвышением провинциального выскочки, который не оказывал большинству из них никакого уважения, так и малообразованной пробивной бестолочи в среде чиновников. Его тайная вражда с ними тлела постоянно, в любой момент готовая вспыхнуть открытым противоборством.

Он вышел к золочёной резной двери тронного зала, по сторонам которой застыли рослые красивые стрельцы во всеоружии. У окна, за заваленным бумагами широким столом думный дьяк гусиным пером выписывал царские распоряжения. Признавая взаимную неприязнь второстепенной в данном случае, Ордин-Нащокин приблизился к нему, пошептал на ухо, и дьяк вертляво, но с сознанием собственного значения поднялся, взял у него письмо и скользнул в дверь. Ордин-Нащокин прошёлся от стены к стене и обратно, и наконец думный дьяк опять открыл дверь, жестом пригласил войти, а сам наморщил лоб, вернулся за стол к прерванному писанию.

Четверо воевод и двое бояр, руководителей приказов, напрямую связанных с обеспечением войск разным вооружениями, направились к выходу, обошли Ордин-Нащокина, как речное течение непоколебимый скалистый остров. Он вскользь отвечал на их знаки внимания и хмурился, так как возле царя оставался по-мужски очень красивый, рослый стрелецкий голова Стременного полка Артамон Сергеевич Матвеев. Лицо Нащокина посветлело, когда царский любимец Матвеев стал с откровенным недовольством сворачивать на угловом столе карту военных действий, и он понял, что наступление начнётся по тому направлению, на котором он страстно и нетерпимо к чужим мнениям настаивал, из-за чего и не был допущен до этого совещания. Матвеев явно медлил, не желал оставлять их наедине, будто ещё надеялся переубедить царя своим пониманием целей войны.

– Государь, – повышая голос, начал Ордин-Нащокин, чтобы укрепить Алексея Михайловича в угадываемом им решении, – полученные из разных мест донесения, – он встряхнул бумаги, ткнул в них указательным пальцем свободной руки, – доказывают: надо воспользоваться благоприятными обстоятельствами. Король Карл ослабил шведские силы в Ливонии, срочно перебрасывает часть войск на север Польши. Вы видели только что полученное сообщение из Нарвы. К польским берегам отправлены морем тысяча солдат и офицеров одного этого гарнизона. Надо начинать быстрое наступление на Ригу!

– Почему же не на Нарву? – язвительно полюбопытствовал Матвеев, всем своим видом показывая, что ему всё едино – Нарва ли, Рига ли, и он вообще против самой войны в Ливонии.

– Если мы возьмём только Нарву, никаких торговых выгод не получим, – больше для царя, чем для Матвеева начал обстоятельно повторять свои доводы Ордин-Нащокин. – У нас нет морских кораблей, а шведский король – безусловный хозяин на Балтийском море. Шведы сосредоточат всю посредническую торговлю в Риге, и Нарва захиреет, они ни одному кораблю не позволят доплыть до этого города. Пока у нас нет сильного военного морского флота, собственных торговых кораблей, бессмысленно начинать войну ради возвращения одного города. Нам нужна вся Ливония, либо... – он примолк на секунду и твёрдо закончил мысль: – Либо у государства нет будущего в торговле с богатыми европейскими державами. А ключ к Ливонии – Рига. Падёт она, падёт и Ливония.

Матвеев кисло, одними красиво очерченными губами снисходительно улыбнулся.

– Мы должны исходить из того, что для будущего России самым важным становится установление новых границ с Польским королевством. И именно сейчас, пока оно раздирается внутренней смутой.

Он явно повторил сказанное на совещании. Не глянув на него, продолжая смотреть в лицо царя, Ордин-Нащокин тоже не первый раз упрямо, с искренней убеждённостью решительно заметил:

– Народ, купцы не поймут. Как так, подумают они? Не вернув, что принадлежало дедам и прадедам до Великой Смуты, воевать за чужое? Их избранным представителям сложно будет объяснить иной смысл войны на народном Соборе, которое должно одобрить необходимые военные налоги. Украина в ближайшее время нам не нужна. Выгоды от войны за неё незначительны. Нам нужны доходы от морской торговли, нужны последние знания северной, протестантской Европы. России нужны выходы в Балтику!

– Народ не всегда знает собственное благо, – непоколебимо оставаясь при своих убеждениях, возразил Матвеев. – А благо его в могуществе государства. Государство было сильным у наших древних предков, когда Рюрик создал киевскую державу. Вернём Украину, вернём и могущество, которого побоятся все враги, и шведы, и наш главный враг – Оттоманская империя. Если мы влезем в Ливонию, в войну со шведским королём, оттоманы отнимут у Польши и подомнут Украину и обхватят нас враждебным кольцом с юга и запада. И тогда действительно, насильно оторвут от Европы, заставят нас думать о близкой опасности для Москвы только от данных рубежей.

Ордин-Нащокин хотел возразить, однако царь остановил его поднятием руки, встал с кресла.

– Я всё взвесил, – мягко сказал он обоим, но под локоть взял одного Ордин-Нащокина. – И бог мне судья. Наступление будет на Ливонию, на Ригу.

Начальник Посольского приказа отступил и приклонил коротко стриженую голову в знак признания мудрости именно такого решения.

– Государь, – попросил он. – Позволь мне взвалить на плечи тяжкую ответственность быть воеводой. Я знаю приграничные земли Ливонии лучше любого из других твоих воевод.

