Андрей Курков

Последняя любовь президента

1

Киев. Май 1975 года. Воскресенье. Ночь.

В воздухе – смесь запахов цветущих акаций и каштанов. Мне четырнадцать лет. Я возвращаюсь пешком с легкой пьянки, из центра. Иду по совершенно безлюдной дороге. Улица Туполева. Слева – авиазавод, справа – забор овощной фабрики. За забором – легкое зарево искусственного рассеянного света: в теплицах не дают спать ранним огурцам и помидорам. Издалека слышны шаги человека. И мои шаги тоже. Я подстраиваю свой ритм под ритм чужих шагов. Я иду шаг в шаг с кем-то, идущим мне навстречу. Потом вижу его. Он идет по другой стороне дороги – мы соблюдаем традицию правостороннего движения (хотя я еще не знаю, что существует левостороннее). «Откуда идешь?» – кричу я своему, похоже, ровеснику. «С Блюхера на Святошино!» – отвечает он. «А я с Саксаганского на Туполева!» Потом мы кричим друг другу: «Удачи!» И проходим мимо. Расстояние между нами начинает увеличиваться. Я сбился с ритма его шагов, постепенно его шаги затихли, как затих в моем теле недавно выпитый портвейн. Справа появился наш местный «то-ли-парк-то-ли-сад», за которым начинаются шахматные ряды «хрущевок». Первый ряд – это «шестнадцатые» дома, я живу во втором доме второго ряда. Восемнадцать-А. На пятом этаже. У меня в кармане ключ, которым я должен очень тихо открыть дверь. Но, уже свернув во двор, я вижу, что у нас на кухне горит свет. Меня ждут… Будет десять минут скандала. Потом все затихнет. И наступит понедельник.

2

Киев. Май 2015 года. Понедельник.

Веснушки появились на моем теле совершенно неожиданно. Через месяц после операции. Сначала на груди, потом поднялись до плеч и покрыли предплечья. Постепенно они обрыжили все мое тело, даже тыльные стороны ладоней и пальцы. Дерматолог только пожал плечами. Сказал, что на лишай это не похоже. Скорее всего, сказал, это связано с генетикой.

– Господин президент, у вас в роду были веснушчатые? – спросил он.

– У нас в роду были инсульты, инфаркты и рак молочной железы, – сказал я. – Не было близнецов и туберкулеза. О веснушках я не знаю.

Тем не менее, я просмотрел все семейные фотографии, лежавшие в двух старых кожаных портфелях на антресолях. Вкус антресольной пыли до сих пор ощущается у меня на языке. А на черно-белых снимках я не увидел ни одного явно веснушчатого лица. Зато оживил в своей памяти лица сестер, братьев, дядьев и теток.

Профессор-онколог, которого мне вызвали на следующий день, отверг идею рака кожи.

– Рак – явление очаговое, а вы покрыты веснушками с ног до головы. Не беспокойтесь. Вы же видите, как меняется климат. Глобальное потепление… Тут могут быть десятки причин, но кожа у вас – здоровая. А что это за шрам? Операция на сердце?

Шрам стал моим слабым местом. Сразу после операции. Когда я его пристально рассматривал в зеркале, то заметил, что именно линия шрама была эпицентром моих веснушек. Собственно, линия была одной сплошной вытянутой тонкой веснушкой. Хотя это и звучит странно, ведь веснушка – это точка, а точка вытянутой быть не может.

3

Киев. Март 2015 года.

Я очнулся после операции ранним утром. В двухкомнатной палате-люкс кровать стояла прямо под широким окном, выходящим на восток. Я открыл глаза и тут же зажмурил их. И услышал пение птиц. Не нынешнее, а словно из прошлого. Раньше птицы пели по-другому. Задорнее, что ли. Знаете разницу между звучанием компакт-диска и пластинки на 78 оборотов, поцарапанной и залитой чаем или пивом? Пластинка звучит «грязно», но правдивее. Вот и птицы раньше пели правдивее, а теперь я им не верил. Как не верил телевизору, сообщавшему, что я просто простудился и поэтому мой визит в Малайзию перенесен на июнь.

– Птицы плохо поют, – сказал я помощнику, дежурившему на стуле возле двери.

Его рука потянулась к тумбочке с телефоном. Но тут он еще разок с опаской оглянулся на меня. Кивнул и вышел. Через пять минут я услышал за окном негромкую возню. Помощник вернулся и попросил потерпеть еще минут десять.

Через десять минут возня действительно прекратилась, а еще через несколько мгновений запели птицы. И запели они действительно хорошо. Радостнее и оптимистичнее.

Впрочем, мне это было уже не важно. Я поинтересовался у помощника: как им удалось улучшить пение птиц. «Поставили под вашим окном три кормушки с витаминизированным кормом».

Это утро под окном, выходящим на восточную сторону, один в один повторило другое утро – 1965 года, когда я точно так же зажмурился. И птицы теперь за окном пели так же радостно. Тогда я проснулся четырехлетним ребенком, а сейчас мне пятьдесят четыре. Я капитально отремонтирован лучшими хирургами. За дверью моей палаты дежурит охрана. Мои врачи пишут отчеты о состоянии моего здоровья. Мои помощники пользуются моим отсутствием, чтобы пропихнуть своих друзей поближе к бюджетным деньгам. Но мне не хочется об этом думать. Я прокручиваю в памяти пение птиц 1965 года и сравниваю с теми трелями, которые слышны за окном сейчас. Веснушки еще впереди. Грудь стянута и словно зажата в тисках. Шов должен срастись. У него нет другого выхода.

4

Киев. Март 2015 года.

– Ну как самочувствие, больной? – Главврач наклоняется над моим лицом, и я с удивлением вижу на нагрудном карманчике его белоснежного халата вручную вышитый голубой тризуб.

Главврачу не больше пятидесяти, но густые седые волосы, зачесанные волной набок, придают его облику патриаршее величие.

– Вот, возьмите, пожалуйста. – Он вытаскивает из кармана халата конфету «Ферреро Роше» и протягивает мне.

Я заглядываю ему за спину – никого нет. Странный жест!

– А с какой стати вы предлагаете мне это? – спрашиваю я стальным голосом.

– Это всем. – Он делает полшага назад. – На этом этаже при обходе каждому положено по конфете. – И он, чтобы подтвердить правоту своих слов, достает из другого кармана халата пригоршню круглых конфеток. Сразу прячет их назад. – Все это входит в стоимость курса лечения… Или, может, вы спрашиваете, почему не отечественные конфеты?

– Нет. – Я уже успокоился и протягиваю руку, чтобы получить положенное. – Давайте!

– Если вы не против, мы можем вам разрешить принимать посетителей. Начиная с сегодняшнего вечера. Но не больше двух часов в день.

– Может, еще рано? – с легкой надеждой спрашиваю я.

– По правде говоря, рано, но ваш глава администрации мне угрожает. Если можете, скажите ему сами!

Я вздохнул.

– Ладно, будем принимать. – Я оборачиваюсь к помощнику. – Список посетителей уже у тебя?

Он кивает.

5

Киев. Май 1977 года.

Самым удивительным подарком на мое шестнадцатилетие оказался выжиматель для угрей. Его принесла Жанна. На самом деле в маникюрном наборе, привезенном ее отцом из Сирии, лежало два таких выжимателя: для крупных угрей и для мелких. Для крупных она оставила себе. Позже она показывала мне этот набор – десяток хромированных инструментиков с перламутровыми ручками. Для удаления забившейся под ногти грязи, для отжимания и мягкого обрезания заусениц и прочее. А вот назначение двух инструментиков, похожих на миниатюрные ложечки с аккуратной дырочкой посередине, она поначалу понять не смогла. Но инструкция на арабском сопровождалась рисунками. И все мгновенно стало ей ясно. У нее были большие угри на лбу, а у меня маленькие на носу. На носу я и опробовал ее подарок. За столом как раз пили за мое здоровье, а я, закрывшись в ванной комнате, нос к носу со своим зеркальным отражением, подносил выжиматель дырочкой к очередному угрю и вдавливал маленькую ложечку в нос. Белый длинный угорь тотчас проходил сквозь аккуратную дырочку, словно нитка сквозь ушко иголки, и сворачивался малюсеньким ужом. Я сдвигал ложечку в сторону и подносил очередного побежденного врага к глазам, после чего вытирал его с ложечки кусочком туалетной бумаги.

Когда я вернулся к столу, нос у меня был краснее морковки. Настроение равнялось выпитой бутылке красного шампанского. И самые теплые взгляды я дарил в этот вечер Жанне. А когда мои родители демонстративно ушли в кино, мы потушили свет, включили магнитофон и объявили белый танец. Конечно, меня пригласила Жанна. И с этого начались наши романтические встречи. Кстати, угри на ее лбу вскоре пропали. А я вышел из возраста полового созревания. Проще говоря, созрел.

6

Киев. Март 2015 года.

Первым посетителем, принятым мною в палате-люкс, оказался вице-премьер по гуманитарным вопросам. За полчаса до его появления в палату принесли два кожаных кресла. Мою «умную» кровать подкрутили так, что я мог в ней полусидеть. К ней прикрепили столешницу – чтобы было куда поставить стакан чая и положить бумагу с ручкой. Список посетителей я тоже получил за полчаса до начала официального приема. Пробежал его взглядом, вычисляя, чем расплачивались некоторые из предложенных посетителей, прежде чем их утвердил в списке глава администрации. На три фамилии у меня была устойчивая аллергия. Совершенно не хотелось заниматься вопросами сталелитейной промышленности. Эти фамилии я вычеркнул. И только потом обратил внимание, что в конце списка стояла незнакомая женская фамилия, а список замыкал сам глава администрации – Коля Львович.

«Ладно», – подумал я и кивнул помощнику, стоявшему у дверей в полном молчании и неподвижности.

Вице-премьер был человеком приятным, идеалистом в политике и прагматиком в личной жизни.

– Господин президент, – начал он, – надвигается катастрофа!

– Гуманитарная? – перебил я, стараясь перевести его с, видимо, заученной и отрепетированной речи на нормальный человеческий диалог.

– Что? – Он опешил.

– Катастрофа гуманитарная? – переспросил я.

Вице-премьер вздохнул.

– Да, – сказал он. – Вы же знаете – двадцатипятилетие независимости почти совпадает со столетием Октябрьской революции. У нас же до сих пор ни патриотизма, ни национального возрождения не наблюдается. Если мы не сделаем к юбилею независимости решительного и грандиозного в идеологическом смысле шага, то Россия нас с празднованием столетия революции задавит! Я принес предложения. – Он показал плотную папочку.

– Оставляй! – кивнул я.

– Я вам вкратце объясню…

– Очень кратко!

– Я разговаривал с высшим духовенством. Они согласны. Надо ввести торжественную церковную клятву на Библии на верность Родине. Понимаете – выдача паспортов совершеннолетним в церкви, в торжественной обстановке. Паспорта выдают священники. Под это будет написана особая молитва. Все на «державній мові»…

– Это ты со всеми церквями обсудил?

– Нет, только с Филаретом.

– А что же делать с крымскими татарами, католиками и православными Московского патриархата?

– Так я вот… думал, под эту идею можно было бы признать Церковь Киевского патриархата государственной…

– Опять?! Ты сначала объедини все православные церкви, а потом будем дальше разговаривать!

– Но это же невозможно! – Глаза вице-премьера округлились и стали по-еврейски мудро-смиренно-печальными.

– Ищи новые пути! – посоветовал я и перевел взгляд на помощника.

Вице-премьер понял, что его время истекло.

– Напомни мне после приема об этих двух юбилеях, – приказал я помощнику, когда первый посетитель ушел.

7

Москва. Январь 2013 года.

На празднование четырехсотлетия династии Романовых ехали на двух скорых поездах. Первый по всей длине покрасили в цвета украинского флага, второй – в цвета российского. Когда проводили пробный прогон, я наблюдал из вертолета и не мог сдержать восторга. Два поезда, как два длинных флага, проехали двадцать километров, выдерживая дистанцию в триста метров. Еще в вертолете я подумал, что даже эффектнее было бы пустить их по параллельным путям, чтобы никто не мог меня обвинить в неуважении к Российской Федерации. Мол, почему российский поезд-флаг едет следом за украинским. Но враги на то и враги, чтобы быть в состоянии из любой ситуации высосать повод для провокации.

В официальную делегацию Украины взяли только самых крепких. Весь декабрь по вечерам тренировались в Конче-Заспе. Благодаря военному оцеплению тренировки делегации прошли незаметно для свободной прессы. Хотя без жертв не обошлось. Температура воды – плюс один, воздуха – минус десять. После третьей тренировки сначала слег в больницу, а потом и подал в отставку госсекретарь здравоохранения. (Я это сразу взял на заметку и решил ввести обязательную сдачу норм по зимнему плаванию для всех занимающих высшие посты. Отличный повод для медицинского отсева амбициозного старья!) Остальные прошли курс «молодого моржа» более успешно. Сам я уже был «моржом» со стажем. Еще до вступления в предельную государственную должность. Будь моя воля, я бы взял в делегацию только членов Ассоциации любителей зимнего плавания, но, как и в старые советские времена, Ассоциация состояла из людей разумных, но ненавидящих политику и политиков. Теперь я их понимаю лучше.

Уже в Москве на Киевском вокзале после помпезной встречи помощник прошептал мне, что в дороге не обошлось без провокации: журналист «Нового Киевского Слова» заплатил машинисту и его охранникам, чтобы ехать в локомотиве российского поезда-флага. Напоил всех, сократил дистанцию до опасной и даже несколько раз погудел. В российской вечерней прессе эта ситуация обсуждалась как метафора российско-украинских отношений. Особенно подчеркивалось, что Украина своим экономическим и географическим положением тормозит путь России в Объединенную Европу. Хорошо хоть одна газета поместила комментарий украинского посла. Посол сказал только одну фразу. Зато какую! «Албания спокойно осталась в стороне от Объединенной Европы, находясь у нее в самой середине!»

«Ну, с Албанией он переборщил, – подумал я, просматривая прессу в гостевой резиденции в Барвихе, сидя у камина. – А вообще молодец! Надо будет наградить! Отбиваться от всех нападок надо коротко, буквально одной фразой. Длинные объяснения никто не слушает!»

– Принеси виски! – приказал я помощнику.

– Там привезли церемониальную одежду. – Помощник, поднимаясь со стула, кивнул на дверь.

– И одежду принеси!

Портплед из коричневой бразильской кожи явно был подарком. Как и комплект церемониальной одежды для завтрашнего празднества.

Я представил себе завтрашние заголовки домашней националистической прессы. Да, Романовы угнетали украинский народ. Запрещали украинский язык. Но они строили империю, а империя не может строиться только на основе одной нации. Надо порабощать соседние. Можно даже сказать – не порабощать, а интегрировать соседние народы и территории в свое государство.

Шотландское виски «Balquider» было настоящим «Single Malt» из дубовой бочки, пролежавшей на одном боку сорок лет. Это я прочитал на этикетке.

Возле камина лежала вязанка дров с другой этикеткой – «Русская береза. Made in Finland».

Я приказал помощнику узнать у министра лесного хозяйства, поставляются ли дрова из русской березы в Россию. Если да, то по какой цене. Если нет, то почему.

Комплект церемониальной одежды состоял из плавок цветов украинского флага, махрового халата такой же расцветки с голубым тризубом на нагрудном карманчике и махрового полотенца.

– Ну, как тебе? – спросил я у помощника.

– Царский подарок, – осторожно поделился он своим мнением.

Я усмехнулся. Помощник был прав, хотя в свои слова он вкладывал что-то другое.

8

Киев. Март 2015 года.

Ей было лет сорок, этой женщине, чья фамилия стояла предпоследней в утвержденном списке посетителей. И зашла в палату она не одна, а с Колей Львовичем.

– Какой вопрос? – устало поинтересовался я.

– Я только хотел вас познакомить, – негромко произнес глава администрации.

Я насторожился. Коля Львович вел себя подозрительно вежливо и корректно, словно хотел произвести на женщину хорошее впечатление.

– Майя Владимировна Войцеховская, – почтительно произнес он, показывая на нее взглядом.

– Очень приятно. Так, а в чем дело?

– Сейчас вам по состоянию здоровья еще рано принимать некоторые решения.

– Что ты имеешь в виду?

– Если позволите, я объясню вам все завтра или послезавтра. До свидания.

Женщина приветливо улыбнулась и, прежде чем выйти из палаты, кивнула на прощанье. Коля Львович последовал за ней.

– Узнай – кто это и в чем дело! – приказал я помощнику.

9

Москва. Январь 2013 года.

Большущий открытый бассейн – точная копия бассейна, на месте которого восстановили Храм Христа Спасителя, – был построен на Воробьевых горах.

С утра Москва, укутанная в снежный пух, белела, как волшебное сказочное царство. По распоряжению мэра города Лужкова-младшего выезд на дороги частных машин был запрещен до 10 утра. В это время над Москвой совершили экскурсионный облет пять десятков больших вертолетов. Непривычно добрым показался огромный город с высоты в тысячу метров. Белые, покрытые нетронутым снегом улицы и проспекты казались замерзшими каналами. С этой высоты не влюбиться в Москву было невозможно.

Рядом с бассейном стояли временные деревянные домики-избушки. По сути – всего лишь комнатки для переодевания, но на входной и выходной дверях у каждой – государственный флаг. Чтобы гостям понятно было.

Я уже переоделся в церемониальные плавки, надел и халат, и тапочки, когда возникло в моей душе некоторое замешательство. Почувствовал я себя мелким, слабым, незаметным. Видимо, давал о себе знать полет над Москвой. Государственные российские политпсихологи все рассчитали четко. Даже момент воздействия этого полета. И вот теперь я стою перед дверью. За ней – ковровая дорожка по снегу к лесенке, спускающейся в замерзший бассейн, превращенный в уютную с виду прорубь с ровными краями, украшенными еловыми и сосновыми ветками. Вот тебе Русь с высоты полета, а вот она тут же, внизу, у проруби. Исконная, суровая, холодная, навязчивая, торжествующая.

Кто-то стукнул по двери, перед которой я задержался. Это мой верный помощник. Я не знаю его имени. Да и знать не хочу. После неприятностей с предыдущим помощником я решил держать дистанцию. А лучшая дистанция – это когда ты ничего о человеке не знаешь. Ни имени, ни фамилии, ни места рождения. Зато и он не может к тебе обратиться. Никаких просьб, никаких жалоб. От кого? От человека без имени?!

Снег под ковровой дорожкой хрустит в такт моим шагам. Приятный морозец забирается под халат. Справа от меня по такой же дорожке в халате из британского флага идет молоденький премьер-министр Объединенного Королевства, лидер Консервативной партии. Слева осторожной походкой приближается к праздничной проруби здорово постаревший за последний год Ким Чен Ир.

А где же сам президент Путин? Я рыскаю глазами по сторонам, но вижу лишь сотни неразличимых лиц, объективы кино-и телекамер. А! По другую сторону проруби стоит самая большая избушка-купальня, на крыше которой развевается российский флаг.

Вода приятно обжигает холодом. Эта часть проруби-бассейна – только для глав государств. Для членов официальных делегаций определен основной бассейн, который отсюда едва виден. Зато видно, что в основном бассейне-проруби через каждые три-четыре метра – плавучий столик с шампанским и закусками.

А здесь, в бассейне для глав, никаких столов. Мне на мгновение становится грустно. Это потому, что возникает естественное желание борьбы с холодом. Не помешало бы пятьдесят граммов хорошей украинской водки. Но я уже приучен должностью противостоять своим желаниям. Хочется постоянно. Хочется повысить пенсии и зарплаты, вернуть долги шахтерам, хочется сделать страну счастливой и процветающей. Но обычно в такие моменты появляется Коля Львович или еще кто-нибудь и четко объясняет: богатая страна – это бедное правительство. Бедное правительство – бедный президент, дешевые машины эскорта, плохая отделка президентского авиалайнера и, в конце концов, потеря уважения коллег по политической карте мира.

Главы делегаций уже все в проруби и ждут. И вот звучит российский гимн и двери главной купальни открываются. На ковровую дорожку выходит хозяин российских просторов. Он не изменился. Все так же невысок, худощав. Год назад он вернулся к власти после четырехлетнего перерыва. Украина его поздравила по-царски. Подарила километр крымского берега под летнюю виллу. Только так смогли избавиться от совершенно бандитского Центра по охране крымской природы, с которым сама симферопольская власть справиться не могла. А тут всего одна группа российских спецов приехала принимать и оформлять дар, и сразу все руководство Центра пропало без вести.

В проруби Путин первым делом направился к новому президенту США.

Потом он переговорит с президентом Казахстана и, наконец, подплывет ко мне.

10

Киев. Март 2015 года. Вторник. 02.45 ночи.

– Проснитесь, проснитесь! – Кто-то вытормошил меня из сна, как поросенка из мешка на пол.

Сразу закололо в груди, и пальцы потянулись к пульту с красной кнопкой для экстренного вызова, лежавшему тут же, на кровати.

– Новости, срочные! – Голос Коли Львовича дрожал.

– Что такое? – спросил я, пытаясь всмотреться еще сонными глазами в его круглое лицо.

«А щеки-то свежевыбритые! – заметил я мысленно. – Раз успел побриться, значит, не война».

– Надо срочно снимать одесского губернатора, – выпалил он на выдохе. – Вчера в Кишиневе он обсуждал с молдаванами линию границы. Пообещал отдать им три километра автодороги.

– В обмен на что?

– Пока не ясно.

– А откуда ты все это знаешь? У нас что, в Молдавии свои люди есть?

– У наших друзей есть, – ответил Коля Львович.

– А кто у нас сегодня друзья?

– Господин президент, это очень серьезно! Я уже указ подготовил – только подписать надо.

– И кого на его место?

– Брудина.

– Так ты же с ним, кажется, в одноклассниках ходил!

– Поэтому и рекомендую. Я же только тех советую, кого не меньше двадцати лет знаю… Как я могу человека с улицы рекомендовать.

– Да, с улицы опасно. Ладно. Оставь указ. Утром посмотрю.

Коля Львович ушел. Я бросил недовольный взгляд на помощника, спавшего на своем стуле возле телефона. Он проспал весь разговор, и мне захотелось наорать на него. Но имени я его не знал, а ругать его просто так, как безымянную скотину, не хотелось.

Снова заснуть не получалось. Зато вспомнилась эта женщина. Как ее? Майя Владимировна? Кто она? Нет ли и тут какой-нибудь опасной интриги дорогого главы администрации? Майя… А сейчас март. Рановато она появилась…

Я усмехнулся. Волна неожиданной веселой бодрости наполнила тело. Я запустил в помощника подушкой. Он подпрыгнул. Оглянулся на меня испуганно.

– Не спать! – крикнул я ему.

11

Киев. Июль 1983 года. Пятница.

В ресторане «Дубки» на Сырце празднуется одновременно четыре свадьбы. Три – по беременности. Четвертая – тихая и немолодая. Не невеста, конечно. Сама свадьба. Жениху – лет пятьдесят, невесте – около тридцати. Гостей у них мало – человек восемь. Они негромко сидят за составленными в один прямоугольник тремя столиками. Я бы подумал, что просто встретились старые друзья, если б один из них, краснолицый в полосатом костюме-троечке с ослабленным узлом серебристого галстука, не провозглашал время от времени: «Горько!»

Моя свадьба – «по беременности». Поэтому за столом только мы со Светкой да родственники. «Ничего, – думаю я, – через пару дней отмечу ее по-настоящему. С друзьями и без жены!»

В Киеве от жары закипает асфальт. Его запах витает даже здесь, в ресторане. И исчезает он, только когда подносишь к самому носу стопку водки. Если подносишь бокал с шампанским – запах асфальта остается.

«Нет ли здесь предупреждения? – думаю я, разрезая тупым ножом котлету по-пожарски. – Может, запах асфальта – это символ семейного быта?»

Я смотрю на часы, подаренные позавчера будущим тестем. Они стоят. Заводить их не хочется. Ведь если заведу – они начнут отсчитывать минуты моей новой несвободной жизни!

Когда-нибудь я разведусь и буду платить алименты. И часы показательно верну бывшим родственникам. А пока атмосфера праздника мечется между вынужденным счастьем и мудрой еврейской грустью.

12

Киев. Март 2015 года.

– Так кто эта женщина? – спрашиваю я Колю Львовича, одновременно уминая ложка за ложкой манную кашу, политую раздавленной клубникой.

– Главврач просил дать вам еще пару дней на укрепление здоровья. Потом я расскажу.

– Интригуешь?

– Что вы, господин президент! – Коля Львович трясет головой, отчего его собранная с утра штатным парикмахером прическа распадается. Точнее, распадается пробор. Его лакированная монолитная волна ломается, и часть шевелюры зависает надо лбом. Он это чувствует и возвращает волосы на место.

– Тебе говорили, что ты похож на молодого Берию? – спрашиваю я.

– Что это у вас за настроение сегодня? Вы же Берию не видели! Да и какой я молодой? Старше вас!

– Берию не надо видеть, чтобы знать, кто на него похож! Это не портрет, это символ.

Я вижу, как Коля Львович начинает закипать изнутри. На круглом лице – еще улыбка, а в глазах уже холодный огонек.

– Если б вы знали, сколько грязи приходится ради вас разгребать! – говорит он почти сердито. – А вы даже тот указик о нанесении минимального вреда государству уже два месяца не подписываете!

– Я под наркозом ничего не подписываю! А по этому твоему указику мы сразу выпустим на свободу добрый десяток опасных преступников!

– Да какие они преступники? Бывший президент, два премьера, а остальные – фигуры третьего ряда! А не подпишете, так и вас потом посадят.

– За что?

Я бросаю взгляд на помощника, сидящего у входной двери возле тумбочки с телефоном. Он, бедный и бледный, делает вид, что читает книгу. Жаль, что не видно обложки.

– За нанесение государству финансового ущерба в размере свыше трех миллиардов евро!

– Это я столько ущерба нанес?! – Я отодвигаю тарелку из-под манной каши и пытаюсь вынуть из пазов накроватную столешницу.

– Не нанесли, так нанесете. Или люди ваши нанесут, а отвечать вам! Подпишите указ! Всего-то делов – увеличить размер ущерба, за который наступает уголовная ответственность, до десяти миллиардов евро! И закон сохранится, и сидеть никто не будет!

– Пошел на хер, мудак! – кричу я, не на шутку рассердившись.

Тарелка не удерживается на столешнице. Летит вниз. Звонко разбивается.

Помощник подпрыгивает. Его книга падает на пол, и я наконец вижу, что он читал «Мертвые души» Гоголя. Хорошо, пускай самообразовывается!

Коля Львович вылетел из палаты, как пробка из бутылки. В открытую дверь вошел главврач. За ним санитарка с веником и совком.

– Вам еще рано в полную меру заниматься государственными делами, – спокойно проговорил он, опустив взгляд на лежавшую на полу книгу.

Помощник нагнулся, схватил ее и спрятал в тумбочку.

13

Киев. Святошино. 31 декабря 1977 года.

На часах – одиннадцать вечера. В авоське – холодная из-за уличной температуры бутылка «Мускатного игристого». Нас трое – я, Игорь Мельник и Юра Каплун. Этим вечером мы неудачники. Светкины родители собирались в гости, а мы собирались к Светке, чтобы у нее встретить Новый год. Но там случилась драма. Ее мама обнаружила у мужа в шкафу загашник, в котором накопилось триста рублей из недоданной в семейный бюджет зарплаты и пачка презервативов. Она устроила скандал. Он дал ей в глаз. Скандал затих. А синяк под глазом Светкиной мамы остался. В результате они остались дома и будут праздновать вдвоем. Даже Светку отправили к двоюродной сестре.

Запасной аэродром не был подготовлен. Улицы пустынны. Температура – минус десять. Мы идем от одного автомата газ-воды до другого, но все стаканы украдены до нас. За каждым окном – радостный праздничный свет. Там пьют и смеются дети Советского Союза, а мы, как пасынки, не знаем, куда себя приткнуть? К чьей любви прислониться? У чьей печки погреться?

Когда из форточки первого этажа доносится телевизионный звон курантов и хозяин – паразит – докручивает ручку громкости до максимума, у меня на глазах выступают слезы. Слезы обиды.

Мы заходим в ближайшее парадное. Прислоняемся к ребристым батареям – хоть они теплые. Юра открывает шампанское, и мы по очереди передаем бутылку друг другу. Как индейцы трубку мира. Шампанское пить из горлышка трудно. Оно воздушное, кислое. Рвется пузырьками в нос, а потом и из носа.

– Ничего, скоро пьяные пойдут по улицам гулять, – успокаивает нас Игорь Мельник. – Найдем себе компанию!

14

Москва. Январь 2013 года.

Президент США и английский премьер не выдерживают праздничной церемонии и выбираются из бассейна-проруби, где их уже ждут помощники с теплыми махровыми халатами в руках. Укутавшись, они тут же выпивают по рюмке водки, поднесенной девушкой в «российском» купальнике с кокошником на голове. И идут к надувному ангару, где накрыт традиционный русский стол. Для теплолюбивых лидеров. Остальные пока в проруби. Каждый ждет своей очереди поговорить с президентом России. Хочешь поговорить – терпи!

Мне как раз не трудно. Холодная вода приятно обжигает живот и ноги. Время от времени я погружаюсь до подбородка – надо стараться охлаждаться равномерно, чтобы не гонять по венам и артериям разно-теплую кровь.

Разговор у нас, как обычно в Крыму, начинается со взаимных претензий. Проблемы те же, но зато стабильные и легко откладываемые на далекое будущее. Хотя вспоминать о них приходится регулярно. Иначе не о чем было бы говорить. Долги за газ, Севастополь, отношения с Турцией и украинские батальоны на российской службе.

– Ты же ввел пропорциональные выборы в парламент, – говорит он мне своим обычным равнодушным тоном. – Так почему же запретил проводить их в Севастополе?

– Вы же понимаете, что за места в парламенте борются партии, представляющие различные финансовые интересы. А в Крыму – партии, представляющие разные этнические группы. Если я дам добро, победит Российская партия Крыма, ну еще партия «Татарский Крым» получит процентов двадцать, а Украинскую партию Крыма даже к выборам не допустят. Что мне потом мудаки в Верховной Раде скажут?

– А ты им покажи номера их зарубежных счетов! Или, может, ты не знаешь, куда бюджет уплывает? Я могу поделиться. У меня человек на сорок из твоей Рады досье есть. Прислать копии?

– Не надо.

– Смотри, не удержишь власть в центре – окраины осыпятся. Я отвернусь, границы закрою. Вентили закручу…

– Помните, вы предлагали провести операцию «Чужие руки»? – напоминаю ему я, выводя разговор на тот уровень, который ему нравится. Пора заставить его улыбнуться.

– А что, ты уже согласен?

– Почти. Надо только определить состав нашей бригады, которая пощиплет вашу верхушку.

– Чего определять? Могу сегодня же тебе передать. Имена всех твоих честных чекистов нам известны, а остальные нас не интересуют. Ты лучше определи границы, в пределах которых можно у тебя проводить зачистку.

Я киваю. Он смотрит на часы. Потом взгляд его маленьких глаз уходит мимо меня в сторону прохода-канала, через который в обычный день можно попасть в другие открытые бассейны этого комплекса.

– Ладно, туркмен-баши подождет, – говорит он сам себе. Потом своим взглядом направляет мой в сторону того самого канальчика.

Там из легкого тумана выплывает стол-ладья, над которым висит что-то странное.

Деревянная ладья с низенькими бортами, заставленная хрустальными фужерами, шампанским, горками блинов с икрой и прочим, подплывает ближе. Останавливается в центре бассейна-проруби. Теперь над ней можно четко увидеть лазерное голографическое изображение всей семьи последнего Романова. Они настолько реальны, что меня пробирает дрожь. Я ловлю на себе взгляд царя Николая и хотя понимаю, что это всего лишь спецэффекты, но на мгновение мне делается страшно. Что-то холопье возникает в душе, да и сама душа, любящая холод и зимнее плавание, вдруг скукоживается, прячется.

Царевич Алексей вдруг поднимает руку и обводит ею всех собравшихся в проруби. Улыбается. Оборачивается. В его глазах – искренняя радость и любопытство.

– Утром над Москвой летал? – спрашивает вдруг российский президент.

А я-то думал, что он уже отплыл.

– Летал, видел, – говорю я. – Красотища! Белые проспекты!

– Я хотел всем показать, что Москва не хуже Питера!

Голова российского президента не спеша движется в легком тумане над водой в сторону президента Молдавии.

А я не могу оторвать взгляда от царской семьи. Словно это изображение включило в моей генетической памяти рычажок верноподданничества.

– За Росссс-сссс-сию! – гремит над комплексом усиленный чистый мужской голос. – За матушку городов и земель русских!

Рука тянется к ближайшему хрустальному фужеру.

15

Киев. Март 2015 года.

– Ты узнал, кто эта женщина?

Помощник отрицательно мотает головой. Во взгляде – чувство вины.

– Почему не узнал?

– Из тех, кто со мной может разговаривать, никто ничего не знает, а в Администрации… Они же на меня плевать хотели! – В голосе слышна обида.

– Ну-ну, – успокаиваю его я. – Будешь себя правильно вести, сам потом на них плевать будешь!

В его взгляде появляется благодарность и надежда на лучшее.

– Тебе Гоголь нравится? – спрашиваю я. Просто настроение у меня в это утро доброе.

– Нет, – признается он. – Но дочке задали в школе, а у нее нет времени читать.

– Чем же она занимается?

– Она руководит кружком юных адвокатов. Сейчас каждый день своих в суды водит. Процессы слушать.

– Сколько ей лет?

– Тринадцать.

– Плохое число, – вырывается у меня, и я тут же понимаю, что на мгновение отвлекся от разговора. Спохватываюсь: – Но возраст хороший. Золотой возраст!

16

Киев. Сентябрь 1983 года. Суббота.

За окном шелестит по листьям дождь. Окно давно не мытое. В коридоре роддома тихо. Под холодной батареей стоит блюдце с молоком, возле него спит котенок. Рыжий и худой. Толстая нянечка в грязном белом халате, проходя мимо, останавливается, опускается на корточки и гладит спящего котенка.

– Бедолашный, – говорит она сочувственно. Потом поднимается и, не обращая на меня никакого внимания, уходит.

Приглушенный крик роженицы долетает откуда-то из недр роддома. Я тоже в этих недрах, но, судя по крику, между мной и роженицей две-три двери или перегородки. Может, это Светка?

Я прислушиваюсь. Снова звучит крик, но крик не голос – трудно разобрать, кому он принадлежит.

Снова тишина. Котенок проснулся и пьет молоко.

Женщина-врач быстро проходит коридором и исчезает за белой дверью. На двери никакой таблички нет, значит, и за ней нет ничего конкретного. Просто кто-то рожает.

Снова крик, только теперь уже другой.

Опять мимо меня проходит толстая нянечка. В руках швабра и железное ведро, на котором красной краской написан инвентарный номер.

– Извините, – останавливаю я ее. – А сколько обычно роды тянутся?

– Пока ребенок не родится, – отвечает она и уходит.

«Ну ладно, будем ждать», – вздыхаю я. Потом думаю, что даже чекушки крымского портвейна с собой не принес, чтобы отпраздновать! Смотрю на часы, подаренные тестем перед свадьбой. «Ракета», белый металл, хромированный браслет. Половина второго ночи.

В коридор входит женщина-врач. Ее взгляд останавливается на мне.

– Ваш ребенок родился мертвым, – говорит она таким тоном, будто я в чем-то виноват.

Я растерян. Я не знаю, что делать.

– Мальчик? Девочка? – спрашиваю.

– Мальчик. Жену вашу оставим здесь на три дня, пока швы не схватятся. А вы можете идти.

17

Киев. Май 2015 года.

Генерал Светлов мог бы быть министром обороны. Если бы был повыше ростом или если бы я наплевал на мнение Коли Львовича. Впрочем, это и есть его мнение. Министр обороны должен быть заметной фигурой. Именно фигурой, а не личностью. А генерал Светлов – личность. Но не высокая – ростом. Жаль. Мне он искренне предан.

Он зашел и стоит в моем кабинете. Ждет, когда я взглядом укажу ему на кресло.

– Садись, садись, Валера! Чай? Кофе?

Он отказывается. Раскрывает кожаную папочку и поднимает взгляд на меня.

– Я принес список для операции «Чужие руки». Семьдесят две фамилии. В основном из Москвы, но есть несколько человек из Красноярска, Кронштадта и Питера. За них – ручаюсь. На сделку с совестью не пойдут.

– А что думаешь по поводу их списка?

– Старые данные. Из пятидесяти трех в наличии только сорок, из сорока я бы головой ответил за двадцать восемь. Проверенные. Остальные?.. – Он пожимает плечами. – Хорошо бы в грязь лицом не ударить.

– Добро. Оставь эти двадцать восемь, добавь от себя человек тридцать и собери их всех послезавтра в Пуще-Водице в нашем санатории. К одиннадцати утра, и без лишних ушей. Я подъеду. Только все это между нами.

Светлов кивает.

Через полчасика мне хочется размяться. Я делаю перед зеркалом несколько взмахов руками, но мой взгляд опять упирается в веснушки, буквально засыпавшие мое лицо. Пропадает всякое желание. Выхожу в коридор. В конце коридора возле лестницы – наш маленький блокпост с охраной. Возле ближайшей двери копошится столяр в спецовке. Откручивает с дверей табличку. На табличке:

Отдел регистрации обращенийГресь Надежда Павловна

– И что здесь теперь будет? – спрашиваю я.

Столяр, оказывается, не слышал, как я подошел. Пугается.

– Я не знаю. Начальник велел снять, а повесить новую не говорил.

– А кто твой начальник?

– Николай Львович.

– А где он сейчас?

– У себя, только он занят…

«Ах ты ж римский гусь! – думаю я. – Занят?!»

Поднимаюсь в его приемную на третьем этаже. Секретарша из-за стола – прыг!

– Я сейчас ему скажу! – звенит тонкий голос.

– Не надо, я ему сам скажу!

Он беседует с двумя посетителями. Я узнаю их лица – депутаты. Только не помню, из чьего они клана.

– А ну выйдите на хер! – приказываю я, и оба депутата вышмыгивают. Легко и беззвучно, несмотря на свое грузное телосложение.

– У нас все нормально, – говорит негромко Коля Львович. – Никаких ЧП. Через час буду докладывать об обстановке…

– А что ты собираешься разместить в Отделе регистрации?

– Что, нажаловалась сука! – Испуганная улыбка превращается в оскал. – Я же ей не хуже пообещал, да еще и телевизор с микроволновкой.

– Оставь Павловну в покое. Не жаловалась она! Просто объясни, что будет в том кабинете!

Коля Львович перевел дух. Сосредоточился.

– С вами же невозможно спокойно говорить, господин президент! А нам часа два нужно, чтобы я все толком объяснил.

– Хорошо. Переноси встречу с послом Израиля на завтра, и жду тебя через полчаса у себя. И доклад об обстановке не забудь!

Разворачиваясь, я видел, как побледнел Коля Львович. Не могу и не хочу скрывать тот факт, что его напуганный, взволнованный вид вызвал во мне чувство удовлетворения. Почаще бы он бледнел!

18

Киев. Сентябрь 1983 года. Воскресенье. Ночь.

Дождь шелестит по листьям. Все размыто. И под ногами, и перед глазами. Осень везде, даже внутри меня. Я, несостоявшийся отец, бреду вдоль дороги домой. Усталое безразличие вдруг уступило место слезам. Слезы стоят в глазах, словно из солидарности с осенним дождем.

Я сворачиваю на Туполева. Размытый желтый цвет фонарей и такие же желтые глаза автофар – вот и все освещение этой ночи.

Над овощной фабрикой – легкое зарево тепличного люминесцентного света. Возле ворот фабрики на лежащем фонарном столбе кто-то сидит. Я подхожу ближе и улавливаю негромкие ритмичные всхлипы.

Приседаю на корточки и заглядываю в лицо, уставшим подсолнечником наклоненное к земле.

– Тебе плохо? – спрашиваю.

– Очень плохо! – отвечает молодой девичий голос. – Меня с работы выгнали!

– За что?

– Начальнику смены не дала!

– Молодец! – пытаюсь ее ободрить.

Она поднимает лицо и смотрит на меня заплаканными глазами. Ей лет восемнадцать. Крашеная блондинка с размазанной косметикой на лице. Но под всем этим что-то настоящее. Настоящее переживание своего несчастья.

– Мне тоже плохо, – говорю, чтобы ее успокоить.

В ее глазах вспыхивает огонек надежды. Словно она хочет подробнее узнать о моих несчастьях и потом сравнить их со своими.

– У меня мальчик родился мертвым, – добавляю я.

Она еще выше поднимает голову и смотрит на меня внимательнее. Мол, давай, давай, жалуйся на жизнь!

– Жену оставили на три дня в роддоме. Пока швы не схватятся.

– Какой вес? – спрашивает она.

Я пожимаю плечами.

– Мертвых же не взвешивают, – думаю вслух. – Но имя ему надо дать. Чтобы лучше запомнить!

– Ты его видел?

– Нет.

– Если хочешь, пойдем к тебе! – предлагает мокрая, заплаканная блондинка.

– Мы с моими родителями живем.

– Тогда пошли ко мне, в общагу. Тут рядом. Только надо будет через окно лезть, чтобы Бурчиху не разбудить – это наша комендантша. Она – дура, чуть кто из парней в гости – сразу милицию вызывает.

– Пошли, – соглашаюсь я.

Домой мне не хочется по многим причинам.

19

Киев. Пуща-Водица. Май 2015 года.

Генерал Светлов любит штатскую одежду. У него костюм от Воронина-младшего. Серый, но не мнется. А при особом неярком освещении блестит. Если генерал предпочитает штатское – ему можно полностью доверять. Значит, он не мечтает стать главнокомандующим. У него нет мании величия.

Рядом со Светловым возле открытых ворот стоят директор санатория Мунтян и всякая местная обслуга. За обслугой блестит на солнышке знакомая лысина начальника моей охраны – полковника Потапенко. Тоже любителя штатской одежды.

Тройка «мерсов» бесшумно вкатывается в ворота, и они запираются. Я – в средней машине. Первая – пустая, в третьей – помощник.

– Все в сборе, – докладывает Светлов уже у главного корпуса. – Ждут в концертном зале.

– Отменить. – Я смотрю ему прямо в глаза. – Зал отменить. Через полчаса в охотничьем домике.

– Тогда лучше через пятнадцать минут, – негромко произносит Светлов. – На всякий случай.

Я киваю. Отхожу к Мунтяну.

– Проблемы есть? – спрашиваю директора санатория.

– Всегда есть, но не жалуемся!

– Правильно. Поэтому ты здесь уже десятый год! Кофе сделаешь?

Через пару минут мы уже в санаторном баре. И официант с лицом тинейджера несет эспрессо. Видно, как дрожат его руки под взглядом директора.

– Чей сын? – спрашиваю, показывая на официанта взглядом.

– Кастелянши. В нашем деле лучше доверять династиям.

– В нашем тоже. По крайней мере, большинство так думает. С Банковой сегодня никого не ждете?

– Николай Львович еще здесь, а больше никого. Сегодня же – рабочий день.

– Николай Львович здесь? – Я начинаю закипать.

– Он вчера ночью приехал. Не один. – В глазах Мунтяна блеснуло доброе снисхождение, словно о ребенке заговорил. – Они сейчас завтракают в комнате, и шофер его уже тут. Так что вот-вот уедет.

– А с кем он приехал? – Я начинаю думать о той женщине, Майе Войцеховской, о которой я еще ничего не знаю, кроме имени и фамилии.

– Молодая, похожая на цыганку. – Мунтян мнется. По лицу видно, что все знает. – Ну певица она, Инна Жанина…

– Тьфу! – вырывается у меня непроизвольно.

– Чего «тьфу»! – В голосе директора слышится несогласие. – Она очень приятная. Вам бы жениться лучше…

– Ты что, охренел? – Моя правая ладонь сжимается в кулак. Я приподнимаюсь с кожаного кресла.

– Извините, очень прошу, – начинает лепетать он. – Это от усталости. Да и не мои это слова. Это Николай Львович о вас говорил!

– Мудак твой Николай Львович! – рычу я.

– Да, да, мудак, – кивает Мунтян.

При виде чистых, открытых лиц собравшихся послушать меня в охотничьем домике настроение мое улучшается. Какие взгляды! Вот наш ресурс. Здесь он, а не в агентствах по трудоустройству!

– Добрый день, – говорю я и жестом останавливаю саму попытку поприветствовать меня. – Генерал Светлов выбрал вас для важного государственного задания. Мы с Российской Федерацией договорились о совместной операции «Чужие руки». Смысл, думаю, понятен. То, что регулярно делает киевская «Кобра» в Крыму, а черниговская в Днепропетровске, то вы будете делать в России, а они у нас. Только на совершенно другом уровне. Вы отправляетесь в Москву, а оттуда сразу в один из регионов. В Москве вы получите информацию о высших лицах региональной власти, так или иначе замешанных в преступной деятельности. Не ставя в известность местные органы внутренних дел или спецслужб, вы должны будете за три-четыре ночных часа провести задержание этих лиц и тут же вылететь назад в Киев. Сидеть эти лица будут на нашей территории. Российская группа будет делать то же самое здесь и увозить наших подонков в Россию. Все ясно?

Ребята кивают. Я вижу, что им нравится моя решительность. Они предвкушают борьбу с преступностью в высших эшелонах власти. Конечно, они бы хотели этим заниматься здесь и постоянно, но увы. Невозможно. Здесь можно делать что-то радикальное только чужими руками. Как и в России. Дай бог, продолжим.

– Дальнейшую информацию вам предоставит генерал Светлов, которого я назначаю ответственным за операцию с украинской стороны. Удачи!

Пока я иду от охотничьего домика к главному корпусу, я чувствую спиной и затылком взгляды этих ребят. Я прохожу мимо озера, по которому плавает лебедь. Останавливаюсь.

«А что, если моих ребят будут использовать просто для местных переворотов? – закрадывается сомнение. – Нет, я же собираюсь российских ребят использовать по назначению. А не для того, чтобы разбираться с тем же Колей Львовичем. Хотя пора уже с ним разобраться».

– Он еще здесь? – спрашиваю я у Мунтяна, стоящего возле моего «мерса».

– Уехал. Как увидел, что вы здесь, – сразу чкурнул!

20

Крым. Судак. Июль 1982 года.

– Эй! Кто крайний?

Очередь перед бочкой с белым кисляком оборачивается. Точнее, каждый оборачивается назад, чтобы удостовериться, что он не крайний. Все мужики, все в плавках. У половины в руках трехлитровые банки.

– Я, я – крайний, – признается старичок в плавках и панамке.

Мы втроем подходим. Мы – это я, Валико из Москвы и длинный Женька оттуда же.

У нас две трехлитровки и кулек свежих мидий. Мы спешим, потому что жарко. Потому что мидии бывают свежими очень короткое время.

Вскоре они шипят на листе железа, под которым горит дерево, выброшенное морем на скалистый берег. Они выплевывают из себя последние капли влаги.

А мы пьем кисляк. Продавщица при бочке сказала, что это не вино, а бракованное шампанское, то есть шампанское без газа. По вкусу этого не скажешь, но оно холодное, а солнце печет неимоверно. Плюс тридцать пять. Поэтому нам наплевать, бракованное ли это шампанское. Или бракованное вино. Мы просто сидим на камнях и ловим кайф. Ловите, пока ловится. Любите, пока любится.

Мы здесь только третий день, поэтому еще не разобрались, кого любить. Надо, конечно, собраться, пойти на дискотеку в какой-нибудь санаторий и там уже осмотреться. Но это, может быть, завтра. А сегодня нам и втроем хорошо.

– Классный одесский анекдот! – объявляет Женька. – Сидит еврей на мосту и чешет свои яйца. Подходит к нему другой такой же и спрашивает: «Сеня, что ты сидишь на мосту и чешешь свои яйца?» «А что, – отвечает Сеня. – Ты хочешь, чтобы я сел на них и чесал мост?»

Мы смеемся. У нас нет выбора. У нас нет программы максимум. Мы реалисты. У нас будет три недели мидий, холодного вина из бочки и душевная женская компания, которая, если процементируется и пропахнет друг другом, соберется здесь же и следующим летом.

21

Киев. Май 2015 года. Пятница.

Ко мне заглядывает Николай Львович. Я прошу его зайти через полчаса. Потому что передо мной сидит на легендарном диване майора Мельниченко депутат Кармазов, председатель комиссии по государственным праздникам. Стрижка ежиком ему идет. Он похож на боксера, хотя по образованию ветеринар. Содержит сеть ветеринарных клиник. Молодец, в тридцать пять лет столько настроил!

– Но поймите, – говорит он, – страна несет страшные убытки. Пора сокращать количество нацвыходных! Вы только посчитайте! – он делает широкий жест в сторону настенного календаря, подаренного мне Институтом иудаики. – С двадцать пятого апреля экономика в обмороке! Вот, смотрите! Немецкий бундестаг уже третий раз присылает письмо с просьбой об отмене праздника Победы. Это же архивный праздник! Ветеранов не осталось! Страны, которая победила, давно уже нет. Европа от своего Дня Победы – 8-го мая – еще в прошлом году отказалась, но там всегда этот день был рабочим! Будут другие победы, тогда и выберем новый день, чтобы победителям было когда праздновать. Но мы же – мирная страна! Мы же ни с кем не воюем!

– Ладно, – качаю я головой. – Ты же знаешь, что я с тобой согласен. Ставь в повестку дня, а мой представитель в парламенте озвучит мое мнение. Добро?

Ветеринар Кармазов доволен. Он три месяца просился на прием. Если б я знал, о чем он будет говорить, то встретился бы с ним раньше. Но я боялся, что речь пойдет о введении новых нацпраздников!

– Позови Львовича, – прошу я помощника.

– Его тут нет.

– Тогда иди и найди его. Скажи, что жду!

Коля Львович заходит хмурый и насупленный. Спрашивает:

– О чем вы с ним говорили?

– А твое какое дело? О Дне Победы.

– И что? – Львович мне явно не верит.

– Будем отменять, чтобы поднять майскую экономику до уровня апрельской и июньской. Так. Садись, и я тебя слушаю!

Львович садится в мягкую выемку, оставленную на диване только что ушедшим депутатом.

– Что хотите услышать?

– По порядку. Почему Отдел регистрации стоит пустым? Кто такая эта женщина, которую ты приводил ко мне в больницу?

– Это все один вопрос. – Коля Львович явно не горит желанием рассказывать. Но отступать нельзя. Особенно сидя. – Ее зовут Майя Владимировна Войцеховская.

– Уже слышал.

– У нее в жизни была большая трагедия. Три месяца назад на собственном вертолете погиб ее муж Войцеховский Игорь Леонидович, 1980 года рождения. Она его очень любила.

– Ты мне индийский фильм пересказываешь? – Я начинаю терять терпение.

– Если у вас нет времени… – Львович поднимается с дивана.

– Сиди, – говорю ему я. – Сиди и рассказывай!

– Когда вы лежали в коме в феврале, вопрос надо было решать срочно. Так было нужно для стабильности в стране… Ее мужа пытались спасти там же, только не смогли. Были нарушены функции мозга. Она была категорически против того, чтобы его сердце использовать для трансплантации. Она даже поклялась никогда с ним не расставаться и договорилась с каким-то институтом о том, что за сто тысяч долларов в год они будут поддерживать сердце ее мужа живым… Нам пришлось пойти на серьезные компромиссы. Ведь это было самое свежее сердце.

Я дотронулся рукой до груди. Стало жарко.

– В конце концов пришлось подписать с ней контракт. Когда вы окончательно окрепнете, я вас с ним ознакомлю. Один из пунктов контракта оговаривает ее право постоянно находиться рядом с сердцем ее покойного мужа. Поэтому кабинет, о котором вы говорите, освобожден для нее. Но никакой таблички пока мы вешать не будем. Да и она сама не знает, хочет она здесь сидеть или нет!

Я сцепил пальцы обеих рук в замок и задумался.

– Тебе не кажется, что мои веснушки прогрессируют? – спросил я Львовича.

Он присмотрелся к моему лицу.

– Да нет, больше их не стало.

– А что, другого сердца у вас не было?

– Другое надо было ждать, а это оказалось рядом, в соседней операционной. Принадлежало оно, конечно, не лучшему представителю общества. Но эту информацию Майя Владимировна пообещала хранить в тайне.

– А ночью? Где она спит? – спросил я.

Львович замялся.

– На Десятинной. За стенкой вашей спальни. Там, в другой квартире, была раньше комната для отдыха прислуги. Но вход со двора. Вы не беспокойтесь, ее никто не видит и о ней никто не знает. Почти никто.

– Что ты сделал? – спросил я, взяв Львовича в оптический прицел своих глаз.

– Я спас вам жизнь и сохранил стабильность в государстве. Второе, кстати, намного важнее первого. Вы сами понимаете, кто бы сразу воспользовался вашей болезнью или смертью, чтобы объявить очередную войну коррупции в высших эшелонах и под этой вывеской полностью заменить наш слой.

– Наш слой? – удивился я, услышав новое для себя выражение.

– Да, наш слой. Мы – расслоившееся общество. Как торт наполеон. У нас один слой бедных, но много слоев богатых и много полубогатых прослоек, которые верят, что личное богатство создается политикой, а не экономикой.

– Ты мне лекции не читай! Что еще ты пообещал этой даме?

– Давайте, господин президент, лучше как в «Тысяче и одной ночи». Постепенно. Потихоньку. Так всю правду и узнаете. А то ведь сердце не родное, может и не выдержать. Тогда ради чего я старался?

22

Париж. Кафе «Бушерон». Октябрь 2011 года.

– Я хочу замуж, – сказала она, глядя на бокал молодого божоле.

– Все женщины рано или поздно хотят замуж, – согласился я, прикуривая от спички бармена сигаретку «Галуаз». – Это не значит, что они хотят счастья. Они хотят стабильности.