12. Гибель друга

Погоня возбуждала все чувства у преследователей и у преследуемых. Полчаса за Удачей и казаком неотвязной стаей гончих неслись пятеро драгун во главе с младшим офицером. Преследователи, казалось, были уверенны, что обязательно подстрелят или изловят подозрительных всадников, скачущих от них по безлюдной извилистой дороге, которая пролегла среди напоминающего о давнем пожаре редколесья. Но преследуемые стать их добычей никак не соглашались. Будто на крыльях вдохновения, их кони взлетали на холмы и пригорки, затем вместе с наездниками духами исчезали из виду драгун, пока те сами не преодолевали подъёмы дороги и не обнаруживали их вновь. Пистолетные хлопки и облачка белесого дыма, отрываясь от стволов преследователей и оставаясь позади, сопровождали лихую погоню. Однако высушенная полуденным солнцем земля охотно взбивалась копытами скакунов, поднималась лёгкой пылью, которая мешала целиться, и без помощи чуда нельзя было рассчитывать вырвать из седла хотя бы одного гонимого всадника или подстрелить коня.

У клинообразного раздвоения дороги Удача и казак разделились, и каждый потянул за собой часть шведов. За казаком помчались офицер и рядовой, остальные с унтер-офицером погнались за его другом. Те и другие вскоре потерялись за деревьями и пригорком.

Казак стал постепенно замедлять бег кобылы, успокаивая её неровный храп и дрожь. Потом развернул лошадь и пришпорил навстречу противникам, вынимая из ножен тяжёлую саблю и длинный кинжал. С лязгом стали о сталь клинки приняли удар клинков, сабля и кинжал отбили шпаги и проскочили между ними. Вновь повернув кобылу, казак в мгновение ока поменял оружие в руках, метнул кинжал в незащищённый доспехом бок драгуна, который открылся при развороте его лошади. Лезвие вонзилось меж рёбер, и одним готовым сражаться противником стало меньше.

– То дело, – подметил казак и, сощурив глаза, словно приготовившийся к решающему броску удав, добавил: – А теперь поглядим, чья кишка крепче.

Сабля опять очутилось в правой руке, и он стал быстро съезжаться с офицером.

На западе, за нитью зелёного леса по ту сторону озера, осталась видимой только половина от красного светила. Она выстлала к себе прямо по воде красную большую дорогу, как будто пыталась соединить тот, шведский берег, с этим берегом на землях Пскова и царя. Поглядывая на неё, передвигающийся верхом Удача ощущал себя бабочкой, которая наконец вырвалась из куколки. Полный опасностей кочевой образ жизни и размышления научили его разбираться в таких вещах. Переживаемое им настроение было следующей важной ступенью посвящения в новое проявление своей личностной природы. Это было сродни перерождению, а вернее, очередной подготовкой к перерождению после смерти. И желание временно оставить поприще лазутчика, было не спуском на ступень вниз, к прежнему состоянию духа и души, а шагом наверх, на следующую ступень посвящения, к более сложным особенностям мировосприятия и положения в окружающем мире. И этому нельзя противиться, иначе споткнёшься и погибнешь, неумолимо раздавленный судьбоносными обстоятельствами.

После схватки с драгунами при пересечении границы, он объезжал озеро с севера и теперь выезжал между стволами рыжих сосен к условленному месту возле устья хрустально чистой, прозрачной до дна речушки. Близ устья она замедляла течение, а дальше растворялась в заливе вытянутого и, как море, безбрежного на юге озера.

Две лошади стояли в воде, обмахивались хвостами, припадали к глади озера и тревожили её губами. Удача спрыгнул на песчаный берег, отпустил жеребца, и тот зашагал, присоединился к ним. Полька и казак расположились на пологом и зелёном от травы склоне. Присев на корточки, женщина наскоро перевязывала его товарищу предплечье, похожая на волчицу, зализывающую рану матёрому волку стаи. В простой одежде наездницы она вдруг предстала совсем иной, мало похожей на графиню, естественной, как окружающая природа, а потому естественно желанной. При его приближении казак здоровой рукой подобрал с травы серый парусиновый кошель, весело подкинул и поймал в широкую ладонь. В кошеле увесисто брякнуло серебро.

– Звучит казной офицера, – будто с укором насмешливо качнул головой Удача.

– Так сам подарил. Отказывался я, отказывался. Ну, никак! Пришлось взять.

Они засмеялись, переживая недавнюю погоню и схватку с драгунами.

– Ох, Сашка, – Удача присел рядом. – Везёт тебе на добрых дядей в военной одежде.

– Так я ж их перевоспитываю. Как злых псов палкой. – Он подмигнул товарищу, подбородком указал на женщину. – А тебе как удалось перевоспитать такую кралю?

Замечание не оскорбило её тщеславного самомнения, не покоробило панибратским тоном и смыслом. Она похорошела от странной, чувственной улыбки, поглядывала на Удачу с загадочным блеском в глубине синевы глаз. Казалось, она родилась именно для такой жизни и не спешила расстаться с ней.

Она закончила перевязку, и они решили в этом месте не задерживаться. Поднялись на коней, направились вдоль берега к югу, подальше от неспокойного приграничья, в котором рыскали ради грабежа шведские отряды. При попустительстве ливонских властей такие отряды начали нападать на купцов и опустошать в набегах русские селения, чтобы затруднить у границы снабжение войсковых частей вероятного противника. Шведский берег постепенно отдалялся, потом растворился меж вечерней мглой неба и тёмной водой. Псковское озеро стало представляться настоящим пресноводным морем. Солнце напоследок сверкнуло и пропало, и сразу показался бледный месяц. Лошади выказывали усталость: брели неторопливо, намекая своим наездникам, что пора бы уже позаботиться об отдыхе. Но на ночлег остановились, когда встретилась русская деревня, в которой смогли купить еды для ужина, хлеба и вяленой рыбы для предстоящего следующим утром длительного пути.

Ночь млела от тепла и неги. Низкие звёзды ясно мерцали в безоблачном небосводе. Кровь волновалась самим духом земли, бессознательным стремлением к продолжению жизни у травы, листвы деревьев, ощущением растворённых в воздухе любовных тревог птиц и всякой прочей твари, от комара на болоте и муравья в куче сухих веток до бессонно шатающихся лесом томимых тоской медведей и страстно танцующих рыб в воде. Молодёжь деревни развела большой костёр на поляне и устроила полночные языческие игрища. С потрескиванием сушняка в ярком огне костра сливались звонкие песни, тревожный смех девиц, их пронзительные визг и призывные выкрики. Со стороны опушки казалось, что подвижные тени охотно сопровождают участников хороводов и прыжков сквозь языки пламени.