– В прошлый раз, в Брюсселе, ты обещал бросить курить. Ты обещал, что мы будем встречаться не реже, чем раз в десять дней. Ты не обещал на мне жениться, но сам мне рассказывал, что твоя жена умерла уже три года назад, а дочь учится в Америке. Неужели я не могу заменить ей мать?

Всякий раз, когда мы встречались с Вероникой, разговор начинался с перепалки и взаимных претензий. Это свидание не стало исключением. Я смотрел на нее, красавицу, постепенно теряющую свою молодость и от этого становящуюся более требовательной к жизни и к своему окружению. Я был частью ее ближайшего окружения. Она жила на Владимирской, но в Киеве мы не встречались. Это было невозможно. Зато можно было купить билет в Париж. Один для меня, второй, на следующий рейс, для нее. Можно было встретить ее в аэропорту Шарля де Голля с букетом цветов. Отвезти в гостиницу «Шератон». Дать понежиться два часа в ванной, заказать в номер ароматический массаж и бутылку шампанского. Можно было дать ей пару раз в месяц почувствовать себя гранд-дамой, светской львицей, правда, вне светского общества.

– Что ты молчишь? – спросила она. Дотронулась накрашенными губками до вина и поставила бокал на стойку бара.

– Молодое божоле – это праздник для бедных, – усмехнулся я. – Молодое вино не может быть хорошим. Запомни!

– Если бы я запоминала все твои истины, то стала бы кладезем банальностей!

– Запомни или, вернее, не забывай, что ты – молодая, красивая, желающая выйти замуж женщина, – пропел я.

Она на мгновение растаяла, но быстро стряхнула с себя удовольствие, полученное от моих слов. Расправила плечи и резанула меня взглядом прищуренных зеленых глаз.

– А ты – технократ, лишенный чувств и не разбирающийся в технике. Даже в технике любви! Ты только рвешься куда-то, сам не зная куда!

– Я рвался не куда-то, а сюда. Я мечтал увидеться с тобой. Я сделал для этого все возможное и даже, можно сказать, пренебрег интересами Родины!

– Не произноси слово «родина» с большой буквы! – Она с сожалением покачала головой. – Ты не перед избирателями, не в парламенте. Ты вообще сейчас нигде! Тебя даже тут, рядом со мной, нет!

– Нет, я только с тобой. – Я посмотрел на свои часы. «Филипп Патек» показывал половину шестого. – Я даю тебе еще двадцать минут на претензии, а потом мы идем ужинать!

Вероника бросила взгляд на свои платиновые часики «Тюссо» – мой подарок к ее тридцатипятилетию. И кивнула.

И тут же ее агрессивность исчезла. Она, вероятно, подумала о времени. О том, что каждый отрезок жизни измеряется минутами и часами, и если безалаберно тратить минуты, отпущенные на счастье, то и счастье получится куцое, как из секонд-хэнда.

– Я тебя не обманула, – мягко произнесла она. – Я хочу замуж, и если ты не против, то выйду уже через месяц.

– За кого? – спросил я, любуясь артистической грустью на ее лице.

– За Алхимова.

– За старшего или за младшего?

– Ты смеешься? Конечно, за младшего.

– Да. – Я кивнул с совершенно серьезным выражением лица. – Старший богаче, но младший моложе и тоже не бедный. В конце концов и папино богатство перейдет к нему, если на бензозаправочном фронте не возникнут новые боевые действия. Что тебе сказать? Останавливать тебя я не имею права. Выходи!

В глазах Вероники блеснули слезы.

– Ты уже прощаешься со мной? – спросил я. – А как же ужин?

– Нет. – Она мотнула головой. – У нас же еще два дня вместе. Я не имею права прерывать наше свидание. Брак – это одно, любовь – другое. Изредка они совпадают.

Из ее глаз действительно выкатились две слезинки и поползли по щечкам вниз.

«Ей стоило бы поправиться», – подумал я, глядя на Веронику, на ее тонкое, изящное лицо, на изумрудную блузочку, на такую же изумрудную узкую юбку до колен, мешавшую ей легко забрасывать ногу на ногу.

– Тебе же с ним придется жить, – произнес я задумчиво. – Вы не будете с ним встречаться в Париже или в Амстердаме, не будете гулять по набережной Темзы возле Пимлико.

– Я понимаю, я все понимаю. – Она поднялась, оправила юбку. – Я сейчас!

И, взяв косметичку, Вероника пошла приводить себя в порядок.

Я подумал о том, что ее заготовленный и отрепетированный монолог вдруг превратился в искренний крик души. Она этого не ожидала и поэтому не совладала с собой. Теперь только зеркало туалетной комнаты сможет помочь ей восстановить свои силы. Силы женщины – в лице, в боевой раскраске бровей, щек и ресниц, в сочетании твердой интонации с твердостью взгляда. Это тяжкий труд – быть красивой женщиной. Даже не просто быть, а ЖИТЬ красивой женщиной. Я ей не завидовал. Такая жизнь часто упирается в одиночество, как внезапно обрывающаяся дорога.

23

Евпатория. Сентябрь 2002 года.

– Сережа, ты только смотри за ним, чтобы он морскую воду не пил! – просит мама, показывая рукой на моего брата-близнеца Диму.

Дима стоит по колено в море. До берега далеко. Он жадно осматривает горизонты. Первый раз на море и первый раз за пять лет за забором интерната для психически больных людей. Он – из тихих. Из очень тихих.

– Сережа, я пойду куплю мороженое! Тебе какое? – кричит мама.

– «Каштан».

– Я ему тоже «Каштан» возьму, вы же близнецы!

Я смотрю ей вслед, как она идет по безлюдному мелкому морю. Красивое зрелище. Такой она навсегда останется в моей памяти. Уходящей по безлюдному мелкому морю.

Недавно закончился дождь, и поэтому отдыхающие потихоньку сходятся к песочному пляжу. Они не любят лежать на мокром песке, а нам – все равно. Мы приехали показать Диме море.

И он смотрит на него жадно, с открытым ртом.

На нем синие плавки-шорты с белыми лампасами. Самые дешевые. Ему ведь все равно. Это нам важно, чтобы он выглядел как здоровый.

– А там, – оборачивается ко мне Дима. Рука его протянута в сторону далекого морского горизонта. – Там что? Там корабли?

– Да, там Одесса, корабли, другие страны.

– Сережа, – он ищет взглядом мои глаза, – я же не больной! Мне просто неинтересно жить.

Дима говорит медленно. Я смотрю на его лицо и понимаю, что близнецов в нас может теперь увидеть только мать, когда обоим выдаст по одинаковой пачке мороженого. Он худой, глаза припухшие, нос со шрамом – ему пришлось драться с местными идиотами, защищая от сельских мародеров грузовик с продуктами, прибывший в интернат. Кстати, сам поступок заставляет усомниться в его болезни. Наоборот, кажется, это главврач интерната серьезно болен. Но, может, у него не было другого выхода, только позвать больных на помощь, когда местные окружили грузовик и начали вытаскивать водителя из кабины.

Странная история, закончившаяся грамотой главврача, которую Дима привез сюда, чтобы смотреть на нее перед сном и просить то меня, то маму прочитать ее вслух.

«За героизм и самоотверженность, проявленные при защите имущества дома-интерната № 3 в селе Глуховка Черниговской области, награждается Бунин Дмитрий Павлович».

– У твоего отца была такая же медаль, – сказала мама, прочитав вслух грамоту в первый вечер. – Серебряная. «За героизм». Ты весь в него!

24

Киев. Сентябрь 1983 года. Воскресенье. Ночь.

– Дай телефон твоих родителей! – требует комендантша общежития.

В комнате под потолком горит лампочка без абажура. На одной кровати как ни в чем не бывало спит толстуха лет тридцати. На второй сидит в одной юбке, прикрывая руками тощую грудь, та, с которой я сюда пришел. Я не понимал, кто кого собирался утешать этой ночью, но пятнадцать минут назад я подсадил ее, помог забраться в окно этого высокого первого этажа. Потом пролез сам. Потом она сняла куртку и свитер, сказала, что ей холодно, и пошла в соседнюю комнату, чтобы тихонько взять из тумбочки подруги бутылку мадеры. Как только вернулась, вслед за ней зашла комендантша Бурчиха и включила свет.

Вот и вся история!

– Я его не знаю! – испуганно повторяет девушка с тощей грудью.

– У нас три дня подряд пропадают вещи! – строго глядя мне в глаза, говорит комендантша, женщина-сервант лет пятидесяти. Она стоит в дверном проеме и полностью его занимает своим телом. – Дай телефон родителей! Пускай приходят и платят за тебя штраф! Или я вызову милицию!

– Вызывайте, – говорю я. Меня охватывает полное безразличие. Сегодня – ночь потерь, но у меня такое ощущение, что терять мне больше нечего.

Оказывается, я не прав. Комендантша вызывает криком в темный коридор какого-то полупьяного дядю Петю, который держит меня за руки, пока она звонит в милицию.

– Как ты залез в общежитие? – допрашивает меня уже в райотделе на улице Щербакова сонный сержант. – Через окно?

– Да.

– С целью совершить кражу личного имущества?

– Нет.

– А в морду? – Сержант отрывает взгляд от протокола, который он составляет, и упирается этим бычьим взглядом в мое лицо.

– Меня девушка привела.

– Она тебя первый раз в жизни видит!

– Да, мы только познакомились, и она меня привела в общагу.

– Ну послушай, что ты несешь! Как может девушка первого встречного ночью вести в свою комнату? А?

Я пожимаю плечами. Сержант смотрит на часы – полтретьего. В двери заходит моя мать.

– Что он натворил? – спрашивает со слезами на глазах. – Что ты наделал? Что ты нам жить не даешь! Сволочь! Подонок! Паразит! Тунеядец!

– Успокойтесь, гражданка, – неодобрительно смотрит на нее сержант. – Ваш сын хотел совершить кражу личного имущества из общежития работников овощной фабрики.

Возникает пауза, во время которой в голове моей матери проносятся всевозможные сценарии, и интонация ее меняется.

– Вы поймите! Они же без отца росли. Он погиб на полигоне. Военный, офицер, капитан. У него брат больной, я все время за братом ухаживаю. С работы – домой, из дому – по врачам.

– Понятно, – останавливает ее сержант. – Можно, конечно, обойтись хулиганством, но злостным. Влезть в женское общежитие – это же не окно разбить!

– А ну, выйди в коридор! – командует мне мать.

«Кто здесь сержант?» – думаю я и подчиняюсь.

Через пять минут меня возвращают в кабинет.

– В следующий раз будешь умнее! И будешь думать о последствиях! – говорит мать и уходит.

А меня оставляют. Я получаю десять суток и десять суток подметаю территорию райотдела. Мою полы на первом и втором этажах. Тайком играю в очко с шестидесятилетним Зямой, получившим пятнадцать суток за то, что нагадил под дверь соседке, написавшей на его двери мелом слово «жид».

25

Киев. Май 2015 года.

– Ну-ка поднимите рубашку, – говорит мне личный врач.

Пришел в мой кабинет и командует. Но я подчиняюсь. Он слушает мое новое сердце. Слушает внимательно. Потом прикладывает хромированный холод стетоскопа к груди. Слушает легкие.

– Веснушки не проходят? – интересуется между делом.

– А разве веснушки могут пройти? – спрашиваю я, уже потерявший надежду очистить от них свою кожу.

– Если они проявление болезни, то могут. Если же нет – то останутся. Природа спонтанного появления веснушек в зрелом возрасте недостаточно изучена.

– Чем же занимаются ученые-медики на бюджетные деньги?

– Не веснушками, – честно говорит врач. – Раком, СПИДом, саркомами. Но если честно.

– Чего замолчал? – Я оборачиваюсь и смотрю на этого бывшего военного врача, которого мне присоветовал Коля Львович.

– Это только предположение, – после паузы продолжает он. – Мне кажется, западные фармацевты выводят новые виды гриппа и астмы для запуска в продажу новых лекарств. Ну, как компьютерщики зарабатывают на антивирусных программах, предварительно производя и запуская новые компьютерные вирусы.

– Да? – Мысль врача мне кажется интересной. – Так, может, веснушки – это все-таки новая болезнь и против них уже есть лекарство?

– Не слышал.

– А ты узнай! Когда узнаешь, доложи!

После врача в кабинет заходит Львович с пачкой документов.

– Это на подпись. – Он кладет пачку на стол. – И еще. Чтобы вас это не застало врасплох. Пока вы болели, мы в Кабмине провели реформу.

– Какую реформу? – Я смотрю в его круглое лицо, как в пустую тарелку, которая предлагает мне съесть то, чего на ней нет.

– Премьер-министра как такового больше нет, – спокойно рассказывает Львович. – Премьер-министром по очереди становятся отраслевые министры, и таким образом та или иная отрасль становится временно приоритетной. Сейчас обязанности премьера исполняет министр экономики Синько. Там, в документах, план этой реформы есть. Автор – вы.

– Выйди, зайдешь через десять минут! – командую я. – Сам прочитаю!

Оставшись один, я просматриваю документы. Реформа дельная, только жалко, что исходит от этого придурка. Правда, он не дурак, раз поставил мое имя под реформой.

– Эй, – кричу я помощнику. – Позови его!

Коля Львович входит. Мне хочется сказать ему что-нибудь приятное. Взгляд сам выхватывает из общей картины, составляющей эту серую личность, никак не вяжущийся с его обликом и цветом костюма фиолетовый галстук.

– Хороший галстук! – говорю я ему с улыбкой.

Он доволен.

– Может, немножко «Хэннесси»? – предлагает.

Я кивком призываю помощника, который все слышал.

– За реформу! – Львович поднимает коньячный бокал.

– За нее, родимую! – поддакиваю я.

26

Киев. Октябрь 1983 года.

Десять суток подметания двора райотдела милиции пошли мне на пользу. Не только потому, что я завел полезные знакомства. Нет. Прежде всего у меня там обнаружилось предостаточно времени для размышлений о человеческих ценностях и морали. Это если говорить громко. Если же выбирать камерные слова и выражения – я успел не только поплакать о своей судьбе, но и подумать о будущем. Я понял, что жизнь сама, как река, вынесла меня во двор этого райотдела, и теперь от меня зависело, поплыву я дальше по течению или попробую сам выбрать маршрут. Что у меня позади? Школа, десяток работ, ни на одной из которых я не задерживался дольше трех месяцев, и свадьба. А теперь вот первые десять суток ареста. Что впереди? Практически вся жизнь, только вот с чего ее заново начать? С развода?

О разводе Светка заговорила сама. Когда я вернулся из милиции домой к родителям, ее вещей в нашей комнате уже не было.

– Она тут тебе письмо оставила, – сказала мать. – Я его не читала!

Конверт был заклеен, но надорван. Да и письмо, когда я его вытащил, пахло селедкой. Моя мать любила селедку, и два раза в неделю на ужин у нас был форшмак с картофельным пюре.

«Сережа!

Извини меня. Мне кажется, что смерть нашего ребенка – это предзнаменование, знак против нашего брака. Второе предзнаменование – это твои десять суток. Думаю, нам надо развестись. Если ты не против, позвони. Я у своих. Целую, Света».

– Ишь ты, – удивился я. – А как же насчет того, что Бог троицу любит?

Но я все-таки позвонил и сказал: «Я не против». Она, кажется, обрадовалась. Развод прошел быстро. Все сделали ее родители через своих знакомых в ЗАГСе.

– Это надо отметить! – сказал мне приятель Женя, живший двумя этажами ниже.

Я и отметил. Взял бутылку портвейна «три семерки» и вечером пошел в райотдел милиции. Нашел арестовавшего меня сержанта, и мы неплохо посидели в его дежурке. Выпил с нами за мой развод и молоденький лейтенант. Дагестанец Марат Гусейнов.

– Будут проблемы – заходи! – сказали они мне на прощанье.

27

Киев. Октябрь 2014 года. Ночь.

За окном дома по Десятинной улице хлещет дождь. Он бьет по стеклам, бьет по моим барабанным перепонкам. Но я сплю. В камине догорают дрова. Я сквозь некрепкий сон слышу их треск, и он немного оттеняет шум дождя. У меня был трудный день. Ничто так не выматывает меня, как ежемесячное обращение к нации по телевидению. Это все в прямом эфире. Потом пресс-конференция. И тоже в прямом эфире. И вопросы – один веселее другого. «Будет ли Украина вводить санкции против Польши в ответ на запрет въезда в Польшу украинского транспорта с дизельными двигателями?» «Что вы думаете о законопроекте, предусматривающем натурализацию нелегальных эмигрантов?» «Когда правительство наведет порядок в энергетическом секторе?»

Мне еще слышатся во сне все эти вопросы. Два часа ночи. И вдруг – легкий стук в двери. Стук продолжается несколько минут, пока я не открываю глаза.

Я фокусирую взгляд на затухающем огне камина. Поднимаюсь и, накинув халат, подхожу к двери.

– Извините, господин президент, – тихо докладывает начальник охраны полковник Потапенко. – К вам Николай Львович рвется. Что-то срочное.

– Что у тебя? – спрашиваю я, заходя в гостиную, где он дожидается моего пробуждения.

– Утром Казимир объявит о повышении цен на электричество, – нервно тараторит Львович. – На пятьдесят процентов! Вы понимаете, что это значит?

– Но это же его частное электричество, – отвечаю я. – У нас страна с рыночной экономикой. Что мы можем сделать?

– Присядьте! – просит Львович. Потом оборачивается к дежурному охраннику: – Что ты стоишь, как истукан, пойди сделай кофе!

Пока охранника нет, Львович наклоняется в мою сторону и нервно шепчет:

– Это только начало! Вы поймите! Он снова начнет отключать должников. А кто у него главный должник – государство! Он и вас отключит! Он скупал облэнерго для того, чтобы в один момент отключить свет во всей стране, сделать себя президентом и снова включить свет! И вот. Вы представляете себе, что может произойти! А все потому, что все электричество в руках у одного человека!

– Но это же Федюк ему разрешил!

– Правильно, но президент Федюк сидит в тюрьме за нанесение ущерба государству… Кстати, может, вы все-таки подпишете изменения к указу?.. По поводу увеличения предельной суммы ущерба?

– Ты меня не запутывай! Два часа ночи! – злюсь я.

– Хорошо, хорошо! – Львович кивает. – Нам надо срочные меры.

– Предложения есть?

– Есть.

По выражению его круглого лица можно понять, что предложения могут вызвать у меня возражения.

– Надо собрать парламент, – осторожно говорит он.

– Когда? Сейчас?

– Сейчас. – Он смотрит на высокие напольные часы. – На четыре утра. Не весь. Всю оппозицию – она Казимира ненавидит – и центристов. Тогда голосов хватит. Вы выступите против планов Казимира и предложите законопроект.

– Какой?

– Я подготовил. «О производстве дешевого электричества и реструктуризации государственного долга за потребленную электроэнергию». Добавим туда статью о введении моратория на поднятие цен за электроэнергию до следующих президентских выборов. Пройдет! Голосов хватит.

Охранник возвращается в комнату. За ним – сонная горничная с кофейником.

– Собирай парламент! – говорю я Львовичу.

Он перезванивает кому-то из своих по мобильному.

– Слышишь! План «А»! – говорит он и дает отбой.

Я пью кофе и пытаюсь себе представить план «Б». Наверняка такой план существует, придуманный на случай моего несогласия с планом «А».

Нет ничего лучше, чем выступление перед сонным парламентом. Правда, и сам я немного сонный, но это делу не вредит. В зале витает атмосфера повышенной ответственности. Ночные заседания могли бы здорово продвинуть страну в сторону Европы, но используем мы эту возможность крайне редко. Третий раз за два года.

Результат голосования превосходит мои ожидания. Указ принят и вступает в силу немедленно.

После заседания парламента меня отзывает в сторонку генерал Светлов. Он, оказывается, тоже не спит по ночам.

– Я дам приказ изъять все документы по неплательщикам за электричество, – предлагает он. – Тогда мы сразу выбьем у них из рук последние козыри!

– Молодец! Вперед! – напутствую его я.

От парламента стартуют три сотни «мерсов», «ягуаров», «лексусов», развозя все еще сонных оппозиционеров и центристов по домам. Я смотрю из окна второго этажа на это пчелиное движение. Красота! Желтые фары проводят по предрассветному сумраку красивые двойные линии. Машины словно летят на запах далеких цветов, они спешат за пыльцой. Они хотят быть первыми.

– Ну как? – раздается за спиной довольный голос Львовича.

Я оборачиваюсь.

– Великолепно! Проси чего хочешь! – полушутя заявляю я.

– Указик подпишите! Об увеличении суммы предельного ущерба.

Я вздыхаю, и вдруг мысли мои проясняются и становятся понятными и конкретными.

– Хорошо, – говорю я. – Только указ не будет иметь обратной силы – те, которые сидят по старому указу, останутся сидеть!

– Конечно, – разводит руками Львович. – Зачем их трогать! Главное ведь – будущее!

– И еще. – Мое лицо делается непроницаемо-серьезным. – Мне нужно срочно улететь с государственным визитом. До девяти утра! Разборки с Казимиром должны проходить в мое отсутствие!

Львович задумывается.

– Хорошо, – кивает он. – Поезжайте прямо в Борисполь. Я сейчас свяжусь с МИДом и с аэропортом. Самолет будет готов. Пока туда доедете, подберем страну для визита.

28

Черниговская область. Село Глуховка. Август 2003 года.

Шесть утра. После ночной грозы воздух пропитан озоном. Дышать – одно удовольствие. Мы с мамой сидим в старом «опеле». Дверцы машины открыты нараспашку. Но ворота дома-интерната № 3 для душевнобольных еще на замке. По крайней мере для посетителей. Души больных еще спят, и посторонних просят их до завтрака не беспокоить. Завтрак уже наверняка варится. Пять маленьких женщин без возраста уже прошли на территорию. Их пропустил охранник через будочку-проходную, встроенную между воротами и бетонным забором.

– Надо было позже выезжать, – говорю я маме.

Она вздыхает. Наклоняется вперед и достает из сумки, стоящей в ногах, мягкий пакет кефира. Отрывает уголок и прикладывает отверстие к губам. Потом передает пакет мне.

– Я каждый раз боюсь, что не успею, – говорит она наконец. – Дай бог, чтобы ты этого не понял!

Я слушаю и действительно не понимаю, что она имеет в виду. Дима вроде физически здоров. Это душа у него больная. Сама она, конечно, уже старенькая – семьдесят пять лет. Но ведь на здоровье не жалуется!

– Ты, кстати, мог бы взять машину получше, и с водителем! – Она поворачивается и смотрит на меня критическим взглядом. Потом поправляет розовый платочек на голове. Осматривает себя тем же критическим взглядом – красная кофточка, длинная черная юбка.

– Ты бы могла получше одеваться, – говорю я. – А если б я взял машину с водителем, то все министерство знало бы, что у меня брат в психушке!

В девять утра нам разрешают пройти на территорию. Первым делом я захожу к главврачу и оставляю на столе конверт с сотней долларов и свою визитку.

– Если какие-то проблемы – звоните!

Он кивает. В глазах – благодарность.

– Вы его на сколько дней забираете?

– На неделю.

Мама с Димой уже на улице. Она что-то говорит, а он повернул лицо к солнцу и сощурил глаза.

Я осматриваюсь по сторонам и вдруг вижу молодую женщину в странном фиолетовом халате. Волосы ухоженные. Лицо поразительной красоты. Тончайший профиль. Изящная. На ногах – серебристые армянские тапочки с загнутыми кверху носками. Рассеянный взгляд.

Я наблюдаю за ней с жадным интересом. А она медленно идет по траве. Сейчас она приближается, но еще пара минут – и она пройдет мимо. Эти люди здесь напоминают мне космические спутники – каждый идет своим курсом мимо звезд и планет и движение каждого – бесконечно.

Я делаю шаг к ней и негромко спрашиваю: «Вас как зовут?»

Взгляд ее замирает. Она останавливается. Смотрит на меня немного озадаченно.

– Валя, Валя Виленская.

Я молчу, и она стоит рядом и молчит, словно ждет, что я продолжу разговор. Но что я могу у нее спросить? И пока я лихорадочно думаю, она отворачивается и продолжает свое движение по траве.

– Я сейчас вернусь! – кричу я маме и снова захожу в админкорпус.

У главврача в кабинете посетителей нет. В окно врывается яркий солнечный свет. На стене над столом – портрет Шевченко. На столе раскрытая папка с подшитыми документами и стакан чая. Он поднимает на меня глаза.

– Что-то забыли?

– У вас тут девушка, Валя Виленская, – говорю я. – Кто она?

– Легкая форма шизофрении. – Главврач пожимает плечами. – К ней раз в месяц сестра приезжает. Тоже красавица.

– Ее санитары не обижают? – внезапно для самого себя спрашиваю я.

– Что вы! Мы за этим следим.

Белый халат главврача и фиолетовый халат Вали Виленской остаются на территории дома-интерната. А мы в стареньком «опеле» едем назад в Киев. На заднем сиденье сидит счастливый Дима.

– По дороге где-нибудь пообедаем, – говорит мама. Потом поворачивается к брату: – Вам что на завтрак давали?

– Овсянку с вареньем.

– Как в Англии! – говорю я усмехаясь.

– А рыбу мы будем ловить? – спрашивает Дима. – Ты же обещал в прошлый раз.

– Будем, будем! На лимане знаешь как клюет! Забросил и сразу вытащил!

Я смотрю на него в зеркальце. Вижу его улыбку и думаю: «Хорошо устроился! Будто с жизнью договор о взаимном невмешательстве подписал!»

29

Киев. Октябрь 1983 года. Вечер.

А дожди льют и льют. Друг Женька с третьего этажа притащил видик и кассету с порнухой. Мама уехала к портнихе. Мы смотрим и удивляемся.

– У них такое каждый день по телику показывают, представляешь! – говорит Женька. – А у нас – программа «Время» и «Сельский час». Смотреть нечего!

На экране в бассейне плавает голышом немолодая грудастая женщина. Время от времени она подплывает к бортику и сама гладит свою грудь. При этом странно улыбается.

Я пожимаю плечами.

– А ты бы хотел все время вот такое по телику видеть? – спрашиваю я.

– Подожди, дальше интереснее будет! – обещает Женька.

Дальше на кассете почти то же самое, только под конец фильма появляется мужик, раздевается догола и тоже ныряет в бассейн. Сначала они говорят по-английски. Конечно, без перевода. Потом уже занимаются делом, но из-за воды практически ничего не видно.

Я снова пожимаю плечами. Смотрю вопросительно на Женьку.

– Это не та кассета! – извиняется он. – Мне другую обещали, а притащили эту.

Отключив громоздкий видик от телевизора, он уносит его вместе с кассетой. И я остаюсь один. В принципе не так уж и поздно, но за окном льет дождь, и кажется, что уже ночь и что она никогда не закончится.

30

Воздушное пространство Украины. Октябрь 2014 года. Ночь.

Экипаж президентского авиалайнера явно напряжен. За последние полчаса командир экипажа подходил ко мне дважды.

– С земли никакой команды нет, – докладывал он. – Что делать?

– Продолжайте кружить над Киевом. Команда будет!

Две стюардессы – молоденькие блондинки – уже успели накраситься. Красились они по очереди в туалете. Теперь стоят в хвосте салона и нервно шепчутся. Видимо, им передалось волнение пилотов. Но пилоты-то хоть мужики умные. Понимают, что что-то здесь не так. Думают, наверно, что пока мы кружим в ночном небе, на земле военный переворот или еще что-нибудь в этом роде. На самом деле маленький переворот совершили мы с Колей Львовичем. Конечно, Казимир мог бы попытаться совершить антипереворот, но я надеюсь, что он еще спит и ни о чем не знает.

Я поднимаюсь с кресла. Прохаживаюсь задумчиво по широкому проходу, застеленному чистенькой ковровой дорожкой. Дохожу до стюардесс. Они замолкают. Смотрят на меня ожидающе.

– Куда хотите полететь? – шутливо спрашиваю я.

– В Турцию, на море, – отвечает девушка слева. Она посмелее своей подруги.

– В Турцию? – Я смотрю себе под ноги, потом на стройные ножки стюардесс. Они это замечают.

Снова поднимаю глаза.

– Может, и полетим. Я подумаю! – Разворачиваюсь и иду прогулочным шагом к кабине.

Дверца в кабину открыта. Там горит множество маленьких лампочек – синих, красных, зеленых. Дальше, за стеклом – полная темень.

Командир экипажа выходит мне навстречу.

– Господин президент, есть команда! Летим в Монголию!

– В Монголию? – Я удивлен. Лучше бы действительно в Турцию. Она тут рядом, за морем.

Через час я узнаю, что срочно собранная делегация представителей отечественного бизнеса летит за нами вслед на втором президентском самолете. Там же Коля Львович. Хорошо, когда президент в стране один, а президентских самолетов два, думаю я, перед тем как заснуть под монотонное жужжание двигателей авиалайнера.

31

Киев. Июнь 2015 года. Воскресенье.

– Может, поедете в Кончу? Отдохнете? – беспокоится помощник.

Он стоит в дверном проеме моего кабинета в официальной резиденции на Десятинной. На улице жара, и только три бесшумных кондиционера удерживают в квартире приятную прохладу. От одного взгляда в окно мне становится жарко. Жарко и неприятно.

– Нет. – Я смотрю на помощника и пытаюсь придумать ему задание, чтобы он больше не беспокоил меня. – Знаешь что, есть у меня к тебе просьба. Чтобы, конечно, никто не знал.

Помощник весь вытягивается в струночку, дотронься – зазвенит. Даже, кажется, на носочки привстал, чтобы лучше слышать.

– Возьми машину и найди где-нибудь килограммов двадцать хорошего льда. Привезешь сюда, понял?

Помощник кивает и освобождает дверной проем. Движение прохладного воздуха через проем возобновляется.

В полдень приходит врач. Слушает сердце, легкие.

– Может, виски? – спрашиваю я.

– Мне нельзя, – вздыхает врач. – Печень!

– А мне можно? – спрашиваю.

– Можно, постепенно увеличивая дозы. Сердце подскажет, когда надо будет остановиться. Чужое сердце чувствительнее своего. Да и человеку свойственно слушаться неродных органов. У меня ведь печень тоже не моя, пересаженная от человека, бросившего пить. Поэтому и пить не могу.

Я смотрю на врача. Сегодня он мне нравится – человечный, видимо легкоранимый, такой же, как и я, состоящий из своих и чужих органов.

– А как же вы расслабляетесь? – любопытствую я.

– А как в анекдоте – я не напрягаюсь, – усмехается врач. – Если серьезно – ловлю рыбу, собираю грибы и спаиваю друзей.

Последние слова меня заинтересовали.

– Спаиваете, а сами не пьете?

– Точно. Они пьют и говорят, а я подливаю и слушаю.

– Интересно!

– Можете застегнуть рубашку. Все в порядке. Главное – держать голову в холоде, не горячиться. Проблемы могут возникнуть только от нервов или от резкого возбуждения. Так что и в восторг приходить вам не рекомендуется.

– Я – человек спокойный.

Охранник уводит врача к выходу, а в дверях кабинета снова появляется помощник.

– Лед куда? – спрашивает он.

– В ванну, – отвечаю я.

– Весь?

– Весь.

– А потом?

– Потом позовешь меня.

Через пять минут мое уставшее от жары тело обжигает холодом лед. Он покрывает все дно ванны-джакузи. Я лежу на нем, как на углях, минут пять. Потом включаю холодную воду, и она струями ударяется в мое тело, начинает вымывать из-под меня ледяные кубы и кубики, закручивать их в водовороты.

– Эй! – кричу я помощнику, и он тут же заглядывает в ванную комнату.

– Виски, – говорю ему.

– Со льдом?

– Без.

Странное это удовольствие: виски отдельно, лед отдельно.

Хочется чего-то еще, чего-то стихийного, способного вызвать в теле резонанс.

Я прошу помощника включить музыку. Он знает мой вкус и уже ориентируется в моем настроении. В этом умении ему не отказать.

«О, если б мог выразить в звуке!» – опускается из встроенных в потолок динамиков мужественный бас Федора Шаляпина. Вот он, резонанс тела. Я ощущаю легкую дрожь – доказательство, что я слушаю и слышу этот голос не только ушами, но и всей кожей, всем своим охлажденным в ванне со льдом естеством.

«Интересно, он бил женщин? – думаю я о Шаляпине. – Наверняка бил! Под горячую руку. Конечно, бил только самых близких, любимых. В гневе и в страсти. Это было бы красиво – увидеть вживую разгневанного Шаляпина, заносящего сильную руку над испуганной хрупкой женщиной, готовой упасть перед ним на колени и просить прощения даже за то, чего не совершала».

– Вам письмо, – врывается в мое расслабленное воображение голос помощника.

Письмо? Я смотрю на длинный конверт с надписью «Господину президенту».

– Кто принес?

– Начальник охраны передал. Сказал, что нашел на полу.

– Принеси еще виски!

Он уходит, а я вскрываю конверт, и глаза мои округляются. Я уже десять лет, должно быть, не видел, чтобы кто-то писал от руки. Слово давно стало печатным. Буквы, граненые, как старые стаканы, выстраиваются в любые предложения, вплоть до предложений руки и сердца. Для эмоциональных писем есть особый «нервный» шрифт, для гневных – специальный, «надутый» и надменный.

«Дорогой президент!

Я надеюсь, что Вы поправляетесь и скоро согласитесь повидаться со мной. Мне это очень важно. Хотя сейчас я довольствуюсь и теми пятью метрами, которые разделяют нас по ночам.

Желаю Вам внутреннего равновесия и благожелательности к окружающему миру.

Искренне ваша Майя Войцеховская».

Письмо проехалось по мне, словно трактор. Я лежал в джакузи, обезоруженный наглостью этой дамы. Ее почерк отсылал мою память в первый класс средней школы, где в тетрадке в косую линеечку я учился правильно «наклонять» буквы, чтобы выработать почерк да и вообще просто научиться писать.

– Ваше виски! – пропел над головой помощник.

Я взял второй стакан. Поставил его на бортик ванны и, выловив в воде два кубика льда, бросил их в виски.

– Узнай, где и кем было найдено письмо. Узнай и доложи!

Я пил виски, смотрел на эту рыжеватую жидкость и сравнивал ее цвет с цветом моих веснушек. Когда допил, вывернул ступню, и посмотрел на нее – веснушки были и там.

32

Киев. Октябрь 1983 года.

Без четверти восемь. Вечер. За «шестнадцатыми» домами готовится драка. Не обычная, а почти ритуальная – «стенка на стенку». С нашей стороны – человек пятьдесят. Наша сторона – это ребята из «шестнадцатых» и «восемнадцатых» домов. Плюс десять пацанов, живущих возле школы № 27. Большинству бойцов – лет шестнадцать-семнадцать. Мне – 22. Я – штабной. Мы с Женькой думаем о стратегии и тактике.

– Дай трешку, я схожу за портвейном, – к нам подбегает Витя Лысый. – Гастрик закроется!

Я нехотя достаю трешку. Витя Лысый убегает. Шумит ветер. Наш то-ли-парк-то-ли-сад раскачивается кронами и тоже шумит. Где-то далеко гремит гром.

– Знаешь, – шепчу я Женьке, – оставайся за меня. А я сбегаю за подстраховкой. Скажи нашим, чтобы цепи доставали в самом конце и в крайнем случае. Только если увидят, что «круги» дерутся нечестно!

Как разведчик, я тихонько прохожу мимо толпы «кругов» – наших соперников с улицы Щербакова. Замедляю шаг, прислушиваюсь.

– Прутами по ногам! – доносится до моих ушей. – Потом ногами замесим.

Я возвращаюсь к Женьке.

– Слышишь, дело серьезное. У них железные пруты. Скажи ребятам, чтобы сразу били цепями. По ногам.

Через пятнадцать минут я, запыхавшись от бега по темноте, залетаю в милицейский райотдел.

– О! А ты чего здесь? – окрикивает меня из окошка дежурного лейтенант Марат Гусейнов.

Я просовываю голову в окошко.

– Щас месиво будет, стенка на стенку. Между «шестнадцатыми» и садом. У «кругов» – железные пруты.

– А у твоих?

– Цепи.

– Пруты тяжелее, – задумчиво кивает лейтенант. – Так что, предлагаешь спугнуть?

– Не сразу. Минут десять надо подраться, чтобы посмотреть, на чьей стороне сила, а потом – спугнуть.

Лейтенант Гусейнов поднимает голову и смотрит на настенные часы в дежурке.

– Через полчаса футбол. «Динамо» Киев – «Динамо» Тбилиси. Надо бы успеть.

– Я побежал! – говорю я. – Через пятнадцать минут!

– Ладно, – спокойно кивает лейтенант, и рука его тянется к толстой белой клавише на громоздкой мини-АТС.

Драка начинается почти спонтанно. Со стороны «кругов» в толпу наших ребят летит половинка кирпича. Кто-то кричит от боли, и тут же вся рать, вытащив цепи и раскручивая их, мчится на противников. С балкона третьего этажа ближайшего дома всматривается в драку мужик в белой майке. Всматривается, перегибаясь через перила, и кричит: «Вызовите милицию! Кто-нибудь! Вызовите милицию, у меня нет телефона!»

Со стороны общежития овощной фабрики выплескивается на дерущуюся толпу свет автомобильных фар. Слышна милицейская сирена.

Я пытаюсь понять, кто побеждает, но не могу. Приходится все время уклоняться от ударов. Уже два раза прут пролетал над моей головой. «А еще говорили "по ногам"», – возмущаюсь я двойной нечестностью противника.

– Менты! – кричит кто-то.

И драка начинает распадаться, рассыпаться, растворяться в темноте.

Ментовский «газон» едет медленно. Ясно, что они никого не хотят ловить. Если поймают – надо составлять протокол, сажать в клетку. А футбол?

Из-за ствола старой вишни я наблюдаю за опустевшим полем боя. Два милиционера в свете фар поднимают с земли пруты и цепи. И вдруг оба поворачивают головы в сторону куста орешника. Оттуда слышен стон.

«Кто это может быть? – нервно думаю я. – Не дай бог кто-то из наших!»

Менты вытаскивают парня из-под куста и подводят к машине. При свете фар осматривают и ощупывают ему голову.

Это же Белый! Сын учительницы!

Я выхожу из-за дерева. Иду к машине.

– Это Вася Белый, – говорю ментам. – Давайте я его домой отведу!

– А ты кто такой? – спрашивает озадаченный прапорщик с побитым оспой лицом. – Ты что, тоже из этой банды?

Я всматриваюсь в лицо второго мента – тоже незнакомое.

– Давай их обоих в машину! – командует прапорщик.

«Газон» разворачивается, и мы с Васей молча смотрим, как остаются позади ребра хрущевских пятиэтажек, деревья сада-парка, общага овощной фабрики.

Я напряжен. Мне кажется, что это какие-то другие менты. Может, этих вызвал кто-то из «кругов»? А мои просто забыли?

Но «газон» подъезжает к знакомому, много раз подметенному мною райотделу.

Там уже нас встречает Гусейнов. Васе на разбитую голову выливают пузырек зеленки, и потом мы вместе с ментами смотрим футбол.

После первого тайма счет 2:1 в нашу пользу.

33

Киев. Сентябрь 2003 года.

– К вам Сергей Дмитрич, – заглядывает в приоткрытую дверь моя секретарша.

Я киваю, и в кабинет проходит Догмазов. Двухметровый доктор исторических наук, президент фонда «Интеллектуальные ресурсы». Помню, как мне пришлось делать его визитке обрезание – иначе она не помещалась в окошко визитницы. На визитке было перечислено такое множество званий и должностей, что пока я дочитывал последние, первые уже забывались.

Но это ничего. Это амбиции. Всю жизнь достигал, теперь наконец достиг. Пусть все знают, чего он достиг!

– Сергей Палыч, – улыбается он, – к вам теперь и не пробиться. Две недели звонил. То вы в Страсбурге, то в Брюсселе! Не устаете?

– Рад бы, да не получается, – улыбаюсь я. – А ведь не устанешь – не отдохнешь. Вот и отдыхать не получается по-настоящему.

– Ну, я думаю, это не проблема! – усмехается он. Усаживается в кресло для посетителей к приставному столику.

Традиционное начало любого делового разговора. И чем он деловитее, тем дольше длится игривое вступление.

– Как ваша мама? Выздоровела?

– А вы все знаете! – удивляюсь я. – Да. Пришлось потратиться на лекарства, но ведь сами понимаете.

Он кивает. Я мельком бросаю взгляд на часы. Очень не хочется, чтобы разговор затягивался. У меня на сегодня есть еще и другие планы.

– Вам тут не тесно? – Сергей Дмитрич осматривает мой просторный кабинет.

– Да нет, вполне уютно, – говорю я, а сам думаю: это проверка на сытость или предложение подняться еще на одну ступеньку вверх?

Следующая ступенька мне не нравится. Сейчас я замминистра. Замминистра живет обычно дольше, чем министр. Да и не большой я любитель прожекторов государственной славы. Мне и при моей свечке хорошо.

– А мне казалось, что эта работа вам не позволяет раскрыться до конца. Я же разбираюсь в людях. Вижу, кто слишком мелкий для выполнения поставленных задач, а кто – слишком крупный. Так вот вы покрупнели в последнее время.

– Может, кофе?

Он кивает. Я прошу Нилочку, свою секретаршу, порадовать нас крепкой арабикой.

– У нас на Банковой есть вакансия, – полушепотом вдруг сообщает он. – Деньги те же, но радостей больше. И ответственности, конечно. Вы подумайте, а я вам перезвоню. – Он достает из кармана электронную записную книжку. Прогоняет по монитору какие-то записи. – В среду, в одиннадцать!

Кофе Догмазову кажется слишком крепким, и он вбрасывает в чашечку три ложки сахара.

– Знаете, – улыбается он, – у нас в роду все любили и любят сладкое, и ни одного случая диабета!

Сергей Дмитрич уходит, снова оставив на приставном столике свою визитку. Интересная у него привычка! Прямо как в детективе каком-нибудь! Или в фильме моего детства «Фантомас».

Я беру визитку в руки. Сначала хочу бросить в урну для бумаг, но рука замирает над пластиковой урной. Уборщица убирает мусор, но куда она его выносит? И не попадет ли эта визитка кому-нибудь на стол? Нет, я не должен забывать, что чем ближе к солнцу, тем горячее.

Я просматриваю бесконечный перечень должностей и званий. Кажется, что-то добавилось. Вот это – «Академик Европейской Академии Управления». Ладно.

Я достаю визитницу и вставляю в ее окошко сломанную пополам новую визитку Догмазова. Поверх старой.

– Сергей Павлович, – заглядывает Нилочка, – вы Васе приказали к трем подать машину. Он уже ждет.

– Сегодня меня уже не будет, – говорю я секретарше на ходу.

Светлану Виленскую я узнаю сразу. Она так похожа на сестру.

Она сидит за столиком в ресторане «СССР» за Печерской лаврой и ждет меня. Главврач дома-интерната молодец! Он сделал все так, как я просил. А попросил я связаться с ней и сказать, что есть человек, который готов помочь ее сестре. В медицинском смысле. И она позвонила сама. Это главное. Не я позвонил, чтобы набиваться на встречу, а она!

– Извините, я опоздал. – Я опускаюсь на стул рядом. – Служба! Вы что-нибудь будете?

Тут же возле нее оказывается официант в пионерском галстуке. Предлагает меню.

Мы берем по салату и по бокалу «Муската белого камня».

Ей – лет тридцать пять. Даже трудно сказать – она старше Вали или младше.

– Знаете, мой брат тоже живет там, в Глуховке, в доме-интернате. Главврач сказал, что у вашей сестры и моего брата схожие диагнозы.

Она внимательно смотрит на меня. Очень внимательно. Коротенький модный жакетик расстегнут. Под ним – облегающая шерстяная кофточка. Я соскальзываю на мгновение взглядом вниз – джинсы-дудочки и остроносые туфли из мягкой кожи. Тоже коричневые.

– Ваш брат там давно? – спрашивает она.

– Сначала он был под Киевом, а три года назад его перевели в Глуховку. А Валя?

– Валя недавно. Второй год. Николай Петрович говорил.

– Да, когда он рассказал о схожести диагнозов, я подумал, что, может, попробовать эту новую методику одновременно?.. Вы понимаете, о чем речь? Я – не врач, тем более – не психиатр. За что купил – за то и продаю, извините за выражение. Цветотерапия. Говорят, немцы изобрели. Подбирают индивидуальный успокаивающий цвет, потом второй цвет, стимулирующий акцентируемое внимание к реальности. Поселяют на время курса в специальную лечебную квартиру, оформленную в этих двух цветах, и корректируют психику.

– У меня есть деньги, – спокойно говорит Светлана. – Главное, чтобы это помогло.

– Деньги могут не понадобиться. Я попробую через Минздрав договориться. Это новая клиника, она только что получила лицензию. А вы чем занимаетесь?

– Медом, – говорит она. – Экспортом меда.

– И как?

– Не хватает. – Светлана вздыхает. – Меда не хватает. Можно было бы продавать тонн на триста больше.

– Так вы не против моего предложения? – спрашиваю я.

Она согласна.

– Тогда, пожалуйста, оставьте вашу визитку, и я буду держать вас в курсе, – говорю я и внутренне раздражаюсь своему внезапному косноязычию.

«Светлана Виленская

Т. 210-00-01

Ф.210-00-02»

Непривычно видеть визитки, на которых кроме имени, фамилии да телефонных номеров ничего больше не указано. Что это? Признак скрытности натуры?

34

Москва. Октябрь 2014 года.

Лететь в Монголию и не залететь хотя бы на обратном пути в Москву было бы просто глупо. Тем более, что Россия всегда хочет знать стратегические планы соседей.

– А каким образом Монголия может стать стратегическим партнером Украины? – искренне удивляется вице-спикер Госдумы. – Что вы там кроме кожи найдете?

– Наша делегация подписала семьдесят два контракта, – не без гордости отвечаю я. – Да, из них половина по коже и кожевенной промышленности. Но вы же понимаете, что через вашу голову далеко не прыгнешь. Поэтому контракты по коже открыты также и для российского бизнеса.

«Откуда они берут таких медведей? – думаю я, глядя на вице-спикера. – Гитлер мечтал о таких немцах, а не получились! Чистый ариец – двухметровый блондин с синими глазами и русой бородкой!»

Шея устала от напряжения. Да и просто неприятно задирать голову, когда говоришь с низшим, в общем-то, по должности. Лучше бы сесть.

– Давайте присядем, – говорю я, показывая, что устал. Сам он явно не собирается предложить присесть.

– Да-да, – русский ариец кивает, оглядывается по сторонам. – Пойдемте в переговорную. Каминная гостиная занята – там премьер с немецким канцлером встречаются.

«Переговорная» – это их жаргон. Просто небольшая гостиная, каких в Кремлевском дворце полтора десятка. Правда, кресла кожаные, да и обслуга тут как тут – подтянутый парень в строгом черном костюме.

Вице-спикер ему кивает, и уже через пару минут на столе появляется огромная ваза со свежими фруктами и минералка, а к ней хрустальные бокалы.

– А что это у вас в Киеве за переполох был пару дней назад? – неожиданно спрашивает вице-спикер.

– Переполох? Вы про ночное заседание парламента?

– Да, господин президент.

– Обычное принятие срочных решений, – отвечаю я и вдруг понимаю, что никто мне уже второй день не докладывал об обстановке в стране. – Но теперь-то все спокойно? – полуспрашиваю-полуутверждаю я.

– Да, сработало! – Вице-спикер одобрительно покачивает головой. – Толковое решение!

Меня внезапно отпускает. Настроение улучшается, и уже не кажется мне этот русский ариец таким огромным. Даже наоборот. Теперь мы оба сидим, мне захотелось яблока. Я беру самое большое из вазы. Не нахожу взглядом ни фруктового ножа, ни блюдца. И просто подношу яблоко ко рту и кусаю. Яблоко хрустит на всю гостиную. На лице вице-спикера – изумление. Он словно не ожидал такой смелости от своего гостя.

Доев яблоко, я предлагаю ему подумать об открытии парочки совместных заводов по обработке кожи в свободной приграничной зоне под Харьковом.

Он гарантирует встречные предложения в течение недели. На этом и расстаемся.

Второй президентский самолет с делегацией представителей украинской бизнес-элиты уже улетел в Киев. А наш только выруливает на взлетную полосу.

В кресле напротив сидит Коля Львович. В руках – стакан с минералкой.

– Да, господин президент, – говорит он, – я забыл доложить. Дома все в порядке. Народ одобрил указы по дешевому электричеству. Даже демонстрация в поддержку прошла!

– Ну а с Монголией? – спрашиваю я. – Как ты думаешь? Получится?

– Им нужен выход на европейский рынок меха и кожи. Конкурент у них один – Турция. Украина ближе к Европе, чем Турция, а рабочая сила стоит столько же. Да и наш рынок не такой уж слабый. По приблизительным подсчетам, потенциальные продажи – 3–4 миллиарда долларов в год, плюс к этому пять – шесть тысяч новых рабочих мест.

– Да, хорошо, – вздыхаю я, понимая, что устал.

Самолет тяжело отрывается от русской земли. Магниты у них там закопаны, что ли? Быстрей бы домой и в люльку, думаю я.

35

Киев. Октябрь 2003 года.

Сергей Дмитриевич Догмазов в своей черной «Волге» возит меня по каким-то офисам и представляет разным людям, которых я никогда прежде не встречал. Я чувствую себя как невеста на выданье. Хорошо хоть не просят покрутиться-повертеться и зубки показать. Следующий офис – в начале Владимирской. Квартира на третьем этаже. Бронированная дверь без номера и вывески. Встречает охранник в камуфляжной форме, потом появляется молодой человек в костюме с галстуком и проводит нас длинным коридором – очевидно, раньше это была коммуналка. В конце коридора – просторный кабинет, стены которого увешаны дипломами в рамках. За полированным столом – лысоватый и немного сутулый человек. Ему лет пятьдесят. На толстых пальцах – два массивных перстня. Руки лежат перед ним на столе, поэтому перстни очень хорошо видны. А рядом с руками – большой калькулятор.

– Вот, я вам говорил, помните? – Догмазов останавливается перед хозяином кабинета и показывает взглядом на меня. – Это Сергей Павлович Бунин.

– Красивая фамилия, – кивает лысый. – Где-то я ее слышал.

Он явно пытается вспомнить, но потом отвлекается от моей фамилии и внимательно смотрит мне в глаза.

– Вы достаточно гибкий человек? – спрашивает он, одновременно как бы отодвигая лицо и свой взгляд немного в сторону, словно пытается рассмотреть меня в профиль.

– Достаточно, – говорю я.

– Через пять лет вам будет меньше пятидесяти?

– Да.

– У вас нет хронических заболеваний?

– Нет.

– Ну хорошо. – Он переводит взгляд на Догмазова. – Завтра поговорим.

И на этом встреча заканчивается. Это была восьмая встреча такого рода.

– Вас домой или на работу? – спрашивает Догмазов на улице.

– Домой.

36

Киев. Июль 2015 года. Понедельник. 7 утра.

На столике в гостиной – серебряный кофейник и серебряная ваза с теплыми пирожками. Я наливаю кофе в чашечку из мейсенского фарфора и слушаю звон колоколов Андреевской церкви. Звонят в колокола по моей просьбе. В такое солнечное утро хочется чувствовать себя поближе к Богу. Хочется чувствовать его одобрение.

Нет, я не стал истинно верующим, но перестал быть атеистом. Я понял, что важность церкви и важность веры – это две разные важности. Церковь – часть государственной системы, очень важная во время выборов. Вера – это повод и стимул для верующих избирателей доверять церкви. Я уже не говорю о том, что церковь – это красиво, это как иностранный театр, в котором ничего без перевода не поймешь, но зато у глаз никаких претензий!

Кстати, о театре. Послезавтра – встреча со скульптором Здобой. Это приятная часть внутренней политики. Президент должен проявлять заботу об искусстве.

Кофе ненавязчиво горчит. В дверях появляется помощник. Лицо напугано – сразу понятно, кто пришел.

Коля Львович все-таки извиняется за столь раннее вторжение.

– В России ЧП, – говорит он. – Я думаю, вам важно знать.

– Говори!

– Ночью похищен губернатор Приморского края с пятью заместителями и двенадцатью начальниками отделов.

– Ничего себе! – удивляюсь я. – А зачем мне об этом знать?

– Восемь из похищенных – этнические украинцы. Если их выкрали чеченцы – можно вступиться за них и поиграть с Россией в игру «Кто лучший негоциатор?»

– Но паспорта-то у них все равно российские, – размышляю я вслух. – Зачем нам в это дело вмешиваться?

– Но я буду держать вас в курсе. Россия ценит помощь в таких ситуациях.

– Хорошо, будешь докладывать, – соглашаюсь я.

Странно, но ранний визит Коли Львовича не портит мне настроения. Хотя колокольный звон и появление главы администрации – вещи диаметрально противоположные. Но новость, принесенная Колей Львовичем, кажется мне интересной, и я прошу помощника срочно разыскать генерала Светлова.

Через двадцать минут мы уже пьем кофе вместе с генералом.

Мои добрые подозрения оправдались – вся эта «приморская» команда сейчас летит к нам в Украину. Это первый результат операции «Чужие руки». В этот раз руки были украинскими.

– Мы построили для них небольшую тюрьму в Карпатах, в горах. На триста человек, – докладывает генерал. – Строили турки. Как гостиницу. Так что условия в ней отличные. Периметр и службы достраивал стройбат.

– Так мы скоро для России Кубой станем, – усмехаюсь я.

– Почему? – не понимает Светлов.

– Кубой для российского «талибана». Шучу, – добавляю я, понимая, что шутка моя не прошла.

– Надо подготовить список для их спецкоманды. Регион я уже выбрал – Запорожье. Самое время наводить там порядок.

– Наводи. А замена на освобождающиеся посты подготовлена?

– Да. В основном из бывших наших.

– Это хорошо, только ты и на «пехоту» обрати внимание. А то мне потом военные скажут: «Почему вы только чекистам доверяете?»

– Есть и военные. – Светлов пожимает плечами. – Хорошо, парочку возьмем.