Полька сидела меж корней высокой многолетней сосны. Она привалилась спиной к её толстому стволу, пальцами, ладонями играла волнами мягких волос Удачи, с загадочной улыбкой и блеском в бездонных глазах удерживая его голову на коленях. Трава хранила дневное тепло, и он позабыл, что лежит, рассматривал куклу правдоподобно вырезанного из липы злого старика и пальцами проводил по дереву, как будто ослеп и на ощупь изучал мастерство резьбы. Необычная задумчивость и грусть в его лице пробуждала в женщине почти материнские чувства.

– Мальчишкой я верил, когда-нибудь вырежу из камня самого большого Будду, – произнёс он рассеянно. – И сделаю это лучше, чем мой названный отец.

– Где же это было? – проворковала женщина с желанием узнать о нём возможно больше.

– Далеко-далеко отсюда. – Он откинул голову на её коленях, чтобы увидеть глаза собеседницы. – Там горы подпирают снежными скалами небо, как будто только они и не позволяют ему упасть на землю.

– Я видела такое по пути в Вену.

Он искренне рассмеялся, словно услышал забавную шутку. Но не стал ничего объяснять.

– Какая ведьмочка! – отвлёк их нетвёрдый голос подвыпившего казака. Словно привлечённый к костру и пляскам лесной дух, он появился из-за деревьев в сопровождении полнотелой вдовушки средних лет. – А в своих поместьях поймала бы, так шкуру спустила. А?

Он подмигнул графине. Подхватил сбоку корней сосны бочонок, выдернул затычку и направил струю пива в открытый рот. Под ворчание струи кадык несколько раз подпрыгнул вверх-вниз, после чего он опустил бочонок, шумно выдохнул и утёр губы, будто наконец-то утолил многодневную жажду. Затем присел на корточки против графини. Уставился ей в лицо и, дразня, покачал чубатой головой, таким образом бросал вызов и предлагал всерьёз поспорить:

– Только поймать нас, ой, как ни просто!

– Саша, пошли, – нежно потянула его за рукав вдовушка. – Оставь их.

Он поднялся.

– Крышу вдовицы как, надо починить? – задал он им вопрос. И утвердительно ответил: – Надо! И утром займусь.

Он опять подмигнул товарищу и графине и позволил вдовушке увести себя к костру. Не дойдя до него, они повернули опять в лес. Хоровод остановился, временно распался, от него отделилась и быстро приблизилась юная девчушка. Длинная светлая коса болталась на левом плече, а лоб украшал венок из ромашек.

– Подержали? – живо воскликнула она, протянув руку за куклой злобного старика. – Теперь дохните на него! – А когда Удача дохнул, как она велела, выхватила куклу. – Теперь его надо кинуть в костёр. И ваше несчастье сгорит вместе с ним!

Она так же бойко, как появилась, убежала обратно, и там бросила куклу в огонь. Из пламени вырвался сноп искр, устремился к звёздам.

– Ну вот, – вымолвил Удача. – Теперь моё несчастье сгорело. Должно остаться счастье. Только не понятно, как я его узнаю, если не знаю, что такое несчастье?

Женщина в мягком изгибе спины наклонилась, коснулась его лба жаркими сухими губами. Отыскала губы и впилась в страстном желании. Им было неудобно. Целуясь со страстью нашедших друг друга любовников, они опустились на бархатное ложе из мха. А может и не мха, они уже не помнили этого, им было всё равно.

Приглушённые лесом крики мольбы и отчаяния, мушкетная пальба, раскатистое громыхание пушечного выстрела, за ним свист летящего ядра и близкий взрыв, треск ветвей сосны, напрасно пытающейся ухватиться кроной за соседние деревья и задержаться от падения – казались неожиданным кошмарным сном наяву. Расшвыряв свежескошенную траву, что укрывала его и женщину поверх дорожного плаща, Удача выбрался из стожка, из дурмана пахучего разнотравья, и утренняя прохлада дохнула на нагое тело, согнала остатки сна. Он живо отыскал в стожке одежду, в то же время посматривая на всю опушку небольшого луга и не обнаруживая ничего, что объяснило бы происходящее.

Прикрыв грудь плащом, графиня в сладостной неге утомлённой ласками львицы не без любования наблюдала за торопливым надеванием штанов своим любовником, проявляя завидное хладнокровие в отношении стрельбы и воплей, которые доносились от деревни. На узлах его мускулистой, по-змеиному гибкой спины она различала шрамы. Недавние рубцы отличались розовеющим цветом от давних, а все вместе они составляли своеобразную летопись его опасных приключений, которые будоражили её женское любопытство, тем большее, что он вряд ли рассказал бы о них. Но её отвлекли от этого, не лишённого прелести занятия.

Пронзительно дикий девичий крик раздался совсем близко. В просветах между тёмно-рыжими стволами высоких сосен показался русоволосый парень в наспех одетой белой рубахе, из груди его вырвалось окровавленное остриё дротика. Ноги его подогнулись в коленях, он зашатался, сделал несколько шагов и рухнул лицом в подстилку из сосновых колючек. Обезумев от ужаса и внезапного горя, за ним выбежала та самая девушка, которая ночью так весело отобрала у Удачи злобного резного старика и сожгла, освободив его от несчастья. Рослый шведский пехотинец, как будто оживший викинг в набеге, догнал её, схватил косу в сильный кулак и остановился, рывком прервал бег пленницы; но и с закинутой назад головой она казалось не чувствовала собственной боли, тянулась руками к телу парня, словно не желала верить в его смерть.