– И пирожок возьми. Свеженький. – Я показываю взглядом на серебряную вазу. – И я возьму.

Мы оба жуем нежные пирожки с клубникой, запиваем кофейком, и я думаю, что понедельник может быть лучшим днем недели, если его правильно начинать – с колокольного звона.

37

Киев. 31 декабря 1984 года.

Ну и метель! Идешь не по улице, а сквозь стену колючего, бьющего в глаза снега. К тому же темно, и уличные фонари видны, только когда подходишь к ним. Они похожи на сказочные цветы – желтый шарик на бетонном стебельке. Снизу вверх посмотрел – увидел, а отошел и оглянулся – снег в глаза, а за снегом – темень.

Я поднял воротник овчинного кожуха. Воротник высокий. Впритык к кроличьей шапке-ушанке. Только глаза мои открыты снежным атакам. Но я потерплю.

У меня в сумке – две бутылки коньяка и одна кипрского муската с красивым названием «Лоэль». А иду я к ментам в райотдел. Праздновать Новый год. Выбора особого и не было. Месяц назад приятеля Женьку забрали в армию. Продавщица овощного, с которой вроде бы намечался романчик, напугала меня страшно просьбой познакомить ее с моими родителями и отпраздновать Новый год в моей семье. Чтобы не убегать с позором, я придумал у себя подозрение на сифилис. И она срочно уехала праздновать к себе на родину в Винницу. Это было неделю назад. А сейчас я с ужасом думаю, как это я вообще мог с ней познакомиться, с этой Ритой? Пьяный, что ли, был?

И вот оказалось, что только менты мне рады. Оно, конечно, понятно. И я им понятен. Даже подписал какие-то там бумажки, будто согласен быть внештатным сотрудником милиции и принимать в чем-то участие. Но это им для отчетности. У них в конце года оказалась нехватка учтенных осведомителей. Помня об их помощи во время разборок с «кругами», я согласился улучшить их отчетность. И вот – награда. И Гусейнову как раз старшего лейтенанта присвоили.

Уже в райотделе, приняв из моих рук принесенные бутылки, сержант Ваня прячет их в общий холодильник. И они звенят, ударясь о бока стоящих там бутылок шампанского и водки. Десять вечера.

Я помогаю составить вместе два письменных стола, и получается большой стол-квадрат.

– А скатерть? – спрашиваю я.

– Будет тебе скатерть! – весело отвечает сержант Ваня. Он убегает и возвращается с огромной целлофанированной политической картой мира.

Застилает ею стол. Конечно, это не скатерть, ее края не свисают, как положено. Но стол она закрывает, и это главное.

В одиннадцать садимся. Сидеть неудобно. Боком приходится сидеть. Коленки трутся о ящики письменного стола.

Политическая карта мира покрывается нарезанной колбасой, салом, хлебом, бутылками и стаканами. Еще один сержант, знакомый мне только лицом, приносит двухлитровку салата «оливье».

Без четверти полночь мы уже пьяные и веселые.

– Забыли! – Гусейнов вдруг хватается за голову. – Как Новый год встретишь, так и проведешь!

Он вскакивает со стула и пружинящим шагом выходит. Синяя форменная рубашка у него расстегнута почти до пупка. Здесь действительно жарко.

– Быстро! Быстро! – слышен голос Гусейнова.

Кого это он подгоняет? Я оборачиваюсь к двери и вижу двух входящих девушек, сильно накрашенных и не сильно одетых.

– Так, бабочки мои, – командует Гусейнов. – К столу! Как это мы про вас забыли!

Девушки оказываются проститутками, арестованными утром в местном притоне. Выясняется, что их было пять, но трех забрали в Ленинский РОВД, и я теперь понимаю – почему.

– С кем Новый год встретишь, с тем и проведешь! – Сержант Ваня наливает «бабочкам» водки. – Давайте, родимые, догоняйте нас! Впереди шампанское!

«Бабочки» опустошают стаканы и закусывают кусочками сала. А Гусейнов уже открывает шампанское. Потом включает телевизор. Как раз вовремя – перед ударами курантов.

– С Новым годом! – мощным басом говорит телевизионный диктор, спрятавшийся за картинку зимнего Кремля.

Праздник идет по нарастающей. Алла Пугачева поет про начинающего волшебника, а «бабочки» по убедительной просьбе уже старшего лейтенанта Гусейнова раздеваются догола и забираются на стол. Танцуют.

Ваня снова наливает мне водки. А девчонкам – моего коньяка.

Я пытаюсь возмутиться. Как это – проституткам коньяк, а мне «белую»!

– Смотри, – кивает на девчонок сержант Ваня, – у них знаешь, какая тяжелая жизнь? Пускай порадуются хоть в праздник. Они – это народ. Ты – не народ. Это их постоянно е…т, а не тебя.

Его пьяное варняканье начинает меня раздражать, но после очередного стакана водки я понимаю, что он прав. И соглашаюсь с ним.

К четырем утра крашеная блондинка Соня уже сидит у меня на коленях, и я вижу в ее глазах красивый розовый туман. Розовый потому, что глаза у нее красные и расфокусированные.

Гусейнов заваривает чайник чифиря и приводит нас в чувство.

– П…дец, – говорит он, устало мотая головой. – Праздник закончен! Надо убираться, а то еще майор нагрянет!.. Девчонки! Амнистия! На хер отсюда. Протокола не будет, но телефончики оставьте! Ты, – он поворачивается в мою сторону, – бутылки и мусор в кулек, и спасибо за компанию.

Я пытаюсь встать. Получается, но с трудом.

Первое утро 1985 года кажется удивительно свежим, как свежайшая докторская колбаса. Город отгулял и заснул. В свете уличных фонарей искрится снежная корка улиц и газонов.

В голове у меня шампанское, в ногах – водка, а в душе – чувство радостной невесомости. Словно на самом деле меня подняли и понесли. Понесли в светлое будущее.

38

Киев. Октябрь 2003 года.

Солнце слепит прямо в глаза и мешает вести машину. Мой старенький «опель» два дня назад прошел профилактику и бежит по трассе, как новенький.

– Конечно, тридцать пять тысяч – это много, но если перевести швейцарские франки в евро – получится раза в полтора меньше. – Я бросаю взгляд на Светлану. Ее красивое лицо выражает спокойствие.

– Нет, это немного, – говорит она.

А мне, собственно, смысл ее слов не так важен, как музыка ее голоса. Хотя через пару мгновений я радуюсь и сказанному. Мне-то вытащить из кармана такие деньги и выложить их за год пребывания брата Димы в швейцарской клинике тяжело, если не сказать – больно. Но надо учиться быть великодушным. Надо брать пример с Виленской. Неужели мед – это такое прибыльное дело? Вот куда мне надо было идти, а не во власть. Хотя кто сказал, что власть – не мед?

За тридцать километров до Глуховки в желудке начинает урчать. Светлана соглашается перекусить.

Придорожное кафе «Курени». Перед ним – два трейлера. Внутри – два дальнобойщика за одним столом и запах борща с пампушками.

– Как можно выжить с такими ценами? – удивляюсь я, читая меню. Перевожу взгляд на Светлану.

– У народа нет денег, – пожимает плечиками Виленская. – Поэтому и мелкий бизнес бедствует. Мне салатик из капусты и апельсиновый сок.

– И все? – Я смотрю на часы. – Обедать ведь надо!

– Я всегда так обедаю.

Себе я беру борщ без пампушек и гречку с котлетой.

Разговор за едой как-то не завязывается. Мы просто поглядываем друг на друга и обмениваемся репликами.

Кофе пьем уже в кабинете у главврача. Он немного удивлен новостью.

– А цветотерапия? Вы же говорили – три сеанса?

– Редкий случай, – пересказываю я слова психиатра из частной клиники. – У обоих – полное безразличие к цвету. Есть только отрицательная реакция на красный и оранжевый. Эти цвета «забивают» их в угол. Остальных они не замечают.

– Ну, это нормально, – успокаивает нас главврач.

– Что нормально? – удивляюсь я.

– Для них нормально – не замечать цвета. Для них не замечать – это норма.

Светлана Виленская молча пьет растворимый кофе. Смотрит на покрашенный коричневой краской деревянный пол в кабинете. Думает.

Главврач подходит к окну и вдруг оборачивается к нам и манит нас жестом.

Скамейки, травка. Прогулочная территория дома-интерната № 3. По травке медленно и молча гуляют Дима и Валя Виленская. Мне кажется, что они держатся за руки.

– А что это значит? – спрашиваю я. – Они что, могут… иметь отношения?

– Может возникнуть привязанность, – кивает главврач. – Покрепче, чем у здоровых людей…

Мы со Светланой обмениваемся быстрыми взглядами.

– Кстати, у нас уже было два таких случая, когда привязанность приводила к полному психическому выздоровлению, а потом проходила.

– Проходила? – переспрашивает Светлана Виленская.

– Да. Она возникает как лекарство, но действует только на время заболевания. Пациенту возвращается цельность натуры и цельность восприятия мира.

Я слушаю главврача и продолжаю наблюдать за Димой и Валей. На Диме – синий шерстяной спортивный костюм. На Вале тот же длинный, до лодыжек, фиолетовый халат. Они вдруг останавливаются и поворачиваются друг к другу. Смотрят в глаза. Мне кажется, они сейчас поцелуются. Мне даже этого хочется, хотя и неприятно оттого, что поцелуй увидит главврач. Вот если бы у окна сейчас стояли только мы со Светланой! И увидели бы их поцелуй! Возможно, мы могли бы почти сознательно повторить их взгляды и движения.

Но Дима и Валя просто смотрят друг другу в глаза. Они неподвижны.

– Они дополняют друг друга, – говорит главврач. – Цветотерапия хоть и не помогла, зато познакомила их. Теперь они настраиваются на волну единого восприятия окружающего мира.

– А когда едят, они вместе садятся? – спрашивает вдруг Светлана.

– Да, друг против друга.

Я вспоминаю сегодняшний обед в придорожном кафе.

– Они разговаривают за едой? – спрашиваю я.

– Если б они могли легко разговаривать между собой, им бы тут нечего было делать.

Я перевожу взгляд с главврача на Светлану. Она отвлекается от окна и тоже смотрит на меня.

Мне хочется что-то сказать ей. И я бы наверняка сказал, но присутствие врача меня стесняет.

«А вдруг мы с ней такие же, как Дима с Валей?» – думаю я.

«Пора в Киев», – думает Светлана, глядя на меня.

– У меня в 17.30 встреча, – говорит она и, заметив в моих глазах понимание, переводит взгляд на Диму и Валю.

– К понедельнику бумаги будут готовы, – говорит главврач, понимая, что вот-вот мы распрощаемся.

39

Киев. Июль 2015 года. Пятница.

– Какое масло? – переспрашиваю я у Сони, снимая рубашку.

– Это смесь. Там и масло мускатного ореха, и, – она переходит вдруг на шепот, – молочко опиумного мака, и прополис.

Я снимаю брюки и трусы. Ложусь на кушетку попой кверху.

Соня тоже раздевается до спортивного купальника. Моет руки в маленьком угловом умывальничке. Вытирает их досуха.

Я слушаю ее спиной. Точнее – чувствую ее приближение. И вдруг маслянистые тяжелые капли падают на мои плечи. А вот уже и ее сильные пальцы. Пошли расходящиеся круги, втирающие в мою кожу маслянистую смесь.

Соня – бывшая чемпионка мира по спортивной гимнастике. Бывшие чемпионы так же легко переходят в оздоровительную медицину, как бывшие депутаты в тюрьму или на госслужбу. Спорт здоровее политики, это даже на таком простом примере видно.

– Расслабьтесь! – Она проводит подушечками пальцев по моим рукам, вытянутым вдоль туловища.

Уже после массажа, оставшись один в комнате для отдыха, я стою пару минут перед настенным зеркалом и рассматриваю себя голого. Не знаю, действительно ли мои веснушки побледнели от ее маслянистой смеси, как уверяла меня Соня. Зато отрос волосяной покров на груди, сбритый врачами перед операцией. И, кажется, некоторые волоски отливают рыжиной. Этого еще не хватало!

Я выискиваю на груди несколько действительно рыжих волосков и выдергиваю их.

– Господин президент, – слышится из-за двери голос Коли Львовича. – Вас ждет посол Албании!

Нехотя я одеваюсь. Настроение постепенно портится. Я думаю об этих рыжих волосинках на своей груди.

Послом Албании оказывается приятная женщина лет сорока. Она вручает мне верительные грамоты. По очереди мы говорим протокольные слова об улучшении украино-албанских отношений, и на этом встреча заканчивается.

– Господин президент, вы обещали сегодня выпить кофе с Майей Владимировной, – напоминает мне Коля Львович.

– Где?

– Дома, на Десятинной. Она вас уже ждет.

– Она ждет меня у меня дома?

Коля Львович кривит губы. Он сегодня не в настроении. Точнее – он каждый раз не в настроении, когда должен говорить со мной о Майе Владимировне.

– Она ждет вас не у вас дома, а в служебной резиденции Президента Украины! – цедит он сквозь зубы.

– И долго мы с ней будем пить кофе?

– Полчаса. От вас пахнет маслом мускатного ореха, – говорит он уже мягче.

– Это точно, – киваю я.

– Ей понравится. Женщинам вообще нравится этот горьковатый запах! – усмехается Коля Львович.

У меня возникает искреннее желание двинуть ему по уху. Но президент должен скрывать свои истинные желания. По крайней мере иногда.

40

Киев. Январь 1985 года.

– Когда ты уже на работу устроишься? – кричит с утра мама.

Я с трудом открываю глаза. Первый взгляд – на будильник. Без четверти восемь. Второй – на кровать напротив. Братец Димка спокойно дрыхнет. Хорошо быть свихнувшимся. «Димочка, вот тебе горячее молочко с медом, вот тебе гречневая каша с маслом!»

Он спит лицом ко мне и во сне словно принюхивается к чему-то. Как лошадь, раздувая ноздри. Наверно, ему что-то снится!

Я наблюдаю за его даже во сне подвижным лицом и думаю: «Какой же он мне близнец? Ну ничего общего! Не то чтобы, конечно, совсем ничего. Лоб такой же, и такие же ямочки на щеках, когда улыбается, и брови тоже едва заметно над переносицей сходятся. Но все остальное! И сама улыбка, и то, как он смотрит, и то, как смеется! Все совсем другое. А голос – тот вообще ни на что не похож. Голос тринадцатилетнего обиженного подростка. У меня такого голоса и в двенадцать, и в десять лет не было!»

– Вставай, тунеядец! – В спальню снова заглядывает мама. – В десять к Диме врач придет! Смотри, никуда не уходи! Дождешься, покажешь его, – кивает на спящего братца, – врачу и запомнишь все, что он скажет!

Я лениво сбрасываю ноги на пол, усаживаюсь на кровати. Холод линолеума щекочет пятки.

– Холодно! – жалуюсь я.

– А ты хоть раз помогал мне щели в рамах заклеивать?

Она не ждет ответа, она его знает. Почти все вопросы у нее риторические. Только когда она отдает свои приказы, тогда ждет… и даже не ответа, а подтверждения получения приказа или хотя бы кивка головы.

В начале девятого в квартире снова тишина. Можно было бы опять прилечь, но желания нет. Я сижу в спортивных трусах на кухне, на холодной табуретке. Меня пробирает дрожь. Она же меня и бодрит лучше всякой зарядки. Вот еще немного пободрюсь, а потом зажгу газ под сковородкой, в которой лежит оставленный мне матерью завтрак. Гречневая каша и две сосиски. Потом, когда братец проснется, мне предстоит сварить ему два яйца и проследить, чтобы он съел их без скорлупы. Впрочем, он и так ест яйца без скорлупы. Он ведь не дурак, не полуумок какой-нибудь. Скорее всего он вообще нормальный, даже умнее меня. Просто притворяется шизиком, но тихим. В результате он и обходится матери дешевле, чем я. На него даже какое-то пособие платят! И ничего с него взамен не требуют. А я все время то тунеядец, то паразит! Ну не нашел я еще себе места в этой жизни! Не нашел! Куда ни пойду работать, везде скучно.

А мать опять мою трудовую на сервант выставила, чтобы отовсюду ее, эту синюю книжицу, видно было! Ладно, думаю я, снимая ее с серванта. Занесем куда-нибудь, попробуем еще какую-нибудь специальность освоить! Кем я уже только не был! И свежий асфальт разглаживал, после чего три недели от меня горелой смолой несло. И вагоны разгружал. Куда бы теперь двинуть?

Я зажигаю газ под сковородкой и вижу, как оттуда, из-под сковородки, выбегает напуганный огнем таракан. Увидев меня, он еще больше пугается, резко разворачивается и стрелой уносится в щель между плитой и грязно-зеленым кафелем кухонной стенки.

– Чего ты меня боишься?! – пожимаю я плечами. – Я такой же паразит, как и ты! Только другого вида.

Теперь я уже окончательно взбодрен, даже хочется что-то предпринять. И я беру маленький коричневый бумажный пакетик с надписью «Пищевая сода», высыпаю всю эту соду в эмалированную миску. Добавляю воды. Беру в умывальнике тряпку и, повозив ее в мокрой соде, начинаю чистить кафель вокруг плиты. Меня останавливает запах подгоревших сосисок. Я выключаю газ под сковородкой. Но к этому времени весь кафельный угол кухни очищен от жира и блестит. Посмотрим, что мама на это скажет, когда вернется с работы!

А за окном падает снег. За окном все удивительно бело и чисто. Я прислоняюсь к холодному стеклу лбом и смотрю вниз, на улицу. Там дворник прорыл в глубоком снегу узкие дорожки, по которым черными толстыми ежиками движутся тепло одетые женщины с хозяйственными сумками. Они занимаются своим хозяйством. Они идут за селедкой или за докторской колбасой. Они живут полноценной советской жизнью.

41

Киев. Июль 2015 года. Пятница.

– Веснушки вам к лицу, – произносит, едва заметно улыбаясь, Майя Владимировна.

– Извините, – говорю я. – Мне трудно с вами говорить на «вы». Давайте я буду с вами на «ты», ну а вы – уж как получится!

На ее лице – мгновенная растерянность. Но в руки она себя берет быстро. Кивает в знак согласия.

На ней легкое синее платье с множеством мелких бледно-желтых цветочков. Талия стянута пояском. Туфли на каблучках тоже синие. И бабочка-заколка с синей эмалью в аккуратно собранных каштановых волосах. Косметики на лице не видно.

«Если сомневаешься в своем вкусе – одевай все одного цвета!» – учила меня мать, помогая приодеться на первое «взрослое» свидание. Свидание действительно оказалось странным. Она, я уже забыл ее имя, не пришла, но прислала младшего брата со своей подписанной фотографией. «Запомни меня такой! Сегодня утром из армии вернулся мой жених. Целую».

Я хочу что-то сказать – мне надоел ее прищуренный взгляд, изучающий мою одежду. Хочу сказать, но что-то мешает мне. Мне трудно говорить ей «ты».

– А у вашего покойного мужа были веснушки? – вдруг спрашиваю я. И внутри, в душе, противно от того, что она меня победила.

– Знаешь, – легко и широко усмехается она, – были, но чуть-чуть. Только если присмотреться.

Наконец появляется прислуга с подносом. На столик под окном в гостиной, за которым мы сидим в темно-зеленых кожаных креслах, опускается кофейный серебряный сервизик. Женщина в белом фартуке поверх коричневого платья наливает в чашечки кофе. Чашечки из тонкого фарфора. Из серебра только кофейник, сливочник, сахарница и ложечки.

Глоток кофе возвращает мне самоуверенность, поколебленную этой дамой.

– Тебе сколько сахара? – спрашиваю я, беря из рук прислуги сахарницу и ложку.

– Я без.

– Так чем я могу быть тебе полезным? – Я смотрю на нее в упор и размешиваю сахар в своей чашке.

– Мне? – Она удивляется. – Нет, вы мне бесполезны. Я здесь только ради сердца Игоря.

Она опускает взгляд на мою грудь. Мне опять неловко.

– Николай Львович говорил, что он подписал какой-то контракт по поводу сердца.

– А разве он вам его не показывал?

– Нет.

Майя Владимировна кивает так, будто она что-то поняла. Наверное, действительно поняла. Как минимум – мое поведение.

– У меня есть копия, – говорит она. – Я могу принести.

– Не надо. – Я смотрю на напольные часы. – Мне через пять минут идти.

– Вам бы стоило его прочитать. – Лицо Майи Владимировны выражает сожаление.

42

Киев. Февраль 1985 года. Вечер.

Скучный и безлюдный Андреевский спуск. Черт меня дернул пойти по нему вниз, на Подол. Булыжники, покрытые льдом. Я уже падал три раза, а не дошел еще и до середины спуска. Теперь иду по правой стороне, придерживаясь руками за холодные стены домов. В окнах горит желтый свет. Он вываливается жирными лунными пятнами под ноги, на эту неровную наледь. Справа – «Замок Ричарда». Все окна тоже горят. Тут я бывал у приятеля в огромной коммуналке на втором этаже. Дощатые полы, огромные тараканы и запах хозяйственного мыла.

Машинально я «пробую» носом воздух, словно ожидая, что и сейчас, в этот морозный вечер, ветерок принесет мне со стороны обшарпанного «замка» знакомый запах этих коричневых брикетов мыла, которое никогда не дорожает – вечная цена 19 копеек.

Но воздух тут ничем не пахнет. У мороза нет запаха. Запах есть у всего, что оттаивает.

Я еще два раза падаю и качусь вниз по спуску, пока мои ноги не упираются в какую-нибудь преграду. Снова поднимаюсь. Осматриваю свои джинсы – удивительно, как это они до сих пор не порвались. Но это еще один плюс морозной зимы. Гололед всегда гладкий.

Наконец спуск позади, а впереди – ровное пространство. Сворачиваю налево в переулочек и выхожу как раз к протезной мастерской, где мне и назначила свидание Надя. Наде с виду лет тридцать. Она меня постарше, но только возрастом. Когда она рассуждает – хочется погладить ее по головке, потрепать ее короткие русые волосы и посоветовать читать побольше книжек, чтобы поумнеть.

В остальном, то есть когда она молчит или вздыхает, она просто прелесть.

Я стучу в деревянную дверь протезной мастерской и наблюдаю за окном справа от двери. Там горит свет, и свет этот какой-то необычный. Он не желтый, а зеленоватый.

Дверь открывается. Надя в синем рабочем комбинезоне быстро затягивает меня внутрь и закрывает дверь на засов. Тут же обнимает, лезет целоваться и шепчет: «Ой, какой ты холодненький!»

Бутылка десертного вина, три пирожка с капустой, два граненых стакана. Все это, выставленное на табуретку возле самодельного «электрокозла» с рдеющей, разливающей раскаленное тепло спиралью, могло бы вдохновить любого художника на достойный натюрморт.

– Сюда никто не придет? – спрашиваю я.

– Нет, начальник погнал к любовнице, а мастер – в запое. Раньше чем через три дня не появится.

Бутылка десертного вина выпивается быстро. Продавленная кушетка застилается тремя слоями брезента, чтобы вырывающиеся пружины не поцарапали наши бедра. Ради смеха я беру к нам под старый полосатый плед протез ноги и по очереди глажу ножку Нади и будущую ногу какого-то инвалида. Нам смешно, тепло и весело.

– Ты жениться не хочешь? – спрашивает меня Надя.

– На тебе?

– Ну да!

– И что мы потом с тобой будем делать?

– То же самое! – Надя весело улыбается.

– Тогда зачем жениться? – смеюсь я.

И мы оба смеемся. Я выбрасываю из-под пледа протез. Он с грохотом падает на деревянный пол мастерской.

– А чего у тебя такая маленькая грудь? – спрашиваю я.

– Лучше маленькая и твердая, чем большая и вялая! Поцелуй ее! Нежнее! Нежнее! Еще нежнее!

Я учусь. Хотя должен бы уже все уметь.

– Вот так! Вот так! – шепчет она. – А теперь тут! – И ее рука уводит мою руку вниз к ее бедрам.

Как легко повиноваться женщине! Легко и естественно!

Кто-то стучит в окно. Я замираю. Останавливаю взгляд на старом зеленом абажуре, объясняющем загадку зеленоватого света в окне. «Надо было выключить», – думаю я.

– Кто там? – кричит Надя.

– Вася есть? – прорывается внутрь хриплый мужской голос.

– Он дома, в запое! – кричит в ответ Надя.

Я поднимаюсь. Обхожу «электрокозел» и выключаю свет. Теперь все освещено раскаленной спиралью обогревателя.

Снова ныряю под плед. Замечательный зимний вечер продолжается. И мне не жаль, что, стремясь сюда, я столько раз падал и набивал синяки. Спуск может быть труднее подъема. Было бы ради чего или кого спускаться!

43

Аэропорт Борисполь. Ноябрь 2003 года.

Про вчерашний день можно было бы снимать кино. Мы со Светой Виленской возили Диму и Валю по магазинам. Надо было их приодеть перед Швейцарией. Поначалу они оба проявили полнейшее равнодушие к «haut couture», но Валя «проснулась» первая. Света завела ее в кабинку с зеркалом и заставила примерить коротенькую кожаную курточку с меховым воротничком. Когда Валя вышла в этой курточке из кабинки и нашла взглядом Диму, я все понял. Постепенно и Димка вошел в азарт. Конечно, благодаря Вале. Она сама заводила его в кабинку и заставляла примерять то один костюм, до другой, то свитер, то клубный пиджак. Мы остались без работы. Хотя последнее слово все равно оставалось за нашими кредитными карточками. Светлана победила меня щедростью по отношению к своей сестре – к четырем часам пополудни, по моим подсчетам, она выложила за материальные радости Вали добрых десять тысяч гривен. Я, дойдя до отметки «шесть тысяч», остановился и даже не поддался на совет Светы купить брату коллекцию из двенадцати итальянских галстуков.

И вот до начала регистрации рейса на Цюрих не больше двадцати минут. Мы сидим в кафе и пьем кофе с коньяком. Я то поднимаю взгляд на монитор с надписью «Вылет», показывающий полное меню городов, в которые сегодня отправляются самолеты, то опускаю и смотрю на сидящих напротив – на Диму и Валю. В какой-то момент я понимаю, что одеты наши брат и сестра гораздо богаче и лучше, чем мы со Светой. Озадаченный, я пытаюсь понять, когда у меня выпадет пара часиков на хождение по мужским бутикам. Но тут объявляют регистрацию.

Таможенник зеленого коридора с пониманием относится к Диме и Вале. Мы его предупредили заранее. Он улыбается и, не задав ни одного вопроса, возвращает двум пассажирам паспорта и билеты. А рядом уже ждет командир таможенной смены, который проведет их дальше и через паспортный контроль. Его задача – чтобы Дима с Валей не услышали от пограничного контроля вопрос «Цель вашей поездки?» Может, они бы и смогли спокойно ответить, но консультант-психолог, который помогал нам подготовить их перелет, строго советовал избегать моментов, которые могли бы подчеркнуть их несамостоятельность и несвободу.

Я обнимаю Диму.

– Я к тебе прилечу! – обещаю я.

– А мама?

– И мама.

Света прижимает к груди Валю, и обе, кажется, плачут.

– Ты за ней присмотришь? – спрашиваю я брата, показывая взглядом на Валю.

– Я ее ни на шаг не отпущу! – В глазах Димы мелькает вдруг такая жесткая воля, что я на мгновение пугаюсь. – Я за нее… все что угодно.

– Все что угодно – не надо, – шепчу я ему. – Надо знать меру.

Он отрицательно мотает головой.

44

Киев. Июль 2015 года. Воскресенье.

За окном с самого утра светило солнце, но потом, как в скандинавской сказке, наползла на небо злая и огромная туча и стало темно. Я прошел в ванную комнату и посмотрел в окно. Это торцевое окно – единственное во всей стенке. Его пробили по капризу жены одного из предыдущих президентов. С улицы, конечно, окно смотрится по-дурацки, зато из него видны купола Андреевской церкви. И сейчас, в этом предгрозовом освещении они особенно красивы.

– Кофе сюда принеси! – Я на мгновение отвлекаюсь от роскошного вида и оборачиваюсь к помощнику, тенью бродящему за мной по квартире.

Подоконник здесь широкий и гладкий. На нем можно бы и обедать иногда. В полном одиночестве. Это такая ценность – одиночество. Чтобы понять, чтобы оценить состояние одиночества, надо дообщаться с людьми до рвотных рефлексов, до мгновенной и нескрываемой реакции на конкретные физиономии. И потом, после этого, завтрак в полном одиночестве – это ни с чем не сравнимое удовольствие.

Я смотрю на ставшие матовыми от предгрозового затмения купола. Между мной и куполами вдруг возникает движение. И странный звук, словно из детства, прорывается в реальность. Это град! Огромные градины лупят по медному карнизу, бомбят Десятинную. Редкие туристы, только что стоявшие возле памятника Проне Прокоповне, убегают к пивной палатке, под синей брезентовой крышей которой уже скопилось достаточно людей. Я поднимаю глаза на холм напротив слева. Там стоит страшноватая восстановленная Десятинная церковь, которая когда-то похоронила под своими обломками сотни киевлян, прятавшихся от монголо-татар.

Градины размером с лесной орех продолжают сыпаться с неба. Интересно, не это ли явление природы подбросило идею изобретателям бомбардировщика?

Серебряный кофейник замечательно смотрится на зеленоватом мраморе подоконника. Я отхожу на пару шагов назад и наклоняюсь, чтобы и купола, и кофейник были в одну линию. Красиво!

Помощник наливает кофе, приносит и горячий круассан.

Мягкий, пышный круассан растворяется во рту. Смена вкусовых ощущений – истинный праздник. Вчерашний вечер оставил на память вкус пятидесятилетнего коньяка «Мартель». Вкус сохранился до утра. Реальная причина – я просто не чистил зубы. И с утра не хотел. Но потом, через полчаса, после града и кофе, я их почищу.

– Господин президент, – раздается за спиной осторожный голос помощника, – Николай Львович звонил.

– Ну? – спрашиваю я не оборачиваясь.

– Просил передать, что идет град.

– Да? – усмехаюсь я. – Это все?

– Нет. Очень просил о встрече – на десять минут. Сейчас.

Исправляется, думаю о Коле Львовиче. Позавчера я его спустил с лестницы. Он зашел ко мне в спальню в полпервого ночи с какими-то «бумажками на подпись». Ночью никогда ничего подписывать нельзя. Это я уже на своем опыте усвоил. Сознание спит или хочет спать, а ты хочешь побыстрее освободиться – и нет ничего проще, чем подписать что-нибудь почти не читая.

Колю Львовича я принимаю тут же в ванной. В руках у него – кожаная папка. Интересно, что за документики там лежат сегодня.

Я стою спиной к куполам и думаю: надо бы предложить ему сесть. Выбор небольшой – унитаз и биде. Унитаз с крепкой крышкой, биде – без.

– Присаживайся! – Я киваю ему на унитаз.

Он оборачивается. На лице у него с трудом скрываемое раздражение.

– Давай-давай, садись! – настойчиво повторяю я.

В конце концов он присаживается, но тут же вскакивает. Ему неудобно. Его это унижает – сидеть на унитазе в присутствии президента.

– Я хотел извиниться, – лопочет он.

Я киваю.

– У меня тут, – он раскрывает папку, – несколько предложений. Одно интересное, от Мыколы.

– И что наш вице-премьер предлагает?

– Региональный эксперимент по поднятию уровня патриотизма.

– Вручение паспортов в церкви?

– Да, но для начала только в западном регионе, с привлечением греко-католиков.

– Покажи!

На трех листах все расписано в деталях. Он все-таки действительно поработал, наш главный гуманитарий! Это уже совсем другое.

– Интересно. – Я опускаю бумаги на подоконник. – Хорошо. Пусть готовит. Только не по всем церквям, а только в областных центрах, на площадях. И чтобы напоминало массовое крещение. Понимаешь?

По глазам вижу, что Коле Львовичу сегодня думается с трудом.

– Слушай! А лучше записывай!

Коля Львович оживает. Садится на унитазную крышку, достает лист бумаги и ручку, подкладывает под лист черную папочку. Ждет.

– За два дня до годовщины Независимости на центральных площадях Львова, Ивано-Франковска и Ровно организовать, согласно предложениям вице-премьера по гуманитарным вопросам, торжественное вручение паспортов Украины представителями греко-католической церкви всем, кто достиг в этом году шестнадцатилетия. В течение недели подготовить и подать мне на утверждение текст присяги при получении паспорта гражданина Украины. Исполнитель – Мыкола. Контроль за исполнением – твой! Понял?

– Да. – Коля Львович кивает и достает из папки еще одну бумажку. – Здесь по другому вопросу… но тоже по паспортам…

– Что там?

– В парламенте повальное приобретение немецких паспортов. Уже двадцать семь депутатов приобрели и используют для въезда в Европу паспорта Германии. Кстати, и Казимир тоже.

– А граждан Израиля у нас в парламенте сколько?

– Восемнадцать. Плюс три гражданина Панамы, два Коста-Рики, один – Венесуэлы.

– Ты давай думай, как с этим быть! – Я начинаю сердиться. – Стране нужны патриоты, а не крысы, готовые спрыгнуть на чужой берег в любой момент! Скажешь, чтобы Светлов ко мне зашел завтра. К часу.

– У вас в час обед с Майей Владимировной.

– У меня с ней обед? Ни хера! Перенеси встречу на завтрак и принеси мне этот чертов контракт, чтобы понять, как с ней разговаривать!

– Вы только не волнуйтесь, – пытается успокоить меня Коля Львович. – Я взял на себя смелость пригласить к вам одного специалиста.

– По веснушкам?

Коля Львович отрицательно мотает головой.

– По стрессам. Самый серьезный у нас. Лечит от стресса люксембургских банкиров.

– Это тех, что у нас работают?

– Да.

– Ладно. Пусть придет завтра с утра и ждет окончания завтрака. И смотри, чтоб к вечеру контракт лежал у меня на столе!

Коля Львович встает с унитаза. Отряхивает брюки. Словно думает, что у меня в ванной не очень чисто.

Я подхожу к окну. Вижу, что град прекратился.

45

Киев. Февраль 1985 года.

– Вот сейчас допью и прыгну на хер отсюда вниз! – говорит Гусейнов и перегибается через перила моста.

Я хватаю его за воротник короткого ратинового пальто и тяну назад. Здесь, на пешеходном мосту, сильный и колкий ветер. Еще пара порывов, и наша вторая бутылка «Московской» покатится разливаясь. Мы ее еще и до половины не допили.

– Как мне теперь отцу в глаза смотреть! – Гусейнов оборачивается ко мне. На лице – пьяное отчаяние.

– Да перестань ты! Ведь не посадили! Ну не будешь ты ментом!

– А кем я буду? Пистолет забрали! Форму я не отдам, но носить не могу!

– Поедешь к своим, в Дагестан, там носи сколько хочешь!

Мысль о том, что в Дагестане он сможет носить ментовскую форму, кажется, немного успокаивает его.

– Ты пойми, я же не мог по-другому! Ну представь, у тебя в обезьяннике сидит твой двоюродный дядя, а ты его сторожишь! Что он потом твоим родным скажет? Ты бы ведь тоже его отпустил!

Я отрицательно мотаю головой.

– Не отпустил бы? – удивляется он.

– Нет.

– А земляка?

– И земляка бы не отпустил!

Гусейнов тяжело вздыхает, нагибается за бутылкой и пьет из горлышка. Потом передает бутылку мне.

Я пью, отвернувшись в сторону Труханова острова. Пью, хоть во рту и противно от этой водки. Пью и смотрю на странную землю, на голые деревья, на заснеженный неясный берег.

– У нас не так, – говорит Гусейнов. – Если младший что-то сделал и попался – ремнем его или кулаками отделал и отпустил, а если старший – то просто отпустил. У нас нельзя своих сажать, понимаешь? Нас мало, и почти все – родственники.

– А нас много, и мы почти все друг другу – никто!.. Знаешь, если я стану генсеком, я прикажу, чтоб тебя обратно в милицию взяли!

Пустая бутылка катится по мосту, на котором никого кроме нас нет. Стекло глухо позвякивает, ветер подвывает. Мост, кажется, раскачивается. Или это нас от выпитого качает.

Я сравниваю расстояние до берегов. Похоже, что мы стоим прямо посередине.

– Пошли! – Гусейнов кивает в сторону острова.

– Пошли! – соглашаюсь я.

Остров приближается, но тут с неба начинает сыпаться снег. Мы прибавляем шагу, чтобы не потерять из виду Труханов остров. Снег густеет, морозец бодрит, прогоняя из головы хмель. Ноги заплетаются.

Потом все вокруг становится снегом. Я не понимаю, где я, где Гусейнов, где остров. Я ничего не понимаю и иду в белом мраке, сам не зная куда, пока вдруг под ногами не раздается треск. Ноги мои проваливаются в мокрый холод. Уходят на добрый метр с половиной вниз, и вновь под ними появляется твердь. Я расставляю руки в стороны и кладу их на лед. Мне хорошо. Мне страшно холодно и хорошо. Холод сжимает меня, уменьшает в размерах, позволяет лучше прочувствовать каждый квадратный миллиметр тела. Вот оно – испытание на приятную прочность.

– Так можно ведь и до ручки допиться! – звенит над головой старческий голос, в котором уже стерлись признаки пола.

Я думаю, что еще стою в холодной проруби, но, оказывается, нет! Я лежу на раскладушке, накрытый пледом, одеялом и овчинным кожухом. А рядом гудит буржуйка, и на табуретке возле нее сидит старик с горбатым носом.

– Вы только подумайте! – говорит он. – У вас такой здоровый организм, а вы его гробите! Вы же в этой проруби заснули! Вам что-то снилось?

Я смотрю на него непонимающе.

– Несчастная любовь? Или на работе неприятности? – продолжает он свой вопрошающий монолог с надеждой на мое участие.

«Несчастная любовь? – думаю вдруг я. – Точно! Вчера Надька не пустила меня в протезную мастерскую, и я отчетливо слышал оттуда, изнутри, мужской голос». После этого я вернулся на Нивки и пошел к ментам погреться. А там ребята отмечают неприятности – Гусейнов выпустил пойманного с поличным квартирного вора, который оказался дагестанцем и его дальним родственником. Вот и выстроилась цепочка: от несчастной любви до проруби на берегу Труханова острова.

– На, выпей! – Дед сует мне под нос стаканчик.

Выпить действительно хочется. Я осушаю стаканчик одним глотком, но ничего не чувствую. Только странный сладкий привкус на языке.

– Что это? – спрашиваю.

– Отвар из крапивы.

– Так это вы меня вытащили? – Я вдруг начинаю что-то понимать.

– Ну да, – кивает он горбатым носом. – Сначала вытащил из проруби, потом вернулся за санками, потом на санках тебя сюда! Часа два возился! Думал, не выживешь!

– А Гусейнов?

– Какой такой Гусейнов? Не было там больше никого!

Старик оказывается последним жителем Трухановой слободы.

Но живет он там в землянке просто из протеста. И в память о слободе. Жена и дочь согласились на комнату в коммуналке, а он нет.

– Как вас зовут? – спрашиваю я.

– Давид Исаакович.

46

Швейцария. Лейкербад. Февраль 2004 года.

Медсестра в приталенном голубом халатике показывает нам со Светланой лечебницу. И я сразу чувствую себя душевнобольным. У нее из нагрудного карманчика свисают часики – как медаль за труд. Воротничок на халатике накрахмален.

Полы тут блестят. В воздухе носится искусственный аромат весенних цветов, а за окнами – горы, покрытые снегом.

Медсестра останавливается и показывает рукой за окно. Что-то говорит по-немецки. Я оборачиваюсь к Наташе – переводчице из нашего посольства. Наташа слушает ее и кивает. Потом пересказывает: у них там закрытый парк для прогулок пациентов – швейцарский горный воздух оказывает удивительно благотворное воздействие. Я киваю. И чувствую себя идиотом. Обычным европейским идиотом, который всегда кивает, слушая гида, врача и кого угодно, лишь бы тот рассказывал что-то с очень умным видом и вызывал доверие.

– Спросите, а какая-то культурная программа или терапия у них есть? – просит Наташу Светлана.

– Влияние электронных средств передачи информации тут ограничено, но у нас много картин, – переводит медсестру наша девушка. И повторяет жест медсестры, указывающий на стены.

Я подхожу к одной из картин. Банальнейший пейзаж. Вдали горы, внизу полянка и породистая корова щиплет травку. А под деревом сидит пастушок. Мне хочется съязвить.

– Спросите, какой породы эта корова! – прошу я Наташу.

– Альпийская бурая, – переводит Наташа ответ медсестры.

Я снова киваю. И снова чувствую себя идиотом. Пора заканчивать эту экскурсию! Но она не закончится, пока нам не покажут все, за что мы со Светланой платим деньги.

Через полчаса нас оставляют в покое. В приемном отделении на мягких кожаных креслах. Таких мягких, что когда к нам выходят Дима и Валя, подняться на ноги сразу не получается.

Дима обнимает меня. В его глазах слезы. Лицо румяное, пышущее здоровьем. Наверно, каждое утро пьет молоко альпийской бурой коровы.

– Как тебе тут? – спрашиваю.

Он прижимает меня к себе со всей силы.

– Хорошо. Очень хорошо, – шепчет. – Только немецкий плохо дается. Я просил учителя, а они не дают.

– Так они, наверно, тебя не понимают. Ты же по-русски просил?

– Я просил по-русски письменно, а они все это факсом переводчику. Потом ответ факсом. Потом мне перевод ответа. Отказали. Ты прикажи им!

– Я тут не могу приказывать, могу только платить.

– Так заплати!

– Я могу платить только с их согласия. Я поговорю!

– Да нет, это не важно, – Дима вдруг меняет тон и переходит на шепот. – Важнее другое. Валя согласна выйти за меня замуж.

Я оглядываюсь на Валю, которая в это время шепчется с сестрой.

– Ты поможешь? – настаивает брат.

– Я поговорю с врачом, – обещаю я и вижу, что мой ответ Диму не устраивает.

Нет, я на самом деле поговорю с врачом, но сейчас мне необходима пауза, чтобы понять происходящее. Пауза, судя по выражению лица Светланы, нужна и ей.

Швейцарский «главврач», к которому мы зашли через десять минут, отнесся к возникшей проблеме оптимистично.

– Это стремление к нормальной жизни, – сказал он. – Надо по возможности поддержать. Только с вашего обоюдного письменного согласия. Я бы для начала остановился на гражданском браке. Мы бы перевели их в двухместную палату и создали бы атмосферу семейной квартиры. Они бы сами ее убирали… Это интересно, хороший материал для научной статьи.

Профессору лет шестьдесят. Худой, маленький, словно перестал расти лет в тринадцать. Стрижка ежиком.

– Как вы думаете? – спрашивает он после размышлений вслух и после Наташиного перевода.

– Я против гражданского брака, – говорит Светлана. – У них не будет чувства ответственности!

– У больных чувство ответственности развито сильнее, чем у здоровых людей, – говорит профессор. – Однако если вы настаиваете, то пожалуйста! Только вся юридическая сторона дела – за вами!

Юридическая сторона дела ограничивается заверенным у нотариуса переводом первых страниц паспортов Димы и Вали и еще несколькими бумажками из нашего посольства, которое доброжелательно идет мне навстречу.

47

Киев. Июль 2015 года.

Специалист по стрессу появился ровно через полчаса после того, как я получил в руки контракт с Майей Войцеховской. Почти двухметровый великан в приталенном костюме с лицом неславянского типа. Встреть я его на улице, подумал бы, что итальянский манекенщик. Но на улице я не бываю. На той, где можно кого-то неожиданно встретить. У моих улиц есть потолки и ковровые дорожки.

– Николай Львович про меня.

– Знаю, – сердито оборвал его я, откладывая страницы дурацкого контракта. – Давай!

– Что давать? – испугался он.

– Стресс снимай!

Глаза этого худого великана округлились. К моему стрессу он оказался не готов. Полез руками в карманы пиджака, оглянулся по сторонам.

– Мне бы сначала определить причину стресса.

– Читай! – кивнул я на контракт.

Он подошел к столу, взял верхнюю страницу, достал из кармана очки для чтения и водрузил их на тонкий нос. Лицо приобрело на мгновение умное выражение, которое уже через несколько секунд скомкалось, он напрягся. В глазах блеснул испуг. Очки сорвались с носа, и он едва успел их поймать.

– Я это не буду… не могу это читать… Это государственная тайна. Скажите Николаю Львовичу, что я этого не читал!

– Тогда снимай стресс не читая!

По его лицу было видно, что наступила очередь ему снимать стресс. Но он держался. Он пытался думать, и это легко прочитывалось на его неславянском лице.

– Выпить хочешь? – спросил я.

Он кивнул. Потом вдруг вскинул голову, словно хотел спросить что-то. Снова успокоился.

– Эй, – крикнул я негромко, и в кабинет заглянул мой помощник. – «Хэннесси» принеси!

– Тебе никогда ничего не пересаживали? – спросил я специалиста по стрессу после второго бокала коньяка.

– Нет.

– И не соглашайся!

Коньяк меня отпускал. Про контракт я на какое-то время забыл. Теперь меня интересовал специалист по стрессу.

– А кому ты тут еще стресс снимаешь?

– Николаю Львовичу. – Он поднял глаза к потолку, словно память его растворилась в коньяке. – Петру Алексеевичу, Семену Владимировичу.

– А это кто такой? – удивился я, услышав незнакомое имя-отчество.

– Это ваш первый советник по вопросам семьи и брака.

– Да?!. А у Коли Львовича часто стресс бывает?

– Каждый день.

– И как же ты его снимаешь?

– По-разному. Иногда вот так же, – он кивнул на бутылку коньяка. – Иногда иглоукалывание. Но он иголок боится.

– А этот Семен Владимирович. У него часто стресс?

– Тоже каждый день.

– А у него, интересно, отчего?

– У него мания преследования.

– И кто же его преследует?

– Он думает, что вы.

– Да я его вообще не знаю! Он недавно стал советником?

– Год назад.

– Ни хера себе! – Я перевел взгляд на дверь. – Эй! – крикнул я, и тут же в проеме возникло лицо помощника. – А ну сюда Колю Львовича!

Дверь закрылась, а в глазах специалиста по стрессу появился ужас.

– Зачем вы его?..

– Надо же когда-нибудь с собственным советником по семье и браку познакомиться!

Коля Львович зайдя пронзил вопросительным взглядом специалиста по стрессу и только потом нежно и вопросительно посмотрел на меня.

– Скажи мне, кто такой Семен Владимирович? – попросил я его подчеркнуто вежливо.

– Это брат Майи Владимировны, – ответил глава администрации, косясь на контракт, лежавший на столе.

– Налей себе, – я кивнул на бутылку.

Пока он наливал, я следил за его руками. Они дрожали. Рука специалиста по стрессу тоже дрожала, когда он подносил ко рту бокал с коньяком.

– Год назад ты взял на работу советника, которого я ни разу не видел, – заговорил я, упершись недовольным взглядом в его глаза. – Это еще до моей операции.

– Вам нельзя беспокоиться! – запричитал вдруг Коля Львович. – Это опасно! Сердце может не выдержать! Я сейчас, я на минутку!..

И он выбежал из кабинета.

Мой взгляд упал на контракт. Я взял его, поднес к глазам.

– «Сердце, как в случае успешной операции, так и в случае неудачи, остается собственностью Майи Владимировны Войцеховской и подлежит возвращению ей по истечении надобности в нем или при невозможности его дальнейшего использования», – прочитал я, потом поднял глаза на специалиста по стрессу. – Так что ты об этом думаешь?

Он заморгал, уцепился взглядом за бокал с недопитым коньяком.

– Это очень стрессовая ситуация. Традиционные методы тут не подойдут.

– Что ты называешь традиционными методами? – поинтересовался я.

– Вот это, – он кивнул на бутылку «Хэннесси». – И агрессивный секс.

– Да, секс здесь не подойдет, – согласился я. – А что подойдет?

Я сам услышал, как в моем голосе прозвенел металл. На самом деле еще минут пять – и меня понесет так, что только держись!

– Агрессивная трудотерапия, – негромко произнес специалист по стрессу.

– Агрессивная трудотерапия? – Мысль меня заинтересовала. – Это что? Как в армии? Копать канаву от забора и до обеда?

– Почти. Нет, не совсем. Я, конечно, могу. Но надо Николая Львовича спросить. – Специалист по стрессу оглянулся на закрытые двери в кабинет.

– А действительно, где этот мудак? – вырвалось у меня, и я крикнул: – Эй!

Помощник отозвался, заглянул в кабинет.

– Найди Львовича – и быстро его сюда!

Через пару минут голова помощника снова появилась в проеме двери.

– Он не может встать. Он у себя в кабинете.

– Что, напился? – спросил я.

Помощник кивнул.

– Вот как! Он себе стресс снял, а мне? – Я опять начинал заводиться, и взгляд мой сам собой жестко прошелся по лицу специалиста по стрессу.

Он отшатнулся, побледнел.

– Если вы действительно хотите, я могу… – залепетал он, – но вопросы безопасности… Нужна машина, шофер, охрана, несколько мощных фонариков.

– Ты это кому говоришь? – зарычал я и снова обернулся к двери. Крикнул: – Эй! Зайди!

Помощник залетел в кабинет и остановился как вкопанный перед столом.

– Ему скажи, что надо!

Возникла роскошная пауза. Двое напуганных до бледности взрослых мужчин смотрели друг другу в глаза, боясь бросить лишний взгляд на меня. Словно загипнотизированные, они стояли неподвижно, боясь нарушить возникшую тишину и сопровождавшую ее неподвижность момента.

Мне надоело ждать. Я стукнул рукой по столу, и мои истуканы ожили. Специалист по стрессу дрожащим голосом рассказал помощнику обо всем необходимом. Помощник кивнул и вышел.

За окном молчал вечерний город, которому было наплевать на все – на меня, на мой стресс, на мое сердце, которое мне не принадлежало.

48

Киев. Февраль 1985 года.

Полная тишина и какой-то медицинский, больничный покой в душе. Словно закрыли меня в холодильнике и рядом лежит все свежее и холодное. И я такой же лежу на большой полке.

Я открываю глаза и понимаю, что медицинская тишина мне только что снилась. В землянке темно и тепло. Только темные бордовые отблески мигают в темноте да огонь в закрытой буржуйке потрескивает негромко.

Я накрыт чем-то тяжелым. Вытаскиваю наружу руку и ощупываю свое одеяло. Нет, это не одеяло. Это шинель. Вот ее рукав. Пальцам вдруг становится холодно, и я прячу руку обратно, зажимаю ладонь между своими горячими ляжками. Удивительно, почему всегда, когда я греюсь под одеялом, все тепло скапливается между ног?

«Надо будет найти какую-нибудь книгу о человеческом теле, – думаю я, снова засыпая. – Ведь я явно в этом деле не шарю, не понимаю! А может, мне пойти учиться в медучилище? На фельдшера?»

Я еще успеваю вспомнить вечно пьяного фельдшера в нашей воинской части. Конечно, это был стройбат, а в стройбате пили все, кроме казарменных крыс. Что мы там строили?

Засыпающий мозг нехотя подсказывает: кофейную фабрику во Львове.

– Нет, – не соглашаюсь я, – не фабрику, а склады.

И наконец снова засыпаю. Снова заезжаю вместе с невидимой полкой в чистый и холодный холодильник. И дверь за мной захлопывается с характерным металлическим щелчком.

49

Швейцария. Лейкербад. Февраль 2004 года.

Демократия – вещь чудесная. Особенно швейцарская демократия. Она словно создана для больных и престарелых. У нас раньше пели: «Молодым везде у нас дорога». В Швейцарии таких песен не было, но дорогу всегда уступали пожилым, как у нас сидячие места в городском транспорте.

Профессор написал в мэрию Лейкербада письмо о том, что сама бюрократическая атмосфера церемонии вступления в брак может оказать травматическое воздействие на его пациентов, и поэтому свидетельство о браке в мэрии заполняли in absentia. Зато тот факт, что за вступавших в брак расписались их родные брат и сестра, только порадовал мэра, который сам пришел в церемониальный зал, чтобы пожать нам руки и в нашем лице поздравить молодоженов. Пару раз во время своего недлинного спича он забывал о том, что это не мы женимся. Переводчица Наташа поправляла его, и он, мгновенно исправляясь, продолжал.

Но главный праздник начался вечером, в шесть. В ресторане «Шато д’О». Это был действительно «Водяной дворец».

Нас подвезли на микроавтобусе с логотипом лечебницы – знак внимания от «главврача», который тоже обещал подойти и поздравить молодых, но попозже. Ему предстояла еще одна вечерняя консультация.

В просторном холле ресторана среди картин висел плакатик с фотоаппаратом, перечеркнутым жирной красной линией. Моя маленькая «Минолта», лежавшая в кармане пиджака, казалось, испуганно затаила дыхание. И я ее погладил, успокоил. «Нет, я тебя не сдам в камеру хранения!» – прошептал я про себя, наблюдая, как пожилая пара передавала служителю гардероба кофр с видеокамерой.

Потом метрдотель провел нас к кабинкам для переодевания. Дима и Валя зашли в одну, мы со Светланой – в другую. Здесь уже лежали аккуратно сложенные полотенца и белейшие простыни.

Светлана отвернулась и, как ни в чем не бывало, быстро скинула свою одежду. Элегантно замоталась в простынь. Оглянулась. Я стоял еще одетый, завороженный красотой ее тела. Ее взгляд поторопил меня.

Наш провожатый, серьезнейшее выражение лица которого никак не вязалось с его нарядом, оживился, снова увидев нас четверых. Повел дальше. Первыми за ним шли Дима и Валя, потом мы со Светланой. В воздухе витала приятная влажность. Тишина тоже, казалось, была пропитана этой влажностью и поэтому звучала торжественно, словно все затаили дыхание. Тишина так же торжественно звучит в церкви. Может, именно поэтому мне вдруг показалось, что это не метрдотель идет впереди нашей скромной процессии, а священник, ведущий молодых к алтарю.