Уверенный в своёй безнаказанности пехотинец застыл от недоумения, когда заметил, что к нему бежит и прыгает оголённый по пояс незнакомец. От удара пяткой в колено ему с хрустом вывернуло ногу, и лишь тогда он нехотя выпустил косу девушки. Та как подкошенная упала на неподвижное тело парня, а пехотинец неожиданно быстро выхватив длинную шпагу, со злобным рыком от пронзительной боли в сломанном колене, которая заставила его припадать на ногу при каждом шаге, ринулся к безоружному наглецу. Промахнувшись несколько раз, он сообразил, что натолкнулся на серьёзного противника. Опыт помог ему быстро сменить тактику – не подпуская незнакомца на расстояние нового удара, он выжидал удобного мгновения, чтобы сделать резкий смертельный выпад. Шпага была в умелой руке, и Удача быстро осмотрелся в поисках камня или палки, однако не успел обнаружить подходящих. Внезапный пистолетный выстрел изумил его не меньше, чем солдата. Свободной ладонью швед медленно коснулся тёмной дырочки во лбу, пошатнулся и опустился на здоровое колено. Меж его пальцами просочилась кровь, дыхание его сбилось, и он судорожно засипел. Вырвав из слабеющей руки шпагу, Удача толчком ступни опрокинул его на корни сосны, после чего оглянулся.

Гордой амазонкой, ничуть не смущаясь своей красивой и стройной наготы, графиня выпрямилась у стожка, за облаком порохового дыма. Она опустила пистолет дулом к земле, и восхищение женщиной волной нахлынуло на недавнего любовника. Он тряхнул головой и волосами, как будто отгонял её чары, и бросился к деревне. На услышанный выстрел, на перехват ему волком выскочил из-за толстого дерева шведский солдат, такой же матёрый, как и убитый графиней. Увернувшись от взмаха его шпаги, Удача прыгнул грудь к груди, как клыком, полоснул по горлу наточенным лезвием своей, и солдат вытаращил глаза и захрипел, не успев понять, что произошло. Подхватив и его шпагу, бессознательно содрав с него и надев шведский камзол, Удача обежал высокий кустарник и увидел за деревьями первые горящие избы.

В шведском отряде, который терзал большую прибрежную деревню, на беглый взгляд было около двух с половиной десятков опытных солдат, три унтер-офицера и старший офицер. Четверо солдат охраняли толпу женщин, детей и молодёжи, оттесняли их к корабельным шлюпам, с явным намерением вывезти кораблём для поселения на другой, шведский берег, остальные грабили и поджигали всё, что им подворачивалось. Сам трёхмачтовый корабль, который привёз солдат для разорения и опустошения русского берега, застыл в утреннем безветрии на расстоянии полутысячи шагов от берега, погасив серые паруса и спокойно дожидаясь возвращения отряда с захваченными животными и пленниками.

Почти треть солдат суетилась вокруг избы с краю деревни. Из неё доносились лязг клинков, яростные проклятья. Двое зарубленных саблей шведов были оттащены от сорванных дверей, а возле сидящего на земле с простреленным навылет плечом опустился на колено товарищ, делал скорую перевязку. Трое солдат с горящими пучками соломы в руках бежали туда от соседних пылающих изб. Они подожгли соломенную крышу, и она сразу же запылала. Огонь скоро расползался по ней, охватывал со всех сторон. Лязг в избе прервался, из дверного проёма отступили один за другим двое пехотинцев, задний хромал, держался ладонью за рану на бедре, от которой по штанине расширялось липкое пятно крови. К ним присоединился унтер-офицер, и они стали полукругом в настороженной готовности больше никого не выпустить наружу. Остальные рассредоточились под окнами, у одного в руках был мушкет и тлеющий фитиль. Они будто обложили берлогу и выкуривали огромного медведя.

Чтобы не вызывать подозрений, Удача выбежал из леса молча, с холодным бешенством в глазах устремляясь к этой избе, догадавшись, что именно в ней был его друг. Шведский камзол на нём обманул солдат, они не сразу обратили на него внимания. Двоим у распахнутой двери это стоило жизни, он проткнул из, как цыплят на вертел, разом обеими шпагами. Лишь уже раненый в бедро успел шарахнуться от избы, благодаря чему, отделался рассечённой спиной.

– Сашка?! – закричал Удача в дверной проём, изготовившись отбиваться от нападения сбегающихся от окон противников.

Верх горящей крыши провалился внутрь, и вместе с повалившим оттуда густым дымом, как будто выбираясь из преисподней, на пороге возник казак. Рубаха его была изодранной, иссечённой и окровавленной, пораненные руки сжимали измазанные своей и вражьей кровью саблю и кинжал. Он пошатнулся, когда размахнулся для броска кинжала, и кинжал, мелькнув навстречу пехотинцу с мушкетом, который выскочил из-за угла избы, попал не в грудь, как он рассчитывал, на полклинка впился тому в локоть и распорол предплечье до кости. Солдат взвыл и выронил мушкет. Удача отбивался от четверых, оттягивал их от друга.

– Уходи в лес! – закричал он казаку.

Опираясь об источающие дым брёвна избы, казак послушно заспешил к ближайшим деревьям, и вдруг за углом дома шпага на выпаде пронзила его под ключицу. Он устоял на ногах, попытался развернуться и рубануть унтер-офицера, который подстерёг его, но тот выдернул шпагу и пронзил уже сердце. Туман начал заволакивать рассудок Удачи, когда он это увидел. Неистовая жажда мести и убийства хлынула в голову, оголила и обнажила чувства и ощущения дикого зверя. Он отдался превращению себя в сгусток нервов, прочувствовал себя королевской коброй и бросился на врагов, вмиг отвечая на малейшие движения противников, сам же не совершая ни одного лишнего и бесполезного.