Под ногами захлюпала вода. Шаги по воде добавили торжественности и какой-то особой библейности атмосфере. Я уже ничему не удивлялся. Ни тому, что наш «священник» был одет во фрак и, если можно так сказать, во фрачные плавки. Ни тому, что мрамор пола с каждым шагом уходил все глубже под воду.

Перед нами открылся зал ресторана, где стильные пластиковые кресла стояли вокруг мраморных столов и пол был покрыт водой. Он был покрыт водой по колено, но когда мы уселись вокруг стола, вода оказалась намного ближе.

Еще днем, после визита в мэрию, я отпустил переводчицу Наташу, но без связи со «швейцарским миром» мы не остались. Светлана говорила по-английски. Она перевела слова нашего «священника», объяснившего, где можно окунуться, и добавившего, что после девяти вечера за столиком можно сидеть совершенно раздетыми.

Официант появился в таком же непривычном водно-фрачном наряде. За собой он тянул плавучий кораблик-поднос с бутылкой шампанского в серебряном ведерке и блюдом миниатюрных бутербродиков.

– Горько! – крикнул я, но голос мой тут же был впитан влажным воздухом.

Дима и Валя поцеловались. Мы со Светланой переглянулись. От наших брата и сестры исходило сияние счастья. Оно рвалось наружу через их взгляды, через их улыбки. Здоровым людям, казалось, никогда не бывает так хорошо. По крайней мере, именно это я подумал, глядя на Диму и Валю.

– Здесь можно кричать – все равно никто не услышит, – сказал я Диме.

Он рассмеялся. Потом крикнул, обернувшись к своей невесте: «Я люблю тебя!»

Я оглянулся по сторонам. В ресторане пока сидели только две пожилые пары, но они, казалось, не услышали крик Димы.

– Я люблю тебя, – прошептал я, глядя на Светлану.

– Что? Я не расслышала! – Она наклонилась ко мне. – Что ты говоришь?

– Горько! – повторил я погромче.

– Горько! – поддержала она меня.

Потом, после девяти часов, мы сбросили простыни и купались нагишом в глубоком месте ресторанного зала, там, где вместо столиков стояла в воде барная стойка.

Дима и Валя замкнулись друг в друге. На нас они не обращали внимания. Они баловались в воде, ныряли.

Мы вели себя более сдержанно, хотя взгляд мой то и дело сползал на красивую «яблочную» грудь Светланы.

Пили только шампанское. Около одиннадцати я тайком принес свою «Минолту», и пожилая женщина с соседнего столика щелкнула нас по моей просьбе. Свадебное фото на память. Четверо взрослых, счастливых, голых, стоящих по колени в кислой минеральной воде. Свадьба «по-швейцарски» с украинским акцентом.

Под конец ужина мне стало немного грустно. Я вдруг понял, что и Валя обладает телом идеальной красоты и такой же «яблочной» грудью, как и ее сестра. Я позавидовал Диме, у которого впереди – брачная ночь в роскошном номере пятизвездочного отеля. А мы со Светланой будет ночевать через стенку этажом ниже.

Мои грустные предчувствия не оправдались. Светлана впустила меня к себе, и брачная ночь раздвоилась, она досталась всем нам. «В этой минеральной воде много железа», – говорил «главврач» лечебницы о ресторане. Я слизывал с кожи Светланы кисловатое, растворенное в воде железо. Гладил ее, ласкал ее грудь, упругую, как резиновый мячик моего детства. Я был счастлив.

Только поздним утром за завтраком вспомнил, что профессор так и не пришел на наш свадебный ужин.

50

Киев. 23 февраля 1985 года.

– Ты в армию ходил? – спрашивает меня Давид Исаакович из-под стола.

Там у него съестные припасы, и он, нагнувшись, пытается что-то достать. Шелестит полиэтиленовая скатерка. Наконец он выбирается и поднимает над столом кулек с картошкой.

– Так ходил или нет? – снова спрашивает он и теперь смотрит мне прямо в глаза. А я смотрю на его горбатый нос.

– Ходил, – киваю я. – Два года родине отдал.

– Значит, не только мой праздник! – На лице старика улыбка. – А я в сорок пятом Знамя Победы повесил!

Из кулька на стол выкатываются пять картошин.

– Они мороженые, но для пюре сойдут. У меня еще кое-что есть! Это хорошо, что ты пришел! – Взгляд Давида Исааковича уходит на бутылку принесенного мною портвейна. – Ты хозяйственный и добро помнишь!

– А вы на Рейхстаге знамя вешали? – интересуюсь я.

– Нет, до Берлина я не дошел. В другом городке повесил. Жаль, названия не помню. Точно знаю, что в Германии. Если б название помнил, написал бы письмо в их посольство! Может, в гости бы пригласили!.. Только хрен бы наши выпустили!.. Ты женат?

– Нет. Я один.

– Как один? – удивляется старик. – Один-единственный, как партия? А родители?

– Нет, мама есть и брат. Близнец. Только он тихий псих.

– А сердечной подруги, значит, нет, – понимающе качает головой Давид Исаакович. – Тогда открывай портвейн и сходишь сейчас в морозильник за деликатесом!

Я оглядываюсь по сторонам. В прохладной, несмотря на горящую буржуйку, землянке лишь самодельная кровать, стол, две табуретки и ящик с кастрюлями и тарелками.

– А морозильник где? – спрашиваю.

– Слева от двери. Два шага сделаешь влево, потом аккуратно рукой снег смети – там ящик.

В «морозильнике», а на улице действительно минус пятнадцать, я нахожу пол-литровую банку с тушеным кроликом. Вокруг молча стоят голые деревья. Труханов остров напоминает заброшенное кладбище. Еще довольно рано, около часа, а воздух уже теряет свою прозрачность, сереет, сливается со свинцовым небом, в котором зреют очередные снегопады.

Банку открыть нечем. Мы ее разбиваем чугунной сковородкой. Снимаем с замерзшего цилиндра кроличьей тушенки битое стекло. Потом, отказавшись от самой идеи пюре, бросаем «вымытую» в снегу картошку в чугунный казанок, туда же цилиндр тушенки, закрываем крышкой и ставим на буржуйку.

– Знаешь, – говорит Давид Исаакович, попивая мелкими глотками портвейн, – у меня ведь законная дочь есть! Мира. Давай познакомлю!

– Давайте! – соглашаюсь.

– Она из очень интеллигентной семьи. Мать у нее – костюмерша в Оперном, отец – вот он, перед тобой. Мне уже пятьдесят было, когда она родилась!

«Сколько же ему теперь?» – думаю я, опять сосредоточивая внимание на горбатом носу старика.

– Другого отца у нее не было, но мать – умница. Штаны умеет шить – просто шик! Даже гладить не надо, если правильно после стирки повесить! Я тебе адрес дам и записку!

«А вдруг у нее тоже горбатый нос?» – закрадывается подозрение в мое смягченное портвейном сознание.

– А знаешь, тут у нас, на Трухановом, раньше все было. И винная лавка, и кладбище свое. На нем мой брат похоронен!..

За окном уже темно. Портвейн выпит. Уходить не хочется. Там, снаружи, страшно и холодно. И снова падает снег.

– Я уже высохший, много места не занимаю, – говорит старик, расстилая кровать. – Нам тут с тобой вдвоем теплее будет! А завтра с утра напишу записку, и поедешь к моей Мирочке. Она тебе понравится!

51

Неизвестная территория. Июль 2015 года. Ночь.

У меня все еще колотится сердце. Так же громко, как мотор вертолета, на котором мы куда-то летим. Не важно – куда. Важно – зачем. Я лечу снимать стресс.

Впереди летит еще один вертолет с охраной и каким-то дежурным полковником по спецсвязи.

Я смотрю на специалиста по стрессу. Лампочки в салоне вертолета неяркие. Он сидит в кожаном кресле возле круглого иллюминатора и делает все возможное, чтобы случайно не встретиться со мной взглядом.

– Эй, – обращаюсь я к помощнику, – дай коньяка! И ему дай! – Я киваю на специалиста по стрессу, получая бокал «Хэннесси».

Помощник кивает. Он знает, что говорить со мной лучше жестами и движениями тела. Движения тела не переспрашивают. У них не может оказаться двусмысленной или подозрительной интонации.

Специалист по стрессу вдруг встрепенулся, увидев что-то на земле. Обернулся ко мне и тут же, словно спохватившись, попробовал снова уткнуться в иллюминатор. Но не получилось. Перед ним стоял помощник с бокалом коньяка, а дальше по курсу его взгляда сидел я с таким же бокалом в руках.

– Что там? – спрашиваю я.

– Кажется, посадочная площадка.

Из моего иллюминатора ничего не видно, и я подхожу к нему, заглядываю вниз.

Там светящимися уголками выложен квадрат, рядом видны горящие фары нескольких машин. И первый вертолет уже зависает над подготовленной площадкой.

– Сколько мы летели? – спрашиваю я специалиста по стрессу.

– Полтора часа, – тихо отвечает он.

Внизу – ночь, ветерок. Жужжат негромкими голосами едва различимые в темноте люди, которых собрал в это непонятное место мой стресс. Они обмениваются информацией, командами, словами повышенного значения и такой же ответственности. И вот уже через десять минут кортеж из трех «мерсов» летит по проселочной дороге. Я – в средней машине. Впереди водитель и помощник.

– Они сказали, что там уже все готово, – негромко докладывает помощник на ходу.

– Все? – переспрашиваю я, пытаясь понять, что скрывается за этим коротким бездонным словом.

Помощник знает мои интонации и знает, что я не жду никакого ответа на свой переспрос.

Четыре человека с мощными фонариками расставляют вешки с фосфоресцирующими флажками салатного цвета. Специалист по стрессу возникает из темноты и передает мне в руки легкую лопату с клинком из белого блестящего металла. Его голова наклонена.

– Здесь три сотки, – шепчет он. – Но если устанете, можете сразу прекратить.

Невидимые люди освещают фонариками сухую, брошенную землю. Мои глаза, пообвыкнув к темноте, различают невдалеке хатку, за ней – другие.

Я резко берусь за работу. Лопата отточена, как кинжал. Даже в твердую, сухую землю входит легко, как нож в мясо.

Минут через двадцать начинают приятно щемить ладони. Я вскапываю метр за метром и с почти физиологическим удовольствием ощущаю, как в моем теле происходит борьба бодрости и усталости, как притоки энергии щекочут изнутри мышцы рук, как напрягаются икры, когда я пригибаюсь, выворачивая очередной комок земли.

Я забываю обо всем, кроме лопаты и трех соток. Для меня больше не существует ни охраны, ни вешек, ни людей с фонариками в руках.

– Нам пора! – раздается вдруг рядом знакомый голос.

Я резко останавливаюсь, наклоняюсь вперед к говорящему – это полковник спецсвязи.

– Николай Львович звонил… рассвет через полчаса. Он боится, что вас тут увидят!

До трех соток остается всего лишь пара квадратных метров.

– Докопай! – Я вручаю ему лопату и иду к машинам, у которых словно по приказу одновременно зажглись фары.

Утром в резиденции личный врач обрабатывает стертые в кровь ладони. Рядом стоит опухший от алкоголя и недосыпа Коля Львович. Вдруг в его уставшем взгляде мелькает огонек, и он быстрым шагом уходит.

Возвращается с цифровым фотоаппаратом. Нацеливается на мои натертые ладони.

– Что ты делаешь? – спрашиваю я.

– Нет таких неприятностей, из которых нельзя выжать пользу! – бормочет он и делает несколько снимков.

– Что ты делаешь? – рычу я, одновременно огорчаясь собственному раздражению. – Я из-за тебя, мудака, стресс снимал! На хрена тебе эти снимки?

– Извините, в архив, на память! – Львович делает еще два снимка и беззвучно уходит.

Врач заканчивает обработку ладоней. Мазь, которую он втирает в мозоли и в лопнувшие волдыри, пахнет бараньим жиром.

– Что это? – киваю я на тюбик мази.

– Страусиный жир.

– Я почти угадал, – произношу я удивительно спокойным голосом.

И понимаю, что не зря провел бессонную ночь. Стресс снят. Настроение хорошее. Хочется сделать кому-нибудь подарок или что-то приятное.

– У тебя дети есть? – спрашиваю врача.

– Да, дочь.

– Сколько ей?

– Шестнадцать.

– Тоже врачом хочет стать?

– Нет. Манекенщицей.

– Да? – Я неприятно удивлен, но никакого раздражения не ощущаю.

Снимаю с руки швейцарские часы «Филипп Патек», протягиваю врачу.

– Бери! Подарок! Тебе.

Он поражен. Смотрит испуганно мне в глаза, но часы берет.

– У меня еще сын есть от первого брака, – растерянно говорит он.

– Меня твой сын не интересует, – мягко останавливаю его лепетание. – Можешь идти!

52

Киев. 24 февраля 1985 года.

Дверь открыла круглолицая девушка-пышка в синем спортивном костюме. Глаза – синие-синие, губки толстые и смешливые.

– Вы к кому? – спросила.

Я постучал ботинками по бетону лестничной площадки, стряхивая налипший снег. Неспешно вытащил из кармана куртки конвертик.

– У меня для вас записка. От папы.

– Для меня? От папы? – Ее губы сложились в улыбку, только улыбка получилась немного придурковатая.

– Вас зовут Мира? – уточнил я на всякий случай.

– А-а! – протянула пышка и, развернувшись, махнула рукой в глубь длинного коридора. – Третья дверь налево!

«Ну и слава богу», – подумал я, заходя в коммуналку.

Мира оказалась симпатичней, чем я ожидал. И нос не горбатый. Глаза – темные, цыганские. Фигурка ничего – есть за что рукой взяться.

Прочитав записку, она забеспокоилась. Спросила о Давиде Исааковиче, о его здоровье и настроении. Потом стала угощать меня чаем.

Стены большой комнаты, в которой она жила с матерью, были завешаны множеством старых фотопортретов в деревянных рамках. Две железные кровати были аккуратно застелены и украшены взбитыми подушками. И телевизор на тумбочке был покрыт кружевной салфеткой, поверх которой стояла хрустальная ваза с искусственными цветами. Все чистенько и аккуратненько.

– Вы музыку любите? – спросила она.

– Очень.

– Мы с мамой в Оперном театре работаем. Если хотите, можем сегодня туда вместе пойти. Мне как раз через полчаса на работу.

Я охотно согласился.

Под ногами хрустел снег. Мы поднимались с Саксаганского по Владимирской вверх. Шли молча. Я на ходу поглядывал на ее серые валенки с черными галошами. А я-то думал, что в городе уже валенки не носят!

– Я в магазин на минутку! – сказала Мира, когда мы поднялись к Дому Морозова. – Надо сыра и колбасы на бутерброды купить, а то если покупать их в буфете – дорогие получаются!

Я кивнул. Мира исчезла в гастрономе. Снег падал на мой нос. Темнело прямо на глазах, и по белому снежному сумраку ползли желтые пятна автомобильных фар. Вечер наступал в четыре пополудни. До Оперного – десять минут ходу. Только что мне там делать до семи, когда начнется спектакль?

Мои размышления прервала Мира, вынырнувшая из дверей гастронома.

В театр зашли со служебного хода. Старик-вахтер равнодушно провел по мне взглядом и ответил кивком на «добрый вечер».

Лариса Вадимовна, мама Миры, встретила меня настороженно, но, прочитав записку, переданную ей Мирой, тепло улыбнулась.

Она стояла над гладильной доской, держа в сильной руке тяжелый утюг. На доске блестел изумрудный бархат королевского, должно быть, костюма. Воздух был пропитан нафталином.

Утюг опустился на железную подставку легко, как перышко.

«Интересно, она легко проходит в двери?» – думал я, глядя на могучую, крупную женщину в черной юбке-шатре и бордовой блузке с закатанными до локтя рукавами.

– Мирочка, покажи гостю театр! – произнесла она немного отвлеченно, снова опуская взгляд на записку, зажатую в левой руке.

Экскурсия по Опере закончилась на самом чердаке, куда поднимались мы по приставным деревянным лестницам. Полумрак вдруг отпрянул в сторону, когда Мира чиркнула спичкой. Огонек опустился, дотронулся до фитилька свечки, и перед моим взглядом открылась тайная комната – журнальный столик с пустыми стаканами и чашками, старый продавленный диван, обрезок ковра на полу и старые ободранные афиши, свисающие с деревянных чердачных перегородок.

– Здесь актеры устраивают тайные свидания, – прошептала Мира, и в голосе ее вдруг прозвучало столько нежности и романтики, что я не удержался и потянулся к ней.

Несмотря на продавленность, диван почти не скрипел. Мне было холодно, хотя с себя я стянул только майку и свитер, а с Миры – жилетку, кофту, блузку с длинной майкой и лифчик щедрого размера. Валенки так и остались на ней, правда, галоши она с них сняла раньше, в костюмерной.

Мои руки словно тонули в ее теле, которое совершенно не сопротивлялось моему напору. Мои руки проваливались в ее мягкую грудь. Ее губы показались мне тоже безвольными и мягкими. Только когда где-то недалеко раздался шум, я ощутил ее. Она уперлась ручками в мои плечи и надавила на них, пытаясь отстранить меня от себя.

– Подожди! – шикнул я в ответ, ускоряя ритм своего тела.

– Кто-то идет! – Ее шепот выдохнул на меня знакомый запах мяты.

«Зубной эликсир!» – вспомнил я.

Потом, подняв с обрезка ковра одежду и задув свечу, мы спрятались за какую-то перегородку и, дрожа от холода, прижимаясь друг к другу, чтобы согреться, наблюдали, затаив дыхание, за свиданием другой пары. Женщина казалась мне удивительно красивой. При свете вновь зажженной свечи ее гордый профиль возбуждал меня сильнее, чем мягкая, теплая грудь Миры, которую я, как голубку, держал на своей ладони.

Их свидание было достаточно коротким и бессловесным, и только благодаря этому мы не простудились.

– Это солисты балета, – с гордостью прошептала в полной темноте Мира, когда любовники уже спускались вниз по приставным лестницам. – Ты видел, как он ее брал сзади?

– Нет, – признался я.

Мы вернулись на диван. В воздухе носился новый неприятный запах. Я пытался отвлечься от него, но он догонял меня даже тогда, когда я загонял свое тело в ритм отбойного молотка. Только когда безвольно опустился на мягкое и податливое тело Миры, понял, что это был запах пота. Но тогда это был запах чужого пота, а теперь он смешался с запахом моего.

Ну а балет «Спартак» мне не понравился.

53

Киев. Март 2004 года.

Черт бы побрал эту зиму! Нет, неправда! Шампанское к завтраку в пятизвездочном швейцарском отеле – это тоже нынешняя зима. Всего лишь три недели назад! Но теперь, когда снежная крошка летит в лицо, я чертыхаюсь. А когда сижу в кабинете, когда секретарша Нилочка вносит поднос с чашечкой мокко, когда медленно нажимаю на кнопки телефона, вводя в него, словно секретный код, номер телефона Светы Виленской, в эти моменты я думаю, что Бог над этой зимой славно поработал. Ему бы за такую зиму повышение или золотую акцию какого-нибудь трубопрокатного завода-гиганта!

– Алло, ты где? – спрашиваю я Светлану.

– В машине. В салон еду.

– Будешь красивой?

– А что, вчера не была?!

Я смеюсь. Как не умел я раньше разговаривать с женщинами, так и теперь не умею. Единственное отличие – сейчас мне из-за этого не стыдно.

Хотя вчера утром, когда мы вместе проснулись у меня дома, Света все-таки умудрилась меня озадачить.

– Ты знаешь, а мы ведь до сих пор не говорили друг о друге, – произнесла она удивленно, словно эта мысль пришла в ее умную головку внезапно.

– Да?! – только и выдавил я из себя. Потом пять минут молчал, искал объяснения.

– Наверно, мы были заняты, мы беспокоились о Димке и Вале, – предположил я.

– Это тоже, – кивнула она. – А я сначала думала, что тебя Валя интересует, а не я.

– Ну что ты! Конечно, ты, – признался я и понял, что в этот момент я сам себя предал.

Но она не обратила внимания на мои слова. Поднялась. Подошла к окну, отдернула гардину.

Стояла красиво, неподвижно. Ее тело словно само просилось в руки. Своей красотой в мои руки. Хотелось взять ее за талию, поднять аккуратно над собой и показать всему миру. Похвастаться.

Она вдруг обернулась, посмотрела на меня задумчиво.

– Кажется, у меня будет ребенок, – произнесла она негромко.

– У тебя? – переспросил я.

Она потрогала правой рукой свою левую грудь. Приподняла ее, развернув аккуратным розовым соском вверх, присмотрелась к соску.

Я представил ее такой же обнаженной, но с младенцем на руках. Получилось красиво.

– У тебя же еще не было детей? – спросил я.

– Не было, – кивнула она.

– А как дела с медом?

Она бросила на меня удивленный взгляд. Я и сам услышал, насколько глупо прозвучал мой вопрос. Меня подвело подсознательное желание сменить тему разговора.

– Мед?! Мед я еще в январе допродала. Сейчас – каникулы.

– Римские каникулы, – проговорил я усмехаясь. – Ты хочешь в Рим?

Она отрицательно мотнула головой.

– Я еще не знаю, чего я хочу, – прошептала она.

«Надо купить ей дорогой подарок», – подумал я в ответ на ее шепот.

54

Киев. Июль 2015 года.

Когда спишь в одиночку на по-королевски широкой двуспальной кровати, снится одно и то же. Снится, что спишь вдвоем. Да и не спишь, а клубишься, переворачиваешь и переворачиваешься. И уж лучше бы ничего не снилось, потому что финал таких снов однообразен и грустен. Сколько ни оплодотворяй кулак или простынь, тебя больше не станет, не повеселеешь, не осчастливишься.

И смутные, неприятные мысли поползут медленно к затылку, как упавшие с яблони гусеницы. И будешь ты их думать, будешь представлять себе каких-то женщин, государственных домработниц, снимающих с кровати эти простыни. А дальше захочется выпить коньяка, чтобы сбиться с мысли. Чтобы не представлять себе дальше. Ну и что с того, что ты президент. Ты же от этого не стал импотентом, родина тебе не заменила женщину!

Осторожный, но настойчивый стук в дверь спальни все-таки проник в мой сон. Открывая глаза, я провел ладонью по простыни под одеялом – сухая. Значит, приснилось!

– Господин президент! – Шепот помощника пролетает мотыльком в щелочку приоткрытой двери. – Проснитесь!

– Что такое?

– Министр внутренних дел ждет, генерал Филин! Волнуется! ЧП!

– Дай ему кофе.

Набрасываю халат. Стою несколько секунд над кроватью, и мысли мои опять-таки, уже без всякого сна, переключаются на вечную тему.

Поднимаю глаза и смотрю на стены спальни. Где-то там, за стеной, на которой висит лесной пейзаж работы Шишкина, спит эта, как ее, Майя Войцеховская.

Выхожу в гостиную, останавливаюсь у окна.

Из-за моей спины доносится покашливание милицейского министра. У него вечный бронхит – курит, как труба крематория!

– Ну? – Я упираюсь взглядом прямо в его глаза.

– Господин президент… даже не знаю, как доложить! Похищены высшие чины Запорожской госадминистрации. Заранее спланированная акция. Но кому это нужно? Если б один-два, а то сразу тринадцать человек. Да, и одна из окна выпрыгнула – насмерть.

– Кто?

– Калиновская. Зам по финансам.

– Дальше?

– Я уже дал приказ отправить лучшую бригаду следователей. Город блокировали, но никаких следов.

– Хорошо, будешь держать меня в курсе. Следующий доклад в восемь утра!

– У вас железные нервы! – говорит министр и уходит.

У меня все железное, думаю я, уже не скрывая усмешки. Спать мне больше не хочется. Помощник неподвижно, как столб, стоит в проеме двойной двери, ведущей в коридор.

– Машину, – говорю я ему. – Только попроще! И холодного шампанского!

Через полчаса черная «ауди» с сонным шофером подвозит меня к центральному входу в ночной клуб «Икс». Охрана клуба попыталась подойти к машине, но невзрачные люди из другой, моей, охраны их быстро остановили. И я мог наблюдать за уставшими красивыми и просто волевыми лицами расходившихся посетителей. Я смотрел, пил холодное «Мускатное игристое» из Нового Света и думал о грядущих поколениях.

В шесть утра в окошко машины постучали. Я был готов послать Колю Львовича очень далеко, но это был не он. Это был генерал Светлов.

– Наши подопечные пересекли украино-российскую границу, – сказал он. – Для них построен санаторий в Уральских горах.

– Садись! – Я опустил ладонь на мягкую черную кожу заднего сиденья рядом с собой. – Отметим?

Светлов устало кивнул.

Его простой трудовой кивок был как нельзя кстати. Ни одно слово не смогло бы его заменить.

Светлов не любил шампанского. Я это знал и решил его уважить.

– Скажи, Валера, ты когда-нибудь любил по-настоящему? – спросил я, уже когда мы оба держали рюмки с «Хэннесси» на весу.

– Женщину?

– Да.

– Хотел. Она не разрешила.

– Дура! – вырвалось у меня. – Извини, конечно.

– Да нет! – удивительно спокойно произнес Светлов. – Вы, господин президент, действительно правы. Дура! Женщина ведь любит редко, чаще она выбирает из тех, кто любит ее. Тогда за ней ухаживал один бизнесмен. Он был выше меня на полторы головы. Его убил рэкет.

Я покивал.

Мы выпили.

– Ты когда-нибудь женишься? – спросил я.

– Я женат. У меня двое взрослых детей. Но это всего лишь «семейное положение».

Я был польщен. Светлов бы этого не понял. Но то, что он говорил со мной как равный, меня не просто успокаивало, а уравнивало с людьми, твердо уверенными в правоте своих взглядов, симпатий и мыслей. В себе я в эту ночь и наступавшее утро уверен не был. Я прятался за тонированным стеклом автомобиля. Я был инкогнито. Я избегал красивой незнакомости жизни.

55

Киев. 27 февраля 1985 года.

Морозный ветер обжигал лицо, и я уже не знал, как и чем от него защититься. Шапка-ушанка из крашеного кролика была надвинута на брови, ее уши я давно завязал под подбородком. Шею замотал мохеровым колючим шарфом и воротник на овчинном кожухе поднял. Но теплее мне не становилось. Труханов остров, к которому я приближался по пешеходному мосту, словно отталкивал меня, пытался остановить. Но я думал о старике, о том, что он там один в своей землянке, о том, что у него могли кончиться дрова. Я, конечно, никаких дров ему не нес. В спортивной сумке, болтавшейся на плече, лежала кое-какая еда и две бутылки портвейна. Сумка была увесистая, но морозный ветер легко приподнимал ее, толкал за спину.

Еду старику купила Мира, и именно она попросила меня к нему сходить. Сама идти отказалась, и теперь я ее очень хорошо понимал. Но я был упрямее этого морозного ветра, и чем больше он сопротивлялся мне, тем больше я сопротивлялся ему.

Потом мои сапоги вязли в глубоком снегу, но и это меня не останавливало.

Ранние зимние сумерки сгущались. Небо наклонялось все ниже и ниже. Нависало, как пьяный богатырь, не способный больше стоять на ногах. И рухнуло оно всей своей темнотой быстро, в считаные минуты. Но я уже видел землянку старика, я видел за ее маленьким окошком огонек свечи.

– Ну ты прям как Павлик Морозов! – радостным возгласом встретил меня старик.

– Чего? – удивился я. – Он же отца предал!

– Ну тогда не Морозов, а Володя Дубинин. Герой, одним словом! В такую непогодь сюда пришел!.. Я тебя отблагодарю!

Он полез в тумбочку, достал початую бутылку «Московской».

Я тем временем выложил из сумки продукты и свой портвейн.

– Барство какое! – развел руками Давид Исаакович. – Что за повод, молодой человек? Вы женитесь?

– Нет, это Мира передала!

– Хорошая у меня дочка!

Я кивнул, вспоминая Оперный театр.

– Хорошая, – повторил он. – Но лучше ты на ней не женись!

– Почему?

– Потолстеешь, станешь ленивым и в лучшем случае выбьешься в средние портные! Она вся в маму. Ей не понятно, что у мужчины душа всегда в полете! Женщина – аэродром, мужчина – планер. Она должна его ждать, но не должна запрещать летать. Понимаешь?

– Да. И куда вы летали? – поинтересовался я.

– Это я образно. Я летал к другим женщинам. Не одной ей хочется счастья! А впрочем, нет, ты послушай! – И он внезапно замолчал, подняв на уровень моих глаз указательный палец.

За окошком завывала настоящая метель.

– Вот, – многозначительно выдохнул старик. – Это и есть самая нелетная погода! Время укрепления семьи перед весной. Но это все так, прошлое. Приходит время других ценностей, и тогда уже ищешь не красоток с накрученными на бигуди кудряшками, а однодумцев, соратников. Знаешь, через пару дней ко мне придут друзья. И ты приходи! Узнаешь, что не обо всем пишет газета «Правда». Есть и другая жизнь!

56

Киев. Март 2004 года.

Я два дня готовился к этому разговору. К разговору друг о друге. При этом никаких вопросов у меня к Свете не имелось. Зато два дня представлял я себе, какие вопросы она может задать мне. О моей жизни, о моих мыслях, о моих родственниках и друзьях. Я задавал их себе от ее имени и медленно подбирал ответы, определяя, насколько полными и правдивыми они должны быть. Нет, я не собирался врать – смешно человеку в моем возрасте и при моем статусе сочинять новые версии вместо старых. Но так же было смешно и мое волнительное ожидание сегодняшнего вечера.

Эти размышления отвлекали от службы, и, чтобы не натворить каких-нибудь глупостей, я попросил Нилочку перенести назначенные встречи с нашими «белыми» и «серыми» бизнесменами на следующую неделю. А под конец рабочего дня я попросил секретаршу сварить две чашки кофе и составить мне компанию.

Она залетела еще более воздушной походкой, чем обычно. Мы уселись за приставной столик для посетителей друг против друга.

Одетая в строгого покроя, но игривой зеленоватой расцветки костюмчик, состоявший из обтягивающей юбочки до колен и приталенного жакетика, под которым виднелась беленькая блузка, Нила была похожа на неуверенную в себе начинающую актрису. Хотя в «неуверенность в себе» она явно играла. Иначе не смогла бы она так легко, с очаровательной улыбкой накрашенных розовой помадой губок отправлять подальше тех посетителей, которых я не хотел видеть.

– Ой, я забыла сахар! – воскликнула она, глядя на свою чашку.

Вскочила легко, почти беззвучно. Выбежала.

– Вам же одну? – Ее рука с ложечкой сахара зависла над моей чашкой.

– Чуть-чуть меньше, – сказал я.

Она струсила верхушку сахарной горки обратно в сахарницу. Остальное опустила в мой кофе и размешала.

– Как ты думаешь, что можно подарить красивой женщине? – спросил я.

Нилочка задумалась, затаив на личике улыбку.

– У вас с ней близкие отношения?

Странно, но я не услышал в этом вопросе попытки вмешиваться в мою личную жизнь.

– Да.

– А коньяк у вас есть?

– Она не пьет коньяк.

– Нет, не для нее, – смутилась Нила. – Сейчас, к кофе. У меня есть, но обычный…

Я достал бутылку «Хэннесси» и коньячные бокалы. Налил.

Нила пригубила. Посмотрела на часы.

– Вы ведь сегодня никого больше не ждете?

– Ты же всех перенесла?

– Да, конечно. Как вы сказали! Я сейчас.

Она опять вышла.

Я чередовал вкус коньяка со вкусом кофе. Думал о Светлане. Вокруг разливалась непривычная для министерства тишина. И я забыл, что нахожусь на службе, на скучной службе, смысл которой заключался в придании бумагам различной скорости. Словно в компьютерной игре я какие-то бумаги двигал, и они попадали, как бильярдные шары в лузу, на последнюю утвердительную подпись моему шефу, другие «случайно» терялись, «исходили» навсегда, но в неизвестном направлении. Найти их было невозможно. Да их и не искали. Эта служба была тоскливой и выгодной. Мне хорошо оплачивали мою тоску по настоящей жизни.

Нила снова появилась в кабинете. Я только заметил, что с ее ножек исчезли колготки.

– Лучший подарок любимой женщине – это белье, – прошептала она.

Потом игриво обернулась, словно проверяя, нет ли случайных свидетелей, и сбросила свой костюмчик, оставшись в действительно красивом белье красного цвета. Это белье делало ее удивительно соблазнительной. Я схватился за свой коньячный бокал, как за спасительный круг.

Она повернулась боком, изогнулась, откинув свои недлинные каштановые волосы назад. Потом повернулась ко мне спиной и нагнулась, коснулась кончиками пальцев пола. Снова повернулась лицом ко мне.

– Красивое? – Она спросила, показывая взглядом на свои трусики.

– Да, – выдохнул я негромко и оглянулся по сторонам. – Ты хоть дверь закрыла?

– Конечно, – прошептала она. – Я хотела вам кое-что рассказать.

– Рассказывай!

– Меня о вас расспрашивали…

– Кто?

– Догмазов с еще двумя.

– И что же их интересовало?

– Не приходят ли к вам женщины, не закрываетесь ли вы с кем-нибудь тут, не много ли пьете. Какие у вас привычки, какие журналы читаете, с кем просите не соединять, кого принимаете без предварительной записи. Я думаю, вы скоро отсюда уйдете.

– Ты думаешь?

Она кивнула, и на ее личике нарисовалось искреннее беспокойство.

– Я боюсь, что они под вас копают.

– А почему ты боишься?

– Мне с вами хорошо. Вы вежливый, никогда не кричите. Не заставляете ничего такого делать.

– А другие заставляют?

– Иван Семенович, который перед вами был, заставлял. Почти каждый вечер.

Мне вдруг стало жаль Нилу. Она такая хрупкая, беззащитная в этих красных трусиках и лифчике. Почему она разделась? Ах да, я спросил о подарке для любимой женщины.

– Можно мне еще коньяка?

Я налил ей. Она присела за стол. В ее зеленых глазках заблестели слезы.

– Что с тобой? – Моя рука потянулась к ее голове. Я погладил ее по волосам.

– Вот вы ей подарите красивое белье, – всхлипывая, сказала она, коньячный бокал дрожал в ее руке, – а я себе сама покупаю. Вы знаете, какая у меня зарплата?

Я отрицательно мотнул головой. Меня не интересовали чужие зарплаты.

– Двести гривень.

– Что? – вырвалось у меня. – И ты живешь на двести гривень?

Она отрицательно замотала головой.

– Нет, я же живу с родителями. Они помогают.

– С родителями? – удивился я.

Нилочка кивнула, и в ее глазах появилась нежная жалость к самой себе.

Я поднялся, открыл ящик своего стола. Взял наугад один из заклеенных конвертов. Пальцами прощупал его плотность: пару тысяч долларов там наверняка было. Достал, протянул ей.

– Возьми, купи себе что хочешь и считай это моим подарком!

– А вы ее сильно любите? – спросила она вдруг.

– Наверно, – ответил я, не желая ее огорчать.

– Я вам всегда буду обо всем рассказывать! – пообещала она и пригубила коньяк. – Если вы будете хорошо ко мне относиться. У меня тоже все есть для счастья. – При этом она сняла лифчик и посмотрела сверху вниз на свою небольшую упругую грудь. – Только счастья нет.

57

Львовская область. Старый Самбор. Август 2015 года.

«Я, вступаючи до громадянства України, клянусь щиро любити свою Вітчизну, захищати її суспільні та політичні інтереси, докладати усіх зусиль, щоб моя країна розвивалась і міцніла, щоб повага до неї в усьому світі зростала, щоб авторитет України невпинно збільшувався. Я обіцяю виконувати всі свої обов’язки громадянина, чесно сплачувати податки…»

Несмотря на праздничное убранство собора и великолепную акустику, что-то в этой церемонии мне казалось искусственным. И даже не то, что все эти застрявшие в стране нелегалы из Индии, Бангладеш и Афганистана старательно читали вслух Клятву Гражданина. Некоторые из них были нарочито одеты в вышитые сорочки, подчеркивая свое уважение к стране, из-за очевидной безвыходности ситуации принимавшей их в свои граждане. Тут и церковная громада запела псалмы. И батюшка в праздничном одеянии забубнил что-то баритоном. И чиновник Львовской обладминистрации вышел вперед со своей секретаршей, державшей в руке пачку новеньких паспортов.

– Ахмед Захир Шах, – прочитал из первого взятого у секретарши паспорта чиновник. И провел взглядом по всем Ахмедам, выстроившимся в длинную шеренгу.

Вручение паспортов напомнило мне вручение аттестатов зрелости в советской школе.

– Мыкола! – окликнул я негромко вице-премьера, уговорившего меня прилететь на эту церемонию.

– Слухаю, пане президент!

– Кто слова писал?

– Співак наш, Василь Казанський. Народний артист України.

– А тебе не кажется, что у нас многие занимаются не своим делом? Почему певец должен писать текст государственной клятвы?

– Бо він справжній патріот і дуже хотів внести свій вклад…

– Погоди, Мыкола, патриот – это профессия?

– Ні.

– Призвание?

– Ні. Це стан душі, це коли людина вболіва.

– Хватит! Чтоб этот текст сегодня звучал в первый и последний раз! Понял? Или пиши сам, или найди патриота среди писателей!

Вице-премьер тяжело вздохнул, но остался стоять рядом. А я перевел взгляд на горящие букеты тоненьких свечек. Запах воска приятно ласкал ноздри. Церковное пение вознеслось под купол храма и оттуда опускалось невесомым золотым дождем.

Я снова обернулся к вице-премьеру.

– А архиепископ не был против того, чтобы выдавать в храме паспорта иноверцам?

– Вони прийняли крещення, це ж була одна з умов українського громадянства.

– А какие там еще были условия?

– Складання іспитів з української мови і написання українською своєї біографії.

– А кто подписывал этот указ?

– Ви! Я відправляв його до вас, а мені вже повернули з підписом.

– Передашь мне его почитать! Один из нас в момент его подписания был болен.

– Це ж ви, – искренне вырвалось у вице-премьера. – Ви ж хворіли.

А чиновник продолжал вызывать к себе самых новых украинцев. Они подходили, смиренно склонив голову. Как положено в церкви. Брали паспорта и возвращались в строй.

«Нашего полку прибыло», – подумал я и вздохнул.

И ощутил внутри некоторое неудобство. Словно сердцу моему стало в груди тесновато.

Уже выходя на улицу, заметил хищные объективы трех кинокамер. Все главные каналы страны сегодня же вечером дадут это в эфир! Чем это грозит?

Свежий, подогретый уставшим летним солнцем воздух дотронулся до моего лица нежно, по-женски. Мне на самом деле совершенно не хотелось думать об этой церемонии, о ее трансляции на Первом Национальном и о реакции, которая наверняка не заставит себя ждать. Украинский православный Ахмед Захир Шах – над этим в лучшем случае беззлобно посмеются. Хуже будет, если этот указ вынырнет в какой-нибудь газетенке как выстрел стартового пистолета. Стрелять-то наверняка будут по мне!..

58

Киев. 1 марта 1985 года.

Утром мама повезла брата Димку к очередному профессору-психиатру. А я надел белую рубашку, поглаженные брюки, теплый свитер. А дальше уже укутался как мог для сопротивления морозу, потому что февральская погода плавно перешла в мартовскую, не потеряв по дороге ни одного градуса Цельсия.

Я знал, что есть люди, которым хочется жить по-другому, которые не одобряют и не приветствуют политику партии. Я слышал, что они собираются ночами на кухнях и рассказывают политические анекдоты. Я даже слышал эти анекдоты, но особенно смешными они мне не показались. Но представить себе, что старик, у которого в землянке даже кухни нет, тоже один из них, я не мог. Тем не менее, мне было интересно. И я снова отправился на Труханов к Давиду Исааковичу.

Ветра не было. Мост стоял неподвижно, покрытый снежной коркой, трещавшей под ногами. Этот мост всегда вызывал у меня удивление и уважение своим зимним одиночеством. Вот и сейчас я смотрел под ноги, пытаясь увидеть свежие следы. Но корка была сплошной. Может, на этот остров можно попасть другим, тайным путем. И именно другим путем придут туда к Давиду Исааковичу люди на какую-то встречу?

Люди действительно пришли другим путем и раньше меня. В землянке было теплее обычного, а на столе вместо портвейна стояли три стеклянные бутылки кефира. На кровати старика сидел бородатый мужик основательного вида с крупным носом. Возрастом он был не стар, но явно напускал на себя излишнюю важность. На табуретке справа, закинув ногу на ногу, устроился худой мужчина с орлиным носом и намечавшейся лысиной. Даже синий шерстяной спортивный костюм с белыми лампасами не мог скрыть того факта, что никакого отношения к спорту этот человек не имел. Третий гость был невысокий и кругленький, с улыбчивым лицом, с румянцем на щеках.

– Это Сережа, – представил меня старик. – Я вам о нем рассказывал.

– Отец Василий. – Давид Исаакович показал уважительно на бородатого. Остальных представил попроще: Илья и Федя.

Я присел на табурет и приготовился слушать какую-нибудь умную беседу.

Но вместо этого Давид Исаакович вытащил из-под кровати пачку вафельных полотенец и аккуратно опустил ее на стол рядом с кефиром.

– Ну, с Богом, – пробасил отец Василий и стал раздеваться. Его примеру последовали остальные.

– Ну а ты что? – спросил меня старик.

– А чего это? – Я кивнул на раздевающихся. В моем мозгу заметался страх. Представилось мне, что сейчас надо мной совершится мужское насилие, о котором я время от времени слышал.

– Давай-давай! – поторапливал меня старик. – Надо спешить.

– Куда?

– К полынье! Я ее утром прочистил. Если опять затянет льдом – поцарапаемся!

«А-а! – мысленно выдохнул я с облегчением. – Значит, моржи, а не гомики!»

И пошли мы босиком по снегу один за другим, держа в руках по полотенцу. Я шел последним и со странным чувством смотрел на белеющие, подрагивающие на ходу мужские задницы. Казались они мне удивительно уязвимыми. И таким же себе казался я весь. Вместе с холодом в меня пробирался новый страх, страх перед холодной водой.

– Крещенье на пьяную голову не принимают, – сказал мне на краю полыньи отец Василий.

Сказал и легонько толкнул рукой. И полетел я в обжигающий холод. Искры воды замелькали перед глазами, впились в кожу. Я заколотил руками по месиву из воды и льда, оглянулся. Встретился взглядом со стариком, стоящим голой синеватой мумией на краю проруби.

– Под воду не ныряй, а то течением под лед унесет! – сказал он.

А я уже карабкался наверх, запрыгивал на лед, пытался отжаться, но лед ломался, царапая мне руки. И уже выбравшись, я наконец заметил глубокую царапину на правом локте.

Старик подал мне полотенце. Мое тело, натертое наждачно-вафельным полотенцем, покраснело. Но ощущение холода потихоньку ушло. А взамен в теле возникла вялость, а в голове – безразличие.

Отец Василий повесил мне на шею серебряный крестик.

– Спасение твое было чудом Божьим, – сказал он, бросив взгляд на старика. – А теперь и сам ты стал рабом Божьим. Благослови тебя Господь.

Окунулись затем в проруби и остальные. Притом дольше всех бултыхался в воде старик. Кряхтел, охал, ахал.

– Мне эт полезно! – приговаривал он. – Мне эт как помидорам консервация! Жизнь продляет!

Мое подозрение о начале здорового образа жизни не оправдалось. Вернувшись в землянку, первым делом все выпили по стопке водки «Во славу Божию». Давид Исаакович запил водку кефиром, а остальные не запивали.

– Вы теперь про политику будете говорить? – спросил я за столом.

Посмотрели на меня странно.

– Про политику пусть черви земные говорят, – произнес отец Василий. – Мы будем о жизни беседовать. Потому что жизнь – это любовь!

59

Киев. Март 2004 года.

Всю ночь под моим окном выли коты. Может, будь это собаки, их вой не дал бы мне выспаться. Но кошачье пение просто навевало в мою дрему конкретные мысли, и я легко, словно невзначай, гонял эти мысли из одного края своего подсознания в другой.

А утром, когда моя итальянская кофеварка зашипела, впрыскивая в кухонный воздух аромат арабики, позвонила Света.

– У меня новости, – очень серьезно произнесла она.

Я приготовился к деловому разговору, думая, что речь пойдет о дальнейшей оплате счетов из швейцарской клиники для Димы и Вали.

– Я сходила на УЗИ. – Она выдержала паузу. Достаточную, чтобы я полностью переключился на ее новости, которые, кажется, становились теперь и моими новостями. – У меня двойня…

Опять она сказала «у меня»! Я скривил губы. Неужели ей так нравится подчеркивать свою независимость от меня? Или независимость этой двойни от меня?

– Поздравляю! – прошептал я в трубку. – Отметим?

– Это еще не все. – Ее голос прошелестел мягким шелком. – Валя тоже ждет ребенка.

– Кто?

– Дима и Валя, твой брат и моя сестра.

– Вечером в семь подойдет? – Во рту у меня внезапно стало сухо, и я перешел на шепот. – В «Дежа вю».

Она согласилась.

К вечеру закапал дождик, и мостовая перед Оперным театром заблестела черным перламутром мокрых булыжников. Шофера я отпустил домой. Мне всегда было неприятно осознавать, что пока я где-то получаю удовольствие, он сидит в машине и в лучшем случае читает Дарью Донцову. Конечно, неписаные правила обязывают водил служебных ВМW и «мерсов» кататься по принципу «куда пошлют» и ждать под рестораном или клубом хоть до утра. Но что мне до неписаных правил? Я выполняю только те из них, которые меня устраивают.

– Она тебе звонила? – спросил я, присев за столик и поцеловав Свету в губы вместо приветствия.

– Да. И знаешь, у нас одинаковый срок беременности.

– Значит, – улыбнулся я, – значит, ты и она зачали в одну ночь, в ночь после свадьбы.

Света кивнула.

Официант принес бутылку «Moet» и два бокала.

Мое настроение улучшилось мгновенно. Если Света сама, придя немного раньше, решила, что мы будем пить, значит, опасаться ее плохого настроения не стоило.

– У тебя красивые кораллы! – Я обратил внимание на бусы, на бордовую кофточку, на колечко с маленьким бриллиантиком на среднем пальце правой руки. Света всегда одевалась в зависимости от настроения. Сегодня она любила себя и мир.

Я вытащил из кармана пиджака маленький сверточек в яркой подарочной упаковке. Еще раз удивился, насколько эфемерно и невесомо нынешнее модное женское белье. Эти трусики цвета изумруда точно весили меньше, чем упаковочная бумага.

– Это тебе!

Она взяла невесомый прямоугольничек на ладонь. Улыбнулась хитро – видимо, догадалась. Спрятала в сумочку. Подняла бокал.

– За тебя! И за двойняшек! – негромко пропел я, подняв свой бокал навстречу ее бокалу.

Брют оказался слишком изысканного вкуса. Это был как раз тот случай, когда по крайней мере ценой бутылка шампанского полностью отвечала поводу нашей встречи. А вот что касается вкуса – увы. Мой вкус не был настолько аристократичен, хоть я и научился обманывать всех, да и самого себя, поедая дорогую и изысканную снедь и попивая такие же напитки с деланой миной сверхудовольствия на лице.

– Извини за банальный вопрос, – Светлана уставилась мне в глаза. – Ты не потомок писателя Бунина?

Я усмехнулся.

– Нет. Эту фамилию дал отцу директор детского дома в Сибири. Отец попал под бомбежку в поезде. Их везли в эвакуацию. Родители погибли, документы никто не искал. Ничейного, безымянного мальчишку отправили в детдом, а там директором был бывший учитель литературы. У отца среди друзей-детдомовцев были и Горький, и Островский.

– Красивая история. – Задумчивая улыбка добавила взгляду Светланы доброты.

– У меня много красивых историй, – кивнул я. – А вот самая красивая, пожалуй, это недавно в Лейкербаде.

Моя рука, поигрывая пальцами, дотянулась до ее руки. Наши пальцы соприкоснулись.

– Переезжай ко мне! – Я наклонил голову и попробовал сделать свой взгляд покорным и просящим.

– Давай немного подождем. – Светлана отняла свою руку и снова подняла бокал.

– По тебе не видно, что ты любишь детей! – сказала она.

– По тебе не видно, что ты любишь мед. Да и по мне многого не видно. Но детей я люблю.

– Давай выпьем за Валю и Диму! – Она на мгновение опустила взгляд на отпечаток губной помады на краешке бокала. – Мне кажется, только они могут быть по-настоящему счастливыми.

Дождь прекратился в тот момент, когда мы вышли на улицу. Было уже совсем темно. Мимо мелькали желтые фары машин. Я поднял руку, и одна пара фар, как верный пес, остановилась прямо перед нами.

– Ой, я забыла зонтик! – воскликнула Света, когда машина уже подъезжала к моему дому.

Я достал мобильный и, узнав по 09 номер ресторана, позвонил и попросил отыскать этот зонтик и оставить его в гардеробе. Зонтик нашли сразу, и эта пустяшная удача только добавила Светлане хорошего настроения.

60

Киев. 1 сентября 2015 года.

– Это вы отлично сказали, – тараторит Коля Львович. – Учиться, учиться и учиться!

– Это не я, это Ленин сказал.

– Неважно, о Ленине давно забыли! Зато сегодня все школьники Украины будут только об учебе думать!

Мы с главой моей администрации возвращаемся с праздника Первого звонка. Школа как раз напротив моего дома, на углу Владимирской и Десятинной. Телекамеры вели прямую трансляцию. А я сказал пару слов, взял в руку колокольчик на палочке и позвонил. Теперь – на Банковую.

– Что там сейчас? – спрашиваю у Коли Львовича.

– Доклад Филина об обстановке в стране, в том числе и по делу Запорожской обладминистрации…

– Что, еще не нашли? – спрашиваю, с трудом сдерживая улыбку.

– Нет. – Лицо у Коли Львовича тут же делается мрачно-озабоченным. – Все перерыли. Все водоемы в области проверили.

– Ладно. – Я останавливаю его волнение. – Дальше?

– В четырнадцать ноль-ноль медосмотр и массаж. В пятнадцать сорок встреча с солисткой Национальной оперы. Потом закрытое заседание Кабмина.

Дальше едем молча. Сегодня опять наверняка прибежит начальник охраны полковник Потапенко и будет стонать: «Почему выезжали без кортежа, без мотоциклистов?» Ну и хер с ним! Меня сейчас заботит только одно: как бы министра внутренних дел Филина заставить доложить об обстановке в стране в очень сокращенной форме и без подробного перечисления успехов в борьбе с коррупцией в рядах милицейского министерства. Меня эти цифры уже начинают раздражать. «Восемьдесят тысяч триста сорок три сотрудника уволены, тридцать пять тысяч привлечены к административной и уголовной ответственности». Сколько же там работает, если сто пятнадцать тысяч можно спокойно выбросить из милиции, и она, милиция, еще в состоянии что-то делать? И сколько у нас мест в зонах? Это тоже хороший вопрос! Его я Филину и задам!

Генерал Филин, как оказывается, уже полчаса ждет своего часа. Увидев меня, он делает особую стойку, словно по его позвоночнику на несколько секунд пускают ток высокого напряжения. Этой особой натянутой стойкой его тело приветствует меня.

– Садись! – Я киваю ему на знаменитый диван майора Мельниченко.

Я знаю, что он не сядет. Военные и милицейские чины боятся этого дивана. Уж не знаю, чего в этом страхе больше: суеверия или боязни какого-нибудь подвоха с моей стороны. Они всегда садятся в кресло, стоящее рядом с диваном. Туда, в сторону кресла, и генерал Филин сейчас разворачивает свой тыл, чтобы можно было без особых лишних движений и разворотов опустить его на бежевый мягкий и пружинящий бархат.

– Ну что там у нас? – подбадриваю я генерала.

– По Запорожской обладминистрации ничего. – Он разводит руками. – Уголовный мир здесь ни при чем. Воры в законе по нашей просьбе сами все прочесывали. Возможно, замешаны гастролеры, какая-нибудь спецкоманда. Но никаких следов.

«Ишь ты, – думаю я. – О спецкоманде догадался! Не дурак!»

– Ладно, продолжайте, – киваю я. – Основные силы туда, на Запорожье!

– Да там уже две сотни следователей и оперативников работает!

За исключением запорожской загадки, обстановка в стране нормальная, обычная. Тридцать семь смертей на производстве, восемнадцать отравлений со смертельным исходом контрафактной водкой, три заказных убийства и тринадцать бытовых.

– А борьба с коррупцией в рядах? – Я задеваю его любимую тему.

Он просто расцветает. Рассказывает об аресте двух генералов и трех полковников, о раскрытии группы милиционеров, занимавшихся рэкетом на одесском вещевом рынке.

– Ладно, хватит. – Поднимаю ладонь, и он тут же замолкает. – Тут Мыкола, вице-премьер по гуманитарке, хотел с тобой кое-что обсудить. Найди для него минут двадцать. Хорошо?

– Конечно!

Как только дверь за генералом закрывается, я вызываю помощника.

– Слушай, – говорю ему я. – Только слушай внимательно! Я хочу пиццу с креветками и моцареллой. В чем хочешь принеси, но чтобы никто тут ее не видел! Понял? Даю тебе двадцать минут!

Он выскакивает из кабинета. Я присаживаюсь на диван майора Мельниченко и раскачиваюсь на нем вправо-влево, как ванька-встанька. У меня какое-то странно игривое настроение. Словно я сам еще школьник и только что сбежал с праздника Первого звонка.

Пиццу помощник принес в мешке из-под спецпочты. Целых полчаса я наслаждался тишиной. Просто приказал Коле Львовичу никого ко мне не пускать, а сам сидел на знаменитом диване и ел пиццу. И даже ни разу не удивился внезапности этого желания. Не попробовал вспомнить: а когда это я в последний раз ел пиццу с таким удовольствием. Странно.