Он превосходил их в ловкости, в сноровке, в невероятной способности избегать, казалось бы, верных ударов. Они терялись от его гортанных выкриков, ударов и ногами и шпагами. Прорвавшись к спешащему на помощь своим подчинённым унтер-офицеру, оставив позади двоих солдат смертельно ранеными, он за секунды распорол ему вены кисти со шпагой, отсёк нос и только после этого проткнул через подбородок в голову. Нечеловеческий вид его был страшен, тяжелораненые в ужасе отползали в стороны. Последний способный стоять на ногах противник выронил оружие, попятился и, развернувшись, кинулся от него к сбегающимся со всей деревни солдатам.

– Дьявол! Это дьявол! Берсеркер! – обезумев, завопил он, слыша, как сзади волчьими прыжками его настегает убийца.

Удача прыгнул на него, обхватив за челюсть, рывком сломал шею и подставил под нестройный треск пистолетной и мушкетной пальбы. Выпустив нашпигованный пулями труп, он ринулся к новым врагам. Одна из его шпаг с броска и короткого лета пронзила горло офицеру, другой он рассёк голову солдату, следующего ударом ступни в живот отбросил внутрь пылающей избы. От жуткого воя из огня своего товарища остальные дрогнули.

– Дьявол! – вновь подхватил кто-то. – Берсеркер!

Найдя столь очевидное объяснение тому, что видели, солдаты кинулись от убийцы врассыпную. Грязный от пота и пыли, измазанный кровью, со сверкающими обещанием смерти глазами, он показался им существом почти сверхъестественным, напоминая привычные изображения хозяина преисподней. Никто больше не думал сопротивляться. Он настигал то одного, то другого из убегающих, как смерть косой, валил их на землю, оставляя позади корчиться в боли и стонах.

Как будто ощутив перелом в сражении, из леса нестройной гурьбой появились угрюмые мужики с кольями, и их становилось всё больше. Преграждая солдатам путь, они набрасывались на них, забивали или поворачивали обратно к пылающим избам, действуя подобно загонщикам разбойных хищников. Они хотели свершить собственную месть, и Удача был им больше не нужен. Точно от сильного удара по щеке, он очнулся от умопомрачения, приостановился. Стал приходить в себя, и несколько волн болезненных судорог пробежали по всему телу. Он больше не вмешивался в происходящее, содрогаясь от бесполезной мольбы добиваемых раненых. Мужики не были воинами, для них не было пленных и чести, они избавлялись от чумы, которая разорила их деревню. И он был бессилен помешать этому.

Убитым сразу повезло в сравнение с теми, кого мужики молча, как глухонемые псы кольями загоняли в ад огня и кипения смолы, густого чёрного дыма пожираемых пламенем изб. Захваченные невольники заволновались у корабельных шлюпов, побежали от охранников, которым было уже не до них. Те забрались в шлюп, но было поздно, мужики ринулись к озеру, перевернули их единственную надежду на спасение, набросились на мечущихся в воде, и их отчаянные, обращённые к кораблю призывы о помощи захлёбывались под водой, пока не стихли.

Расправившись с грабителями, мужики как будто разом позабыли о них. Засуетились у пожаров, принялись спасать утварь, живность. Невесть откуда появлялись старики, женщины с детьми. Им словно и дела больше не было до трупов солдат, до Удачи. Никто не замечал его. Он потерянно присел возле тела друга, в котором не осталось и следа жизни.

– Сашка, Сашка, – проговорил он глухим, срывающимся голосом, и две слезы поползли из углов глаз, оставляя на грязных щеках полоски болотной мути.

Между тем на корабле так и не могли понять, что же случилось на берегу.

– Нарвались на отряд псковской дружины, – вполголоса неуверенно высказал догадку помощник капитана. – А у нас больше нет людей, послать им на помощь.

Мрачный капитан, который один наблюдал в подзорную трубу за избиением доверенных ему солдат и потерей всей добычи, плотно сжимал тонкие губы и, как будто не в силах был их разжать, не ответил на это предположение. Наконец, когда надежда на возвращение хоть одной шлюпки развеялась, как дым на ветру, он обернулся к помощнику и обоим младшим офицерам. Глаза его, казалось, готовы были метать молнии, выискивали, кого ими поразить, и офицеры не посмели попросить у него подзорную трубу, чтобы самим глянуть на берег.

– Мы ничего не могли предпринять, пока там были живые, – проговорил он, процеживая сквозь холодный гнев каждое слово, подразумевая под живыми единственно своих людей. И не терпящим промедления голосом приказал: – Зарядить пушки!

Исполняя приказы младших офицеров, пушкари рассыпались возле бортовых пушек, принялись заряжать их, по настроению капитана ожидая настоящего сражения. Однако он ограничился поочерёдным выстрелом из каждого орудия, как будто желая только огрызнуться и сохранить лицо, а главное наказание откладывая на потом.

Последнее белое облако медленно оторвалось от жерла крайней пушки, последний грохот выстрела пронёсся над озером, и последнее ядро просвистело левее густого чада догорающей деревни, гулким взрывом взметнуло кустарник вместе с обвешенными землёй корнями. В сотне шагов от этого места осёдланная лошадь испуганно дёрнула мордой и, перебирая ногами, рванула накинутые на сучок дерева поводья, но на графиню взрыв в стороне не произвёл серьёзного впечатления. В походном мужском одеянии и плаще, с двумя заряженными пистолетами за поясом, она ступила вперёд, к кромке прибрежного соснового леса, откуда ей было видно, что на корабле начали поднимать якорь и распускать паруса, признавая сражение законченным и проигранным.

– Теперь я знаю, кто ты, всадник с личиной на голове, – прошептала она, на минуту воскрешая в памяти звенья цепи событий за прошедшие две недели. И улыбка удовлетворения от пережитых волнений и от разгадки тайны поблуждала на её красиво очерченных губах.