Медосмотр прошел довольно быстро. Доктор сказал, что веснушчатость дальше не прогрессирует и что кожа, судя по анализам, здоровая. Послушав сердце, он только удовлетворенно кивнул. Так что визит молоденькой китайской массажистки на фоне медицинского осмотра выглядел праздником активного отдыха. Массаж она делала мне в отдельной комнате, тут же на втором этаже. Делала с жесткой, проникающей внутрь тела нежностью. Меня удивляло, насколько острыми казались моей коже ее ладони. И запах миндального масла смешался с ее запахом. Минут двадцать она заряжала мое тело физической энергией. В какой-то момент я понял, что зарядка закончилась: еще немного, и у меня от излишней бодрости сорвет крышу.

– Хватит! – строго сказал я, лежа на животе и развернув голову к массажистке.

– Бухао? – испуганно спросила она.

– Хао-хао, – успокоил я китаянку.

Собственно, этим двум главным китайским словам научил меня доктор. «Бухао» означает «плохо», а «хао» – хорошо.

Она еще отерла мое вспотевшее тело специальным горячим полотенцем, пропитанным травяными эссенциями, поклонилась и вышла.

Часы показывали 15.30. Еще десять минут, и меня будет ждать женщина. Солистка Национальной оперы. Мы будем с ней беседовать (интересно, о чем?), и нашу милую беседу снимет оператор для Первого Национального. Президент должен интересоваться искусством. Никуда не денешься. Даже если он терпеть не может ни оперы, ни балета.

61

Киев. Март 1985 года.

Полдня я бродил по морозному Подолу. То в «Бахус» зайду погреться о стаканчик, то в кафе на Братской. Настроение было так себе. Хотелось приключений. Случайное знакомство с какой-нибудь простенькой девушкой тоже подошло бы. На непростенькую раскошелиться я не мог. Что такое пятерка? Конечно, и пять рублей можно бы растянуть даже и на пять дней, но удовольствия это не принесло бы. Что такое морковные котлеты по 12 копеек в диетической столовой на Ленина, я уже знал, но меня всегда тянуло к мясу, к мясным котлетам. А там, где начиналось мясо, там заканчивались деньги. По крайней мере мои. Выпрашивать деньги у матери тоже порядком надоело. Конечно, если б пошел учиться, тогда и выпрашивать бы особенно не понадобилось. Сама бы давала. Плюс стипендия. Но куда? Надо ведь такое выбрать, чтобы и учиться было несложно, и специальность будущая была нескучной. Хотя у нас ведь главное – образование, а работать потом можно и не по специальности. Вон мама по специальности – смешно сказать – токарь. А работает начальником отдела снабжения большого завода! Но это, в принципе, называется карьерным ростом. Мне это не грозит.

Я выхожу на Нижний Вал. Руки в карманах шубы из искусственного меха. На голове капюшон. Шнурки капюшона я так стянул под подбородком, что со стороны меня несложно принять за эскимоса. Лицо уменьшилось до размера крупного яблока, и глаза узкие.

Тут недалеко есть пункт приема макулатуры. Приемщиком там рыжий Сеня работает. Он и живет в соседнем доме, так что, когда напьется, жене тащить его приходится недалеко. Жена у него крепкая. На полголовы выше Сени и в два раза объемистее. Хотя толстой я бы ее не назвал. Скорее Сеню можно назвать худым.

Я вдыхаю морозный воздух, остановившись у знакомого проходного двора. Во дворе – Сенин приемный пункт. Пойти или не пойти? Повезет или не повезет?

С Сеней у меня что-то вроде лотереи. То есть для него это лишняя трешка, а для меня – лотерея. Я ему даю трешку, и он мне разрешает пару часов копаться в пачках макулатуры и брать себе все, что я посчитаю нужным. Ну а нужным я считаю то, что у меня купит букинист. Тут же, недалеко. На Константиновской. Бывает, конечно, такое, что я и без букиниста могу продать. Однажды нашел сразу два тома Александра Дюма! У меня их прямо из рук одна дамочка выхватила. За червонец.

Я вспоминаю про эти два тома и захожу в проходной двор.

Приемный пункт макулатуры ничем не отличается от обычного кирпичного мусорника. Хотя нет, отличается. Запах здесь попристойней. Пахнет только бумажной сыростью. Она раздражает только с непривычки.

Сеня сидит на стуле. Справа – старая тумбочка, на которой стоит пустой граненый стакан и недоеденный бутерброд с докторской колбасой. Прямо перед ним на бетонном полу массивные напольные весы синего цвета.

– О, привет! – говорит он, подняв на меня красноватые глаза. – Что, скучно без книг?

– Ага! У тебя два рубля сдачи будет?

Я показываю ему пятерку.

– Я счас разменяю. Тут рядом, у сапожника. Только ты смотри, чтоб без меня сюда никто!

Он поспешно уходит, зажав в руке мою пятерку.

Я заглядываю за тумбочку. Там стоит ополовиненная бутылка «Московской». Достаю, наливаю грамм пятьдесят в его стакан. Залпом загоняю водку в горло, и она несется туда, вниз, в мою замерзшую утробу, на ходу обогревая своим огнем голодные внутренности.

Теперь можно и за работу! Я заглядываю в забитое пачками макулатуры помещение. Кайф! Просто Эверест какой-то из журналов, газет и книг! Килиманджаро!

Через часик я, довольный, спускаюсь с макулатурной горы вниз, к напольным весам и повеселевшему Сене. Стакан на тумбочке полон, рядом нарезанная ливерная колбаса и две булочки по три копейки.

– Ну что? – спрашивает он.

Я аккуратно опускаю на бетонный пол приличную стопку книг. Собственно, книги наверху стопки, а вместо подноса я использую две подшивки «Нивы» за 1904 и 1907 годы.

Сеня берет в руки верхнюю книгу, щурит глаза.

– «Собака Баскервилей»? – удивляется он вслух. – Разве ты собаками интересуешься?

– Да, – говорю я. – Даже завести хотел, но мать не разрешила.

Сеня понимающе кивает.

– Я тоже хотел пуделя завести, так Анька сказала, что вместе с собакой меня на хрен из дома прогонит.

Анька – это его жена. Она тоже рыжая, только рыжесть ей к лицу, а вот Сеньке рыжие волосы ни к селу ни к городу.

– А два рублика? – напоминаю ему о сдаче.

Он нехотя лезет в карман своего ватника. Достает две мятые бумажки, мнет их в руке.

– Слушай, а может, возьмешь чекушку, да посидим еще часок. Вон видишь, сколько я ливерной купил! На троих хватит!

– Нет, – твердо произношу я и вытаскиваю из его пальцев два рубля. Его пальцы не сразу, но разжимаются, выпуская деньги.

Уже через полчаса в кармане шубы я сжимаю шестнадцать рубликов. Букинист Марик купил у меня обе подшивки «Нивы» по шесть рубликов за каждую, а книги взял оптом еще за два рублика.

Во рту все еще вкус книжной сырости. Я смываю его по-королевски: кофе с коньяком. Отмечаю свой выигрыш в макулатурную лотерею. Оглядываюсь по сторонам. В кафе нелюдно. Двое мужиков, несколько явных студентов, тайком разливающих принесенный с собой портвейн в кофейные чашки. И ни одной девушки, ни одной красавицы, с которой можно было бы разделить мое хорошее сегодняшнее настроение.

62

Киев. Май 2004 года.

В День Победы мы со Светланой отмечали наше новоселье. Она была права тогда, в марте, отказавшись сразу переезжать ко мне. Утром, когда она ушла, я прошелся по квартире и, к своему удивлению, заметил на стенах и потолках признаки ста-рости. Можно было бы, конечно, залечить квартиру ремонтом, хирургическим вмешательством поменять планировку, но все это казалось мне процессом, который наверняка украдет у меня не только и не столько деньги, сколько время, отпущенное на счастье. И поэтому, желая удвоить свое счастье и не ввязываться в неприятные процессы, я поговорил кое с кем в министерстве, посоветовался с Догмазовым, и после этого обо мне как бы сами по себе вспомнили люди, отвечающие за комфорт и удобства высшего чиновничьего состава. И предложили новенькую квартиру в Царском Селе на улице Старонаводницкой. Высокий дом с волнообразной крышей стоял прямо над бульваром Леси Украинки. Из предложенных этажей я выбрал тринадцатый. Вручая мне ключи от просторной квартиры со встроенной кухней, начальник департамента «жилого фонда» тихонько посоветовал поскорее официально зарегистрировать брак. Все-то они знают, удивился я.

Впрочем, я ведь ничего и не скрывал, и квартиры мы смотрели со Светланой вместе. Да и всякий внимательный человек отметил бы взглядом округлившийся животик Светланы – у худеньких и стройных беременность становится заметной раньше, чем у упитанных дам.

Офис Светланы находился тоже на Печерске, недалеко от Дома мебели. Она, как мудрый менеджер, подыскала себе пару деловых подружек, которые расширили сферу деятельности небольшой фирмы и теперь, кроме меда, занимались лечебными травами и пищевыми добавками. Так что у нее не было необходимости сидеть в своем кабинете.

Вернувшись в министерство, я попросил секретаршу Нилочку связаться с Печерским ЗАГСом и предупредить их, что завтра около 14.00 я заеду зарегистрировать свой брак. Уже через пять минут Нилочка заглянула в двери моего кабинета с немного напряженной и из-за этого еще более очаровательной улыбкой.

– Они будут вас ждать, – прошептала она.

– Отлично. Тогда чашечку кофе.

63

Киев. Сентябрь 2015 года.

Встречи с творческой интеллигенцией обычно не вызывают у меня большой радости. И забываются быстрее, чем заканчиваются. Правда, эта, последняя – позавчера, может и задержаться в памяти. Я уж было отключил свой мозг и надел на лицо правильную телевизионную улыбку, с которой профессиональный тележурналист обычно задает вопросы. Солистка оказалась постаревшей балериной. Этого на телеэкране, конечно, никто не заметит. Тонкая, изящная, с правильным носиком и театральнонадменным профилем. Но когда до нее около метра и ты всматриваешься в ее лицо, то не видишь живой кожи. Не видишь, потому что нет у нее ни на щеках, ни на подбородке живой кожи, есть что-то телесного цвета, заполированное, матовое, присыпанное, чтобы не давать бликов, чтобы не блестеть.

Она с таким же успехом могла бы рассказывать мне анекдот. Звук ведь в таких случаях не пишется. Главное: картинка. Но она заговорила о невыплаченной зарплате, о старых декорациях и костюмах. К этому я был готов. К этому я всегда готов, когда речь заходит о культуре. Культура всегда бедствует. Такова ее природа. По крайней мере у нас. Но для того эти встречи и существуют, чтобы президент пропитывался проблемами и пытался помочь их решить. И, несмотря на необычный финал разговора, я дал указание Минфину выделить Опере деньги на погашение долгов по зарплате и на декорацию для новой оперной постановки. Финал нашей встречи стоил этих денег. А виной всему запах. Она сама сказала, что приехала прямо с репетиции и не успела ни душ принять, ни себя привести в порядок. Да, про душ она сказала для того, чтобы подчеркнуть состояние сантехники в театре. Душ, оказывается, давно не работает.

И вот как только я услышал это ее скорое и мимолетное признание, что-то во мне щелкнуло. Я уловил в тот же момент в воздухе едва различимый запах пота, смешанный еще с каким-то парфюмерным запахом. Но не запахом дезодоранта или духов, а с чем-то более интересным. Я так и не вспомнил, точнее, не нашел вторую составляющую этого запаха. Но в памяти моей, в какой-то дальней ячейке, хранился именно такой вот запах с примесью сладкой горечи человеческого пота, притом именно женского. Женский пот, как и все женское, обладает большей легкостью и особой чувственной привлекательностью. Этот запах может вести за собой. Я смотрел на балерину, совершенно не слушая ее довольно немузыкальный голос. Я смотрел, а в голове у меня проходила фильтрация запахов прошлого, каких-то эпизодов из жизни, как бы обладавших ароматическими «закладками». И вот моя память листала страницы жизни, выискивая эту закладку, пахнувшую женским потом и какой-то, видимо профессиональной, парфюмерией. Может, особым ароматическим тальком или пудрой. И вдруг, все еще глядя на ее подвижные тонкие губы, я все вспомнил и даже приоткрыл рот от удивления. Она мой приоткрывшийся рот восприняла как знак повышенного внимания к ее словам. И заговорила быстрее и эмоциональней прежнего.

– Скажите, – я уставился в ее карие, подведенные густой тушью глаза, когда она наконец замолчала, – у вас в театре, где-то на чердаке была такая комнатка с продавленным диваном. Чтобы туда попасть, надо было подниматься по деревянной лестнице. Она еще сохранилась?

Балерина уставилась на меня не моргая, словно я ее загипнотизировал. Она молчала, а я уже видел этот замечательный эпизод из своей жизни каким-то внутренним зрением, визуальной памятью. Вот мы с Мирой в этой чердачной комнатке без стен и окон занимаемся любовью. Все пропитано коктейлем из запахов пота и какой-то парфюмерии. И вдруг нас спугнула парочка артистов балета. И мы наблюдаем, как они занимаются тем же и там же. И она, балерина, красиво держит тело. Мира тогда прошептала еще что-то довольно забавное. Как она сказала? «Ты видел, как он ее взял сзади?»

Я немного наклоняю голову, чтобы хотя бы чуть-чуть еще раз захватить взглядом ее профиль. Я почти уверен: это была она. Только, конечно, моложе.

– Да, – вдруг не выговаривает, а выдыхает едва слышно моя гостья. – По крайней мере, еще несколько лет назад эта комнатка там, на чердаке, была.

Я киваю и наблюдаю, как на ее лице появляется живая кожа. Она явно краснеет, и краснота эта пробивается через косметику, пробивается, как первые подснежники сквозь снег.

– А вы откуда о ней знаете? – вдруг спрашивает она шепотом, чуть подавшись всем телом вперед.

– Я там был однажды, – так же шепотом отвечаю я.

– Театр – это жизнь, – говорит она. – В театре все, как в жизни.

Ее голос уже выровнялся, к ней вернулось самообладание. Она, видимо, думает, что не я ее поймал своим вопросом, а она меня. Это же я признался, что побывал там однажды. Она в этом не призналась.

64

Киев. Март 1985 года. Вечер.

– Мне надо с тобой поговорить. – Мама смотрит на меня серьезно, немного хмурится и указывает движением головы в сторону кухни.

Она пришла сегодня с работы раньше обычного. Переоделась в синий вельветовый халат. На ногах шерстяные вязаные носки и старые тапочки. Поначалу у нее было хорошее настроение, она даже напевала что-то, открывая трехлитровку с компотом. Но под вечер на ее лице обозначилось беспокойство, и вот я, похоже, сейчас узнаю его причину.

Мы закрываемся на кухне. Через закрытые застекленные двери слышен телевизор, работающий в гостиной. Дима смотрит «Неуловимых мстителей». Это его любимый фильм. Он знает его наизусть и время от времени вдруг выдает оттуда цитаты. Иногда даже к месту.

– Мне путевку в Трускавец дают, – говорит мать.

Мы сидим друг напротив друга за кухонным столом.

– Ну так езжай!

– Но ты ведь на работу собирался устроиться. А тогда с кем Димочка будет?

– Могу пока не устраиваться, – пожал я плечами.

– Тебе бы лучше поучиться еще.

– Но учеба ведь всегда с сентября начинается, а сейчас только март.

Мама задумчиво кивает.

– Путевка с двадцать пятого, – говорит она. – И надо мне подлечиться, а то чует мое сердце: не выдержу!

Я не спрашиваю, чего или кого она не выдержит. И так ясно – устала. По лицу видно, что плохо спит и не следит за собой.

Она опять молчит и о чем-то думает.

– Ладно, – вздыхает. – Позови Диму.

– Ты что, хочешь ему про Трускавец сказать?

– Да.

Я иду в гостиную. Несколько раз трясу Диму за плечо, пока он наконец не отрывает взгляд от экрана.

– Иди на кухню, мать зовет!

Он нехотя встает и уходит, а я сажусь на нагретое его задницей место на диване.

Несколько минут смотрю фильм, и вдруг крик, звон разбитого стекла. Я влетаю в кухню, а мне навстречу Дима. У него в руке половник, на лице – ярость. Он проносится мимо меня, убегает в гостиную, и уже в кухне, обожженный морозным ветром, влетевшим через разбитое окно, я слышу, как и в гостиной звенит разбитое стекло.

У матери онемевшее, бледное лицо, испуганный взгляд. Она сидит, прильнув спиной к плите.

Я не знаю, что делать. Под ногами хрустит стекло. Возвращаюсь в гостиную. Там тоже холод и оконные стекла на полу. Дима закрылся в спальне.

Я возвращаюсь в коридор, надеваю свою бежевую гэдээровскую шубу из искусственного меха. Заглядываю в спальню.

Дима сидит на своей кровати и, наклонив голову, смотрит на валяющийся у ног половник. Я поднимаю половник и ухожу в кухню.

Через полчаса мы сидим уже на другой кухне, у соседа по лестничной площадке. Сидим и греемся. Пьем с соседом горячий чай. Дима зевает. Вскоре сосед отводит его в спальню к своим детям. Расстилает ему на полу матрас и спальный мешок.

Теперь мы сидим на кухне втроем. Жена соседа тоже спит.

Мать вдруг заплакала. Ее прорвало.

– Придется его в психушку отдавать, – говорит она сквозь слезы.

– Женить его надо, – говорит сосед. – Сразу вся дурь из головы и выйдет. Женатые успокаиваются быстро.

– Вон, – мать кивает на меня, – уже женился раз, а что толку? Ни постоянной работы, ни постоянных друзей!

– Один раз – это мало, – говорит сосед, добавляя в свой чай коньяка. – Надо еще пробовать! Надо искать, пока не найдет такую, с которой заживет радостно и с удовольствием!

С каждым глотком чая сосед говорит все громче и громче. Хочется сделать ему замечание, но ведь мы у него дома. Он нас приютил на ночь и, наверно, не знает, что дальше с нами делать. Хорошо, что Диме нашлось место на полу в детской. А нам с мамой, видимо, придется до утра на кухне сидеть.

Дверь приоткрывается, и в кухню заглядывает сонная жена соседа в голубой ночной рубашке.

– Ты потише, – просит она мужа. – А то детей разбудишь!

– Да иди ты… спать, – говорит сосед, но на лице прочитывается что-то матерное. – Видишь, у соседей какое несчастье!

И жена послушно прикрывает дверь.

Тем не менее следующие два часа все мы разговариваем почти шепотом. Сосед, допив чай, начинает кунять. Потом говорит, что ему на работу утром. И уходит, оставляя нас с матерью на кухне. Там мы с ней и сидим до утра. Молча. В какой-то полудреме.

65

Киев. 13 мая 2004 года.

Без пяти два я заглянул в зал торжественных церемоний и увидел за массивным дубовым столом даму в бордовом бархатном платье. По ее лицу было видно, что в последнее время она увлеклась диетой. Бледность немного обвисших щек была закрашена пудрой, в глазах – усталость.

Я быстренько подошел, перегнулся через дубовый стол. Протянул ей конвертик с сотней долларов.

– Пожалуйста, без официоза! – прошептал я убедительно. – Только теплые человеческие слова!

Она поначалу растерялась, но тут ее взгляд упал на раскрытый ежедневник, где напротив времени «14.00» стояла моя фамилия. За фамилией виднелись какие-то значки, может быть, сокращения. Во всяком случае взгляд ее наполнился после этого решительностью и приветливостью.

– Еще какие-нибудь пожелания? – спросила она.

– Шампанское должно быть сладким или полусладким.

– Наверно, вы хотели бы красное шампанское?

Я обрадовался. Она читала не просто мою душу. Она проникла своим проницательным взглядом в мои самые потаенные желания.

Я одобрительно улыбнулся.

– Артемовское полусладкое. – Она едва заметно кивнула.

– Отлично!

– А молодая?

– На подходе!

Я вышел на улицу. И, к своему удивлению, увидел Светлану метрах в двадцати от ЗАГСа. Она стояла возле своего ВМW и пыталась что-то доказать немолодому гаишнику.

– В чем дело? – спросил я, приблизившись.

– Девушка нарушила правила, – сухо произнес он, обернувшись. – Не пропустила автомобиль, ехавший по главной дороге.

– Девушка спешила на свое бракосочетание, – медленно, нараспев произнес я и уставился в красноватое несвежее лицо этого немолодого капитана ГАИ.

Гаишник обернулся в сторону ЗАГСа. В глазах обозначилась мысль.

– Вы же не хотите испортить ей такой день! – добавил я. – Кстати, где-то я вас видел…

Моя рука полезла в нагрудный карман пиджака, достала серебряную визитницу. Я протянул ему красивую визитку с золотым тризубом в правом верхнем углу.

– В будущем будьте внимательнее! – Капитан ГАИ принял положительное решение, и спина его вытянулась в струнку. Сейчас он отдаст нам честь и пожелает счастья.

– От имени ГАИ и милиции я поздравляю вас! – сказал он торжественно.

Было заметно, как в его правой руке уже «зачесался» полосатый жезл, а взгляд переместился с нас на проезжую часть улицы.

«Удачной охоты!» – хотел сказать я. Но сказал:

– Удачи!

Дама в бархатном платье уже подготовила все положенное. Но тут выражение ее лица стало вопросительным.

– А свидетели?

– Мы без, – ответил я.

– Так нельзя, могут возникнуть проблемы.

– Тогда вы будьте нашим свидетелем.

После секундной паузы дама согласилась. Но нужен был еще один свидетель. И я вспомнил о гаишнике.

Послушно зайдя за мной «на секундочку» в ЗАГС, он оторопел, когда дама в бархатном платье попросила его показать паспорт. Но какой же милиционер без паспорта! В графу «свидетель» округлым напыщенным почерком дама вписала его фамилию и имя – отчество. К этому времени он все понял, хотя лицо его еще долго выражало удивление. Подпись у гаишника оказалась министерской, с длинными завитушками.

– Вы никогда не работали в РОВД на Нивках? – тихонько спросил я, снова приглядываясь к лицу, казавшемуся мне слегка знакомым.

– Служил, – кивнул он.

– Сейчас идем праздновать, – твердым голосом, словно пытаясь загипнотизировать милиционера, произнес я.

– Я не могу, я на службе, – пробормотал он, но обычная милицейская самоуверенность в его голосе больше не присутствовала. – Я сейчас.

Он достал из кармана рацию и отошел в другой конец комнаты.

– У меня сейчас три пары на очереди, – бархатная дама просяще посмотрела мне в глаза.

– Уходим-уходим, – зашептал я, а сам уцепился взглядом за ополовиненную бутылку шампанского. – Вот только еще по бокальчику!

На втором бокале к нам присоединился и капитан ГАИ. Видимо, переговоры по рации дали положительный результат.

– Только я в публичных местах не могу, – сказал он.

– Ничего, мы найдем какое-нибудь непубличное место! – пообещал я ему.

66

Киев. Октябрь 2015 года. Ночь.

Странный сон беспокоит меня уже часа два. Словно я сижу в тюремной камере, в одиночке. Наглухо закрытой с двух сторон, и изнутри, и снаружи. При этом ключи от внутренних замков висят тут же, на гвоздике, вбитом в стенку. И кто-то ко мне стучит. Железную дверь с наружной стороны уже отперли. Но я никого не впускаю. Не реагирую на настойчивый стук. Только поглядываю на два ключа, висящих на гвоздике. Это ключи от моей внутренней свободы. Наружу они меня не выведут, но зато в мой внутренний мир я сам решаю, кого пускать.

– Сергей Павлович! – слышен мне из-за двери женский голос. – Вам посылка!

«Какая посылка? – думаю я недоверчиво. – В тюрьму – и посылка? Нет, не верю! Вам что-то другое от меня надо!»

На самом деле я теряюсь в догадках. Осматриваю невыразительный интерьер моей камеры, прицениваясь к бедноватой обстановке: мол, что они хотят у меня забрать? Библию, лежащую на тумбочке возле кровати? Вряд ли! К тому же эта Библия на украинском языке, а женщина за дверью говорит по-русски. Может, телевизор? Я озираюсь на маленький «Самсунг» в дальнем углу камеры. И тут же отрицательно качаю головой. Зачем им такой маленький телевизор? Что же еще? Холодильничек, на котором стоит этот «Самсунг»? Тоже старый и маленький. Ну не знаю! Я мысленно развожу руками. Может, действительно посылка?

Нехотя поднимаюсь с кровати, снимаю с гвоздя ключи. Отпираю двери.

Передо мной женщина, а в руках у нее – картонный ящик. Сбоку стоит капитан внутренней службы.

– Что ж вы так, Сергей Павлович? – с укором произносит он. – У нас уже ноги болят ждать, пока вы дверь откроете.

Я расписываюсь в получении посылки и снова закрываюсь изнутри. На оба замка.

В посылке лежит подарочный новогодний набор от министра внутренних дел Филина, тут же открыточка с нарисованным Дедом Морозом в милицейской форме, а к открыточке прикреплена анкета заключенного. Просьба написать администрации управления по исполнению наказаний об условиях содержания, о качестве питания. Просьба написать также и предложения, как сделать срок пребывания под стражей более полезным, более наполненным для заключенных.

Шариковая ручка лежит тут же, в картонке. Я первым делом пишу: «Следует провести интернет в каждую камеру и произвести полный «апгрейд» тюремных компьютеров». Пишу, что на моем камерном компьютере установлен «Word» еще 1992 года! Пишу, что если об этом факте узнают в Брюсселе, то Украину просто засмеют!

А в камеру опять кто-то настойчиво стучит. Мне хочется открыть новогодний подарок, но этот стук отвлекает, раздражает. И я снова опускаю ноги на пол, открываю глаза. Вокруг темно. Понимаю, что проснулся. Понимаю, что не в тюрьме, а у себя дома, на Десятинной. И понимаю, что кто-то действительно стучит в стенку моей спальни. Это уже слишком!

– Эй! – кричу я.

Двойная высокая дверь приоткрывается. Через нее на паркетный пол падает сабля неяркого света. В проеме – сонное, напуганное лицо помощника. Он всегда на посту. Надо бы его наградить какой-нибудь мелочью. Может, тостером или электрочайником. Только, конечно, не лично от меня.

– Ты слышишь? – спрашиваю я, показывая рукой на стенку, за которой слышен стук.

Он кивает.

– Разберись! А то мне этот шум весь сон испортил! А сон был очень интересный. Можно сказать, государственного значения. Вещий сон!

Я подхожу к окну. Стук еще слышится. Стучит явно человеческая рука, уже уставшая. Ритм неровный, как у больного сердца. Может, кто-то просит о помощи?

Я тупо пялюсь на эту стенку, и тут меня молнией пронзает догадка: это же Майя Владимировна Войцеховская, которая спит рядом, чтобы находиться поблизости от моего сердца! Это она стучит! Что это с ней?

Странно, раздражение мое проходит, и я даже начинаю нервничать. Не стряслось ли что-нибудь с этой странной дамой? Она-то там одна, бедненькая. Обслуги ей не положено. По крайней мере, по тому контракту, который я читал.

Стук вдруг обрывается. Тишина. За окном – темно, только где-то там, в нижней части ночного пейзажа, дрожат далекие огоньки Троещины или Радужного, районов, где я ни разу в своей жизни не был.

За спиной слышу негромкое покашливание. В дверь опять заглядывает помощник.

– У нее проводка задымилась. Она испугалась, – безучастно произносит он ровным, окаменевшим голосом. – Там действительно пахнет паленой резиной.

– Так ты вызвал кого-нибудь?

– Но пожара ведь нет, – пожимает он плечами.

– Ты что, сдурел? – я разворачиваюсь к нему. – Это же моя резиденция!

– Но, по правилам, надо отключить электричество во всем доме, – лепечет он. – Тогда я должен будить Николая Львовича, сообщать ему, переводить всю аппаратуру видеонаблюдения и связи на автономное питание.

– Ты мне что, лекцию будешь ночью читать?

Нет, я не сержусь, я просто так, рычу на него, притворяясь полностью проснувшимся. На самом деле внутри меня еще теплится сон, теплится надежда этот сон досмотреть до конца, не потеряв при этом ни одного кадра.

– Пошел вон!

Дверь аккуратно закрывается. И я снова забираюсь под пуховое одеяло. Голова опускается на подушку, созданную в соответствии с принципами фэн-шуй. Подушка пропитана каким-то эфирным маслом. Сон набирает силу, раздвигает экран моего утопающего в нем сознания. И я снова поднимаюсь с кровати, чтобы снять с гвоздика ключи и отпереть замки на двери своей камеры.

67

Киев. Март 1985 года.

Под ногами хрустит ледяная корка, оставленная нерадивыми дворниками на память пешеходам. На долгую память. Каждый день я как минимум один раз падаю, поскользнувшись на подтаявшем льду. К вечеру лед на тротуарах опять подмерзает, а по подмерзшему уже легче балансировать. Но перед сном, когда греюсь в горячей ванне, я считаю на ногах новые синяки.

Я понимаю, что скоро весна, что скоро все и так растает. Но все-таки даже в январские снегопады наши дворники своими широкими лопатами прорывали дорожки к каждому подъезду. А теперь их всех словно в отпуск отправили. В Трускавец.

Мама, кстати, так и не поехала. Не взяла профсоюзную бесплатную путевку. Квартира наша отогревалась после замены разбитых Димой окон больше недели. Но теперь внутри снова плюс двадцать, и только из-под балконной двери дует. Остальные щели в рамах я сам законопатил ватином и тряпками.

Дима уже третий день с нами не разговаривает. Оно и понятно. Приходивший накануне врач сказал маме, что как минимум на три месяца его надо отдать в психлечебницу. Врачу кажется, что болезнь Димы обостряется и что лучше бы ему находиться под ежедневным наблюдением специалистов.

Я этой новости обрадовался. Пускай теперь там своих «Неуловимых мстителей» смотрит! Для меня все это похоже на месть. Жизнь сама отомстила Диме за несостоявшийся лечебный отпуск матери. Теперь, по крайней мере на три месяца, у меня будет собственная комната.

Я подхожу к «Академкниге» на улице Ленина. Именно здесь мы договорились встретиться с Мирой. Она позвонила утром и сказала, что нас пригласили в гости. Время для гостей странноватое. Пятнадцать ноль-ноль. Друзей Миры я не знаю, но, возможно, они тоже какие-нибудь странные, с «оперным» или другим уклоном.

Мира появляется вовремя. В руках – картонная коробочка. Наверное, подарок.

– Это здесь рядом, на Чкалова, – говорит она.

И мы идем вместе под руку. Тротуар уже очищен и от снега, и ото льда. Идти – одно удовольствие.

Вскоре мы поднимаемся на второй этаж старенького дореволюционного дома. Звоним в обшарпанные двери.

В коридоре праздником и не пахнет. Скорее наоборот. Пахнет нафталином, и под стенкой стоят большущие чемоданы. Некоторые перетянуты ремнями, чтобы не лопнули. Я вопросительно оборачиваюсь к Мире. Она показывает вперед, мол, проходи дальше.

А дальше – огромная комната. Из мебели – только стол и стулья. На обоях видны квадраты и прямоугольники от недавно снятых с гвоздей картин или фотографий. Стол накрыт, но в комнате никого. Зато откуда-то доносится приглушенный многоголосый разговор.

– А, они на кухне, – говорит Мира.

И уводит меня следующим коридором на просторную кухню. Тут меня ждет сюрприз в виде Мириной мамы, которая со мной так тепло здоровается, будто я уже ее зять. И стоящие у окна три женщины и двое стариков осматривают меня, словно проверяют: нет ли во мне какого-нибудь дефекта.

– Это Сережа, – представляет меня Мира.

Вскоре собравшиеся перестают мусолить меня взглядами и возвращаются к прерванному разговору. Потом появляются еще гости и среди них парень лет пятнадцати. Зовут Леня.

– Они меня из комсомола на собрании исключили! – возмущается он вслух. – Да я там в такой комсомол вступлю, в который никого из них и не пустят.

– Где там? – спрашиваю я его.

– В Израиле, – шепчет мне Мира. – Они в Израиль уезжают.

– Так при чем здесь праздник? – Я опять осматриваюсь по сторонам.

– Ну как же? Проводы, – поясняет мне Мира.

Наевшись курицы с чесноком и фаршированной селедки, мы с Мирой уходим. Надо все-таки провести ее домой, думаю я.

– А ты хочешь отсюда уехать? – спрашивает вдруг Мира.

– А кто меня выпустит? Я же не еврей.

– А если на еврейке женишься, то выпустят, – полушутливо говорит она и на ходу заглядывает мне в глаза.

И тут же поскальзывается, и я едва успеваю ее поймать за руку.

– Спасибо, – выдыхает она, выровнявшись. – Можем у меня посидеть. Мама там, у Лихтеров, еще часа три пробудет. Она с ними двадцать лет дружит.

Ладно, думаю я, почему бы и не посидеть? Или полежать? Жизнь идет, и надо ею правильно пользоваться. Так, чтобы и самому было хорошо, и другим приятно.

68

Киев. Май 2004 года. Воскресенье.

На застекленной лоджии тепло. В руках чашечка кофе из итальянской кофеварки.

Светлана поехала на гимнастику для беременных. Могла бы делать эту гимнастику дома, но ей приятнее заниматься ею среди таких же будущих мам, как и она. Там у них целый ритуал: сначала медленная гимнастика, потом массаж, потом бассейн, потом идут в кафе и разговаривают об интоксикациях. Слава богу, у Светланы никаких проблем.

У Вали, ее сестры, тоже все протекает нормально. Правда, они ожидают не двойняшек, а девочку. Димка один раз дозвонился и чуть ли не на визг срывался от счастья. А в конце попросил денег. Мало ему того, что их «особые условия» я за год вперед оплатил. Сорок тысяч швейцарских франков!

Вы верите в чудеса? Я особенно не верю, но верю в самые неожиданные пересечения судеб. Когда-то я получил десять суток за хулиганство и все десять дней подметал территорию РОВД на Нивках. Потом сдружился с охранявшими меня там молоденькими ментами. И вот оказалось, что капитан ГАИ Мурко – это тогдашний сержант Ваня, приятель Гусейнова. Капитан Мурко становится моим свидетелем на свадьбе! Учитывая, что я хотел обойтись совсем без свидетелей, свидетель-милиционер дорогого стоит! Тогда он мне казался лет на двадцать старше меня, а на самом деле всего-то на семь-восемь, при этом он косит мелочовку у водителей, а я смазываю шестеренки государственного масштаба.

Капитан ГАИ Ваня очень легко расслабился в тот день. Мы нашли действительно «непубличное» место – кафе-бильярдную на углу Нижнего Вала и Глыбочицкой. Внутри было сумрачно и тихо. Светлана не уставала вслух удивляться моему выбору для начала праздника. Но ведь действительно, это было только начало. Там мы пили шампанское и закусывали салатом. Потом мы со Светланой сыграли партию в бильярд.

– Если я выиграю, ты исполнишь три моих желания! – сказала она.

Я согласился и стал играть «в поддавки». Уж очень хотелось узнать о ее желаниях.

– Первое, – сказала она, загнав в лузу последний шар, – ты можешь разлюбить меня, но не имеешь права разлюбить наших детей! Второе – мы не вмешиваемся в профессиональные дела друг друга и не докучаем друг другу полезными советами. И третье – никогда больше не покупай мне белье яркого цвета!

Она улыбнулась и приблизила свое лицо к моему, даже на цыпочки встала. Мы поцеловались и услышали хриплый кашель. Наш свидетель-милиционер чем-то подавился, и мне пришлось на мгновение забыть о жене, чтобы ударить его основательно по спине. Удар помог. Капитан Ваня пришел в себя и попросил заказать ему водки и отбивную.

– Скажи, а ты Гусейнова встречал после того, как его поперли из милиции? – спросил я.

– Я – нет, но ребята встречали…

– Возьми, – протянул я ему свою визитку. – Во-первых, покажешь жене, чтобы не ругала, что напился. Скажешь, что был свидетелем. А во-вторых, если что о Гусейнове узнаешь – позвони!

– Спасибо, – кивнул капитан. – У меня, вы понимаете, визитки нет. Не положено нам…

– Ничего-ничего, – успокоил я его и сам налил ему стопочку водки. Девушка в белом фартуке уже несла на китайском подносе его отбивную. Про желания жены я уже знал, желания свидетеля были исполнены. Оставалось только подумать о своих желаниях. Я задумался и, к своему ужасу, понял, что никаких желаний на данный счастливый момент у меня нет. Вспомнилось, как когда-то знакомый врач объяснял, что отсутствие желаний само по себе является психическим заболеванием. Он даже называл эту болезнь. Она начиналась на букву «А». Может, у меня такое же заболевание, как и у брата Димы? Ведь, в конце концов, нам нравятся почти одни и те же женщины!..

– Сережа, мне здесь надоело! – уткнулся в ухо теплый шепот Светланы. – И он мне надоел!

Я положил перед капитаном Ваней двести гривень.

– Допразднуешь за нас до конца! – приказал я. – А нам пора готовиться к брачной ночи!

– Извините. – Капитан с заметным усилием поднял голову и уставился на меня уставшим взглядом. Поманил пальцем, прося наклониться поближе. – Она на каком месяце?

– На третьем.

– Так это вы из-за беременности женитесь?

Я расхохотался так, что из кухни выглянули повар и две официантки.

– Ваня, по беременности я уже женился в позднем детстве. Сейчас я женюсь по любви!

69

Киев. Октябрь 2015 года.

Поутру капает дождик. Я уже прошел через руки массажистки и парикмахера. Я уже прилизан и аккуратен, хотя никаких появлений на публике сегодняшней программой не предусмотрено. Несколько встреч «на мелком уровне», как говорит Коля Львович. Сам он куда-то выбежал, и я в замечательном одиночестве пролистываю свои свежие указы. Надо ведь хоть иногда ознакомляться с собственной законотворческой инициативой. А то взбредет Коле Львовичу от моего имени какой-нибудь неприкосновенный заводик перевести в разряд приватизируемых! И что тогда?

Десять утра, а глаза у меня еще сонные. Резкость наводится с трудом. Включаю настольную лампу. Текст указов становится понятнее, но лампа вдруг начинает мигать. Ее желтый свет дрожит и раздражает. Я зову помощника, тот разыскивает Колю Львовича. Коля Львович забегает и смотрит на меня тупым, но сосредоточенным взглядом.

– Что это за херня? – спрашиваю я, кивая на дрожащую лампу.

– Дешевое электричество. – Он пожимает плечами.

– Какое дешевое?

– Ну, помните, указ о производстве дешевого электричества? Ночное заседание парламента. Когда Казимир хотел цены поднять.

– Меня интересует, почему это «дешевое» электричество дрожит у меня на столе? Позвони этому мудаку Казимиру и скажи, чтобы сейчас же.

– А он с нами не разговаривает, – перебивает меня Коля Львович. – Его секретарша сразу же кладет трубку, как только слышит, что звонят из правительства или из администрации президента.

– Он что, охренел? – Меня начинает колотить. – Он думает, что здесь может делать все, что хочет?

– Он не думает, он делает все, что хочет. – Коля Львович сокрушенно качает головой.

– Светлова мне сегодня же! – приказываю я.

– Вы же хотели генерала Филина видеть! – Глава администрации не скрывает своего удивления.

– А что, Светлов и Филин – это соль и сахар? Одновременно в стакане не размешиваются?

– Хорошо, на четыре часа прибудет. – Коля Львович шелковеет на глазах. К чему бы это?

– Да. – Он вдруг делает вид, что вспомнил что-то важное. – Посол России очень просит его принять. Он уже выехал. Минут через десять будет.

– Он просит принять или он уже выехал?

– И то и другое. Какое-то срочное дело. С Россией всегда так, – разводит он руками.

– Ладно.

Коля Львович выходит и тут же входит снова, но уже с послом России. Вот тебе и десять минут! Послом нынче служит Поярковский, «разжалованный» олигарх. Раньше он греб все под себя, пока российский президент не выгреб из-под него все, что тот набрал, и не предоставил ему выбора: эмиграция или служба на благо Отечества. Теперь Поярковский гребет все не под себя, а под Россию. Влазит постоянно в нашу экономику, но тут уж действительно ничего не поделаешь. Экономика-то только формально наша, в том смысле, что обслуживают ее украинцы, а принадлежит все России, Германии, Литве и Кипру.

– Господин президент, – Поярковский слегка склонил голову и тут же снова гордо ее поднял. Приветствовать меня он научился весьма элегантно.

Потом обернулся на Львовича. Тот сразу вышел.

Я взглядом указал послу на знаменитый диван. Послы этого дивана не боятся.

И вот мы сидим. Я за столом, на котором разложены указы. Он на диване майора Мельниченко. Забросил ногу за ногу. Поправил узенький галстук изумрудного цвета. Выдерживает паузу, как актер.

– У нас какие-то проблемы? – интересуюсь я.

– Весьма, весьма серьезные, – кивает он. – Я просто хотел вас в них посвятить. Ведь от вас опять скрывают реальную обстановку в стране.

– Кто скрывает? – удивляюсь я.

– Ваше окружение, – спокойно отвечает он. – Мы больше знаем о происходящем в Западной Украине, чем пишут ваши газеты. И ситуация нас очень беспокоит.

– А что там происходит?

– Новая вспышка католицизма.

– Ну, греко-католиков у нас не так много, чтобы ожидать от них неприятностей.

– Это уже не греко-католики. Во Львове были замечены сотрудники спецслужб Ватикана. Кроме того, нам удалось выяснить интересные детали. Сейчас в Ватикане обсуждается вопрос о признании и официальной регистрации божественного чуда на территории Западной Украины.

– Чудо? – усмехаюсь я. – Вы полагаете, что чудо может оказаться опасным? Это что-то вроде плачущей иконы?

– Господин президент, – голос у Поярковского твердый и самоуверенный, звучит ровно, непоколебимо, на одной ноте, – чудес без последствий не бывает! Дайте указание вашим спецслужбам взять под контроль и визиты этих ватиканцев, и вообще деятельность католической церкви. Украина – родина российского православия! Нельзя отступать с этих позиций. Народ не простит.

Мысленно мне очень хочется послать этого бывшего олигарха на хер, но президент не может послать посла. Особенно посла России. Я поднимаюсь из-за стола: самый легкий и дешевый способ показать, что разговор окончен. Тем более, что часы показывают одиннадцать и за дверью наверняка ждет генерал Филин.

70

Киев. Март 1985 года.

– Знаешь, Сережа, за мной следят, – сообщил мне первым делом Давид Исаакович, когда я опустил на пол его землянки кулек с гостинцами: бутылкой красного портвейна и двумя банками «Завтрака туриста».

– Кто?

– Кто-кто, – старик тяжело вздохнул. – Ясно кто. Органы.

– Что, сюда приходили? – обеспокоенно интересуюсь я.

– И сюда, и вообще по острову ходили, и полынью рядом еще одну вырубили во льду.

– А полынью зачем?

– Чтобы притворяться, что они тоже моржи, и за нами следить.

– И что, действительно они в полынье плавали?

– Сам не видел, – признается старик. – Но скорее всего нет. Потому что когда настоящие моржи купаются, то всегда оставляют по краям полыньи следы голых ступней. А вокруг их полыньи я только следы сапог видел.

Он привстает с кровати. Добавляет два полена в буржуйку. Смотрит задумчиво на мой кулек.

– Выпить, что ли, принес?

– Да, портвейн.

– Ну открывай, погреемся. А потом искупаться сходим!

После первого стакана портвейна мне становится теплее, и я снимаю свою гэдээровскую шубу. Давид Исаакович как сидел в безрукавке, сработанной из старого ватника, поверх синего свитера, так и сидит.

За окошком землянки темнеет. Старик смотрит на часы.

– Отец Василий подойти обещал, – говорит он.

И по голосу слышно, что соскучился он по гостям. И мне он рад искренне, и отцу Василию, если тот действительно придет, будет рад еще больше.

Через полчасика мы допиваем портвейн, и именно в этот момент за окошком слышен хруст снега и почти сразу стук в двери.

Отцу Василию, а это был именно он, Давид Исаакович рассказывает взволнованно то же, что и мне: кагебисты прорубили рядом вторую полынью и наверняка будут за ними оттуда, из полыньи, следить.

– А ну пойдем посмотрим на этих нехристей! – басит отец Василий, доставая из своей спортивной куртки зеленое махровое полотенце.

Он тут же раздевается догола, обматывает полотенце вокруг бедер и босиком выходит из землянки. Давид Исаакович мешкает с минуту, но потом, словно набравшись решительности, тоже вытаскивает из какого-то закутка старое вафельное полотенце и машет мне призывно рукой. Мол, пошли.

На берегу дует ветер, и поэтому кажется, что зима еще в самом разгаре. Это в городе уже сосульки падают на прохожих, капель звенит, лужи блестят на месте гололеда. А здесь, откуда и город-то виден отлично, похожий на киевский торт, здесь все минус десять и ни одного проблеска приближающейся весны.

Я смотрю на вторую полынью, которая так обеспокоила старика. До нее метров пятьдесят. Ее вырубили ниже по течению, и мне трудно представить, чтобы кто-то, бултыхаясь в той полынье, мог слышать, о чем говорят в этой, нашей.

Но с Давидом Исааковичем спорить глупо. Он жизнь так хорошо знает, что просто не может оказаться не прав.

Отец Василий, оставив на льду зеленое полотенце, бросается в воду. Сразу кряхтит на все окрестности, руками машет. Кричит:

– Ох, хорошо!

Давид Исаакович раздевается. Я тоже.

И вот мы все вместе, втроем, в обжигающей холодом воде.

– Ну как? – спрашивает меня отец Василий.

– Отлично! – бодро обманываю я.

На самом деле мне страшно холодно, но не признаваться же в этом двум настоящим мужикам!

Отец Василий глядит в сторону второй полыньи, и на его крупном лице прочитывается раздумье.

– Нет, – говорит он. – Если б они хотели за нами следить, то поближе бы лед пробили. Не идиоты же они.

Старик тоже смотрит туда. Потом поворачивает голову к отцу Василию.

– Им слушать незачем. Они по губам читать могут.

– Ну, по моим много не прочтешь, – усмехается батюшка.

Я смотрю на его губы и вижу: действительно, они толстые и едва шевелятся, когда он разговаривает. Вот интересно-то!

А течение обмывает холодом мое тело, и, странное дело, во мне что-то просыпается. Какое-то особое чувство. Особая дерзость, что ли. Наверно, от разговоров о КГБ и слежке.

Я присматриваюсь снова ко второй полынье. Самоуверенность взбухает во мне, как нарыв. Набрав воздуха, я ныряю под воду, и тут же течение несет меня подо льдом туда, ко второй полынье.

Я смотрю широко открытыми глазами снизу на лед. В глаза льется холод, резкий металлический холод. Кажется, я уже несколько минут плыву подо льдом, но второй полыньи нет. В мысли закрадывается страх. Неужели течение пронесло меня мимо! Вот глупость какая!

Но не успевает страх укорениться в мыслях, как надо мной резко открывается большое светлое пятно. Я, сделав рывок руками, вылетаю почти по грудь из холодной воды, пробивая головой тонкую ледяную корку. Руки сразу на край полыньи – чтобы не понесло течением дальше.

Гордости теперь во мне больше, чем самоуверенности. Я выбираюсь на лед и оглядываюсь.

Отец Василий и Давид Исаакович уже стоят на берегу и испуганно смотрят вниз по течению. Увидев меня, переглядываются. Батюшка, рукой показывая в мою сторону, говорит что-то.

Я возвращаюсь к ним.

– Что это ты? – разводит руками старик. – И выпил-то чуть-чуть! А такое вытворяешь! Если б еще на спор, а то просто так!

– Молодец, молодец, – басит вдруг отец Василий. – Главное – не где нырнешь, а где вынырнешь. И вообще, главное – вовремя вынырнуть! Из тебя интересный человек получится! И Бог тебя любит, раз все время с тобой под водой плыл! Ты не думай, что это удача! Это все – Бог!

71

Египет. Синай. Шарм-Эль-Шейх. Май 2004 года.

– Это все тебе! – я провел рукой по ночному небу, усеянному яркими звездами.

За спиной фыркнул верблюд. Бедуины расстилали на песке холщовую подстилку.

– А у нас звезды толще, – смешливым голоском сказала Светлана, задрав голову вверх.

– У нас все толще! – пошутил я. – У нас чернозем, а у них пустыня!

Странная, неподвижная прохлада египетской ночи заставила меня пожалеть об оставленном в Киеве свитере.

Чиркнула спичка, и в темноте вспыхнул костер. Я оглянулся. Возле пламени матово блестел бронзовым боком большой чайник, покачиваясь на цепочке. Тренога, с верхушки которой он свисал, была почти не видна. К чайнику наклонился один из бедуинов, и в тишине звонко полилась вода.

Я обнял Светлану. Мы оба уставились на яркие египетские звезды.

– Я хочу тебя целовать! – прошептал я.

– Сережа, нас же предупредили! В мусульманских странах в публичных местах не целуются! – в ее глазах сверкнули смешинки, словно перебрались туда из ее шепота.

– Пустыня – не публичное место! – шептал я, приближая свои губы к ее губам.

Она оглянулась на бедуинов. Все четверо уже молча и неподвижно сидели вокруг костра. На нас никто из них не смотрел.

Мы целовались несколько минут. И вдруг негромко зазвучала странная тягучая песня. От неожиданности у меня по спине пробежали мурашки.

– Я тебя люблю! – прошептал я.

– Я тебя тоже!

Потом мы сидели возле костра. Пламя облизывало бронзовый чайник. Бедуины продолжали петь. Сказочная атмосфера египетской ночи навевала романтическое настроение. Казалось, что пустыня очистила нас со Светланой от реальности, из которой мы прилетели. Словно мы были двумя заблудившимися во времени влюбленными. Мы стали моложе. У нас не было ни прошлого, ни будущего. Мы были созданы друг для друга на одну ночь, и даже самой этой ночью мы не могли воспользоваться, потому что за нашим счастьем следили бедуины и о нашем счастье они пели грустную арабскую песню, непонятные слова которой я уже стал различать.

Я сжимал в ладони ее ладонь. Я слушал ладонью ее тепло. Отвечал на нежные пожатия.

Под бесконечные песни бедуинов мы и задремали.

– Сэр! Сэр! – разбудил меня один из бедуинов.

Я открыл глаза. Солнце уже поднималось над серо-желтой пустыней. Ни треноги, ни чайника, ни пламени. Бедуины стояли возле верблюдов, готовые тронуться в путь.

Когда мы со Светланой поднялись, один из них скатал холщовую подстилку и отошел. В тишине слышался далекий гул автомобильного мотора.

К нам приближался черный гостиничный джип, на котором нас привезли сюда прошлым вечером.

Водитель по имени Маджид сунул каждому бедуину по купюре, и они, даже не глянув в нашу сторону, неспешно тронулись в путь.

72

Киев. Октябрь 2015 года.

Генерал Филин сегодня удивительно бодр. Говорить с ним после визита посла России Поярковского одно удовольствие.

– Значит так, по реформе! – докладывает он. – Мы с Мыколой два часа составляли программу. Реформу начнем в виде эксперимента, на все тюрьмы выделенных бюджетных средств не хватит. Конечно, Мыколе главное – украинизация тюрем, а мне…

– А тебе, может, для начала разговора коньячка? – спрашиваю я генерала, заглядывая в его глаза вполне искренне и дружелюбно. Уважение к милицейской и военной форме у меня с детства в крови, а тут еще и человек приятный.

Он медлит с ответом, но мне ответ уже понятен. Я зову помощника. Тот ставит на стол хрустальные бокалы, наливает «Хэннесси».

– Давай, – я поднимаю свой бокал, – за тюремную реформу!

Один глоток хорошего коньяка, и разговор течет, как речка Черемош. Быстро, гладко, конкретно. Идеи Мыколы мне известны: курсы украинского языка в каждой тюрьме. Обязаловка. Для тех, кто отказывается учить державну мову, наказание. Это не очень гуманно, и, в конце концов, окончательный вариант украинизации тюрем, не без моей помощи, выглядит гуманнее и действеннее. Курсы языка – добровольные. Но успешно сдавшие экзамены получают возможность выйти на волю досрочно. Кроме того, при желании могут попросить рекомендацию в педучилище. Не все, конечно, а так называемые «временно оступившиеся», сидящие по легким статьям.

Генерала Филина, однако, больше заботит материальное снабжение тюрем, наполнение библиотек и преподавание заключенным основ бизнеса и менеджмента.

– У меня сотни писем от зэков, – говорит он. – Они не хотят сидеть просто так! Просят организовать обучение. Хотят овладеть новыми профессиями. Это все-таки наши граждане.

– И избиратели, – добавляю я кивая. – Так займись этим вплотную, чтобы программа обучения легла на бумагу и стала документом. Вот так, как Мыкола сделал. Тогда и дадим ход, а может, и средств добавим на это дело.

Генерал улыбается. Он сидит в кресле слева от знаменитого дивана. Сидит стройненько, словно шпагу проглотил.

– Послушай, – говорю я ему после паузы. – Мне сон недавно снился. Точнее, снилась тюремная камера!

И я описываю эту странную камеру с холодильничком, телевизором «Самсунг», старым компьютером, гвоздиком с ключами и двумя замками на внутренней стороне железной двери.

Филин слушает внимательно. Лицо сосредоточено. Брови нахмурены.

– Это же… – выдыхает он и запинается, снова хмурит брови.

– Что? – спрашиваю я.

– Это камера, в которой Казимир сидел! Точно! – медленно, сам не веря своим словам, произносит генерал. – Холодильник «Саратов», телевизор «Самсунг».

– А что, Казимир сидел? – удивился я этой новости.

– Да, недолго. Пару недель. Когда у него изъяли автомат Калашникова и наркотики. Сначала проходил как обвиняемый, потом как свидетель, а потом, сами понимаете, генеральный прокурор приказал выпустить, чтобы не нарушать баланс силы в теневой экономике. Ну, никто не хотел нового передела собственности.

– Да, и тогда он ее сам переделил и забрал себе все электричество!

Генерал тяжело вздыхает.

– Да, но почему мне снилась именно его камера? – вслух удивляюсь я. – Я ведь вообще ни разу в тюрьме не был!