Вернувшись к своей лошади, она поправила укреплённую у передней луки седла кожаную сумку Удачи, со всем, что в ней обнаружила. Поднялась в седло и удобно выпрямилась, направила охотно зашагавшую лошадь прочь от деревни, как будто перевернув последнюю страницу небольшого романа, с героем которого ей было дальше не по пути. Косые лучи утреннего солнца пронизывали испуганно притихший лес, и она удалялась в этих лучах, оставляя позади слабеющие отзвуки гомона деревни, занятая уже размышлениями, где и как удобнее и быстрее попасть к верным друзьям или союзникам польского короля, а от них и к нему самому.

13. Осада Риги

Возглавленное царём русское наступление в Ливонии развивалось стремительно, изумляя и тревожа Европу и Оттоманскую империю. За летние месяцы пали или сдались без сопротивления все города и крепости на пути к Риге, сердцу всего ливонского края. Погода благоприятствовала наступательной войне, была сухой, позволяла осуществлять быстрые передвижения войск через реки и вдоль рек, и к концу лета сам царь, двигаясь по берегам Западной Двины, вышел к Риге с достаточными силами, чтобы взял в кольцо осады все городские оборонительные укрепления.

Напряжённые летние работы генерал-губернатора Риги графа Делагарди по восстановлению обветшалых участков защитных стен оказались не напрасными. Шесть батарей русских пушек за три недели почти непрерывных обстрелов не добились видимых успехов. Однако гарнизон нёс потери, запасы невосполнимого продовольствия заканчивались, а бюргеры роптали, что Рига осталась шведским островом в русской Ливонии, и нет смысла и выгоды сопротивляться. Даже графа стали мучить сомнения, день ото дня всё более мрачные, а сможет ли он продержаться до середины осени без срочной помощи от короля, который, казалось, уже не способен выбраться из Польши. Наконец, в ответ на его личные письма к Карлу Х о неубранном урожае и отсутствии в конце лета необходимых продовольственных запасов прибыл королевский доверенный посланник, и граф созвал в ратуше совет отцов города. Совет должен был проходить тайно, чтобы не будоражить напуганных обстрелами и решимостью царя обывателей.

В строгом зале для заседаний за вытянутым, покрытым бардовым сукном дубовым столом собрались все двадцать членов губернаторского совета. На лицах их отражались подавленность и усталость от постоянного беспокойства и бессонницы. Большинство избегали смотреть на графа Делагарди. Только он во главе стола и двое офицеров, которые стояли позади его тяжёлого резного кресла, были в стальных доспехах, отчего казались единственными уверенными в себе и подтянутыми мужчинами. Граф обвёл всех тяжёлым взглядом.

– Господа, – начал он торжественным голосом, – я должен сделать важное сообщение. Ночью, рекой, тайно прибыл наделённый особыми полномочиями посланник шведского правительства и короля.

Он указал на сидящего по правую руку от себя единственного участника совещания, который не являлся членом совета. Сановник ничуть не изменился за три месяца, которые прошли с его предыдущего тайного посещения города. Его спокойствие человека, который оставил в прошлом заблуждения и страсти, и даже любопытство, давно подчинил их холодному уму, произвело некоторое впечатление. Большинство, в ком теплилась надежда на чудесное избавление от тягот осады и войны, в напряжённом ожидании застыли, уставились в его лицо, как будто надеясь до первых слов угадать, что он скажет. Он неторопливо поднялся, выпрямился, по опыту зная, что речь в таком положении звучит внушительнее и убедительнее.

– Карл Х взял Варшаву, – сказал он так, будто и не ожидал от них проявлений радости. – Он намерен объявить себя королём Польши и, таким образом, объединить два государства под своей властью. Сейчас ему приходиться подавлять недовольство польских мятежников. Он не может выставить против царя ни одного солдата. Я только что от него. Король просил меня напомнить о вашей присяге трём коронам Швеции и ему лично.

Он смолк, непроизвольно расставил ноги пошире, стал похожим на прибрежный дуб в ожидании морской бури.

– Царь захватил всю южную Ливонию, – наконец отозвался худой барон с желчным лицом. – Если король бросает нас в связи с более важными обстоятельствами, то и мы должны быть верны присяге настолько, насколько нам позволяют наши обстоятельства.

Граф Делагарди слегка пристукнул кулаком по краю стола.

– Пока стоят две крепости, Рига и Динабург, царя можно выгнать из Ливонии, – со всей твёрдостью, на какую был способен, заявил он остальным присутствующим при свидетельстве присланного королём сановника. – А я Риги не сдам! И я уверен, русские Динабург не возьмут!

Но судьба решила сыграть с ним злую шутку. Едва он гордо заявил о такой своей уверенности, многие вздрогнули, отвернулись от него к громкому и требовательному шуму за закрытыми толстыми дверями. Все знали, страже настрого приказано – беспокоить заседание только в случае крайней опасности для города. Дверь ударом сапога распахнулась. Грубо растолкав четверых стражников, в зал ворвался растрёпанный и вымокший от пота и воды майор драгун. Наспех обмотанная на шее тряпка была грязной и с бурым пятном спёкшейся крови. Некоторые из членов совета побледнели, мёртвая тишина воцарилась за столом. Увидав испуг в глазах тех, для сообщения кому грозной новости он несколько часов бегства на коне и на лодке преодолевал столько препятствий и опасностей, майор разом остыл.

– Воевода царя Ордин-Нащокин взял Динабург первым штурмом, – вымолвил он сдавленным, прерывающимся голосом.

Приподнявшись было, чтобы наказать майора за дерзкое вторжение, граф Делагарди пошатнулся, едва успел опереться левой рукой о подлокотник и обвалился в кресло. Как выдернутая из воды рыба, он открыл рот и рванул воротник рубашки под панцирем.

– Город не сдам! – пробормотал граф с вызовом своей судьбе обречённого военачальника.

Обвислые серые щёки ещё месяц назад полного и краснощёкого лица мастера цеха колбасников затряслись, он уставился в свои похудевшие пальцы и тихо заплакал.

Покинув так неожиданно прерванное заседание губернаторского совета, сановник решил сам осмотреть положение царских войск. Он и капитан Лёвенхаупт надели доспехи со стальными нагрудниками, потребовали осёдланных лошадей и верхом поскакали от ратуши к самому плохо защищённому участку восточной части крепостной стены. Русские пока или не знали о слабости защитных стен того места и не вели направленного обстрела, или же, наоборот, знали, но рассчитывали, что город сдастся и они получать мало разрушенную крепость. Как бы там ни было с тем участком стены, а последствия трёхнедельного обстрела самого города производили тягостное впечатление. Улицы были мрачными, и редкие встречные прохожие торопились от одного укрытия к другому, точно голодные крысы в поисках нор и какой-нибудь пищи. Повсюду испещрённые осколками или повреждённые ядрами дома казались покусанными исполинским зверем, который уханьем тяжёлых осадных пушек раскатисто вздыхал на краю пригорода. Направляя коней к этому уханью, сановник и капитан тревожили улицы и переулки звонким перестуком копыт о каменную мостовую, и сановник вдруг подумал, что он волшебник, напрасно пытающийся пробудить их от злого заклятья.

У крепостной стены оба спешились, один почтительно поспевая сзади другого, поднялись на смотровую башню в полусотне шагов от повреждённых взрывом ворот, наспех и кое-как закреплённых обитыми железом брусьями. После хмурого приветствия дозорный офицер в ответ на просьбу сановника подал ему подзорную трубу. Поднёся глазок к правому глазу, сановник настроил её, внимательно осмотрел батарею пушек в правой стороне за разрушенными и обгорелыми деревянными домами, потом другую за большим полем напротив.

– Бережём снаряды и порох, отвечаем, когда они ночами стараются приблизить эти пушки, – пояснил офицер, не дожидаясь его начальственных вопросов.

– Понятно теперь, почему все желают поскорее сдать город, – не то сам себе, не то Лёвенхаупту тихо заметил сановник.

– Кроме губернатора, – вполголоса поправил его капитан.

– И нас, – уточнил сановник.

Он заметил странное движение в стане, где был шатёр с царским гербом и высоко поднятыми стягами, которые по приятельски трепал ленивый западный ветерок. Четыре всадника в красочных военных доспехах дворянской конницы отделились от щели между ограждениями из сбитых брёвен, поскакали по широкому полю, наискось приближаясь к городским крепостным укреплениям. Сановник навёл трубу на скачущих впереди, будто хищник в засаде, ни на что больше не отвлекаясь, проследил за ними. Он оторвался от глазка трубы, не теряя всадников из виду, передал трубу капитану Лёвенхаупту.

– Кто это там? – задал он вопрос, как учитель, уже знающий об ответе решаемой задачи.

Лёвенхаупт озадачено поймал в круг трубы лица наездников, непроизвольно облизнул верхнюю губу.

– Царь, – подтвердил он догадку сановника. Потом задержался на лице того, кто на половину тела лошади опережал царя. – Чёрт! Я же его где-то видел, – пробормотал он, напрягая память и морща лоб. Морщины разгладились, показывая, что туман из разных воспоминаний развеивался, и он проговорил отчётливее, к сведению представителя короля, гордясь своей памятью: – Это же балаганщик из Нарвы, я его видел там у кузницы. Он вынимал колючку из ноги лошади, чтобы та не хромала!

Оторвавшись от глазка, Лёвенхаупт с внезапным прозрением во взгляде уставился в сановника. Тот не смотрел на него, тихо проговорил:

– Он царский агент. – И без осуждения напомнил: – А кто-то уверял меня, что там был польский шпион. – После чего повернулся головой к хмурому дозорному офицеру. – Распорядитесь приготовить два десятка самых опытных драгун, нужна стремительная вылазка. И позвать лучшего пушкаря!

Офицер без особого рвения отошёл к лестнице, крикнул вниз:

– Эриксон?!

Четверо русских всадников знали, что могут привлечь пристальное внимание на стенах крепости, и будто дразнили осаждённых своей дерзкой уверенностью в успехе осады. Они проскакали до средины поля и спутники царя, по его примеру натягивая узду и закидывая морды своих лошадей, приостановили разгорячённых животных. Царь Алексей стянул с правой руки замшевую перчатку, указал рукой на ту самую башню, где за ними наблюдали сановник и капитан Лёвенхаупт.

– Говоришь, возле той башни самое уязвимое место в стене? – спросил он Удачу, как ровесника, с которым возбуждён общей опасностью и счастлив этим возбуждением чувств. – Но стена там не кажется такой уж слабой.

Это было не возражение, а высказывание, и потому он не дожидался объяснений и воскликнул:

– Послезавтра сюда подойдёт Нащокин с двумя полками, и я возьму этот город! Он мне нравится! – Белый аргамак ощущал его возбуждение, тоже волновался, непрерывно переступал тонкими и сильными ногами, подёргивая узду и косясь на сухую траву. – Я взял Смоленск, Вильно! Возьму и Ригу!

Они начали разворачивать коней, но ближние к башне ворота стали открываться, заставили их приостановиться. Из ворот неуверенно выехал отряд шведских драгун, опасливо направился в обход поля к расположению полка дворянской конницы. Там драгуны скучились, принялись выкрикивать ругань и размахивать обнажёнными шпагами, вызывая смельчаков из удивлённого этим вражеского стана. От походных шатров русского полка отделился такой же отряд дворян, поскакал им навстречу. Сшибка была короткой, драгуны дрогнули и рассыпались. Трое из них повернули в сторону Алексея Михайловича и его спутников. Глаза царя заблестели страстью охотника.

– Вперёд! – крикнул он, и первый живо пришпорил аргамака. Тот взвился, полетел навстречу драгунам, и он выдернул из ножен саблю. – Захватим их в плен!