Генерал пожимает плечами. На лице мелькает испуг. Он поглядывает на часы и тут же поднимает виноватый взгляд на меня.

– Ладно, готовь бумаги по обучению заключенных основам бизнеса, – говорю я и поднимаюсь из-за стола.

73

Киев. Март 1985 года.

Вот уже третий день как мой братец Дима живет в Пуще-Водице, в интернате для психбольных, на Первой линии. Напротив – пионерский лагерь «Рассвет». Сейчас там тишина и покой, облезлые спальные корпуса, одинокий сторож, сидящий на проходной и постоянно окликающий свою бестолковую собаку дворовой породы.

– Дружок! – верещит он каким-то не совсем мужским голосом. – Дружок, мать твою.

Видно, скучно сторожу.

А мы с мамой уже переходим дорогу, чтобы сесть на автобус тридцатого маршрута и вернуться в Киев.

Я знаю, что Димка сейчас провожает нас взглядом из-за забора. Когда мы уходили, у него в глазах блеснули слезы. Но, может, его слезы значат что-нибудь совсем другое. Он все-таки другой.

Мама ему рассказывала что-то, какую-то чепуху. Говорила, что поедет в командировку в Днепропетровск на какой-то завод. Спрашивала, что ему привезти. А он кивал. Лицо задумчивое, плечи приподняты, как будто он только что ими пожимал да так и оставил, словно хотел плечами до своих ушей достать.

– Так что тебе надо? – спрашивала мама.

Я так и хотел ответить вместо него: ничего мне не надо, мне хорошо именно потому, что мне ничего не надо!

Но она, мама, упрямая. И в конце концов она его как будто разбудила и добилась-таки внятного ответа.

– Халвы, – сказал он.

«При чем тут халва к Днепропетровску?» – подумал я.

А мама изобразила лицом приветливое удовольствие, закивала.

– Привезу! – пообещала и тут же обняла его, поцеловала трижды и напоследок еще сказала, чтобы он врачей слушался.

Вечером в окно лупил косой дождь. Непогода разыгралась не на шутку. Я сидел на своей кровати и представлял, какой с утра гололед на улице будет. А потом уставился на Димкину кровать, аккуратно застеленную и покрытую клетчатым серым пледом. Смотрел, и одолевала меня странная грусть. Казалось мне, что брата у меня больше нет. Был и умер. Жалость к нему во мне просыпалась. И самого себя почему-то тоже жалко было. А уже когда лег и снова не мог взгляда от его застеленной кровати оторвать, представилось мне, что оба мы щенки в собачьей будке. Только решил хозяин одного щенка, здорового, оставить. А того, что послабее был, понес хозяин к озеру. Топить.

74

Париж. Июль 2004 года.

– Вот эти! Бежевые! – показывает мне Светлана на изящные и удивительно дорогие туфли.

– Ты же свалишься с такого каблука! – говорю я, глядя на ее нескромный живот.

– Нет, не свалюсь! – упрямится она.

Берет одну туфельку, усаживается на пуфик для примерки.

В ее глазах появляются слезы. Она прекрасно знает, что сейчас, когда у нее опухшие ноги, надо забыть о привычном тридцать шестом и мерять тридцать восьмой. Но вы когда-нибудь пытались призывать к разумному решению свою беременную жену? Хотите слез, тогда попытайтесь!

– Это же временно, – пробую успокоить ее. – Тебе же врач дал таблетки. Организм перестроится, и все будет, как было.

– Я знаю, – сопит Светлана. – Но я видела, как поменялись после родов мои подруги. Одну так разнесло, что ее даже приятели не узнавали на улице!

– Тебя не разнесет. Ты вон сколько книг и видеокассет с гимнастикой для беременных купила.

– А я ее делаю, эту гимнастику?

– Ну так делай! Давай я тебя буду заставлять!

– Давай, – соглашается она. А взгляд ее опять уходит на полочки с выставленными роскошными туфельками ее недавнего размера.

Надо ее отвлечь. Надо ее увести отсюда. Но выйти из универмага «Самаритэн» не так просто. Мы все равно будем проходить мимо десятков разных отделов.

– Пойдем в отдел детской одежды! – предлагаю я.

На лице Светланы мгновенно возникает сосредоточенность. Она легко поднимается с пуфика – ни слова об опухших и зудящих ступнях.

Мы проходим мимо парфюмерных прилавков – она даже не оглядывается. На нее смотрят с надеждой девочки-консультантки, дежурящие возле высоких кресел, на которые они готовы усадить любую проходящую мимо женщину, чтобы убедить ее купить крем, духи, туалетную воду, чтобы опрыскать все ее открытые поверхности тела, дабы она впала в истерический озноб от непомерного выбора соблазнительных ароматов. Но Светлану эти девочки лишь провожают задумчивым взглядом. Она слишком целеустремленно шагает. Таких трогать нельзя.

– Вот смотри! – Она берет в руки прозрачную упаковочку с тремя одинаковыми ползунками. – Тут написано от нуля месяцев до трех!

– Розовые? А если мальчики?

– А если мальчик и девочка? – парирует она.

– Ладно. – Я решительно беру упаковку розовых и упаковку голубых ползунков.

Через десять минут мы вываливаем на стойку кассы два десятка упаковок. Тут тебе и бутылочки «Avon» для кормления грудничков, и крем для детской кожи, и пластмассовые баранки, наполненные водой, – для первых зубиков.

Все это мы могли бы купить и в Киеве, но важен момент. Ей важно быть счастливой. Хорошо, что мы прилетели именно в Париж. Ни в Амстердаме, ни в Брюсселе нельзя тратить деньги с такой легкостью, с таким удовольствием!

Два больших фирменных пакета с названием универмага. Теперь у меня заняты обе руки, и я иду рядом со Светланой, как ее слуга. И мне нравится это. Хочется ей угождать, хочется потакать в ее капризах. Только вот капризов пока маловато, как для беременной дамы ее типа.

– Куда теперь? – спрашиваю я.

– В гостиницу. Оставим все это и…

– И куда?

– Я хочу посмотреть на проституток, – говорит она и тут же смущается. – Говорят, они здесь очень некрасивые.

Я усмехаюсь.

– Есть наверняка и красивые, но ими торгуют по телефону. А на улицах стоят, конечно, не самые привлекательные.

Гостиница недалеко. Надо пересечь мост, пройтись мимо собора Парижской Богоматери, потом еще один мост – и мы на месте.

Оставив покупки в номере, возвращаемся на другой берег Сены и идем по Сен-Дени. Она смотрит разочарованно на действительно некрасивых и немолодых проституток, стоящих возле приоткрытых дверей жилых домов. Проститутки не обращают на нас никакого внимания. Они зазывают жестами и улыбками одиноких и тоже некрасивых мужиков и парней. Серая обыденность этих сцен немного скрашивается возникающими то тут, то там кафешками, в которых подают картофель-фри и сэндвич-грек – это то же самое, что шаурма и доннер-кебаб. От перемены названия вкус этого блюда не меняется.

– Хочешь остренького? – я киваю на очередную харчевню, где на вертикальном вертеле крутится, шипя от газового пламени, несколько килограммов мяса.

– Хочу!

Мы сидим за пластиковым столиком прямо на улице. Светлана налила в этот турецко-греческий гамбургер столько кетчупа, что он уже и на ее пальцах. Но она словно не замечает этого, уставившись взглядом на мулатку-проститутку, стоящую на своем посту как раз по другую сторону Сен-Дени.

– А сколько они берут? – спрашивает Светлана.

Я поднимаюсь. Подхожу к мулатке. Спрашиваю на ломаном английском.

– Тридцать евро за двадцать минут. Если она (мулатка кивает на Светлану) хочет наблюдать, то пятьдесят евро. Съемка на видеокамеру – сто евро.

– У вас письменного ценника нет? – шучу я с серьезным выражением лица.

Вместо ответа она протягивает мне визитку. Ее зовут Лулу, и ей можно позвонить по телефону.

Узнав о расценках, Светлана внезапно рассмеялась.

– А говорят, Париж – дорогой город.

– Даже в дорогом городе есть дешевые товары, – говорю я. – Здесь же далеко не все миллионеры! Скорее наоборот.

75

Киев. Октябрь 2015 года.

– Ну наконец! – Я поднимаюсь из-за стола, увидев входящего в кабинет Светлова. – Бери стул и давай сюда!

Он присаживается. На лице спокойная готовность все понять и принять к сведению или к исполнению.

– Коньячка? – предлагаю я.

– Спасибо. – Он отрицательно мотает головой, на лице в этот момент появляется извинительная улыбка.

– Ладно, тогда к делу!

Я включаю настольную лампу. Она вспыхивает и снова притухает. Дрожит, родимая. Спрашиваю:

– Видишь?

– Контакт плохой?

– Дешевое электричество. Помнишь, мы заставили Казимира брать меньше денег за киловатты. Это его месть. И кому? Мне!

Светлов задумывается. Он смотрит на стол перед собой, но зрачки его медленно и синхронно ходят то влево, то вправо.

– Прямых рычагов воздействия на него нет, – мрачно произносит он, поднимая глаза. – Когда можно было его урезонить, прошлый президент приказал «не трогать и дать возможность развиваться». Вот, развился.

– А непрямые рычаги воздействия? – интересуюсь я.

Снова зависает минутная пауза. Светлов думает. И снова отрицательно качает головой.

– Аккуратно не получится, а громко нельзя. Инвесторы перепугаются.

– Так что же, мне глаза портить? – Я снова киваю на мигающую лампу. Потом выключаю ее.

– Я подумаю, – обещает Светлов.

– Может, вставить его в следующий список «Чужих рук»?

– Нельзя, он не государственный служащий. А у нас по договору только госслужащие среднего и старшего ранга удостоены этой «чести».

– Вот мудачество какое. – Я огорчен. Мне обидно, что я, президент, ничего не могу предпринять против зарвавшегося олигарха с криминальным прошлым. – Ты знаешь, мне, оказывается, его камера снилась! Во всех подробностях. И при этом я ведь и не знал, что он две недели сидел!

– Сидел? – Светлов оживает. – А по какому делу?

– Спроси у генерала Филина. Он расскажет.

Движение мысли снова прочитывается на лице Светлова, при этом глаза выражают спокойную надежду на успех.

– А как ты думаешь, почему мне снилась его камера?

– Не знаю. – Генерал Светлов облизывает сухие тонкие губы. – Но могу подыскать хорошего парапсихолога, из наших.

– Подыщи! И еще, кстати, проблемка. Поярковский приезжал. Россия озабочена всплеском активности римских католиков. Говорит, в Ватикане сейчас обсуждается вопрос регистрации какого-то чуда, произошедшего у нас тут, в Украине.

– Узнаю, завтра доложу! – Светлов поднимается. Замирает на мгновение в парадной стойке и выходит.

Ему удается улавливать точный момент окончания разговора. Его ни разу не приходилось выпроваживать или опускаться до языка жестов.

Рабочий день президента окончен. Его можно было бы и продолжать, почти бесконечно. Потому что там, на столе у помощника, лежит два десятка килограммов свежеиспеченных указов и документов, ждущих моей подписи. Но подписывать не читая я не буду. А читать не хочу. По крайней мере, сегодня. Сегодня я хочу побыть один дома, на Десятинной. Сегодня меня все достали. И особенно этот Поярковский. День получился длиннее обычного, он словно растянулся на неделю.

Я ослабил узел галстука. Позвал помощника и дал ему несколько указаний. Пускай теперь тут остается Коля Львович и дергает эту паутину за ниточки. Я устал. Я даже спать хочу больше, чем есть.

Но дверь открывается и пред мои очи является Коля Львович с озабоченным выражением лица.

– Господин президент, у вас сегодня ужин!

– С кем?

– С Майей Владимировной.

У меня нет слов. Точнее, они есть, но мне не хочется потом долго полоскать рот. Эти слова оставляют противное послевкусие. Я просто смотрю ему в глаза, и по моему взгляду наверняка понятно, что я о нем думаю.

– Сергей Павлович, это же у вас дома. Только полчаса. Она и так в плохом расположении духа. У нее в спальне проводка сгорела.

– Заменили?

– Нет, для этого нужен человек, способный не разглашать тайну, а за электриков я поручиться не могу.

– Тогда пусть министр энергетики лично меняет.

– Это ваше распоряжение? – уточняет Коля Львович.

– Да, – киваю я. – И еще, если завтра свет лампы будет снова дрожать, я с твоей Майей Владимировной больше никогда ни завтракать, ни ужинать не буду!

Глава администрации замирает в полном недоумении. Его гладко выбритый подбородок опускается.

– Иди-иди! – я указываю ему на дверь.

76

Киев. Апрель 1985 года. Вторник.

– Ты что? – Я удивленно смотрю Мире в глаза. – Там же сейчас грязи по колено!

– Но это очень важно, – повторяет Мира и обеспокоенно смотрит на мои польские полусапожки с разъехавшимися молниями. – Потом вернемся к нам, и я тебе их отмою!

– А самого меня кто отмоет?

– У нас есть горячая вода, – говорит она, а в глазах уже не просьба, а мольба.

– Ну да, – я все еще мотаю головой, – очередь из десяти соседей!

Но уже через пару минут я сдаюсь. И мы сначала заходим в гастроном, где она покупает на десять рублей колбасы, сыра, городскую булку за двенадцать копеек, коробку зефира. Она еще хочет купить барбарисок, но тут я ее останавливаю.

– А пить? – спрашиваю я. – Что пить он будет? Чем он будет колбасу твою запивать?

– А чем колбасу запивают? – В лице Миры вдруг прорезается что-то овечье, какая-то естественная, что ли, глупость.

– Хотя бы портвейном. Летом можно и пивом, но сейчас ведь зима!

Мира раздумывает несколько мгновений, потом мы подходим к винно-водочному прилавку. Она сосредоточенно пересчитывает мелочь на ладони, потом поднимает глаза и осторожно, с очевидным непонимаем дела водит взглядом по бутылкам. Здесь она беспомощна, как младенец.

– Вон ту, – показываю пальцем на бутылку. – Ту надо брать.

До Почтовой площади доезжаем на метро. Дальше пешком. Кулек с не очень сухим пайком несу я, осторожно обходя лужи на набережной.

На Пешеходном мосту все еще гололед и дует ветер.

Я иду и в мыслях чертыхаюсь. Просто не верится, что этот «турпоход» к Давиду Исааковичу окончится без жертв. И чего ей приспичило именно сегодня к нему идти. Ну хорошо, отец он ей. Но ведь сама сказала, что уже несколько лет они не виделись. Могла бы и до настоящей весны подождать.

– Слушай, а у него что, может, день рождения сегодня? – спрашиваю я, «прислушиваясь» правой рукой к весу сумки со съедобными гостинцами.

– Нет, – отвечает она.

Я, так и не избавившись от своей малоприятной озадаченности, поскальзываюсь и падаю. Правое бедро сразу начинает болеть. Хорошо, что успел сумку поднять, иначе старик действительно получил бы сухой паек.

Давид Исаакович больше чем удивлен. Он озадачен. Он всматривается в глаза дочери ищущим, суетливым взглядом.

– Что-то случилось? Мама заболела? – Его негромкий голос дрожит.

В землянке удивительно тепло. Я вижу, что вверху торец печки-буржуйки раскален. Рядом на полу – несколько поленьев, точнее – поленцев.

– Мы тут… – Мира смущенно подыскивает слова, водит взглядом, как утюгом, по землянке. Медленно и озадаченно. Останавливает взгляд на сумке в моей руке.

– Мы тут принесли кое-что. – Она забирает у меня сумку и протягивает отцу.

Он заглядывает внутрь, и снова какие-то вопросы начинают гнездиться в складках морщин на лбу и на висках.

– Сегодня какое число? – спрашивает Давид Исаакович.

– Четвертое, – отвечаю я.

В конце концов старик успокаивается и оживает. Начинает суетиться: еще бы, к нему в гости любимая единственная дочь пришла!

Мы выставляем снедь на стол. Нарезаем колбасу. Давид Исаакович выставляет три стакана и разливает портвейн.

Все вроде бы нормально, но меня все еще гложет сомнение. Не пойму я, зачем Мире захотелось в будний день по плохой погоде тащиться самой и тащить меня на Труханов остров. Но, впрочем, старик рад. Это тоже важно.

И вот, после первого прожевывания кусков докторской колбасы, после первого портвейнового тепла, разошедшегося сладковатым пощипыванием по рту, Мира вдруг возьми да и скажи:

– Папа, мы с мамой в Израиль едем!

Давид Исаакович сразу поперхнулся. Пришлось его раза три по спине ударить.

– Только ты не бойся, – тараторила Мира, пока старик приходил в себя, дыхание восстанавливал. – Там ведь, как в Крыму, море и горы. Нам там хорошо будет.

«Вот оно что», – понял я наконец смысл этого визита. И мне стало грустно.

Старик и Мира сидели молча, смотрели друг на друга. А я, чтобы забить чем-то свою грусть, жевал то сыр, то колбасу. Отпивал портвейн из стакана. Чувствовал я себя в этот момент лишним, ненужным. Ну прям как Иван Сусанин, который хотел вроде лишнюю копейку у поляков заработать, да заблудился. А потом наверняка себя тоже ненужным чувствовал.

Молчали они с Мирой минут двадцать. Потом старик выдохнул скорбно:

– Предатели вы!

Мира в слезы. Плечи вздрагивают. Мне бы ее утешать, да не хочется в их конфликте участвовать. Мне еще и понять трудно: кто из них мне ближе? Старик мне – как учитель, как отец, которого я не помню. Ну а Мира? И с ней мне хорошо. Временами даже очень хорошо. Она, конечно, в жизни немного сумбурная, неаккуратная. И чашки у нее дома всегда плохо вымыты. Но, может, это потому, что очередь на кухне есть. Кухня ведь, как и вся квартира, коммунальная. Раковины на кухне две, а жильцов человек десять. И каждый хочет посуду помыть.

– Мы тебе письма писать будем, – сквозь слезы обещает старику Мира.

– Куда? – Он окидывает взглядом свое жилище. – У меня же адреса нет! Сюда ни один почтальон не дойдет!

– А мы с кем-нибудь передадим!

Она смотрит на меня, а я уже представляю себе, как иду опять по покрытому гололедом Пешеходному мосту. Несу письмо или даже посылку. И сумка у меня почтальонская через плечо. Тьфу ты, думаю. Еще не попрощалась со мной, мне вообще ни слова про Израиль не сказала, а уже думает, что я ей курьером служить буду!

Давид Исаакович долго и задумчиво смотрит на меня, потом доливает в наши стаканы портвейна, поджимает нижнюю губу и, взяв стакан в руку, многозначительно кивает. Мол, прорвемся!

И тут меня пугает внезапная догадка: он, видимо, думает, что я все это знал, что я здесь, чтобы защитить Миру от его упреков. Он, должно быть, думает, что я с ней заодно!

– А может, все-таки останешься? – Я смотрю в заплаканные глаза Миры.

Она хочет ответить, но не может. Потом отрицательно мотает головой. Понятно, не останется.

Мы опять молчим, а за окошком землянки темнеет, и я уже представляю себе без всякого удовольствия наш обратный путь. В этом противном, мокром, пронизанном холодным ветром полумраке, с хлюпающей под ногами и внутри, в моих полусапожках, водой.

– Папа, – взгляд Миры наполняется мольбой. – Отпусти нас с мамой, пожалуйста.

– Езжайте, куда хотите. – Голос старика звучит устало. Смиренно.

– Правда? – Мира не верит своим ушам.

– Езжайте, – шепотом повторяет Давид Исаакович.

– Тогда напиши, пожалуйста, заявление! – Мира достает свернутый трубочкой листик бумаги и ручку. Протягивает старику.

Он щурит глаза, непонимающе глядит на дочь и снова на листик.

– Какое заявление?

– Ну, что ты нас отпускаешь и ничего против нашего отъезда не имеешь. Это для ОВИРа надо!

Давид Исаакович удивительно спокойно пишет под диктовку дочери заявление. И вскоре оно, снова свернутое трубочкой, исчезает во внутреннем кармане ее куртки с отороченным рыжим искусственным мехом капюшоном.

– Может, давай и я тебе заявление напишу, – не без издевки в голосе предлагаю я Мире на обратном пути.

– Ты что, сердишься? Думаешь, мне легко? Это мама хочет ехать. Уже все ее друзья уехали. Что же мне одной оставаться? Или сюда, к нему, в эту фронтовую землянку переезжать? Знаешь, сколько я уже ночей проплакала?

Ветерок морозит лицо. Несмотря на выпитый портвейн, я шагаю твердо, и мы доходим до Почтовой площади без падений и приключений.

– Жалко, что у нас только комната в коммуналке, – хнычет Мира. – Мы бы могли вместе ночевать.

Она оправдывается. Она не хочет, чтобы я плохо о ней думал.

– Можем ко мне, – говорю я. – Мать в командировке. В Днепропетровск уехала.

– Хорошо, – кивает Мира.

Особой радости я в ее голосе не слышу. Но мы едем ко мне, и я пытаюсь принять правильное решение: где нам с ней спать? На мамином диване в гостиной или же составить две кровати, мою и Димкину, вместе?

77

Киев. Июль 2004 года.

– Тут такое было! Такое было! – запричитала Нилочка, как только я зашел к себе в приемную.

– Что? Что такое?

– Они к вам заходили. Заперлись в кабинете. Наверно, обыскивали ящики стола…

– Кто они? – спросил я озадаченно.

Предчувствия были удивительно нехорошими, а если учесть, что в министерство я приехал прямо из Борисполя… Правда, сначала завез Свету домой. Но Париж еще сидел во мне, нежно циркулировал по венам и артериям, растворенный в крови, как благородный алкоголь.

– Ладно, – выдохнул я. – Сейчас посмотрим! Не соединяй меня ни с кем!

Она кивнула. Я закрылся в кабинете. Осмотрел свое рабочее место – никаких следов беспорядка. Те же папки, стопки документов. Визитница «водяная мельница» стоит как всегда справа.

Из приемной донесся телефонный звонок. Прозвенел, и снова стало тихо. Мой телефон молчал.

Я открыл по очереди ящики стола. Все на своих местах. Даже те несколько заклеенных конвертов, которые мне было недосуг распечатывать. Что там? Ясное дело – доллары. А вот откуда и от кого – не вспомнить. Приходили какие-то депутаты и бизнесмены, о чем-то спрашивали, о чем-то просили. Я кивал, обещал что-то. А потом смотришь: никого нет, а на столе конверт. Один раз я даже рассмеялся. Кто-то из посетителей во время разговора держал в руках книгу «Как стать миллионером». Потом он ушел. А книга осталась на столе. Я за нее, чтобы догнать да вернуть, а из книги конверт падает. Увесистый. Но, конечно, не миллион.

Надо что-то с ними делать, подумал я. Кем бы ни были эти люди – спецслужб у нас теперь, как ЖЭКов, – но раз денег не тронули, значит, искали что-то другое. Надо быть осторожнее и готовым ко всему.

Я вытащил конверты. Посчитал. Одиннадцать штук. Раскрыл, стал сортировать по купюрам. Сотки к соткам, полтинники к полтинникам. И вдруг один из открытых конвертов вызвал у меня приступ хохота – плотная пачка новеньких однодолларовых купюр! Не поленился сосчитать – сорок восемь долларов! Вот так шутка!

Считать деньги – занятие приятное. Но когда считаешь долго, то подушечки больших и указательных пальцев теряют чувствительность. Возникает такое ощущение, будто шершавые купюры полируют пальцы, покрывают их каким-то лаком, сквозь который не ощутишь ни тепла, ни холода!

Итог инвентаризации содержимого конвертов оказался смешным – тринадцать тысяч восемьсот долларов. Что же это я такой дешевый? Впрочем, я не просил, мне и не давали. И вот эта сумма «недаваний» – а просители, должно быть, думали: «Ну надо же какую-нибудь мелочишку оставить, чтоб не подумал, будто мы скряги какие-то», – теперь вызывала у меня еще и обиду, вдобавок ко всей остальной гамме переживаний, замешанной на самоиронии.

Надо их куда-то деть! Я выглядываю в окно: Печерск в деньгах не нуждается. Здесь даже дворники толще и жизнерадостнее, чем в любом другом районе.

– Нилочка! – Я приоткрыл дверь в приемную. – Подойди!

Она заходит. Милейшее личико с круглыми зелеными глазками. Прическа в стиле Веры Холодной. Я и не обратил внимания, когда зашел. Красный приталенный жакетик и обтягивающая черная юбочка до колен. Просто куколка с умным взглядом.

– Возьми. – Я киваю на доллары. – Купи себе квартиру!

Нилочка делает полшага назад. Смотрит на меня сперва чуть напуганно, но потом, при новом взгляде на пачки зеленых купюр, в ее глазах появляется задумчивость.

– Вы не шутите? – Зелененькие глазки смотрят на меня выжидающе, по-детски, словно я пообещал показать ей фокус.

– Бери-бери, в твоем возрасте нужно жить с мужчиной, а не с родителями.

Она опять смотрит на доллары и, наверно, думает, как их брать так, чтобы каждое движение ее рук отличалось грациозностью. А может, она думает: во что сложить эти деньги. Ведь любой кошелек окажется маловатым. Надо ей помочь. Я оглядываюсь по сторонам, заглядываю в ящики стола. В нижнем вижу большой коричневый конверт из плотной бумаги.

Сам складываю туда доллары.

– Возьми!

В ее глазах появляются неожиданные слезы.

– Вы такой странный, – шепчет она. – Я никогда не знаю, что вам нравится! Я бы… Но я честно не знаю…

– Ну что ты, – мне хочется погладить ее по головке, успокоить.

Наконец она берет конверт и, опустив глазки, выходит из кабинета.

«Ну вот, – думаю я. – Хоть одного человека сделал счастливым».

Мысли мои успокаиваются, замедляют темп. И странное чувство облегчения словно вытесняет из моего тела энергию. Я опускаюсь на кресло. Зеваю. Что у меня сегодня? Чтобы узнать, надо снять трубку и спросить у Нилочки. Но беспокоить ее именно в этот момент не хочется. У нее сейчас, наверное, время мечтаний. Наверняка она мечтала об отдельной квартире. Наверняка думала, что это нереально. А теперь ей надо хотя бы мысленно совместить мечту с реальностью. Для этого необходимо немного тишины, немного покоя.

Со мной тоже такое было, когда я понял, что сестра Вали, Светлана Виленская, может стать моей. Это сейчас, когда Светлана уже моя жена, отсутствие новой мечты причиняет мне некоторое беспокойство. Но меня таким беспокойством от жизни не отвлечешь!

78

Киев. Октябрь 2015 года.

– Веснушки вам к лицу, – говорит Майя Владимировна.

Моя правая рука автоматически тянется к лицу. Я поглаживаю себя по щеке, по колючему подбородку: все-таки уже вечер, а привычки бриться дважды в день у меня нет. Хотя иногда и приходится.

Мы ужинаем в малой гостиной за круглым столиком. Прислуживает молодая девчонка-блондинка в коричневом платьице с белым передником. Зовут ее, кажется, Зоя. Она потомственная прислуга. Четыре или пять поколений.

– Знаете… знаешь, – сбивчиво говорит Майя Владимировна, – я сейчас даже рада, что так получилось.

– Как получилось? – интересуюсь я, хотя меня это и не интересует.

Она все чувствует. Не только потому, что женщина. Ее взгляды пронизывают. Ее лицо изменилось за последнее время к лучшему. Пропали морщинки, и сам взгляд просветлел.

– Можно убрать? – спрашивает у нее кажется-Зоя, опустив взгляд на нетронутую тарелку с заливным осетром.

Майя Владимировна кивает.

Я дожевываю своего осетра, щедро политого японским кисловатым хреном. Майя Владимировна подносит к губам бокал «Шардоне».

– Скажи, – я фокусирую свой взгляд на ее глазах, – а с чего все это началось?

Она не понимает. Она хочет уточнить.

– Кто тебе предложил? Ну, чтобы взять сердце для моей операции.

На ее лице сожаление.

– Давай не будем об этом. Во-первых, я подписывалась и обещала никому ничего не говорить. Во-вторых, мне неприятно об этом говорить. Понимаешь?

Она замечательно оделась для этого ужина. Черные колготки, платье, сверху формальное, классическое, снизу резко и неровно обрезанное, почти открывающее бедро. Такой же черный, но немного поблескивающий поясок, подчеркивающий талию. Платиновые, изящные серьги и прическа в стиле тридцатых годов, с двумя завитками, вырывающимися из-под ушек вперед.

Я перед ней в долгу. Я ей все-таки обязан жизнью. Точнее – сердцем. Мне надо быть приветливее, несмотря на мой скверный характер и на то, что само новое сердце стало для меня неприятным сюрпризом. Я ведь никогда не был груб и сух с женщинами, особенно с привлекательными.

«Она привлекательная?» – задумываюсь я.

– Хорошие духи, – произношу негромко.

Майя удивлена. Я не понимаю ее удивления. Я веду носом. Я четко ощущаю запах хороших духов.

– Я сегодня «а-ля натюрель», – шепотом поясняет Майя Владимировна. И снова отпивает белого вина.

Кажется-Зоя ставит перед ней большое белое блюдо. На нем запеченная телячья печенка, нарезанная соломкой, и овощной террин.

Запах духов, понравившихся мне, усиливается. Это девчонка. Это ее духи. Что ж, хороший выбор. Я провожаю кажется-Зою уважительным взглядом. Потом возвращаю взгляд на Майю Владимировну.

– Скажите, вы его любили? – спрашиваю я.

– Нет, – спокойно отвечает она. – Он меня любил. Какое-то время перед свадьбой. Я поэтому и согласилась. Лучше, когда тебя любят безответно, чем самой безответно любить.

– А взаимность?

– Взаимность играть легче всего. А ты кого-нибудь любил?

– Мне почти пятьдесят пять, – вздыхаю я с улыбкой на лице. – Конечно, любил. Искренне и страстно.

– С полной взаимностью? – спрашивает она, и я слышу в ее голосе плохо скрываемую иронию.

– Вчера я бы сказал «Да!», но сейчас можно позволить себе и засомневаться. По крайней мере, в поздних «лав сториз».

– Говорят, у мужчины бывает только две взаимные любви в жизни. Первая и последняя. – Ее глаза многозначительно сверкнули при этих словах.

– У меня не было первой любви. – Я откидываюсь на спинку стула, опускаю только что поднятую вилку. – У меня был первый сексуальный опыт.

– Жизнь не ко всем бывает добра. – Майя Владимировна огорченно, словно сочувствуя, покачивает головой.

– Послушайте… Послушай. – Я опускаю взгляд с ее глаз на ее губы. Понимаю, что и они сегодня «а-ля натюрель», без помады. – Я не такой плохой, как можно подумать. Если покопаться в моей голове, то все мои, скажем так, отрицательные реакции на тебя имеют чисто психологическую причину. Да и вообще, любой человек, делающий карьеру на госслужбе, отходит все дальше и дальше от нормы, понимаешь? Я уже давно не нормальный, потому что я – президент. А наш президент не может быть нормальным. У нас такая национальная особенность. Нормального не выберут. Он слишком прост, глуп, наивен и добр.

Губки Майи Владимировны приотворяются, будто вот-вот произнесут звук «О».

– Вы меня удивляете, – говорит она. – Что это у вас сегодня – день неожиданной искренности?

– Майя, давайте определимся окончательно: мы на «ты» или на «вы»?

– Я думаю, что если вы продолжите в том же духе, то можно окончательно переходить на «ты».

Появляется кажется-Зоя, уносит бокалы из-под белого и наливает в другие бокалы красного вина.

– Мне кажется, – провожая взглядом девочку, говорит Майя Владимировна, – ты пережил какой-то стресс. Только этим я бы объяснила твою сегодняшнюю искренность. И если б я была твоей женой, я бы послала за врачом.

– За психиатром?

– Нет, я неправильно выразилась. Я бы послала не за врачом, а за консультантом…

– Ты знаешь, у меня есть консультант по стрессу. – Мои губы расплавляет глупая, немного усталая улыбка. – После его последней консультации у меня две недели болели ладони. Но сейчас я никакого стресса не испытываю. Честно. Кстати, у меня, оказывается, есть и консультант по семейной жизни, и это при полном отсутствии семейной жизни! Угадай с одного раза: кто?

– Мой брат, – спокойно произносит она.

– Случайное совпадение?

– Нет, таких случайных совпадений не бывает. – Она виновато пожимает плечиками. – Но я здесь ни при чем. Мы с братом не дружим. Он не любил моего мужа, а я терпеть не могла всю его компанию. Половина его друзей и однокурсников служит у тебя в администрации.

– Хватит! – Я поднимаю правую ладонь и показываю ее Майе Владимировне, словно жду от нее чтения и толкования линий моей судьбы. – Не надо об этих людях. Для меня они все – случайные встречные. Чем больше я о них узнаю, тем чаще меня одолевает депрессия.

– Тогда нам надо чаще видеться, – шепчет Майя Владимировна. – Разговоры по душам отбирают повод у депрессии!

Я задумываюсь. Моя нынешняя словоохотливость меня самого пугает. Да, прорвало меня сегодня из-за чувства вины или долга по отношению к Майе, но все мои порывы временны. Что будет, если при следующей встрече я ей нахамлю? Мне вдруг становится ее жалко. И она прочитывает эту жалость в моих глазах.

– Проводку тебе починят, – говорю я неожиданно. – Она ведь сгорела?

– Уже починили.

– Мне как раз странный сон снился, когда у тебя она задымилась. Твоя комната ведь за стенкой моей спальни. Снился стук.

– Это я стучала, – кивнула Майя. – Сначала стучала в дверь, но никто не открыл. Меня же на ночь закрывают снаружи, чтобы я не выходила. Сказали, что датчики движения могут включить сирену.

– Кто закрывает?

– Не знаю. Это решение Николая Львовича.

– Интересно. Значит, ты стучала, звала на помощь, а тебе никто не открыл.

– Да, но мне Николай Львович потом сказал: в этом доме нельзя звать на помощь. Это единственный дом в стране, где все и так под контролем. Ничего плохого просто не может произойти.

Я задумался. Как много еще тайн прячет от меня этот дом, моя официальная резиденция?

Кажется-Зоя снова появляется, но в этот раз она опускает передо мной конвертик. Внутри карточка-записка: «Сергей Павлович, можете отправлять ее. Ее время истекло. Доброй ночи. Николай Львович».

Я оглядываюсь по сторонам, прислушиваюсь. Тихо и по-особенному покойно. Где же он прячется?

Достаю ручку и пишу: «Пошел на хер!» Прячу карточку в конверт и передаю девочке-блондинке.

– Отнеси обратно, пусть прочитает, – нежно приказываю я ей.

Кажется-Зоя с трудом сдерживает улыбку. Видно, мамина школа. «Никогда не улыбайся в ответ на заигрывания или комплименты!» Должно быть, есть целая куча правил, целый устный учебник особого этикета. Ну да ладно. Я поднимаю взгляд на Майю:

– Я скажу им, чтобы они тебя не запирали. Средние века закончились.

А в воображении вдруг снова возникает железная дверь, закрывающаяся на замки и изнутри, и снаружи. И два ключика на колечке, и колечко с ключиками, висящее на гвоздике, вбитом в стенку слева от железной двери. Вот те на! Сплошные ключи и двери, как метафоры загадок и отгадок.

79

Киев. Апрель 1985 года.

Из Днепропетровска мама действительно привозит для Димы килограмм халвы. Она возвращается в пятницу, а уже с утра в субботу мы едем к нему в полупустом автобусе.

Светит солнце. Воздух еще прохладен по утрам, но немного прогревается к полудню. А к вечеру опять остывает.

По обе стороны дороги – сосновый лес. Под деревьями еще белеет снег. Лесной снег упрямый, он растает последним, когда уже и лужи в городе высохнут.

– Что это? – спрашивает Дима, глядя на халву.

– Халва. Я же тебе обещала. Ты сам просил, – говорит мама, пытаясь скрыть нервозное разочарование.

Дима кладет щепотку халвы в рот, и на его лице замирает выражение детской тихой радости. Мама уже успокоилась. Она отламывает Диме кусочек побольше.

– Тебе не холодно? – спрашивает она брата.

Дима одет в синий фланелевый костюм. На улице все-таки не жарко, градусов двенадцать тепла. Я в куртке, мама в пальто. А он просто в больничном или, правильнее сказать, в интернатовском костюме.

– Холодно, – удивленно произносит он и, ни слова не сказав, уходит к кирпичному двухэтажному корпусу.

Мы стоим на асфальтовой дорожке. Ждем.

Вскоре он возвращается в синем халате. Чем-то он мне сейчас напоминает моряка-подводника. Точнее, только что напоминал, когда был без халата.

– Вы постойте пока, – мама поворачивает голову ко мне, – поговорите, а я схожу на пять минут к доктору.

Мы стоим с Димой друг против друга. Стоим и молчим. В руках я держу кулек с халвой. Он лезет туда все время рукой, отламывает новый кусочек – и в рот. Стоит, смотрит на меня равнодушно и жует.

Поговорить с ним? О чем? Я не знаю, о чем мы можем с ним сейчас разговаривать. Это когда спали в одной комнате, то какие-то разговоры еще получались. А теперь мы по разные стороны жизни. Я – щенок, оставленный в будке, а он – утопленный. Когда я его не вижу, мне его жалко. Когда мы вот так стоим рядом и я понимаю, что он живет, живет своей особой жизнью, моя жалость исчезает.

80

Киев. Август 2004 года. Суббота.

– Вот тебе какао! – я наклоняюсь с маленьким медным подносом к Светлане, все еще лежащей в кровати.

Светлана старается улыбнуться. Но я вижу, что ей все еще нехорошо.

За окном ярко-синее небо. Голубые стены нашей спальни словно перетекают туда, за окно.

Она садится в кровати, подоткнув подушку за спину. Берет чашечку.

– Давай сегодня покатаемся, – просит она.

Я смотрю на ее живот.

– Тебя же укачает, как в прошлый раз.

– Если я не буду завтракать, то не укачает.

– Но тебе надо есть не только таблетки для беременных!

– А ты телячью печенку купил?

– Женя купила.

Женя – наша домработница. Ей пятьдесят лет, и появляется она в квартире только в наше отсутствие.

– Ну хорошо. – Светлана поднимает взгляд на меня. – Я поем, а потом поедем кататься. На Большую Окружную.

Через пять минут я уже на кухне. Жарю печенку, нарезанную тонкими палочками.

Над плитой негромко гудит вытяжка. В животе у меня урчит. Из открытой форточки не слышно ни одной птицы. Но и гул машин снизу, с бульвара Леси Украинки, слава богу, не доносится.

Я выглядываю в окно – бульвар почти пуст.

Провожу ладонью по щеке. Надо будет побриться. Почему ее так интересуют проститутки? И тогда, в Париже. Прогулка по Сен-Дени. «Почему они такие некрасивые?» И вот уже третий раз ее тянет на Большую Окружную!

«В Киеве полдень!» – заявляет какая-то радиостанция, когда мы выезжаем на Одесскую площадь.

Светлана сидит рядом, неуклюже расставив колени в стороны и поддерживая двумя руками живот.

– Смотри, тут сегодня ни одной! – удивляется она, когда мы проезжаем одно из «базарных» мест между остановкой автобуса и коммерческими киосками.

– Устали, спят, – отвечаю я. – А все-таки, почему они тебя так интересуют?

Светлана этих вопросов не любит. Сколько я ее ни расспрашивал, только плечиками пожимала.

– Мне кажется, они что-то знают, – неожиданно говорит она.

– О мужчинах?

– О жизни. О трудностях… Об опасности…

С этим трудно не согласиться. Я киваю.

– Все-таки древнейшая профессия, – добавляет она.

– Да, но нет возможности для карьерного роста!

Она услышала в моих словах иронию. Обернулась.

– Тебе этот джинсовый комбинезон не очень идет, – говорю я, не сводя глаз с дороги.

Получилось. Она не будет меня критиковать за мою «неуместную иронию». Прикусив нижнюю губу, Светлана смотрит на свой комбинезон для беременных. Ее мысли сейчас просты и понятны. «Это временная спецодежда. После родов – нормальная жизнь и нормальные платья».

– Останови!

Я жму на тормоз. Смотрю на бровку и встречаюсь взглядом с худенькой девушкой в брючках-дудочках и футболке с надписью «FUCK YOU!» У нее остренький носик и такой же острый, вызывающий взгляд. Надменные тонкие губы и какая-то дешевая цепочка с кулончиком на шее.

Светлана тоже смотрит на нее. Потом поворачивается ко мне:

– Возьми у нее номер телефона и спроси имя!

Уже выйдя из машины, я тяжело вздыхаю. Подхожу к девушке. Девушка ехидно улыбается. Спрашивает:

– Что, хочешь втроем?

Я отрицательно качаю головой.

– Фройндшафт-дружба, – пытаюсь шутить я, все еще не понимая смысла желаний Светланы. Неужели я в самом деле снимаю проститутку для своей жены? – Жена попросила ваш телефончик и имя!

Девушка направляет свой взгляд в сторону машины. Смотрит на Светлану, приоткрыв в задумчивости ротик.

– Она у вас что? Она… – Видимо, фантазия у девушки слабенькая, и она просто не находит слов для окончания вопроса.

– Она у меня хорошая и ласковая, – говорю я.

– Ну ладно, – девушка пожимает плечиками.

Я протягиваю на открытой ладони ручку и понимаю, что не взял с собой листка бумаги. В маленькой сумочке, переброшенной через ее плечо, вряд ли будет записная книжка.

Девушка берет ручку и прямо на моей ладони пишет: «Жанна 444-0943».

Приятный запах духов. Она поднимает голову, бросает смешливый взгляд на наблюдающую за нами из машины Светлану, потом неожиданно целует меня в губы и, резко отклонившись, дотрагивается пальцами до моей щеки.

Я понимаю, что забыл побриться. Что-то меня удерживает рядом с ней. То ли плен аромата духов, то ли что-то другое. Мгновенное нежелание возвращаться к машине пугает меня. И я вырываюсь, все еще держась взглядом за ее лицо, за ее тонкие подвижные губы, снова нарисовавшие мне улыбку. Но тут мой взгляд падает на ее маленькую грудь, точнее на надпись на футболке «FUCK YOU!» И мгновенное нежелание возвращаться проходит. Но остается память об этом странном мгновении.

В машине я показываю Светлане ладонь с телефонным номером.

– Веди осторожно, чтобы не стерлось! – говорит она, внимательно изучая мои губы. – А почему она тебя поцеловала?

81

Киев. Ноябрь 2015 года.

– Это не моя самодеятельность! – оправдывается Коля Львович. – У нее нет никакого легального права здесь, в этом здании, находиться. Если б она была вашей женой – пожалуйста!

– Это ты мне говоришь? – Я начинаю сердиться, и виски в моем широком стакане-тамблере стучит кубиками льда о стекло. – Ты ее мне еще в больницу приводил, ты сам нашел ее с ее сердцем, а теперь, оказывается, ее закрывают на замок в комнатке и выпускают только утром? Это что, рабовладельческий строй? Ты хочешь, чтобы когда-нибудь журналюги прознали, что за стенкой президентской спальни томится запертая на замок наложница?

В глазах главы администрации проскакивает какой-то особый огонек. Нет, к сожалению, не испуг, а мысль. Кажется, я ему что-то подсказал! Черт побери! Он, как и все тут, в нашем политикуме, человек мстительный. Сейчас промолчит, а когда-нибудь ударит в спину. Надо иногда быть посдержаннее.

– Ладно, – говорю я, останавливая волнение виски в своем стакане. – Договорись с ней, чтобы она зря из комнаты по ночам не выходила. Но поговори по-человечески, без хамства.

– Я, в отличие от… – тут он вздохнул, и я понял, кого он имеет в виду, – …вообще никогда не хамлю!

Сегодня воскресенье. За окошком моей ванны сыплет снег. За снегом – Андреевская церковь. Прекрасный объект для успокоительной медитации.

Коля Львович ушел. Я приказал помощнику заходить ко мне только в крайнем случае. А сам опускаю виски на широкий подоконник. Пускаю в ванну струю холодной воды и под это активное журчание наблюдаю за снегом и за куполами церкви.

Боже милостливый! Если ты есть, то такой живой пейзаж тебе не может не нравиться! Вот бы Майе показать этот вид?!

Вздыхаю. Показать бы хорошо, но не из президентской ванной, где блестит замечательная испанская сантехника, где от биде до унитаза не меньше двух метров, а до ванны и того больше. Где такая замечательная чистота и стерильность кафеля, что чувствуешь себя хирургом, препарирующим мертвую страну, лежащую за окном.

Теплый двойной вельвет банного халата греет нежно. Темносиний цвет мне к лицу, будь то халат или пальто.

Вода в ванну набралась. Лед в виски растаял. Но мне не хочется сегодня дополнительного холода. Как там она говорила? «А-ля натюрель?» Вот так и я сегодня приму холодную ванну «а-ля натюрель», не добавляя в нее ни льда, ни горячей воды.

Жидкий холод обжигает ноги. Я опускаюсь в этот холод медленно. Погружаюсь по шею. Потом заныриваю на мгновение с головой. Ноги не достают до дальнего края ванны. Здесь можно было бы лежать вдвоем, лицом к лицу. Только с кем?

Мне вдруг становится яснее ясного ощущение, которое уже возникало где-то на окраине моего сознания. Ощущение собственной животной половинчатости, нецельности. У меня есть широченная двойная кровать, на которой я сплю один. У меня такая же «двухместная» ванна. У меня здесь столько простора, подчеркивающего мое одиночество, что я начинаю воспринимать этот простор как способ психического воздействия. А если к этому добавить Майю Владимировну, живущую полуинкогнито за стенкой, то получается какая-то жестокая восточная сказка.

Чего мне хочется? Чего мне хочется в холоде этой ванны? В холоде, который замедляет мои мысли, замедляет течение крови по венам и артериям, замедляет, замораживает мои желания?

Желания… Я задумываюсь. Желания у меня бывают страшно банальные. Но я не могу их исполнить. Мне не позволят. Президент не может пойти в стриптиз-бар, чтобы посидеть в теплой и располагающей обстановке и посмотреть на соблазнительный человеческий фактор. Президент не может даже сделать то, что мне когда-то доставляло особое удовольствие: купить красивой любимой женщине билеты в Брюссель или в Париж, вылететь на день раньше и встретить ее в аэропорту, украсть ее оттуда, чтобы чужая страна заплясала вокруг под музыку моей тайной страсти. И Париж, и Брюссель будут вечно хранить мои секреты. Это здесь у меня нет никаких секретов. Точнее, один секрет живет за стенкой спальни, но скольким десяткам людей известно об этом секрете, я не берусь судить.

Да, принцу Чарльзу было трудно встречаться с Камиллой Паркер-Боулз, пока была жива Диана. Но у меня нет и не было Дианы. По крайней мере, давно уже нет. И я ничего не могу. Не могу пойти в обычное кафе, в ресторан, в булочную, черт возьми! Кафе, ресторан и булочная сами приходят сюда, но я-то их не вижу. Я вообще людей почти не вижу. Одних своих остолопов, утвержденных и допущенных в замкнутое президентское пространство Колей Львовичем! Смешно и грустно.

Я выпиваю виски. Выбираюсь из своей ванны охлажденного одиночества. Набрасываю халат на мокрое тело и опять подхожу к окну. Под подоконником мощная батарея. Тепло проходит сквозь двойной темно-синий вельвет и проникает под кожу.

Снег сыплет хлопьями. Скоро стемнеет.

– Эй! – кричу я помощнику.

За спиной слышны его спешащие шаги.

– Скажи Майе Владимировне, чтобы через полчаса пришла на ужин! Понял?

– Слушаюсь! – отвечает помощник. – А чем кормить?

– Чем хочешь. Главное, чтобы было вкусно!

82

Киев. Май 1985 года.

Вот интересно! Оказывается, не так уж и легко порвать родственные связи, чтобы разрешили эмигрировать! ОВИР целый месяц мусолил заявление Давида Исааковича, заочно заверенное нотариусом – одноклассником и старым приятелем мамы Миры, Ларисы Вадимовны. И вот выясняется, что этого заявления мало. Ну не может просто так отказаться муж от жены и дочери, особенно, если он состоит в законном браке со своей супругой.

– Вы должны развестись! – сказали Мириной маме в ОВИРе.

– Да я с ним уже десять лет не живу! – пыталась что-то доказать Лариса Вадимовна.

– Но по документам он вам муж.

Мама и Мира позвали меня на ужин, чтобы все это рассказать.

Я ем курицу в чесночном соусе и слушаю их. Курица мне нравится, а эти их рассказы не очень. Они и сами сейчас похожи на двух куриц: на молодую и старую.

– Я просто не знаю, что теперь будет? – Мама Миры так тяжело вздыхает, что ее грудь поднимается почти до подбородка.

Она странно, немного неуклюже сидит за столом. И эта шерстяная розовая кофточка ей явно не к лицу.

– Нет, ты кушай, кушай! – возвращает она мой взгляд на блюдо с курицей и с жареной картошкой. – Эти венгерские бройлеры такие сочные! Чем их только кормят?!

Но после бройлерной темы в разговоре снова всплывает Давид Исаакович. Снова Мирина мама сожалеюще чмокает толстыми губами.

– Он такой трудный, он такой невозможный, этот Давид! И в ЗАГСе у меня знакомых нет. Может, у Софы Абрамовны есть? – ее взгляд уходит на дочку. Но Мира только пожимает плечами.

– Нет, если бы он согласился приехать в ЗАГС, то все было бы решено! А то ведь мы уже на чужом сидим!

Тут уже я чего-то не понимаю. Смотрю на Мирину маму, как ученик, ждущий объяснения. И объяснение звучит:

– Мы же уже все продали! И этот стол, и стулья, и кровати! Люди деньги дали, ждут теперь, чтобы все забрать! А что мы им скажем? Скажем, извините, муж мне развода не дает?

Уже за чаем с тортом я понимаю, что ждет меня неприятная миссия: уговорить Давида Исааковича пойти со своей женой в ЗАГС и развестись. Но сладкий крымский мускат, которым я запивал замечательную начесноченную курицу, сделал меня сговорчивым и мягким.

83

Киев. Август 2004 года.

За окном кабинета беснуется солнце. Еще вчера я мучительно думал: как быть с отпуском, а сегодня шеф эту проблему снял с повестки дня. Отпуск откладывается, и это к лучшему. Все равно работа летом по интенсивности раза в три расслабленнее, чем зимой. Заседания Кабмина проводятся ради телекамер. Серьезные вопросы переносятся на сентябрь-октябрь, а их место занимает обсуждение «общей» политики. Что такое «общая» политика? Это, например, курс на дальнейшее озеленение поселков городского типа, это призывы и гарантии отдать долги по зарплатам, это обещания и даже постановления об улучшении инвестиционного климата и ослаблении налогового пресса на мелкий и средний бизнес. У крупного бизнеса нет актуальных проблем. Крупный бизнес всегда дружил с «прессом». И вот неожиданно внеочередное заседание Кабмина. Близятся президентские выборы, и гарант Конституции требует «аккумулировать» позитив. Бороться с негативом труднее, чем аккумулировать позитив. Ну что ж, будем аккумулировать. Помощники уже написали текст выступления, которое я буду оглашать вместо шефа. Шеф мудрый. Он на эти дни устроился подлечиться в больнице и оттуда держит руку на пульсе. Но заседание Кабмина завтра, а сегодня можно спокойно почитать выступление и, если возникнут вопросы, вызвать авторов текста для окончательной редакции.

– Сергей Павлович, к вам, – почти шепотом говорит Нилочка в приоткрытую дверь. И делает многозначительные глазки.

«Кто же это?» – думаю я и отклоняюсь в сторону, чтобы увидеть посетителя до того, как он пройдет внутрь.

Невысокий. Худощавый. Черный костюм кажется простоватым, но сидит отлично. Или это фигура у посетителя спортивная? Глаза узковатые, да и лицо некрупное. Я в недоумении, посетитель даже на депутата не тянет. Да и депутаты так свои значки любят, что их за версту видно.

– Проходите! – барским тоном зову я посетителя. Мне кажется, что он стесняется.

Посетитель садится напротив и смотрит на меня внимательно, словно уже о чем-то спросил и теперь ждет ответа.

– А вы по какому вопросу? – наконец интересуюсь я.

Он поднимается со стула и протягивает мне руку. По лицу видно, что пребывает он в замешательстве. Его неуклюжесть вызывает у меня улыбку.

– Майор Светлов, – представляется он. – Отдел внутренней безопасности.

– Бунин, – говорю я, и в мои мысли закрадываются первые сомнения. – Это не вы тут были во время моего отсутствия?

– Мы, – улыбается он. – Мы были. Это наша работа.

Над рабочим столом зависает пауза. Теперь мне понятно, о чем предупреждала своими зелеными глазками Нилочка, объявляя о посетителе.

– Да вы не беспокойтесь. – Майор Светлов опускает правую кисть на стол и барабанит пальцами по дереву. – Мне бы вам несколько вопросиков задать, да и все!

– Задавайте, – выдыхаю я. А в душе делается страшно. В душе зима и снег, и я, голый, босиком бегу по снегу и оглядываюсь на ходу. Потому что там, за спиной, волки воют.

– Вы понимаете, Сергей Павлович, что госслужащий, делающий такую стремительную карьеру, как вы, требует особого внимания.

– Со стороны вашего отдела?

– Да, и это совершенно нормально. Мы же должны быть уверенными, что люди, которых допускают к высшей власти, осознают свою ответственность за все, включая своих близких и друзей, и ни на мгновение не теряют лояльности к государственным интересам.

Я киваю, а в голове галопом скачут мысли-догадки, пытаясь подсказать причину этого визита и предшествовавшего обыска. Всплывают в памяти конверты, которые я так поздно убрал из стола. По сути, это единственное, но и самое крупное мое отступление от правил. От правил, по которым, как мне кажется, никто не живет и не работает.

– Знаете, я никогда не лоббировал ничьи интересы. – Стараюсь, чтобы голос звучал как можно убедительнее и самоувереннее. – Есть вещи, которые мне трудно объяснить. Но я гарантирую вам, что буду впредь намного ответственнее.