За ним ринулись Удача и оба царских постельничих. Однако все трое драгун при виде их откровенных намерений, стали по дуге заворачивать к крепостной башне, увлекая туда и царя.

– Это лучше охоты на медведя! – сияя восторгом, прокричал он догнавшему и начавшему обгонять его Удаче.

Узколицый и белобрысый пушкарь присел у башенной короткоствольной пушки, сверил прицел и взглянул сосредоточенными тёмно-серыми глазами на сановника. В ответ его кивку приложил фитиль к запалу. Оглушительно рявкнув, пушка взбрыкнула, и пороховое облако скрыло от стоящих рядом с ней обзор всего поля. Облако рассасывалось, сквозь него стали видны неясные очертания четверых всадников, и перед мчащимся вперёди остальных разорвалась столбом пламени и лохмотьями травяного покрова высохшая земля, ударила в грудь и живот его коня. Всадника подбросило и опрокинуло вместе с растерзанной лошадью, которая прикрыла от осколков взрыва скачущих следом.

Тем мгновением, когда пушечное ядро взорвалось под лошадью Удачи, карета с графским гербом на каждой дверце катила по улочкам Львова, пересекая его, направляясь к пригородному дворцу знатного вельможи и сенатора, влиятельного друга польского короля. Красавице графине, которая ехала в ней на встречу с тайно прибывшим в город королём, положение дел уже не казалось столь мрачным, как это представлялось в начале лета. Правда, Карл Х после захвата Варшавы устремился со своим шведским воинством к древней столице польского государства, к славному Кракову, но там срочно укреплялась труднодоступная крепость, собирались верные сторонники короля Польши и Литвы, поднимая знамя прежней гордой славы и независимости. Это не обещало шведам скорой победы. А в тылу у них русский царь успешно покорял Ливонию, осадил Ригу. Над Швецией нависла угроза потери главной своей хлебной житницы и источника самых крупных поступлений в казну от пошлин в широкой торговле, от налогов, на чём и основывалось политическое влияние Стокгольма в делах Восточной Европы. Осада Риги царскими войсками делала положение Карла Х весьма сложным и шатким, давала надежды договориться с ним. Он должен понимать, если не пойдёт на полюбовное окончание войны, не умерит своих требований и притязаний, собственное правительство, собственный сейм поднимутся против него. В конце концов есть и наследник трона, а история Швеции богата на примеры свержения королей. Избавившись же от шведской угрозы, можно будет воспользоваться подъёмом воинственного патриотизма шляхты для подавления мятежа и на Украине.

Нет, графине на удобном заднем сидении катящей скоро кареты положение дел больше не представлялось мрачным и безнадёжным. И она догадывалась о поручении, какое приготовил ей король. Она была не против такого поручения, ей и самой хотелось увидеться в качестве его доверенного лица с надменным Карлом Х. А вознаградить себя за роль посредницы в тайных переговорах она сумеет. Она глянула в угол сидения, на сумку, которую украла у царского агента, когда исполняла последнее из подобных поручений. То опасное поручение сначала тоже представлялось обречённым на ужасную неудачу, а потом позволило ей привезти королю важные сведения и получить достойную награду и щедрые обещания ещё больших наград после окончания войны. Рассматриваемая сумка была вызывающе чужда её обшитому жемчугом платью, перстням, причёске. Она тревожила приятными воспоминаниями, и графиня несколько месяцев не решалась от неё избавиться. Но воспоминания начинали тускнеть в предвкушении новых впечатлений.

Она без прежнего волнения медленно тронула сумку, вынула из неё крупный мешочек из красного бархата с нашитым белым орлом. Ослабив шнурок, ссыпала в ладонь червонцы, с удовольствием слыша их весёлое золотое позвякивание. Всё вернулось к ней, хотя она от имени своего короля честно отдала их этому мерзавцу, сановнику Карла Х. Она улыбнулась улыбкой женщины, которая обманула стольких ловких и умных мужчин. Ссыпав монеты в мешочек, отложила его в сторону, чтобы позже спрятать под сидение. А сумку, на ходу кареты приоткрыв дверцу, выкинула на уличную мостовую, перед торопливо шагающим старым евреем.

Однако внезапный приступ тошноты, отхлынувшая от щёк кровь заставили её невольно положить ладонь на живот, опять напомнили, что ошибки не было, не всё так просто выбрасывается в прошлое. Тень связанной с этим озабоченности боролась на её чувственных губах с тенью улыбки. Чёрной вороной привычно сидящий напротив ксендз иезуит нащупал серебряный крест.

– От Бога или от дьявола? – сверля её маленькими глазками, сумрачно потребовал он незамедлительного ответа.

– От Бога, от Бога, успокойтесь, святой отец, – резко осадила его женщина и отвернулась к окну.

Еврей нерешительно подобрал сумку с мостовой, посмотрел вслед скоро удаляющейся карете, ожидая, что она может остановиться и вернуться за потерей. Но карета пропала из виду за грязно-серыми высокими домами. Осмотревшись, он повернулся и заспешил в обратную сторону, для верности прижимая сумку к хилой груди. Не утерпел, забежал за угол в узкий безлюдный переулок, открыл её, сунул руку внутрь. Разочарование обезобразило его горбоносое лицо старого стервятника. В сумке оказалась только какая-то чёрная шерстяная личина с тремя прорезями.

Content

Городников Сергей Порученец Царя. Нарвский дьявол

1. Шпион

2. Шведский сановник и польская графиня

3. Разбойники лесной дороги

4. Праздник города

5. Неожиданное знакомство

6. Когда и куда отправятся войска?

7. Важное сообщение из Стокгольма

8. Прибытие боевых кораблей

9. Ловушка для шпиона

10. Пленница в крепости

11. Решение царя

12. Гибель друга

13. Осада Риги