– Перестаньте, – машет рукой майор Светлов. – Я же вас ни в чем не обвиняю. У меня только пара вопросов. И то скорее для себя, чтобы лучше вас понять. Вы же сейчас ждете ребенка?

– Двойню.

– Жена у вас очаровательная. Но ваши поездки с ней по Большой Окружной… – он разводит руками. – Я этого не понимаю.

– Но я же не на служебной машине.

– Слава богу! – усмехается он. – Только зачем вам это?

– Вы знаете, – перехожу я на интимный шепот и, совершенно автоматически, бросаю взгляд на двери, словно проверяя, закрыты ли они, – жена почему-то заинтересовалась проститутками. Сам не могу понять. Но с беременными не спорят. Говорят, женщины глупеют во время беременности.

– Жена? Хм. – Майор пожимает плечами. – Вы, пожалуйста, постарайтесь ее отговорить от таких поездок. Кстати, и личную машину вам пора поменять. У вас же нет финансовых проблем.

– Нет, – соглашаюсь я и тут же понимаю, что таким вот образом он намекнул на те самые конверты.

– Ладно. – Майор Светлов поднимается и снова протягивает мне руку. – Давайте дружить. Будут у вас вопросы, пожалуйста, звоните. – Он опускает на стол визитку.

– Может, кофейку? – запоздало предлагаю я.

– В следующий раз, – говорит он.

Этот разговор не выходит из моей головы до семи вечера. И в машине, пока шофер везет меня с Печерска на Печерск, я прокручиваю в памяти все, что сказал майор Светлов. Прокручиваю и остаюсь с одним и тем же ощущением – ощущением незавершенности. Это был не разговор. Это была его вступительная часть. А сам разговор продолжится. Можно в этом не сомневаться.

Как только я захожу домой, звонит телефон. В квартире тихо, мебели все еще маловато, и из-за этого телефонный звонок обрастает эхом и, как мячик для пинг-понга, перелетает из одной комнаты в другую.

– Светочку можно? – спрашивает бойкий женский голос.

– Секунду. – Я замираю, прислушиваясь к жизни квартиры. Тихо. Слишком тихо.

– Света! – кричу я.

Ответа нет.

– Она вышла.

– Попросите ее перезвонить Жанне.

Я подхожу к окну. Бульвар Леси Украинки забит транспортом. Хороший стеклопакет спасает меня от саундтрека этой никчемной шумной городской жизни. Хочется тишины, и вот она – здесь. На тринадцатом этаже. В самом центре города, в Царском Селе.

84

Киев. Декабрь 2015 года.

– Он с ума сошел! – вырывается у меня.

Сидящий напротив генерал Филин кивает в знак согласия.

– Как можно награждать заключенных ценными призами?! Что они будут с этими призами делать? Или мы обязаны будем их хранить до окончания срока? А главный приз вообще! Нас же просто засмеют!

– Главный приз сразу отметаем, – говорю я. – Нельзя амнистию связывать со знанием украинского языка! Ладно. Может, дипломы?

– Но он же не хочет просто дипломы! Две страницы описания призов и ценных подарков. К тому же некоторые предложения иначе как вмешательством в тюремные правила не назовешь. Чего стоит только предложение переводить обучающихся в украиноязычные камеры!

– Это как раз можно, – машу я рукой. – Знаешь, пройдись еще раз по его предложениям. Вычеркни то, что никак не подходит, а то, что можно обсуждать, оставь. Встретимся потом втроем и все решим.

Генерал Филин покачивает головой, и по выражению его лица не совсем понятно, что он думает. Но ему пора идти. У меня еще множество дел. И самое важное – запоздалый доклад Светлова о «ватиканском» чуде в Украине.

Я бросаю взгляд на часы. Светлов, должно быть, уже подъезжает сюда, на Банковую. И пока он подъезжает, я должен выпить какой-то успокаивающий отвар из трав, прописанный мне доктором во время последнего медосмотра. Ему не понравилось, как стучит мое сердце. «Вы слишком много работаете. Ваше сердце слишком частит». Во-первых, это не мое сердце. А во-вторых, не так уж и много я работаю! За страну я много переживаю – это правда. А работаю я столько, сколько могу и сколько мне Коля Львович запланирует. И мне кажется, что на самом деле он меня бережет. Слишком бережет, перебирая на себя многие мои встречи и функции.

Светлов появляется в кабинете ровно в четыре. Глазки бегают. Худые щеки так выбриты, что кажется, он несколько дней не ел. Короче, выбриты они до особой голубизны. В руках – кожаная папочка.

– Дело серьезное, – говорит он, сосредоточенно глядя на мой стакан с горячим отваром трав.

– Коньячка?

Он кивает.

Да и самому после горького отвара хочется чего-нибудь вкусом поприятнее.

– Я нашел это чудо, – Светлов вытаскивает из кожаной папки сложенную бумагу. Разворачивает. Оказывается, это карта. – Вот здесь, – он придавливает указательным пальцем правой руки красный круг, обводящий едва заметную точку мелкого населенного пункта, – Западная Украина. Тернопольская область. Теребовлянский район. Летней ночью с неба спустились ангелы, осветили небесным сиянием давно непаханый огород бабки Орыси Степанидовны Лукив, у которой дети и муж погибли после войны, когда воевали с НКВД. У нее самой давно отнялись обе руки. Кормит ее младшая сестра, живущая по соседству. Так вот эти ангелы вспахали и засадили ее огород неизвестным сортом картофеля. Картошка по весу и размеру перегнала все местные сорта. Такое вот чудо. У меня лежит одна в машине.

– Что лежит?

– Одна картофелина. Хотите посмотреть?

– Картофельное чудо?! – вздыхаю я. – Ладно, посмотрим!

Он звонит по мобильному своему шоферу. Через пару минут я уже держу в руках круглый размером с футбольный мяч корнеплод. В голове – засуха мысли.

– Я уже отдал две другие картофелины на анализ. Она их теперь по пятьдесят гривень за штуку продает!.. Кстати, сама она уже перешла в римское католичество, и соседи за ней туда же. Ватикан прислал польских рабочих, которые уже и фундамент будущего костела возвели.

– Давай копай эту картошку дальше! Таких же чудес не бывает!

– Докопаюсь! – обещает Светлов, и его маленькие глазки сверкают. – Кстати, хотел вам сообщить, что Казимир заболел.

– Чем?

– Диагноз поставить не могут, но симптомы тревожные. Больше двух часов не может держать глаза открытыми. Начинают опухать, и это сопровождается сильной головной болью.

Я задумчиво киваю. Щелкаю выключателем настольной лампы. Ее свет падает на стол правильным конусом. Не дрожит, не мигает.

– Думаешь, выздоровеет? – спрашиваю.

– Трудно сказать, я же не врач. Собирается лететь в Швейцарию, в дорогую клинику.

– Мне Швейцария не помогла, – вздыхаю я грустно, вспоминая Лейкербад и Цюрих одиннадцатилетней давности.

– Может, и ему не поможет, – так же грустно вторит мне генерал Светлов.

Светлов поднимается с кресла. Протягивает руки к картофелине-мячу, лежащей на раскрытой карте.

– Оставь, – прошу я его. – Картошку оставь, а карту возьми!

Он не задает лишних вопросов. Аккуратно сворачивает карту, чтобы земля, осыпавшаяся с картошки, не упала на стол.

Когда он уходит, я отдаю картофелину помощнику. Приказываю отвезти на Десятинную, чтобы мой повар сегодня нажарил этой католической картошки нам с Майей. Посмотрим, что бывает с теми, кто наедается «чуда»!

85

Киев. 9 мая 1985 года.

После ночной грозы в небе светит яркое солнце. Очень кстати позвонил отец Василий. Позвал с собой к Давиду Исааковичу.

«Ну и слава богу, – подумал я. – Как раз последний майский праздник. Можно под рюмочку, наконец, исполнить то, что обещал несколько дней назад Мириной маме, Ларисе Вадимовне».

И вот фуникулер сползает по Владимирской горке. Отец Василий одет «по-граждански», только его густая и широкая борода да довольно длинные волосы намекают на то, что он – лицо духовное. Я тоже сегодня налегке – даже ветровку оставил дома. Народ рядом уже веселый, в подпитии. А ведь только полдень.

Пешеходный мост подрагивает под ногами. Теперь на мосту людно. Все идут на остров, идут с кульками, в которых позвякивают бутылки и шуршат свертки с салом и колбасой. Оттаявший остров снова привлекает любителей пикников. И мы с отцом Василием ничем от них не отличаемся.

Непривычно мне видеть на берегу Днепра возле того самого места, где я чуть не погиб, где после этого мы уже вместе со стариком и батюшкой, да и с остальными, более редкими гостями, моржевали, сразу несколько веселящихся компаний. Один толстяк, уже, видимо, хорошо согревшийся изнутри, стоит по пояс в воде и шлепает себя мокрыми ладонями по животу.

Я оглядываюсь на отца Василия. Он понимает мой взгляд.

– Людей надо любить, – басит он негромко. – Хотя они и сволочи. Но любить надо, иначе они еще хуже станут.

У Давида Исааковича настроение прекрасное. В углу землянки стоит батарея пустых пивных и водочных бутылок.

– За первомайские праздники! – хвастается он. – Тут рублей на двенадцать! Главное, на тот берег перенести!

Мы обсуждаем: где накрывать поляну – в землянке или на берегу? Решаем – между землянкой и берегом, точнее – возле землянки.

Расстилаем старое покрывало. Достаем из двух кульков принесенную снедь и бутылку водки. Старик суетится, расставляя разнобойные тарелки и стаканы. Режем арнаутку и колбасу толстыми ломтями.

Где-то недалеко играет магнитофон.

У отца Василия в руках неожиданно появляется литровая фляга в брезентовом чехле. Он откручивает крышку и наливает в стаканы что-то подозрительно коричневое.

На лице старика возникает вопросительная растерянность.

– Ты что это? – спрашивает он.

– Все путем, – успокаивает отец Василий. Потом из кармана вынимает три маленьких мельхиоровых стопочки и ставит их рядом с наполненными стаканами.

– Мы же пьем, чтобы беседовать, а не для того, чтобы напиваться! – Теперь у него в руках бутылка водки. – Портвейн из стаканов – хорошо, а вот водка требует более постепенного подхода!

– А это ты что налил? – спрашивает старик, кивая на свой стакан.

– Что-что, исконно народный напиток. Квас! Запивать будем!

Слово «квас» действует на старика умиротворяюще. На меня тоже. Я тут же беру свой стакан и делаю большой глоток. Зимой-то кваса не продают, да и сейчас я вроде бы не видел на улицах бочек с квасом.

– Ну что, – Давид Исаакович берет инициативу в свои руки, – за Победу!

Чокаемся. Пьем. Закусываем.

– Победа, друзья, вещь серьезная, – жуя колбасу, слегка невнятно проговаривает отец Василий.

– Еще бы! – вторит ему старик. – Сколько крови-то пролито!

– Я не про ту победу, – батюшка машет рукой. – Я про победу, которая в душе возникает и остается, когда человек живет в согласии с Богом.

– Ну хоть сегодня бы дал Богу отдохнуть! – Давид Исаакович огорченно мотает головой. – Мы же празднуем, а не молимся!

– А какая разница? Молитва – тоже праздник. Ну ладно… – Теперь уже батюшка трясет головой, и когда он трясет, то и шевелюра его буйная приподнимается, и борода из стороны в сторону ходит. Я сразу вспоминаю надпись на новых длинных автобусах, недавно появившихся в Киеве. У них посередине что-то вроде гармошки, когда они поворачивают на перекрестке, то автобус «ломается», а потом выравнивается. Так вот написано там: «Осторожно, занос 2 метра!»

– Ну ладно, – повторяет отец Василий. – Хотя ты, Давид, не прав. Бог ведь тебя любит! Сколько раз приходила к тебе сюда милиция? Сколько раз обещали снести твою землянку к чертовой матери? А не снесли. Почему? Потому что с тобой Бог!

– Хорошо, – устало кивает старик. – Бог со мной! И то верно!

Теперь уже старик наполняет стопочки, а батюшка подливает в стаканы квас.

– Давид Исаакович, – заговариваю, наконец, и я. – У меня к вам просьба от Миры и вашей жены.

– Чего им еще надо? – удивляется старик.

– Их опять не выпускают.

– Ну а я здесь при чем? Расписку написал, что не держу их тут.

– Дело в том, что вы не развелись официально, а ОВИР неразведенных не выпускает.

– Бог против развода, – вставляет свои пять копеек отец Василий.

Разговор опять вот-вот уйдет в божественную плоскость, и я спешу его, разговор, задержать в реальности.

– Вы бы действительно развелись. Всего-то и надо только в ЗАГС сходить.

– Туда? – возмущенно вопрошает Давид Исаакович и тычет рукой в противоположный берег Днепра.

– А что тут такого? – удивляюсь я.

– Я туда уже лет пять не ходил!

– Но ведь бутылки собираетесь сдавать!

– Я думал тебя попросить бутылки сдать, – признается он.

– Но вы поймите, они же всю мебель продали, на чемоданах сидят. Им тяжело.

– Сегодня – девятое мая! – напоминает старик. – Мы сегодня никаких таких бесполезных разговоров разговаривать не будем! И точка! Пьем за Победу! И за ту, над Германией, и вообще за все победы. – Он поворачивается лицом к батюшке: – Чтобы все победившие счастливы были!

Мы сидим. Солнышко пробивается сквозь ветви деревьев и щекочет своими лучами мои щеки. Разговор давно ушел от Дня Победы, и отец Василий с Давидом Исааковичем уже минут пять спорят: кто жил в переходе над входом в Пассаж. Давид Исаакович говорит, что какой-то известный портной там жил. Батюшка уверяет, что там до сих пор живет любовница Корнейчука.

– Того, что сказки писал? – спрашиваю я.

– Нет, то Корней Чуковский сказки писал, а Корнейчук – пьесы.

Интерес мой к этому Корнейчуку сразу затихает. К театру я равнодушен.

Бутылка водки пуста. Удивительно, как долго мы ее пили. Уже пятый час. Вот что значит – малые дозы.

Я снова заговариваю о разводе, и на этот раз старик уже особенно не протестует. Он слушает и понимающе кивает. Потом вдруг тяжело вздыхает и говорит: «Ну раз все равно бутылки сдавать…»

От радости я обещаю, что сам отнесу бутылки на тот берег и сдам.

Давид Исаакович лицом выражает благодарность, но благодарность эта вдруг сменяется обеспокоенностью.

– Что такое? – напуганно спрашиваю я.

– ЗАГС – это же присутственное место! – говорит он. – А у меня никакой такой одежды нет, чтобы туда идти! Это же костюм нужен, рубашка с галстуком, туфли…

Батюшка понимающе кивает.

– Да, – говорит он. – Некоторые в ЗАГС лучше, чем в церковь, одеваются!

«Ну вот, – думаю я. – Еще одна проблема…»

А на душе все равно некое умиротворение. Согласился же он идти разводиться! Это главное!

– А пускай вам Лариса Вадимовна одежду для ЗАГСа купит, – говорю я. – Это же ей развод нужен, а не вам. Вы без этого развода уже пять лет спокойно живете!

– Девять! – поправляет он меня. – И точно! Пускай сама мне костюм и все остальное покупает, тогда и пойду в ЗАГС!

Все бы ничего, только приходится мне в этот вечер тащить с собой на другой берег две сумки пустых бутылок. Старик настоял, чтобы я начал выполнять обещанное незамедлительно. Никакие мои протесты и ссылки на то, что сегодня приемные пункты не работают, не помогли.

Рядом налегке идет по мосту батюшка.

– Красиво звенят, – кивает он головой, прислушиваясь к звону бутылок в сумках.

86

Киев. Август 2004 года.

– Пожалуйста, Сергей Палыч, вот моя новая визитка. – Догмазов небрежно опускает прямоугольничек на рабочий стол. – Новый офис, новый домашний адрес. Все меняется в стране к лучшему.

– Кофе? Чай? – спрашиваю я у самоуверенного посетителя.

– Чай.

– Нилочка, два чая! – говорю я секретарше по телефону.

– Давненько я у вас тут не был. – Догмазов окидывает кабинет взглядом. – А у вас ничего не поменялось, все по-прежнему.

Я пожимаю плечами:

– Меня здесь все устраивает.

– Кто-то из классиков марксизма-ленинизма говорил: «Нельзя останавливаться на достигнутом!» А вы, Сергей Палыч, остановились! Пора бы задуматься о будущем.

Я смотрю на его вытянутое, чем-то напоминающее лошадиное, лицо, смотрю ему в глаза. Пытаюсь понять его мысли, но ничего не выходит. Вспоминаю, как он водил меня, как невесту на выданье, по разным кабинетам. Поводил, посмотрели на меня – и все. Тишина. Уже год прошел с тех пор, как я впервые задумался, чего он от меня хотел и куда собирался продвигать.

– Ну а что вы хотите предложить, Сергей Дмитриевич? – спрашиваю я напрямик.

– Хорошо, не будем ходить вокруг да около. Через пару недель появится вакансия в Администрации президента. Честно говоря, я ждал для вас другой вакансии, но думаю, что надо хватать и эту.

– И кем же я буду работать?

– Заместителем начальника отдела внутренней политики.

– Вы считаете, что это выше моей сегодняшней должности? – удивляюсь я. Губы растягиваются в иронической усмешке.

– Для того, чтобы дальше прыгнуть, нужно отойти назад для разбега, – назидательно, как пожилой школьный учитель, говорит Догмазов. – Сейчас у вас очень хорошее досье, но оно может быстро устареть, или в него могут внести какие-нибудь неприятные мелочи, и тогда ваша сегодняшняя должность окажется в прошлом.

Нилочка вошла с подносом как раз в тот момент, когда посетитель произнес эти слова. Я заметил, как в ее зеленых глазках промелькнул огонек беспокойства. Она нехорошо посмотрела на затылок Догмазова.

– Я должен все обдумать, – выдохнул я, понимая, что реагировать резко на этот мягкий шантаж не стоит.

На шантаж вообще реагировать резко нельзя. Шантаж давно стал инструментом для достижения совершенно положительных целей. Что поделать!

Догмазов делает несколько глотков чая, поднимается.

– Сергей Палыч, вы мне обязательно позвоните до конца недели! Я понимаю, у вас сейчас семейные планы, но это дело срочное.

Когда посетитель ушел, в кабинет заглянула Нилочка.

– Может, вам лучше кофе сделать?

– Сделай! – киваю я.

Она уносит чашки с недопитым чаем. Я подхожу к окну, смотрю на серый цвет сталинского здания напротив. Там, над зданием, – ярко-синее небо. И мой взгляд словно канатом тянет вверх. Подальше от серости этого здания. Меня пробирает дрожь. Внизу на улице перед министерством симметрично расставлены черные «мерседесы». Как какой-то выложенный машинами траурный цветок. Только в центре не хватает главного лепестка, точнее, центральной тычинки-пестика – машины министра.

– Кофе! – звенит за спиной голосок Нилочки.

Черный «шестисотый пестик» заезжает в оставленное для него пространство, и мой шеф в сопровождении белобрысого молодого помощника, оба в темных костюмах, заходит в здание.

«Мне действительно здесь надоело, – думаю я, снова всматриваясь в скучные линии серого здания напротив. – Мне хочется перемен, но они и так произойдут в октябре, когда наша двойня появится на свет божий. Слишком много перемен – вредно!»

87

Киев. Декабрь 2015 года.

Майя Владимировна удивлена. Она не понимает, как это можно обычную жареную картошку запивать «Бордо Гран Кру». А я все время улыбаюсь. Молча жую картошку и пью вино.

– Может, сегодня особенный день? – Майя задумывается. – Что у нас в декабре?

– Перестань, – обрываю я ее гадания уже совершенно по-свойски. – Эта картошка имеет отношение к Ватикану.

По ее лицу видно, что мое объяснение добавило еще больше тумана в ее голову. Я отодвигаю тарелку в сторону и неспешно объясняю ей и про чудо, зарегистрированное Ватиканом, и про беспокойство Москвы.

– Но чудо все-таки было? – спрашивает она.

– Да, соседи этой старухи и даже жители соседних сел подтвердили: было небесное сияние, какой-то необычный шум. Один сельский учитель истории даже попробовал сфотографировать. Он уверен, что прилетали инопланетяне. Но на негативе ничего не видно.

– Может, это действительно провокация Ватикана? – совершенно серьезно предполагает Майя. – Сами прислали кого-то, потом сами помогли раздуть из этого чудо. В Западной Украине ведь полно воинских частей, а там за пятьдесят долларов любой может на вертолете покататься.

Моя рука, потянувшаяся за бокалом, вдруг дрогнула. Я всматриваюсь в свою ладонь. Припоминаю, как щемила она, натертая рукояткой лопаты, когда я агрессивной трудотерапией избавлялся от стресса. Что-то уж очень похоже… Хотя никакой картошки никто не сажал…

– Ты беспокоишься? – замечает Майя Владимировна. – Не стоит. Церкви всякие важны, церкви всякие нужны. – Ее милый ротик расплывается в невинной улыбке.

Она права. Я как-то быстро привык к тому, что она всегда права. Нет, не всегда, а в последние два-три месяца, с тех пор как мое отношение к ней улучшилось.

На ней сегодня темно-синяя твидовая юбка и объемный рельефный свитер в большую клетку. Точнее, в зеленые и темно-синие клетки. Хоть проси ее прилечь и играй на ней в особые шашки.

– У тебя не топят? – спрашиваю я.

– Топят, но из окна дует.

– Так заклей окно.

– Не хочу. Ты знаешь, когда этот холодный сквозняк касается ночью моей кожи, я получаю странное удовольствие. Словно до меня дотрагивается любимый с того света.

Я в это время пил вино. Отличное, породистое бордо. И чуть не поперхнулся.

– Тебе нужен психолог, – прошептал я откашлявшись, отнимая ладонь ото рта. – Какое же это удовольствие?

– Я же сказала – странное! Понимаешь, иногда и боль может оказаться странным удовольствием. Ты когда-нибудь убираешь заусеницы вокруг своих ногтей?

– Заусеницы? – Недоумение заполняет мой взгляд, направленный на Майю.

– Ах да, ты ведь и не знаешь, что это такое! Как всякий мужчина. Сначала они тебе не мешали, а потом ты просто отдавал свои пальцы в руки специалистам, и они тебе сами аккуратненько подрезали, шлифовали ногти, убирали заусеницы.

Она была права. Но я не имел никакого желания это подтверждать – ни словом, ни жестом, ни кивком. Но она и не ожидала подтверждения.

– А я, – продолжала Майя, – когда привожу в порядок ногти, то кожу у основания ногтя соскребаю до тех пор, пока не почувствую особую, колющую боль. И мне это нравится. Для меня такая боль – особый сигнал! Колокольчик! Который звенит, напоминая, что я жива, что все мои нервные окончания готовы принимать и воспринимать окружающую жизнь. И реагировать на нее. Я всякую боль на себя примеряю. Будет тебе больно, я и твою боль примерю! Когда с Игорем это произошло, я была готова его сердце себе пересадить, чтобы и эту боль сделать физической, чтобы носить его в себе до смерти. Сейчас эта боль уже не актуальна. А новой нет.

Последние слова она произнесла с сожалением, и я едва удержался от того, чтобы снова не посоветовать ей обратиться к психологу или психиатру.

Но вместо этого я предлагаю пойти и выпить кофе у нее, там, где холодный сквозняк вызывает странное удовольствие.

Она пугается. Наотрез отказывается. Говорит, что ей вообще кофе не хочется. И буквально через пять минут уходит, оставив меня в весьма озадаченном состоянии.

«Почему? – пытаюсь я понять такую ее реакцию на мое безобидное предложение. – Или все-таки она посчитала мое предложение двусмысленным?»

Я вдруг начинаю хохотать. Меня осенила догадка: Майя могла подумать, что я просто ее возжелал как женщину! Да, женщина могла бы так подумать, хотя у меня и в мыслях до сих пор не было никакого эротического любопытства к ней, к Майе. Но сказать ей это – обидится. Помолчим.

88

Киев. 11 мая 1985 года.

К универмагу «Украина» мы с Мирой и ее мамой приехали за полчаса до открытия. Подошли к группе людей у центрального входа.

– Номер сто пятнадцать! Фамилия? – выкрикивал кто-то.

– Иванченко! – ответил женский голос.

– Вы теперь сто четвертая!

Я видел, как женщина наслюнявила огрызок химического карандаша и быстро написала им свой новый номер на ладони.

– Это очередь на холодильники, – понимающе объяснила мне Мирина мама.

Мы отошли чуть в сторону.

Универмаг открылся ровно в девять. Мужские костюмы продавались на втором этаже.

Уже через пару минут мы нашли нужный отдел и разбрелись по нему, рассматривая однообразное разнообразие мужских костюмов. Отличались они в основном только размерами. Конечно, были тут и черные, и темно-синие, и даже серые костюмы, но все одинакового покроя.

– А какой у него теперь размер? – спросила, оглянувшись на дочку, Лариса Вадимовна.

– Ну, он примерно такой, – Мира обняла воображаемого отца.

– Так похудел? – удивилась мама.

Мира пожала плечами.

– А у тебя какой размер? – спросила она, прищуренно глядя на мой потрепанный джинсовый пиджачок, купленный еще года три назад у знакомого фарцовщика.

– Сорок восемь-пятьдесят, – ответил я.

– Так он что, – Лариса Вадимовна опять перевела взгляд на Миру, – он что, худее его? – кивнула на меня.

– Да, худее и ниже.

– Ну, что ниже, это я помню! Но на всякий случай лучше взять сорок восьмой. – Снова взгляд в мою сторону.

Минут через пятнадцать она остановила свой выбор на сером костюме швейной фабрики «Салют». Ничего особенного. Пиджак на четырех пуговицах, брюки с молнией в ширинке. Вполне пристойный выбор. Только цвет мне не понравился. Слишком мышиный.

Рубашку и галстук купили за пять минут. А вот в отделе обуви пришлось потоптаться. Размера ноги Давида Исааковича никто не знал. Мама Миры решила вычислять размер с помощью логики. Чаще всего встречается сорок второй. Вот и у него, она кивнула на меня, тоже сорок второй. Но Давид ниже на полголовы. Тридцать девять – это еще женский размер. Настоящие мужские размеры начинаются с сорокового. Так что у Давида, наверное, сорок первый!

Коричневые туфли были на два рубля дешевле черных, и эта разница сыграла свою роль.

– Теперь надо отдохнуть, – устало выдохнула Мирина мама.

Мы спустились на первый этаж, и она купила три стакана чая и три ромовых бабы.

89

Киев. Август 2004 года. Вечер.

– Где вы находитесь? – трещит из динамика диспетчерской связи женский голос.

– В лифте! Застрял! – кричу я.

Сегодняшний день после явления Догмазова покатился по наклонной. В моем кабинете нашлись потерявшиеся документы на приватизацию Суходольского кирпичного завода. Тот завод стоит копейки, но министр договорился до того, что сказал, будто я специально торможу приватизацию – ради собственных корыстных интересов. После этого я не удержался от двух рюмок «Хэннесси» и теперь вот, приехав домой, застрял в лифте.

– Нажмите кнопку «Стоп»! – командует диспетчер.

– Я и так стою.

– Нажмите!

Я нажимаю.

– Нажали?

– Да.

– Теперь нажмите кнопку нужного этажа.

Палец вдавливает в металлическую панель кнопку «13», как врага. И лифт почему-то едет вниз.

«Надо поговорить со Светланой», – думаю я, пытаясь настроить себя на спокойствие.

– Вы вверх? – спрашивает девочка с белым пуделем на поводке, появившаяся в открытых дверях лифта.

– А это какой этаж?

– Пятый, – отвечает девочка.

– Мне надо вверх, но лифт поехал вниз.

– Значит, вы уже были наверху, – спокойно объясняет мне девочка.

– А тебе вниз?

– Мне на первый! Надо Павлика выгулять. – Она кивает на собаку.

Я спускаюсь до первого и снова нажимаю кнопку своего этажа.

В квартире тихо звучит музыка. Из гостиной в холл падает свет. Слава богу, Светлана дома. Мне очень хочется с ней поговорить, обнять ее, погладить по животу, в котором, как рыбки, плавают двое наших детей.

Мою руки. Захожу в гостиную. А там сюрприз. За столом напротив Светы сидит – я не могу ошибиться – Жанна с Большой Окружной. Она сидит лицом ко мне и улыбается.

– Ты сегодня поздновато, – обернувшись, говорит Светлана. – Но мы все равно без тебя не ужинали.

У меня отнимается речь. Мало того, что у меня в квартире сидит проститутка с Окружной, так нам еще предстоит и ужинать вместе! Замечательно! Что делать? Поднять скандал и выгнать ее к чертовой матери? Что скажет Светлана? Это же она ее сюда позвала. Больше некому. Да и скандалы я не люблю. Я тяжело вздыхаю.

– Сережа, – Светлана улыбается, – сделай пока нам кофейку и закажи по телефону пиццу с креветками.

– Тебе же нельзя кофе!

– А Жанна принесла кофе без кофеина. Там, на кухне. А ей – нормальный!

90

Киев. Декабрь 2015 года. Понедельник.

Мне осталось еще две недельки. Две недельки – и страна уйдет в длительный запой. Католическое Рождество, Новый год, православное Рождество, старый Новый год, похмелье… Но дотягивать эти две недельки – дело тяжкое. В день по полсотни желающих встретиться и обсудить дела государственные. И далеко не всех можно послать на три буквы. Поярковский, российский посол, опять наведывался в пятницу без предупреждения. За ним следом – американский посол. Предупреждал об очередных злокозненных планах российского правительства. В этот раз демороссы, по его словам, обсуждают Украину вместе с коммунистами. Потом уже привычные наши горе-олигархи. И чего они друг друга так не любят? Страна большая, рельсы длинные, всем всего хватает. Нет, у этого надо отобрать контрольный пакет и передать временно в управление государству, а вот этому его пакета мало. Он может пакет и побольше контролировать. Надели бы все эти пакеты себе на головы!

А в дверь стучат. Заглядывает помощник.

– Я его не могу найти! – говорит он виновато.

– Значит, найди Колю Львовича и скажи, что я приказал доставить мне его сейчас же! Он же сам этого специалиста по стрессам приводил, пускай сам его и ищет!

Снова остаюсь один. Смотрю на легендарный диван Мельниченко. Наслаждаюсь мгновением покоя. И мгновение тут же обрывается. Коля Львович входит без стука, сердитый, озадаченный.

– Зачем он вам нужен? – резко спрашивает он.

Я поднимаюсь над своим столом и смотрю на него, как положено генералу смотреть на пьяницу-прапорщика.

– Не твое дело. Ты его сюда привел?! Ты! Где он?

– Он уволился.

– Садись! – Я киваю на диван Мельниченко.

Он нехотя присаживается.

– Кто выбирал место для той летней трудотерапии? Когда я огород вскапывал!

– Он.

– А какое это было место? И где?

– Я не знаю.

– А кто знает? Вертолетчики знают? Охрана знает? Быстро вперед, и чтобы через пять минут у меня на столе лежала точная карта того самого вертолетного маршрута! Понял?

Колю Львовича сдувает с дивана. В дверном проеме – лицо помощника.

– «Хэннесси»? – шепотом спрашивает он.

– Да, «Хэннесси» и генерала Светлова!

Иногда генералы бывают резвее коньяка. Особенно, если они ходят в штатском. Вот и в этот раз в кабинете сначала появился Светлов, и только потом помощник принес заказанную бутылку.

Я поделился со Светловым своими соображениями. Рассказал про трудотерапию.

– Специалиста по стрессам мы найдем, – уверенно произнес он. – Он, может, и не виноват. Но кто-то же использовал этот момент для разжигания римско-католических настроений! И эта картошка! Кстати, может, уже готова экспертиза?

Он достает свой мобильник.

– Это Светлов, – говорит он кому-то грозным голосом. – Проверили? Что?.. Хорошо, все в письменном виде, я пришлю водителя!

Прячет мобильник в карман пиджака. Пригубливает коньяк.

– Что там? – нетерпеливо интересуюсь я.

– Картошка оказалась трансгенного типа. У нас такого сорта вообще нет, и от американской трансгенной эта отличается в лучшую сторону. Кроме того, в ней огромное содержание витаминизированного железа. Эксперты сказали, что по составу она действительно чудо агронауки.

– Это нормально, – киваю я. – Против научного чуда никто возражать не будет. Главное, что Богородица тут ни при чем.

– Да, но мы не можем вступать в полемику с Ватиканом.

– Почему? – удивляюсь я.

– У нас хорошие политические отношения, мы пользуемся уважением римского престола. Нам может понадобиться их поддержка при решении некоторых международных проблем. Ссориться с ними из-за картошки?

– Может, тебя назначить министром иностранных дел? – ехидно спрашиваю я.

– Шутите? – Светлов реагирует с юмором, но выражение глаз меняется. Зрачки словно уходят внутрь глазного яблока и оттуда выглядывают с осторожностью и опаской.

– Шучу, – успокаиваю его я. – Но что нам с этим чудом делать?

– Я бы подыграл Ватикану, – пожимает плечами генерал. – Нам от этого зарегистрированного чуда ни холодно ни жарко. Зато посольству Ватикана прибавится работы. Да и вообще, паломники будут приезжать, будет развиваться местный религиозный туризм. Для этого забытого Богом района такое чудо как раз весьма своевременно произошло.

– Хорошо, но чудо должно оставаться чудом. Я имею в виду, что никто не должен разнюхать, что огород вскапывал я. Если это действительно то самое место.

– Понял, – кивает Светлов. – Да, и последнее. С «Чужими руками» надо заканчивать. По моим данным, российские коллеги собираются сплавить нам двух олигархов и нескольких политиков под видом коррумпированных госслужащих. Политиков и олигархов охраняют намного серьезнее, чем всякую губернаторскую шушеру. Можем подставить наших ребят.

– И Украину, – говорю я, и в моей голове вся история с картофельным чудом уходит на второй план. – А как нам выйти из этой игры?

– У меня есть пара соображений. Но для этого нам надо потерять всех наших нелегальных арестантов.

– Как потерять?

– Ну так, чтобы они никогда и нигде больше не всплыли.

– Но это негуманно.

– Вот поэтому я бы и не хотел вас посвящать в подробности. Мне хватит простой отмашки. Мол, вы полностью полагаетесь на мой опыт и гуманизм. – Зрачки Светлова опять увеличились и смотрят на меня пронзительно.

– Я полагаюсь на тебя, – произношу я.

На лице генерала улыбка. Он расслабляется.

– Послушай, а если русские сами раскроют операцию «Чужие руки»?

– Тогда мы, наконец, поймем, куда делись запорожские чиновники. Сами-то мы об этой операции ничего не знали.

Свой бокал «Хэннесси» я допиваю уже в полном одиночестве. Генерал ушел как всегда вовремя. От визитов генерала Светлова обычно остается отличное послевкусие.

91

Киев. 13 мая 1985 года.

Странная эта жизнь! Вот недавно потерял где-то свои часы. Прошло, может, пару недель, и сегодня, прямо на автобусной остановке, нашел другие. Стекло, правда, треснутое, но идут, тикают. Поднял с земли, уточнил у прохожего время, завел и надел на запястье. Хорошо, что ремешок у часов кожаный.

Над головой солнце, но ветер дует непривычно прохладный. Хотя небо чистое, ни одной тучки.

«Ничего, – думаю я. – Еще рано, только восемь утра. Скоро солнце ветер нагреет, и будет он теплый и ласковый».

В руке у меня объемистая сумка. В ней «разводной» наряд для Давида Исааковича: серый костюм, белая рубашка, черный галстук и коричневые туфли. Мама Миры просила, чтобы мы со стариком уже к десяти были у ЗАГСа. Времени достаточно, должны успеть.

Пешеходный мост подрагивает под моими ногами. На том берегу стоит несколько рыбаков. Другие, с удочками в руках, идут мне навстречу. Уже возвращаются с рыбалки.

– Ну как, ловится? – спрашиваю одного из них.

Вместо ответа он поднимает полупрозрачный кулек. В нем – несколько рыбок размером чуть больше ладони.

– Маловато, – вырывается у меня.

Я еще успеваю заметить ехидную улыбку рыбака, прежде чем он исчезает за моей спиной.

Давида Исааковича я встречаю возле землянки. Голова мокрая. Он только что окунулся в Днепр и теперь обтирается старым вафельным полотенцем.

– Надо же быть чистым, – говорит он, пристально меня рассматривая.

Я сегодня действительно не такой. Не такой, как обычно. Выбрал все самое чистое. Нашел свой старый темно-синий костюм, купленный мамой для выпускного вечера. К моему удивлению, влез я в него без труда. Значит, с семнадцати лет я практически не вырос и не потолстел. Рубашку бежевую надел. Только вот галстука не хватает. Но галстуки я не люблю. Я и на выпускной пришел без галстука.

– Можно подумать, это ты разводишься! – На лице Давида Исааковича свеженькая бодрая улыбка.

– Меня заочно разводили, – говорю я. – Мне даже в ЗАГС идти не пришлось.

– Повезло, значит, – кивает он. – Ладно, покажи, что принес. А то, может, я зря себя отмывал и отдраивал?

Заходим в землянку. Там все еще тепло. Буржуйка горячая.

– Чего это вы отопление не выключили? – шутливо спрашиваю я.

– А мне ночью тепла не хватает. Днем хватает, а ночью, если не затоплю, мерзну.

Костюм Давиду Исааковичу нравится. Он ощупывает ткань, «прислушивается» подушечками пальцев. На лице – сосредоточенность. Потом разворачивает рубашку.

– Эт тоже ничего, – кивает он.

Туфли у него вызывают беспокойство. Он их крутит в руках, осматривает со всех сторон.

– А что, другого цвета не было?

– Были черные, но ваша жена решила эти купить. Эти дешевле были, на два рубля.

– Дешевле? Правильно решила. А носки?

– Носки? – переспрашиваю я.

– Ну да, носки! Туфли же на носки надевают!

«Прокол, – думаю я. – О носках никто и не вспомнил!»

– А что, у вас своих совсем нет?

– Одна пара зеленых шерстяных есть, но таких, чтобы чистые и целые…

Он заглядывает за свое лежбище, наклоняется, поднимает шинель, одеяло, изучает щель между лежбищем и стенкой. Наконец вытаскивает оттуда тряпки и начинает их сортировать. Находит несколько одиноких, непарных носков. Все с дырками на пятках.

– Видишь… – показывает мне одну из дырок. – Я всю жизнь неправильно ходил. У тех, кто правильно ходит, дырки впереди, там, где большой палец, а у меня всегда на пятках!

Я раскладываю найденные носки на его кровати. Изучаю их внимательно. Откладываю один черный и один темно-синий в сторону. Эти по цвету вроде более или менее сочетаются.

– А нитки и иголки у вас есть? – спрашиваю.

– Конечно.

Он находит старую жестянку из-под монпансье. За несколько минут я зашиваю черной ниткой обе дырки и протягиваю носки старику.

– Молодец, – хвалит меня Давид Исаакович. – Мне только чтобы ниткой в ушко иголки попасть, минут пять надо! А ты вон как быстро управился!

Проходит еще пять минут, и передо мной стоит совсем другой Давид Исаакович. Точнее, стоит правильный Давид Исаакович, потому что прежнего, оборванного и нечесаного, называть по имени-отчеству, да еще и по такому библейскому имени-отчеству, было странновато. Хотя все же называл. Я просто не мог представить себе, что старик так преобразится в нормальной одежде. Костюм на нем сидит гладко. У Мириной мамы отличная интуиция. И рубашка впору. И галстук. Он стоит пока в носках, сосредоточенно глядя на коричневые туфли, стоящие тут же рядом, на полу.

– Ну как? – спрашивает.

– Отлично!

Коричневые туфли, конечно, к серому костюму не подходят. Но это, что называется, деталь. А общая картина вполне удовлетворительна.

Он присаживается на кровать, наклоняется и надевает туфли.

– Жмут, проклятые! – жалуется он.

– Новые всегда жмут. Разносятся! – успокаиваю я его.

Мы поднимаемся на мост. Ветер еще не нагрелся и все еще дует довольно сильно.

Посередине моста старик вдруг останавливается.

– Давид Исаакович?

– Я туда не пойду, – негромко говорит он, глядя на приблизившийся правый берег Днепра.

– Но вы ведь обещали, да и жена ваша нас ждет! – Я смотрю на свои «новые» часы и понимаю, что к десяти мы уже никак не успеем. – Мы уже опоздали!

Мост дрожит. Ветер ерошит седые волосы старика. На его лице – испуг. И стоит он как-то неуверенно. Правая рука ищет, за что схватиться. Опускается на перила.

– Давид Исаакович, мы же вам все купили. И костюм, и туфли! Пойдемте!

– А костюм точно купили или напрокат взяли? – вдруг спрашивает он, и его зрачки впиваются в меня, как два хорошо заточенных карандаша.

– Точно купили! У меня тут где-то и товарный чек из магазина есть… – я киваю на пустую сумку, болтающуюся на моем плече.

Наконец старик успокаивается. Делает несколько осторожных шагов, потом уже увереннее шагает рядом.

«Надо его заговорить, – думаю я. – А то он еще учудит что-нибудь!»

– Давид Исаакович, – я на ходу поворачиваюсь к нему. – Вы скажите жене, что развод надо отметить! В ресторане. Тогда сможем с отцом Василием вместе посидеть и снова ваш костюм пригодится.

– Отметить? – размышляет он вслух. – Это мысль! Я же в ресторане давно не был!

К ЗАГСу мы подходим без четверти одиннадцать. Мама Миры, увидев нас, срывается с места и спешит навстречу.

– Где же вы были! Я уже два раза договаривалась, чтобы нас без очереди пропустили.

Она оборачивается к ЗАГСу и показывает рукой на очередь, в которой стоят в основном молодые пары. Очередь небольшая, человек двадцать.

– Кто последний? – весело спрашивает Давид Исаакович.

Высокий парень, одетый в джинсовый костюм, поднимает руку.

– Ты что, Давид! – Мирина мама всплескивает руками. – Мы же без очереди! Ты же ветеран войны! Вы же нас пропустите? – Это она уже обращается к очереди.

Очередь кивает. Все-таки хорошо, что пожилых в нашей стране так уважают!

Мирина мама уводит старика внутрь, а я остаюсь на улице и внимательно рассматриваю молодых разводящихся женщин. В голове одна мысль: «Вот сейчас все эти красавицы и простушки выйдут из дверей ЗАГСа свободными. Выбирай и уводи!»

Но это только в мыслях. На самом деле ни одна из женщин мне не нравится. Да и настроение у меня не то. Утро все-таки выдалось напряженным. Теперь бы отдохнуть.

А ветер все еще дует. Но теперь он уже теплее. Я осматриваюсь по сторонам в поисках кафе или скверика. Взгляд находит лишь булочную.

«Ладно, – думаю я. – Подожду их. Поздравлю. Может, Мирина мама угостит нас с Давидом Исааковичем кофейком с пирожными? Все-таки как-никак серьезное событие в ее жизни. Теперь она уже точно сможет уехать!»

92

Киев. Август 2004 года. Утро.

Господи! Шесть утра, а у меня в ноздрях до сих пор витает вчерашний запах духов. Его оставила Жанна, досидевшая у нас до полуночи. Если бы я не стал демонстративно зевать, она бы досидела здесь до рассвета.

Светлана спит. Она лежит на боку, лицом к окну. Ее живот на кровати – как на подносе. Еще пару месяцев. И все! Мы начинаем новую жизнь. Тишина останется в прошлом. Сначала младенцы будут плакать, а потом научатся говорить, просить конфеты и деньги, и лет на пятнадцать их звонкие голоса вытеснят сегодняшнюю бездетную тишину.

Во рту – вкус кетчупа. Вчерашняя пицца оказалась пересушенной. Ее пришлось почти запивать кетчупом. А потом, когда двери за Жанной наконец закрылись, у меня не было сил почистить зубы. Вчера не было сил, а сейчас – желания. Но я умею перебороть себя.

Зубная электрощетка для ленивых полирует мои зубы, выметает изо рта вчерашние белки и углеводы. А в ноздрях прежний сладковатый запах. Устойчивый. Должно быть, это какие-то профессиональные духи. Запах, который остается на память о его владелице.

– Что ты ходишь туда-сюда? – Сонный голос Светланы ловит меня, когда я снова заглядываю в спальню.

– А ты не спишь?

– Уже нет.

Она медленно усаживается на кровати. Опускает голову и смотрит на свои ноги. Вздыхает.

– Уже ведь не опухают, – говорю я.

– Нет. Но болят.

– Им просто тяжело. Тебя стало больше.

Светлана кивает. Поднимается. Розовая ночнушка-балахон делает ее похожей на смешную игрушку.

– Какао? – предлагаю я.

Она кивает.

– Зачем ты ее позвала сюда? – спрашиваю у Светланы, когда мы уже сидим за новенькой барной стойкой нашей кухни.

– Я беру ее на работу.

Мои округлившиеся глаза мгновенно выразили вопрос-возмущение, который Светлана тут же поняла и поспешила с ответом.

– В отдел по связям с общественностью. Она умеет разговаривать с людьми.

– С мужиками?

– Вообще с людьми. На мужиках учатся.

– Под мужиками она училась! – не унимаюсь я.

– Это не важно.

– А в свободное время она будет подрабатывать на Окружной?

– В свободное время мои сотрудники делают все, что хотят. Я их контролировать не собираюсь. Кстати, она и так собиралась поменять вид деятельности.

– На что? – В моем голосе ясно слышен внутренний хохот.

Светлана окидывает меня сожалеющим взглядом, но женская мудрость удерживает ее от ответных выпадов.

– Она займется сексом по телефону. По вечерам.

– Замечательно! Никогда не пробовал!

– Я договорюсь, чтобы ты звонил бесплатно!

Тут уже и я понимаю, что с Жанной пора заканчивать. Надо вывести ее из этого разговора, иначе она нас поссорит, а ссоритья с беременной женой – это преступление. С беременными надо во всем соглашаться!

И я постепенно ввожу Светлану в курс моих проблем. Рассказываю о настойчивом предложении Догмазова. Ее лицо выражает задумчивость. Ее взгляд наполняется сомнениями. Ее ладонь ложится на мою.

– Я же забыл про завтрак! – говорю я, заметив, что на барной стойке кроме двух чашек какао и наших рук ничего нет.

– Я поддержу любое твое решение, – говорит Светлана. – Может, действительно тебе пора сменить работу.

Она аккуратно спускается с высокого табурета.

– Трудно сидеть, я их придавлю, – говорит она, поглаживая животик.

Я переношу какао на столик у окна. К барной стойке я быстро привык, потому что через нее можно не только общаться, но и целоваться. Через столик не поцелуешься!

93

Киев. Декабрь 2015 года.

Коля Львович все-таки далеко не глуп и, если надо, может быть шустрее ежика во время брачного периода. Не успело на языке растаять приятное генеральско-коньячное послевкусие, как он тут как тут с рулоном бумаги. Разворачивает рулон – опять карта, только в этот раз ксерокопия, на которой масса разных стрелочек и кривых линий. Самая жирная линия начинается от Киева и заканчивается около Тернополя. Значит, это и есть маршрутная карта.

Я поднимаю на него глаза. Прищуриваюсь. Пусть как хочет, так и расшифровывает мой прищур.

– Знаешь, что самое главное? – после короткой паузы спрашиваю я его.

Он молчит.

– Чтобы никто не знал об этом полете! И чтобы ни одной маршрутной карты не осталось. Ни копии, ни оригинала! Ты понял?

Приятно смотреть, как от напряжения бегают мысли в его лобастой голове. Их бег так и прочитывается в подвижных, обеспокоенных глазах. Ох, как ему хочется понять, в чем дело.

– Ты понял? – спрашиваю я.

– Да, сделаю…

Отвечает он как-то заторможенно. И я начинаю подозревать, что и мой приказ может быть исполнен слишком медленно.

– На завтрашний вечер чтобы у меня в планах ничего не было. Я ужинаю с Майей Владимировной.

– Где? – испуганно спрашивает он.

– У себя. Дома.

Он с облегчением вздыхает. Но тут же ловит мой недобрый взгляд.

– Вы мне что, не доверяете?

– А как ты думаешь?

Коля Львович больше чем озадачен. Его лоб покрывается испариной. Глаза опять начинают бегать. Он понимает, что уходить сейчас – значит убегать. А если убежать, то вернуться можно только в качестве блудного сына. Да и то не известно, примут ли назад.

– Что мне сделать, чтобы доказать… Я готов доказать свою лояльность. Я ведь только ради вас все тут.

– Знаешь, – в моей голове созревает маленький планчик, – ты запер принцессу в башне.

– Что? – Его глаза округляются.

– Ты привел Майю Владимировну и поселил ее у меня за стенкой.

– Но так получилось.

– Дослушай! Она живет у меня за стенкой. Она какие-то свои вещи туда перевезла?

– Два чемодана.

– Так вот, дорогой Николай Львович, я хочу осмотреть ее жилище, но только в ее отсутствие. Понятно?

Обеспокоенность на его лице сменяется сосредоточенностью. Он, видимо, сразу начинает строить планы, прикидывает.

– Да, конечно. Это несложно. – Но все эти слова он бубнит, а не произносит, и при этом смотрит себе под ноги. Потом, наконец, поднимает взгляд на меня: – Я обязательно. Только узнаю у охраны, куда и когда она заходит… Да мы сами организуем какой-нибудь медосмотр по поводу… хотя бы эпидемии гриппа. Она ведь рядом с вами живет. Буквально в течение двух дней!.. И карты тоже уничтожим! Точно!

– Ну, будь здоров!

– Вам бы отдохнуть, – неожиданно говорит он уходя. – У вас очень усталый вид!

– Обязательно! – обещаю я ему в спину.

94

Киев. Май 1985 года. Пятница.

К предложению отметить развод в ресторане Мирина мама отнеслась спокойно, даже положительно. По крайней мере, именно так мне сказал Давид Исаакович, когда мы снова переходили Пешеходный мост. Опять светило солнце, только лучи его время от времени прерывались, натыкаясь на легкие облака с завихренными высоким ветром краями.

Он опять был в благородном «разводном» наряде. Едва заметно прихрамывал: туфли еще жали. Похрамывал, но спешил. В ресторан он опаздывать не хотел.

Отец Василий нас ждал у филармонии, а Мира с мамой стояли напротив, возле входа в гостиницу «Дніпро». Именно там и был заказан столик.

Илью, Федора и прочих своих знакомых старик решил не приглашать.

– Нечего нахлебников звать, – сказал он. – Тихо посидим, больше сами съедим. И в памяти все лучше сохранится, конкретнее.

Батюшка оказался тоже в костюме. В темно-зеленом. Теперь наш ужин можно было смело назвать костюмированным: все трое мужчин были в костюмах. Лариса Вадимовна к праздничному ужину подготовилась серьезно. Прическа, укрепленная множеством шпилек, возвышалась над ее головой, как некое подобие вазы с фруктами. Длинное черное платье из бархата с брошкой на груди. На руке – золотые часики на золотом браслете. Мира была одета попроще: белая блузка с кружевным воротничком и черная, чуть зауженная в коленях юбка.

– Ты бы хоть цветы принес! – бросила Давиду Исааковичу упрек бывшая жена вместо приветствия. Но тут же улыбнулась мне и отцу Василию, и эта улыбка осталась у нее на губах надолго, до окончания ужина.

Наш столик стоял прямо у окна. И я время от времени рассматривал с высоты второго этажа прохожих на площадке перед гостиницей.

Говорили мы мало. Да и ели как-то нежадно, без азарта. Салат «Столичный», котлеты по-киевски, водка «Посольская» и молдавское каберне для дам. Ничего особенного. Но атмосфера была приятной. Гораздо приятнее, чем за другим столиком, метрах в десяти от нас, где в узком кругу праздновалась свадьба «по беременности». Я это сразу вычислил. Невеста никак не могла скрыть свое состояние. Была, видимо, уже на шестом-седьмом месяце. А жених, с виду пацан пацаном, бросал на нее иногда растерянные взгляды, пил то пиво, то шампанское, то водку. Ни одного громкого тоста, ни одного выкрика «Горько!»

Я с ним столкнулся в туалете, с этим пацаном. Где-то через час после начала ужина.

– Не бойся, – сказал я ему. – Через месяц-другой без проблем разведешься. Я это уже проходил!

Он посмотрел на меня уважительно, с доверием во взгляде. Наверно, так я сам иногда смотрел на Давида Исааковича, слушая его жизненные истории, из которых иногда вытекала и тут же исчезала некая мораль.

Под конец ужина ничуть не охмелевшая бывшая жена Давида Исааковича взяла слово. Она поднялась со стула. Поправила брошку, оправила платье. Взяла в руку бокал с вином.

– Давид, – сказала она. – В последние годы я думала о тебе плохо. Но теперь вижу, что все-таки… все-таки ты остался хорошим человеком. Ты сделал для нас все, что было в твоих силах. Это, конечно, немного. Но я хотела бы выпить за тебя и пожелать тебе долгих лет счастья и здоровья. Мы тебе будем писать. Постарайся изменить свою жизнь и стать нормальным членом общества.

Она наклонилась к своей сумочке, висевшей на спинке стула. В ее руке появился маленький конвертик. Звякнуло что-то металлическое.

– Вот, возьми, – протянула она конвертик старику. – И не думай о нас плохо. Мы тебе самые родные люди, роднее у тебя нет!

Давид Исаакович взял конвертик. Снова что-то звякнуло.

– Это что? – осторожно спросил он.

– Это ключи от квартиры, в которой ты прописан и почти никогда не жил! – Мирина мама покачала головой. – Теперь ты можешь переехать туда и начать новую жизнь.

«От квартиры? – думал я. – Нет, это ключи от комнаты в коммуналке. Хотя и это в сто раз лучше, чем его землянка на Трухановом острове. Впрочем, вряд ли он свою землянку бросит».

– Давай я тебя поцелую. – На глазах у Мириной мамы выступили слезы. Она обошла стол, остановилась возле поднявшегося Давида Исааковича. И они обнялись. Поцелуй длился пару минут. Я в этот момент покосился в сторону свадьбы «по беременности». Там никто не целовался!

95

Киев. 1 сентября 2004 года.

– Через шесть лет наши дети пойдут в школу, – говорит Светлана.

Я стою перед зеркалом и завязываю на шее итальянский галстук. Оборачиваюсь. Смотрю, словно ребенок в ожидании фокуса, на ее большой живот. Улыбаюсь. В душе ощущается какое-то глупое счастье. И совершенно не важно, что сегодня скажет Догмазов и его приятель из Администрации президента. Бог с ними. Решение принято. Жизнь толкает меня в пасть льва с золотыми зубами. Золото мягкое, но даже оно может проколоть насмерть, если острое, или вышибить мозги, если в слитке.

Ночью я выстраивал логические ряды: молчание – золото, молчание – знак согласия, нефть – черное золото, сахар – белая смерть. Бессонница ввела меня в странное состояние. Будь это позапрошлый век, я бы провел темное время суток в одиночестве за карточным столиком. Раскладывал бы пасьянс и попивал шампанское.

– Ты же сегодня рано вернешься? – спрашивает Светлана.

– Не знаю.

– Вечером придет Жанна, – осторожно произносит она.

Я вижу краешком глаза, как она настораживается в ожидании моей реакции.

– Хорошо, – неожиданно для самого себя говорю я.

Запах духов, оставленный Жанной с Окружной, сохранился в моей памяти. Кажется, я даже соскучился по нему. А тут еще репортаж о жизни проституток в одной из газет. Хоть плачь! Жизнь может толкнуть человека на все что угодно. Вот и меня жизнь в лице Догмазова толкает туда, куда я вряд ли отправился бы по доброй воле. Стало быть, Жанну на Окружную тоже вывела жизнь в чьем-то лице. А может, просто жизнь. Безденежье, беспросветность.

– Она где живет? – спрашиваю я, сопоставляя изумрудный цвет галстука с темно-зеленой рубашкой и темным, но не черным пиджаком.

– С мамой, на Борщаговке. В однокомнатной квартире.

Я так и думал.

– Что ты надел?! – В голосе Светланы отчаяние. – Ты же не в театр собираешься! Туда надо одеваться скучно, черно-бело! Ты же по телевизору президента и его окружение видел!

Видел. Вспоминаю легко. Действительно, бесцветное окружение, бесцветные костюмы. И я должен стать бесцветным, чтобы не вызывать ни у кого ни чувства опасности, ни раздражения.

Как легко надевать белую рубашку, черный галстук и серый костюм. Благо, у меня все это есть. Костюм когда-то купил, чтобы надеть на похороны. С тех пор и надевал только на похороны. Раз пять-шесть.

96

Киев. Декабрь 2015 года.

Странное это дело – подниматься по черной лестнице дома на Десятинной. Нет, здесь чисто, но нет ни ковровой дорожки, ни нормального освещения. Пролеты узкие, воздух спертый. Впереди идет Коля Львович.

Останавливаемся на моем этаже. Я задираю голову и вижу видеокамеру, нацеленную на аккуратную деревянную дверь с бронзовой ручкой.

Коля Львович многозначительно оглядывается на меня. Потом ключ проскальзывает в скважину. Негромкие щелчки, и дверь открывается.

– А где она сейчас? – интересуюсь я, понимая, что вечером никто медосмотр не проходит.

– Мы отыскали ее школьную подругу из Донецка. Сделали так, что именно сегодня вечером она проездом в Киеве. Сейчас сидят в ресторане.

Квартирка у Майи не ахти какая. Кухонька, кладовка, маленький холл и спальня. С виду все стерильно. По крайней мере на кухне. Первым делом мы заходим туда.

Коля Львович зажигает везде свет.

Я заглядываю в холодильник. Мне любопытно, что она ест. Литровая банка соленых огурцов, литровка таких же помидоров, в дверце полбутылки водки «Nemiroff», пепси-кола. В нижнем ящике для овощей черная редька и свекла.

Оглядываюсь, чтобы поделиться соображениями с главой администрации, но его нет. Заглядываю в ванную комнату. Полный минимум. Мыло и обычный болгарский шампунь. Странно как для вдовы олигарха!

– Господин президент! – зовет меня Коля Львович, выглядывая из спаленки. – Подойдите сюда!

В спальне полуторная кровать, упирающаяся в стенку, под противоположной стеной – письменный стол. В углу – телевизор на тумбе.

– Ну и что? – спрашиваю я.

Коля Львович ловит мой взгляд и перенаправляет его на стенку над кроватью. Там в рамке под стеклом какая-то невнятная цветная фотография. Поначалу я понимаю, что на фото многовато красного цвета, но есть еще и серебряные линии. Но сфокусировать свое внимание как-то не получается.

– Что там? – лениво спрашиваю я.

– Минуточку! – Коля Львович сбрасывает туфли, забирается на кровать и снимает со стенки фотографию. Протягивает ее мне.

Свет в спальне слабый и, кажется, дрожит.

Я с фотографией ухожу на кухню и опускаю ее на столик. Наклоняюсь. Во рту возникает вкус крови. Как в детстве, когда порезанный палец первым делом засовываешь себе в рот.

Фотография явно медицинская. Снимок сделан во время операции. Человеческая грудь, распахнутая и зафиксированная в таком состоянии блестящими хромированными зажимами и щипцами. В центре – сердце, пронизанное белыми и голубоватыми венами, жилами, сосудами. Верхние сосуды сердца пережаты синенькими и желтенькими прищепочками. Такое ощущение, будто это не сердце, а мина замедленного действия, и синенькие-зелененькие штучки – это провода, которые надо отсоединить, чтобы мина не взорвалась.

– Как ты думаешь, чье это? – спрашиваю я негромко.

– Понятно чье! – отвечает из-за спины Коля Львович. – Ее. То есть бывшее ее. То есть бывшее его… ее…

– Помолчи! – обрываю я его заикание. – Сделаешь мне копию. Понял?

– Зачем? – удивляется он.

Я оборачиваюсь.

– Да-да. Завтра же! – Голос его меняется. Он кивает, как китайский болванчик.

Тут у него в кармане звонит мобильник.

– Понял, – говорит он в миниатюрную трубочку-телефон. – Хорошо!

– Она уже выходит из ресторана, – сообщает он мне.

– Молодец! – говорю я.

– Кто? Она?

– Ты молодец. Ты за всеми следишь?

– Следит служба, я только слежу, чтобы следили. Государственные интересы требуют огромного внимания.

– Вот я и говорю: молодец! Так держать и дальше!

97

Киев. Июль 1985 года.

– Тут прямо, – показывает нам с мамой старушка. – Потом повернете налево и сразу увидите трехэтажный дом!

Капает дождь. Мама держит в руке раскладной зонтик. Посматривает на небо, будучи не в состоянии решить, стоит ли из-за этих капель его раскрывать.

Мы идем в горбольницу номер семнадцать. Туда вчера вечером отнесли Димку. Хорошо, что рядом с психушкой. Мама взволнована.

Заходим во двор.

– Травматология? – переспрашивает больничный дворник. Метла в его руках замирает. Он оборачивается на здание больницы. – Кажется, первый этаж. Только вы не через приемное идите, а во вторую дверь, там, слева!

Диму мы находим быстро. Он лежит в третьей палате. Палата небольшая. Три кровати. На одной лежит костыль. Вторая аккуратно застелена. Очевидно, свободна. На третьей – Димка с перевязанной головой.

– Ты что, идиот? – набрасывается на него мама. – Разве можно так? На двух пьяных, да еще с голыми руками?

Врач из психинтерната уже все рассказал нам по телефону. Вечером Дима, как обычно, стоял возле забора и смотрел на трамвайную остановку. Там стояла девушка. Потом к ней подошли двое выпивших парней, стали приставать. Потащили ее в лес. Тогда он и перепрыгнул через забор, бросился за ними. Одного схватил за волосы и даже вырвал у него клок. Парни бросили девчонку и избили его. Результат: синяки, ссадины, сотрясение мозга и порванная спецодежда.

– Тебе еще повезло, – продолжает мама. – Могли бы и убить!

А Дима, повернув голову, безразличным взглядом смотрит то на меня, то на нее.

– В жизни всегда есть место подвигу, – негромко произношу я, и на худом Димином лице возникает легкая улыбка.

Мама бросает на меня критический взгляд.

– Ты бы уж молчал, – говорит она. – Он-то больной, – кивает на Диму, – а ты здоровый тунеядец, сидишь на моей шее!

– Я учиться скоро пойду. В сентябре.

– Куда? – с ехидцей спрашивает она. Конечно, не верит.

– В Институт легкой промышленности, на общепит.

Глаза ее прищуриваются на мгновение, словно сопоставляя мои слова с реальностью.

– Да кто тебя туда возьмет, – говорит она после недолгой паузы. – Туда же экзамены сдавать надо!

– Сдам, – спокойно заявляю я.

Она машет рукой и возвращает свой взгляд на Диму:

– Ты все лекарства пьешь?

Он кивает.

– Врачей слушаешься?

Снова кивок.

«Вот это идеальный разговор! – думаю я. – Ну как можно спорить или ругаться с человеком, отвечающим на вопросы кивками?»

В чем-то я опять завидую Димке. Но в чем-то мелком. На самом деле моя жизнь кажется мне куда более интересной и полной. Вчера, например, с отцом Василием помогали заносить в коммуналку старика мебель, купленную в комиссионке. Теперь у него есть и тахта, и кровать, и круглый стол, и буфет, и три разных стула. Два мягких и один венский, с фанерным сиденьем.

«Неужели он все-таки переедет туда жить?» – все еще сомневаюсь я.

Но и так ясно, что переедет. Деньгами ему помог отец Василий. На одну мебель рублей сто ушло. Плюс десятка шоферу грузовика.

– Мы его тут долго держать не будем, – говорит нам под конец визита больничный врач. – Еще три денька, и, если не будет болей и температуры, отведем назад.

Мама кивает и сует врачу трешку в карман халата.

– Спасибо вам, – говорит она. – Я ведь по-настоящему испугалась. Думала, переломы…

98

Киев. Сентябрь 2004 года.

Я не знаю, как описать это странное и одновременно тяжелое состояние, когда ни одна мысль не додумывается до конца, когда голова превращается в эмалированную миску, над которой установили старомодную мясорубку. В эту мясорубку бросили вполне логичные, четко и вербально обозначенные опасения и догадки. Потом перемололи, но в миску, точнее в мою голову, ничего не упало.

«Нет, – думаю я. – Я позвоню ему, попрошу подождать до рождения близнецов…»

И вот я звоню Догмазову, рассказываю о ближайших семейных планах.

– Хорошо. – В голосе его сквозит явное безразличие. – Продолжайте пока работать там же. Я с вами свяжусь.

И я, мысленно поставивший крест на министерской карьере, смотрю на свой рабочий стол, с которым уже попрощался. Я не знаю, что теперь делать.

– Сергей Павлович, – в кабинет заглядывает Нилочка. Глазки светятся. На ногах новые туфли и блестящие колготки «цвета шампанского». – Можно на минутку?

Я киваю. Мне хочется отвлечься.

Нилочка присаживается напротив.

– Сергей Павлович, – щебечет она. – У меня в пятницу новоселье. Умоляю, приезжайте! Без вас это не праздник. Это же вы.

– А где купила? – спрашиваю я.

– На Севастопольской площади.

– Однокомнатную?

– Нет, – с гордостью произносит она. – Две комнаты. Повезло!

– Пусть тебе и дальше везет! – Я совершенно искренен в своих словах.

– Пока я с вами рядом, будет везти! – уверенно звенит ее голосок.

– Откуда такая уверенность?

– Я к гадалке ходила.

День проходит быстро. После разговора с секретаршей и двух бесед с коллегами я покорно возвращаюсь к исполнению роли замминистра. Удивительно, что никто, даже Нилочка, не заметил, что как минимум полдня я был другим, я был пустой трехлитровкой, из которой уже вылили прежнее содержимое, но новое еще не влили.

– Ну как? – встречает меня вопросом Светлана.

– Никак, – вздыхаю я. – Сказали, что позвонят. Нам надо думать о дате вылета.

– Врач сказал, что самое позднее – через неделю. Потом будет опасно.

«Вот и хорошо, – думаю я. – Не мытьем, так катаньем. Министр о предстоящих родах Светланы осведомлен. Проблем не будет».

99

Киев. Декабрь 2015 года.

Странно, но в последнее время я ожидаю ужинов с Майей как возможности расслабиться и почувствовать себя простым, не обремененным проблемами человеком. Именно человеком, а не мужчиной. Мужчиной я себя рядом с ней почему-то не ощущаю. Или, возможно, не ощущаю ее женщиной. Она для меня просто человек, внезапно ставший приятным собеседником. Ее мне так долго и грубо навязывали, точнее, ее незаметное соседство навязывали мне слишком заметно, так что неудивительно, что даже сейчас, думая о ней в общем-то неплохо, я бросаю иногда на Майю подозрительные, косые взгляды. Хорошо, что она не замечает. Или замечает, но молчит и не реагирует. Это ведь самый благородный вид реакции – не реагировать.

Мы снова ужинаем. Нам снова прислуживает кажется-Зоя. От этой блондиночки в белом фартучке по-прежнему пахнет хорошими духами. Сегодня четверг, и совершенно случайно получился рыбный вечер. Филе семги, салат из креветок и крабов, соляночка с осетром и хорошее белое вино.

– Я иногда бываю не права, – говорит Майя, поправляя жакетик изумрудного цвета, надетый на бордовую блузку.

– Все бывают, – киваю я.

– Нет, я о конкретном… Можем сегодня выпить кофе у меня…

Я удивлен. В моих глазах то же, что и на уме.

– Тогда у меня не было ни кофе, ни кофеварки. Но теперь все есть.

Я охотно соглашаюсь. И узнаю кое-что новенькое об архитектуре этого дома. Мы опускаемся на этаж ниже, заходим в небольшую дверь справа и оказываемся в служебных помещениях. Проходим через несколько комнат, мимо ряда стиральных машин, мимо шкафчиков с десятками ящиков. Выходим из другой двери и оказываемся на уже знакомой мне лестнице черного хода. Поднимаемся на один этаж вверх и останавливаемся перед дверью ее квартиры.

Усаживаемся на кухне. Здесь приятно тесно, здесь узенькое и высокое окошко. В окошко видны огни вечернего Подола. Под окошком, точнее, под подоконничком – три чугунных ребра батареи. От них идет тепло. Кофеварка «Сименс» урчит и начинает плеваться свежим кофе. Аромат тут же проникает в воздух.

– У тебя тут неплохо, – говорю я, обводя взглядом кухню.

– Ты не был у меня, – усмехается Майя. – У меня на самом деле неплохо. Четыреста метров жилой площади. Кухня в тридцать метров с барной стойкой! Ты когда-нибудь завтракал за барной стойкой собственной кухни?

– Ты обо мне плохо думаешь! Я не всегда был президентом. У меня тоже есть квартира с барной стойкой на кухне. На бульваре Леси Украинки. Это ведь тоже не моя квартира, там, за стенкой твоей спальни!

При упоминании о спальне Майя встрепенулась. Бросила на кухонную дверь встревоженный взгляд.

– У тебя коньячок к кофе есть? – отвлек я ее.

– Да.

Она принесла бутылку «Таврии», две рюмочки.

– Скажи, а кем ты будешь потом? – спросила она неожиданно.

– Потом? Потом я буду Никем с большой буквы. Так бывает со всеми бывшими президентами. Некоторые из них оказываются одновременно в двух местах: в тюрьме и в учебниках новейшей истории. Некоторые – только в учебниках. Впрочем, у нас их пока было слишком мало, президентов.

– Да, и каждый норовил отсидеть по два срока. А ведь и один срок – это тяжело!

– Тяжело, – соглашаюсь я. – Особенно тяжело стало после того, как срок удлинили. Но зато при желании всю работу можно спихнуть на Администрацию и Кабмин, и тогда голова освобождается от боли и можно выпить кофе с коньячком в приятной компании. Тебе самой тут не скучно?

– Траур обычно длится год. – Голос Майи вдруг стал тихим и задумчивым. – Вот и я посижу-полежу годик рядом с сердцем Игоря, а там посмотрим!

Я не успел «пережевать» ее последние слова. Зазвонил телефон в холле ее квартиры. Она быстро вышла из кухни. Через несколько секунд снова появилась.

– Это тебя разыскивают!

Я нехотя поднес трубку к уху.

– Господин президент, генерал Светлов вас дожидается со срочным известием, – доложил мой помощник.

– Где дожидается?

– Тут, в резиденции.

– Налей ему кофе, и пусть дождется!

Телефонный звонок помощника не мог не нарушить хрупкую кухонную атмосферу этой квартиры. Майя Владимировна добавила в свою рюмочку коньяка, подняла на меня взгляд.

– Дела зовут? – спросила она грустноватым голосом.

– Зовут, – кивнул я. – Но коньячок я свой допью не спеша!

Она удивилась, увидев, что я снова присаживаюсь за стол.

Я действительно никуда не спешил. Светлов будет ждать. Его известия до утра не прокиснут. А мы еще поговорим, поговорим с Майей Владимировной о делах сердечных, поговорим по душам, не затрагивая тел.

100

Киев. Июль 1985 года.

Дверь в коммуналку старика мне открывает мужик в спортивных штанах с отвисшими коленями, по пояс голый и небритый. На его ногах я замечаю новые «разводные» туфли старика.

– А Давид Исаакович дома? – спрашиваю я, подозрительно косясь на туфли.

– Он скоро придет, можете в его комнате подождать.

Я прохожу по длинному коридору мимо туалетной двери. Этот туалет я надолго запомню. Там с потолка свисает семь лампочек, а снаружи, справа от двери, – семь разных выключателей. Когда я первый раз туда зашел, то включил первый попавшийся. Но стоило мне закрыться в туалете, как свет погас. Кто-то из соседей, видимо, владелец этого выключателя, зорко следил, чтобы никто не пользовался его «именным» электричеством.

В комнате по-прежнему пустовато. Несмотря на то что появилась мебель, и даже кровать застелена, и две подушки на нее водружены для усиления впечатления. Чего-то тут все-таки не хватает. Но чего?

Я озираюсь по сторонам. Может, картин или фотографий на стенах?

Мой взгляд останавливается на окошке. Теперь я понимаю: не хватает штор. Их мама Миры продала вместе с мебелью. Шторы были тяжелые, зеленоватые, с серыми полосками. Помню, в последний день перед их отъездом мы закрылись тут с Мирой и занавесили окно. Несмотря на солнце на улице, в комнате сразу стало темно, как ночью. Ее мама наверняка понимала, чем мы будем заниматься. Она специально пошла погулять по Киеву, «попрощаться со своим детством», как сама она сказала.

А мы валялись на диване до шести вечера. А потом в дверь постучал этот же голопузый сосед. Сказал, что Миру к телефону требуют. Пришлось вставать, одеваться. И этот диван через полчаса буквально выдернули из-под нас. Приехали покупатели с грузчиками и за десять минут все вынесли к чертовой матери. И уже последнюю ночь Мира с мамой ночевали у знакомых. Утром мы еще раз встретились на углу Коминтерна и Саксаганского, возле гастронома.

Их вещи громоздились на перроне, а рядом жужжала толпа провожающих, толпа хвалила Вену, в которой всем эмигрантам тут же выдают кулек с бутербродами и по бутылке кока-колы на человека. А мы смотрели друг на друга в последний раз и молчали. Между нами поднималась стена. Между нами росло пока еще не видимое глазами расстояние. Мы привыкали к мысли, что теперь наши пути расходятся. Даже последний поцелуй показался мне каким-то вялым, вымученным. Она не плакала. Собственно, она и не должна была плакать. Этот отъезд продолжался долго, меня вплели в контекст отъезда, как какую-то полезную веточку. Вот я и гнулся перед стариком, упрашивая его дать развод, ходил покупать ему одежду. Короче, моя миссия давно изменилась и теперь подошла к концу. А целовала и любила меня Мира в последние пару месяцев скорее по инерции. Впрочем, может, и из благодарности. Кто знает. Я уже знаю, что ничего бесконечного в жизни нет. И любовь конечна, и страсть.

В комнату заходит Давид Исаакович.

– А, ты уже здесь? – У него в руках кулек с продуктами. На ногах – домашние тапочки.

– Сосед ваши коричневые туфли спёр и носит по квартире! – говорю я.

– Почему «спёр»? Нет, я ему рубль дал, чтобы он мне их разносил. А то уже до крови пятки натер. Есть будешь?

Мы садимся за круглый стол перекусить.

– Ты знаешь, – старик отрывает взгляд от нарезанной докторской колбасы, лежащей не на тарелке, а на магазинной серой бумаге. – Оказывается, государство мне задолжало полторы тысячи рублей! Представляешь?

– Как это?

– Ну, пенсию я несколько лет не получал, вот и накопилось. Теперь надо пойти в райсобес, получить справочку, и я – миллионер! Вилки куплю, ложки, тарелки!

– Надо с Труханова забрать. Там же все есть!

– Труханов теперь – дача! Я там буду летом отдыхать и зимой купаться! А сюда надо отдельно купить. Можем вместе на Сенной пойти, там это барахло копейки стоит!

В дверь заглядывает голопузый сосед.

– Давид, там иностранный звонок тебе!

Старик поспешно выходит. Возвращается озадаченный.

– Дурость какая-то! – ворчит он. – Телефонистка сказала, что мне пытались из Вены дозвониться, но не смогли. Откуда она знает? Она же здесь на АТС сидит, дура этакая!

– Может, это из-за нее не смогли, поэтому она и знает? – предполагаю я.

– А! – кивает старик. – Может быть, может быть. Но все равно хорошо. Значит, они еще в Вене.

101

Киев. Сентябрь 2004 года. Пятница.

– Покажите вон ту, сверху, с зелеными линиями, – прошу я продавщицу.

Она становится на маленькую табуреточку и аккуратно снимает с полки понравившуюся мне тарелку.

– Турция? – спрашиваю я.

– Что вы, Франция! По цене же видно.

– И на сколько персон сервиз?

– На четыре, шесть и двенадцать.

Я задумываюсь. Сервиз – это первое, что пришло мне в голову при мысли о новоселье Нилочки. Значит, всем остальным приглашенным придет в голову то же самое. А зачем ей больше одного сервиза?

Я возвращаю тарелку продавщице, прохожусь потухшим взглядом по другим выставленным тарелкам и супницам и сам себе киваю. В магазине «Фарфор» на Крещатике мне больше делать нечего. Иду в ЦУМ. Внутренне радуюсь большому выбору тостеров, но тут же в голове моей словно лампочка загорается: «Это вторая мысль, которая придет каждому!»

Ну третья-то мысль должна быть оригинальной! Я беру в кафе универмага растворимый капуччино в одноразовом стаканчике. Сажусь за стол и думаю.

А в голове вместо свежих мыслей – запах духов Жанны с Окружной. Она опять была у нас в гостях вчера вечером. И я не чувствовал никакого раздражения, никакого протеста. Мы сидели за столом, пили белое вино и ели принесенную ею курицу-гриль. Одета она была аккуратно, даже со вкусом, а в ее жестах и взглядах присутствовала мягкая, даже, может быть, нежная медлительность. Что она сказала уходя? «Вот Света мне звонит, а ты – нет!»

«А когда мы с ней на «ты» перешли?» – пытаюсь вспомнить я и не могу.

– Дяденька, дайте на бутерброд! – тянет меня за рукав цыганенок лет десяти, в джинсах и джинсовой куртке.

– Иди мой машины, там платят! – говорю я ему, не отвлекаясь от собственных мыслей.

– Сам мой, мудак! – выкрикивает он звонко и поворачивается к соседнему столику.

Что же мне купить? Я смотрю на часы. До новоселья осталось полчаса. Я в любом случае опаздываю. Светлане сказал, что приду домой попозже. Все бы ничего, но нет подарка.

Я опять прохожу мимо различных отделов и останавливаюсь перед витриной с фотоаппаратами.

– Точно! Хороший фотоаппарат и большой букет роз!

– Вот этот? «Олимпус»? – переспрашивает парень-продавец.

– Да, вот этот, с нормальной оптикой. И пленку. «Кодак».

Теперь можно покупать цветы. Никто не додумается дарить фотоаппарат на новоселье. В этом можно быть уверенным!

Такси подвозит меня к девятиэтажному дому. Номер дома – тринадцать, второе парадное, квартира шестьдесят три, четвертый этаж.

За дверьми – удивительно тихо. Неужели остальные гости тоже опаздывают?

– Ой, Сергей Павлович! Вы пришли! – радуется Нилочка. – Как замечательно!

– Я что, первый?

– Вы единственный!

Она обхватывает двумя руками букет аристократических бледно-желтых роз. Пакет с фотоаппаратом и пленкой остается пока в моих руках.

– Вы проходите, проходите в комнату! Я сейчас, только вазу возьму!

В квартире пахнет только что окончившимся ремонтом. Все чистенькое, новенькое. В коридоре стены салатные, в гостиной – рельефные немецкие обои с едва заметным рисунком в пастельных тонах. Новенькая мебель, круглый стол, накрытый розовой скатертью. Накрыт на двоих. Я таки действительно единственный гость. Вот те на! Новоселье для узкого круга! Точнее – для начальника. Ладно. Все равно в воздухе витает запах специй и жареного мяса. А я голоден. Голоден и в хорошем настроении. Странно, мне действительно нравится делать подарки! И радость на круглом милом личике Нилочки выглядит так по-детски искренне, что хочется ее погладить или даже поцеловать.

На столе в мельхиоровом ведерке бутылка красного полусладкого шампанского – это именно такое, какое я люблю.

– Я сама открою! – задорным искристым взглядом Нилочка останавливает мое желание ей помочь.

На ней джинсы в обтяжку и синяя шелковая рубашка, тоже в обтяжку, словно специально купленная на размер меньше.

Она аккуратно придерживает пробку, пока газ с шипением вырывается из бутылки.

– Я вам так благодарна! – Нилочка поднимает бокал. – Вы даже представить себе не можете!

– Ну почему же, могу! – не соглашаюсь я и мгновенно понимаю, что в ее словах нет ни малейшей попытки усомниться в силе моей фантазии. – Хотя, может, и не до конца!

Нилочка смеется.

– На работе вы не такой!

– На работе все не такие! Вы тоже! Если б вы вот так пришли на службу, да еще с вашим звонким смехом, вас бы за пять минут у меня украли!

– Не украдут! – Задорный свет ее зеленых глазок снова радостно осветил меня и прошел насквозь, как радиация. – Давайте, я вам салатика положу!

Мы ели и пили, ели и пили, словно все эти салаты, телячьи отбивные, картошка фри были какими-то голограммами. Вот они стоят на столе. Нилочка подкладывает мне уже вторую отбивную, а я до сих пор не ощутил в своем желудке первой. На душе и в теле удивительно легко. Такое ощущение, что я с каждой минутой теряю вес!

Наконец, не чувство сытости, а, скорее, опустошенные салатницы и блюда останавливают меня.

– Все! – Я поднимаю руку в шутливом жесте, отгораживаюсь ладонью от остатков еды. – Теперь только сладкое!

Нилочка убирает со стола грязную посуду. Уносит ее на кухню.

Я посматриваю тревожно на дверь, через которую она сейчас внесет какой-нибудь торт. Даже самый маленький торт окажется великоватым на двоих.

Но в это время в проеме появляется она – в синем шелковом халате, подвязанном таким же блестящим шелковым пояском. Она останавливается перед столом. Игриво смотрит на свои босые ножки, потом на меня.

– Вы же любите сладкое, – полушепотом говорит она, и синий халатик падает на пол.

Нилочка замирает в позе Венеры Милосской, только в отличие от Венеры все у нее на месте, и я не могу не признать, что нагота ей к лицу. Я смотрю на нее и чувствую ускорившееся движение крови. Меня берет легкая оторопь. Красное шампанское притупило мысли, но ускорило естественную, здоровую реакцию тела на женскую наготу.

И я сижу, смотрю на нее не мигая и суматошно ищу в голове рациональное объяснение желанию подняться и броситься к ней. И понимаю, что пока я буду искать это объяснение, я не поднимусь. Вот мое спасение! Надо просто засыпать свой мозг вопросами типа: «Зачем мне это?», «Чем это может для меня кончиться?» Потом приходит простейшее объяснение: «У меня жена через месяц ждет двойню!» Я перевожу дух. Получилось.

Но в ее глазах удивление и вопрос.

– Извини, – стараясь придать своему голосу побольше нежности, говорю я. – Ты же все понимаешь! Мы ждем ребенка. Двух.

На ее личике видна борьба эмоций. Она удерживает на губках улыбку, а глаза бегают, словно ищут путь для отступления.

– Я просто не знаю, как выразить вам свою благодарность, – шепчет она.

Я хочу помочь ей выйти из этой ситуации, но не могу.

А Нилочка тем временем уставилась на мой подарок, лежащий на диване.

– Сергей Павлович, а вы меня пофотографируйте! Не так обидно будет! А то что же, зря перед вами все открыла?!

«Не так обидно будет? – думаю я. – Значит, все-таки обидно. Хотя и так понятно!»

Я быстро – с помощью красного шампанского – представил себя голого на ее месте перед женщиной, которая и не собирается раздеваться.

– Да, – киваю я. – Отличная идея!

Я заряжаю в «Олимпус» пленку, и мы смеемся вовсю, пока я, как настоящий папарацци и одновременно Зевс, метаю в нее вспышки-молнии. А она вдруг удивляет меня своей эротичной грацией, ее тело принимает удивительные, но естественные позы, линии ее тела начинают двоиться в моих глазах. Она ложится на пол, раскидывая в стороны руки и ноги, и ее голос, обращенный ко мне, весело звенит: «А теперь сверху! Вот так! А теперь от двери!»

В какой-то момент я понимаю, что звучит музыка. Ночной интимный блюз. И то, что мы делаем, похоже на танец.

Тридцать шесть кадров обнаженной Нилочки заполняют пленку «Кодак», и мы, внезапно остановившись, переводим дух, словно бы и не фотографированием занимались!

– Спасибо! Спасибо! – Нилочка легко поднимается с пола, подбегает и целует меня сначала в губы, потом в подбородок. – Я сейчас!

Я остаюсь один. Смотрю на фотоаппарат. Кладу его на диван, а сам возвращаюсь за стол. Этот танец мне явно понравился, но глубоко внутри ощущается странный осадок. То ли оттого, что сдержал свои желания, то ли из-за зависти к молодости и очарованию Нилочки. Притом и зависть эта как будто бы не моя. Будто бы это не я ей завидую, а все остальные женщины, потерявшие свою свежесть и задор.

102

Киев. Декабрь 2015 года. Ночь.

– Ты сюда пришел из-за картошки? – удивляюсь я.

– Да, но… господин президент. Это же по вопросу «чуда». Оказалось очень любопытно.

– Ладно, – тяжело вздыхаю я и движением головы отправляю генерала Светлова в гостиную. Там мы усаживаемся в темнозеленые кожаные кресла. Между нами журнальный столик.

– Так что? – спрашиваю я.

– Этот сорт картошки украден из американской лаборатории, – негромко докладывает Светлов. – Понимаете, это американский «топ-сикрет».

– А как же он у нас оказался, да еще и на заброшенном огороде?

– Разведслужба Министерства агрополитики.

– А с каких это пор у агропрома своя разведслужба?

– Было дело, – кивает Светлов. – Не хотелось растерять кадры, а разведка как таковая была не нужна и не по карману. Поэтому разбросали специалистов по министерствам. Раньше они техническим шпионажем занимались. Но теперь это нам ни к чему: ну украдут они какой-нибудь секретный чертеж, нам-то что? У нас теперь главное народ накормить.

– И эти разведчики сперли у американцев новый сорт картофеля? – догадался я.

– Да! А Ватикан его легализовал, зарегистрировав божественное чудо!

– Толково! За это надо выпить!

Я позвал помощника, и на журнальном столике появилась бутылка красного Артемовского шампанского.

– То есть, – продолжал я, – кем-то была проведена блестящая операция, позволяющая нам спокойно выращивать этот уникальный краденый картофель и дальше?

– Да.

– Но ты знаешь, кто за этим стоит?

Светлов отрицательно мотнул головой.

– Если б узнать, можно было бы и наградить достойно, – вслух размышлял я.

– Поговорите с министром агрополитики!

– Постой-постой, – я задумался. – Но ведь министр агрополитики у нас генерал артиллерии Власенко.

– Вот-вот, – вежливо усмехнулся Светлов.

– Тогда мы его и наградим!

Власенко я встречал редко, но новость, принесенная Светловым, меня и порадовала, и удивила одновременно. Не все у нас потеряно, если сельским хозяйством руководят генералы! Это точно! Побольше бы нам таких генералов в гражданской жизни и поменьше в армии!

Мы выпили за здоровье сельхозминистра и его команды. Вскоре Светлов ушел. А я закрылся в ванной и, поставив бокал красного шампанского на подоконник, залюбовался Андреевской церковью. Спуск был пустынен и безлюден. Обледенелый булыжник мостовой блестел в свете желтоватых фонарей. Горело несколько витрин кафе и магазинчиков.

Вдруг свет фонарей стал ярче. Я присмотрелся. Увидел, что к свету фонарей подмешался какой-то пришлый свет. Оказалось, снизу вверх выбирается по обледенелой мостовой джип «хаммер» желтого цвета. Его мощные фары на мгновение «зацепили» мое окошко, и я отшатнулся в сторону, словно бы почувствовав опасность. Свет фар словно задержался в моем бокале красного шампанского. Я протянул руку и забрал бокал с подоконника.

Прислонившись спиной к кафельной стенке, я глотнул игристого вина. И ко мне вернулось спокойствие.

103

Киев. Август 1985 года.

Странное дело! Иногда ляпнешь что-нибудь впопыхах, а оно становится реальностью! Я еще спал, когда мать собиралась на работу. Она зашла в спальню, потормошила меня и, видимо решив не портить себе настроения и не вытряхивать меня из кровати силком, опустила рядом с моей головой на подушку большой конверт.

Внутрь конверта я заглянул уже позже, когда пил чай на кухне. Достал официальный листок с печатью и подписью и обомлел. Это была рекомендация-характеристика из военкомата бывшему рядовому Бунину С.П., выданная после службы в Советской Армии для поступления на льготных условиях в Институт легкой промышленности. Характеристика была просто блестящей. Оказывается, я был «неоднократно поощрен» и награжден знаком «За успехи в боевой и политической подготовке». Интересно, во сколько маме обошлась эта рекомендация? Хотя военкомы – народ пьющий и простоватый. Может, двух бутылок хорошего коньяка и хватило!

Несмотря на ехидную улыбку, появившуюся на моем лице, что-то внутри подсказывало: это твой шанс! Не упусти!

Я попытался вспомнить, когда я в первый раз задумался об общепите? Может, у меня было голодное детство? Вроде нет. Ну ладно, легпром так легпром!

104

Киев. Сентябрь 2004 года. Суббота.

Я вернулся домой около часа ночи. Аккуратно, чтобы не разбудить лишним шумом Светлану, открыл двери и на цыпочках прошел в коридор. Но все мои старания оказались напрасны. Светлана не спала. Она сидела в кресле и смотрела телевизор.

Как только я заглянул в гостиную, удивленный доносившимися оттуда голосами, она поднялась, поправила на себе просторный махровый халат тигровой расцветки и щелкнула дистанционкой, тут же превратив какой-то российский сериал в черный квадрат Малевича.

– Я уже думала, что засну до твоего прихода! – Она обняла меня, перегнувшись через свой круглый живот. – Есть хочешь?

– Нет, я же на новоселье был.

– Звонила Валя из Швейцарии. – Светлана оглянулась на телефон, словно он должен был подтвердить факт звонка. – Давай сядем, мне уже тяжело стоять.

Мы сели на диван.

– Представляешь, ей врачи определили тот же день родов, что и мне! Двадцать седьмое октября! Просто чудо какое-то! Мы можем родить с ней в один день!

– Правильно, вы же зачали в одну ночь! Помнишь? – поспешил я с научным объяснением этого чуда.

Хорошо, что Светлана пропустила мои слова мимо ушей.

– Она уже нашла хорошую клинику в Цюрихе, – продолжала Светлана. – Не слишком дорогую. Она хочет, чтобы мы рожали вместе, ты же не против?

– Конечно, нет!

– Я ей так и сказала! Представляешь, будем с ней тужиться через стенку! Смех да и только! Я ведь роды только в кино видела!.. Дима захотел принимать участие, врачам помогать, представляешь! Только я не хочу, чтобы ты был там рядом. Не хочу! Там при клинике есть маленькая гостиница. Будешь в номере ждать! Хорошо?

– Хорошо.

– Да, еще Валя сказала, что у Димы проблемы были. – Взгляд Светланы вдруг стал виноватым. – Он из дому убегал. Два дня его не было. Ушел пешком аж за сорок километров. Просто взял и пошел вдоль дороги. А потом сел на автобусной остановке и сидел несколько часов, пока местные швейцарцы полицию не вызвали. Хорошо, что они такие подозрительные, а то простудился бы. Как раз дожди шли. Ему профессор после этого десять уколов назначил. Теперь он снова в порядке. Может, чаю хочешь?

– После шампанского? Нет! Давай лучше еще шампанского откроем!

– Давай, только я чуть-чуть, ты же понимаешь!

– Понимаю, понимаю, – проговорил я, поднимаясь с дивана.

– Нет, ты только представь себе: трое наших общих детей появятся на свет в один день в одном месте! Это так красиво! Удивительно красиво! В одну ночь зачали и в один день родим! – Она радостно засмеялась, потом поднесла ко рту ладони так, что верхние фаланги тонких пальцев прикрыли смеющиеся губы. Счастливее и глупее я Светлану ни разу в жизни не видел!

105

Киев. Декабрь 2015 года.

Умом Россию не понять. Это точно.

Коля Львович прибежал с этой видеокассетой полчаса назад, и я словно окунулся в мир сказок Андерсена. Только почему-то все сказки слились в одну, и эта одна происходит в Москве.

– Еще раз? – оборачивается ко мне Коля Львович. В его руках два пульта: от телевизора и от видеомагнитофона.

– Давай!

Снова на большом плоском экране появляется русская тройка – новостийная заставка телеканала РТР. Потом уже сам репортаж. Зимние улицы российской столицы. Вечер, украшенный яркими хризантемами уличных фонарей. И многотысячный крестный ход.

«Миллионы православных россиян, – гордо произносит за кадром диктор, – с огромным душевным подъемом восприняли решение высочайшего Синода о возведении в святые истинного защитника сирых и убогих Владимира Ильича Ульянова-Ленина, ставшего жертвой иудейки Фаины Каплан. С сегодняшнего дня он будет известен всему православному миру как святой великомученик Владимир. По согласию российского президента и Патриарха Русской Православной Церкви мощи Святого Владимира останутся пока что в каменной опочивальне у Кремлевской стены, но слово «Мавзолей», не соответствующее канонам православия, будет убрано. Если вы присмотритесь к участникам крестного хода, то наверняка заметите, что многие из них уже держат в руках иконы с ликом святого великомученика Владимира. А теперь новости спорта…»

Коля Львович выключает телевизор. Снова тяжело вздыхает.

– Надо как-то реагировать, – шепчет он без энтузиазма.

– А может, подождать? – спрашиваю я. – Все-таки наша политическая традиция – не реагировать, а выжидать!

– Но общее отношение к этому надо выработать! – упрямится Коля Львович, и я чувствую, что он прав. – Надо узнать, как к этому святому будут относиться наши патриархи!

– Добро! Возьми с собой главу Комитета по делам религий и объедь всех. Потом доложишь!

Коля Львович уходит медленно. У него такое выражение лица, будто я приказываю ему перейти минное поле. Но он сам принес эту весть. Его она больше, чем меня, возбудила. Значит, у него должно хватить решительности разобраться с этой сказочной ситуацией, в которой есть все, что необходимо для увлекательного детского сюжета: принц в хрустальном гробу, толпы юродивых с иконами и хоругвями, снежок и желтые одуванчики уличных фонарей. Да, забыл! Есть еще Бог, наблюдающий с небес за происходящим.

106

Киев. Октябрь 1986 года.

Жизнь уже тем хороша, что ею иногда можно управлять, как мотоциклом. Взять, развернуть на девяносто градусов и дальше по прямой. Только новая прямая интереснее старой. Вот и нынешняя моя прямая – одно удовольствие. Никогда не думал, что студенческое бытие – такой кайф! Учишься себе на тройки-четверки, ходишь на дискотеки и в общагу к студенткам. Получаешь тридцать шесть рублей стипендии, и это при том, что чашка кофе в кафешке рядом с Легпромом стоит семь копеек! Все надо делать вовремя. И я действительно совершенно вовремя принял правильное решение. Пусть остальные студенты младше меня на несколько лет. Зато у меня позади армия, а впереди – уверенность в завтрашнем дне. И относятся ко мне, как в армии к «старику». И преподаватели особенно не достают. Азы общественного питания я уже освоил. Историю КПСС изучаю пунктирно. Наш профессор по марксизму-ленинизму не любит ни Сталина, ни Брежнева. Его главный герой – Никита Хрущев. Вот он и рассказывает нам время от времени о главном кукурузоводе СССР и о том, как несправедливо с ним поступил Леонид Ильич и прочие члены Политбюро. Учеба как учеба. Не цель, но оправдание веселой студенческой жизни.

К Давиду Исааковичу я захожу часто. Он уже отошел от недавней душевной травмы: его дачу-землянку развалили бульдозером. Только один год стояла она, никому не мешая. Мы приходили туда зимой с отцом Василием, топили буржуйку, купались в полынье. И вот кому-то взбрело в голову сровнять землянку с землей. Жалко. Но больше жалко старика, чем землянку. Он два месяца мрачный ходил. Крест на месте землянки вкопал, словно это могила какая. Впрочем, это и есть могила. Там его независимость от «пакостной реальности» похоронена. Так он сам сказал. Зато теперь он богатый. Получил пенсию за несколько лет и дальше получает каждый месяц. Пьет мало. Купил в комиссионке два ковра и повесил на стены в своей комнате. Да и вообще комната понемногу обросла барахлом, пропылилась. Теперь, как зайдешь туда, сразу конкретной жизнью пахнет. Это такой странный запах, который возникает в квартире, когда одни и те же люди в ней долго живут. Наверно, запах состоит из множества мелких запахов привычек и повадок людей. Я уже замечал это. Например, в комнате соседа, который разнашивал (и, кстати, неплохо разносил) те самые коричневые туфли, пахнет жареным луком, табаком и нафталином. Хотя лук-то он жарит на общей коммунальной кухне! У старика разобрать запах по составляющим, как готовое блюдо по исходным продуктам, невозможно. Но главное, что такой же запах иногда исходит и от самого Давида Исааковича, а это значит, что с комнатой он сросся, сроднился и теперь чувствует себя в своем жилище наверняка лучше, чем раньше в землянке.

Братец Димка по-прежнему живет в Пуще-Водице, в доме-интернате для психов. Мама ему зефир в шоколаде возит. Каждую неделю. Я езжу вместе с ней пару раз в месяц, но особенной радости мне эти поездки не доставляют. Единственное развлечение – искать те книги, которые заказывает братец. В последнее время он стал много читать. Теперь у Димы две любимых книги: «Овод» Войнич и «Как закалялась сталь». Вкус явно нездоровый, но, с другой стороны, он и сам себя нормальным не считает.

Ну а нормальные люди добровольно такие книги не читают. Мне кажется, нормальные вообще никаких книг не читают. В лучшем случае газеты или журнал «Огонек».

Вот и сейчас мы едем с мамой к Димке в Пущу-Водицу. За окном полупустого автобуса мелькает осенний лес. В руках у меня подрагивает свежий номер «Московских новостей», в ко-тором я обнаружил сразу три интересные статьи. Про жизнь в сталинских лагерях, про угрозу распространения сифилиса и про компьютеры.

107

Киев. Сентябрь 2004 года. Понедельник.

Совещание у министра показалось мне самым скучным за время службы. В двадцатый раз он призывал нас бороться со злоупотреблениями подчиненных, добиваться полной прозрачности оформления приватизации крупных и средних промышленных объектов. Я смотрел ему в глаза и ждал: вот-вот он подмигнет нам, и мы подмигнем ему в ответ. Мол, вслух сказали и прослушали все, что требовалось, а теперь за работу и по-старому! Но он ни разу не подмигнул, и ощущение недоумения осталось, судя по выражению лиц коллег, не только у меня.

Нилочка встретила меня в приемной радушнее, чем обычно. И у меня сразу от души отлегло – боялся я, что она все-таки обижается. И даже вчера, в воскресенье, переживал по этому поводу.

– Чай или кофе? – спросила она, приподнявшись из-за своего стола.

Но тут же зазвонил телефон.

– Пожалуйста, через пятнадцать минут позвоните, он еще не подошел! – сказала она в трубку, не сводя с меня смеющихся глазок.

«Смело», – подумал я, но спрашивать: «Кто звонил?» не стал.

Через пять минут мы сидели у меня и пили кофе.

– Вас жена не ругала?

– Нет! А за что?

Нилочка усмехнулась.

– Это я так, просто такие хорошие воспоминания остались о вечере.

– У меня тоже, – признался я совершенно искренне.

– Тогда я вас еще приглашу! Придете?

– Нилочка, это уже когда я вернусь! Да, кстати, закажи мне два билета до Цюриха на эту пятницу. Обратные – с открытой датой. Бизнес-класс. Не забудешь?

– Сергей Павлович, я никогда ничего не забываю, особенно добра! – рассмеялась она тем задорным звонким смехом, который удивил и обрадовал меня в пятницу вечером.

– Ты так не смейся, – я игриво пригрозил ей пальцем. – А то услышат и уведут тебя от меня!

– А я вам говорила, что не уведут!

В это время из приемной донесся настойчивый телефонный звонок. Нилочка выбежала. Потом заглянула: на лице забавное удивление.

– Сергей Павлович, вам из милиции звонят!

– Что? – Я широко раскрыл глаза. – Из какой милиции?

– Капитан Мурко, – покачивая головой, произнесла она.

– Спроси, что ему надо!

Нилочка исчезла на полминуты, потом снова появилась в дверном проеме.

– Он говорит, что был у вас свидетелем на свадьбе и у него для вас важная информация!

– Ладно, соединяй, – махнул я рукой, вспоминая гаишника, остановившего Светлану на подъезде к Печерскому ЗАГСу.

– Сергей Павлович, вы меня помните? – сразу, без приветствий, потребовал ответа хрипловатый мужской голос.

– Конечно, помню, капитан! Кстати, как ваше имя?

– Иван.

– Так что у тебя, Ваня? – спросил я.

– Я Гусейнова нашел, вы же спрашивали!

– Да ну! – удивился я. – И что он, в Киеве?

– Да, в Киеве. Холодильниками торгует! Запишите телефон.

– Пишу!

– 288-33-12, фирма «Север-плюс».

– Дай на всякий случай еще раз свой телефон, а то я затерял его. Позову тебя на крестины через месяц-другой!

Повеселевшим голосом капитан Мурко продиктовал сразу три своих телефона: служебный, домашний и у тещи. На том и попрощались.

Опустив трубку, я, внезапно погрустнев, уставился на телефон Гусейнова. Вспомнил Пешеходный мост, засыпанный снегом, Труханов остров, старика, вытащившего меня из проруби, его землянку. Было бы интересно, конечно, увидеть сейчас Гусейнова, узнать, чем он занимался все эти годы. Но перед разговором надо обязательно двинуть ему по морде. По морде – и от всей души! Настоящие друзья так не поступают. А я думал тогда, что мы были настоящими друзьями!

– Сергей Павлович, – в кабинет снова заглянула Нилочка. – К вам от мэра пришли, Виктор Иваныч, по поводу бетонного завода на Оболони. Примете?

– Давай, – вздохнул я.

– Ой, у вас галстук в сторону съехал! – взволнованно проговорила Нилочка, быстро подошла и поправила его.

108

Киев. Декабрь 2015 года.

Опасения Коли Львовича аукнулись уже на следующий день. Компартия Украины вместе с неокоммунистами и неокомсомолом с самого утра забросали посольство Российской Федерации мочеными яблоками и солеными помидорами. Начали пикетирование, но к одиннадцати на подмогу россиянам пришла Украинская Партия Трудового Православия. Больше тысячи молодых «трудовиков» окружили здание посольства двойной цепью. Некоторые принесли самодельные иконы с ликами новоиспеченного святого великомученика Владимира. Пели псалмы, молились за его вечную память и за других жертв иудеев. На Подоле начался митинг Конгресса еврейских общин с требованием изменения формулировки Синода.

К двенадцати, отменив все прочие встречи, я собрал на Банковой силовиков и потребовал срочного наведения порядка.

– Полную мобилизацию сил! Всех неустойчивых – под контроль. Мэру Киева… – я оглянулся, обвел взглядом знакомые лица, но мэра не увидел. – А где он? – я остановил взгляд на Коле Львовиче: – Найдешь и передашь ему: с завтрашнего утра закрыть для транспорта центр и район Российского посольства, организовать рождественские народные гулянья, выступления коллективов самодеятельности и всякую подобную муру! Все пивные и водочные заводы взять в спонсоры празднеств. Чтобы до старого Нового года страна не просыхала! Поняли? Не просыхала, но вела себя достойно! И чтоб ни одного ЧП, ни одного резонансного преступления! Ясно? Генерал Филин, весь цвет уголовного мира – на Канарские острова за их же счет! Понял?

Генерал Филин слушал и кивал головой. Остальные «кивали» глазами.

Когда заседание окончилось, я подозвал Колю Львовича и тихонько спросил его:

– Как ты думаешь, этот фокус с канонизацией Ленина был задуман для нас?

– Для всех, – прошептал он. – Но для нас он опаснее, чем для других!

– Послушай! Я даю тебе карт-бланш. Собирай экстренный комитет по противодействию провокациям. Работать будешь тихо и неофициально. Никакого освещения в прессе. Если что – сразу ко мне. Я поговорю со Светловым. Он вам будет помогать!

– Светлова не надо, – взмолился Коля Львович.

– Почему?

– За ним столько разных сил следит! Он и русских, и нерусских на наш комитет выведет!

– Да?! Ладно. Тогда работай сам! Завтра с утра жду тебя с планом действий!

Стоило мне остаться одному, как невидимая тяжесть легла на плечи, и я рухнул на диван майора Мельниченко. Я был раздавлен сомнениями и растерянностью. Мне казалось, спокойствие навсегда уходит из моей и так беспокойной жизни.

На улице шел снег. Сыпался крупными хлопьями. На улице стояла безрадостная зима, но только я один замечал ее безрадостность. Все остальные, казалось, были вполне удовлетворены ею.

– Вам бы отдохнуть, – над самым ухом прошелестел шепот помощника.

Я испуганно открыл глаза. Ругаться, кричать на него не было ни сил, ни желания.

– Вызови машину. Поедем на Десятинную.

– Будет сделано. Тут вам конверт от генерала Светлова.

Я взял конвертик, вытащил из него записку в четверть стандартного листа.

«Господин президент. Плохие новости лучше передавать через посыльных. Вашего специалиста по стрессу нашли повешенным в лесу под Луцком. Если бы не связанные за спиной руки, можно было бы подумать, что это самоубийство.

Рад Вам служить».

«Вот так, – скорбно подумал я. – Теперь я никогда не узнаю, какая связь между огородом под Тернополем, моим стрессом и трансгенной картошкой!»

109

Киев. Декабрь 1986 года.

Уже вторую неделю идет снег. Все завалено белым мягким ковром. Утром, еще в темноте, скрипят широкие лопаты дворников. В снегу прорезаются тропинки и дорожки. Мой балкон завален снегом по самые перила. Это, впрочем, неважно. Дверь на балкон утеплена ватой и заклеена, так что попасть я туда смогу только весной, где-то в марте-апреле.

Мать ушла на работу. Там у нее какие-то неприятности, но мне она ничего не рассказывает. Что-то обваливается в этой стране. Слишком она велика. Только краешком уха я услышал один материн телефонный разговор, из которого было понятно, что два вагона с какими-то деталями из Казани не доехали до Киева. Эти вагоны ищут уже несколько дней, из-за них простаивает какая-то производственная линия. Понятно, что бардак. Но тут я ничем помочь не могу. Все, что зависело от меня, я сделал. То есть позволил меня поступить в институт. Теперь ко мне никаких претензий. Теперь я правильный советский студент. В меру разгильдяй, в меру будущий молодой специалист.

Но сегодня я буду разгильдяем. Сегодня мы с Давидом Исааковичем и отцом Василием идем на Труханов поплавать в полынье. Кстати, на моих одногруппников, точнее – одногруппниц, факт моего моржевания произвел огромное впечатление. В нашей группе девять девчонок и трое ребят. Оба мои сокурсника поступили по направлениям из колхозов. Им надо было сдать экзамены на «тройки», чтобы поступить. Мне тоже. Зато девушки старались, корпели над учебниками. Они и теперь стараются. Что-то конспектируют, зубрят. У нас троих упрощенный подход к занятиям. Мы готовимся только к сессиям. И походы на производство мне лично нравятся. Нравятся и станки-экстракторы, с помощью которых готовятся всякие пищевые полуконцентраты и продукты питания. Нравится основательность нашей легкой промышленности. Только когда сталкиваешься с составными частями этой промышленности, тогда и понимаешь, насколько важно накормить народ. Ведь если не накормить, во-первых, он опьянеет без закуски и натворит такого, что вовек не исправишь. Во-вторых, вряд ли голодный человек вообще пойдет работать. Так что, сознательно или подсознательно, но я подошел к истокам трудовой деятельности нашего народа. И истоки эти меня впечатлили.

Кстати, когда я рассказывал о макаронных станках, даже Давид Исаакович заслушался. Он, оказывается, ни разу в жизни не задумывался, откуда берутся макароны. После того как узнал – и в этом он мне сам признался, – у него к нашей еде добавилось уважения и интереса. Отец Василий, правда, особенно впечатлен не был. Для него всякая еда – «пища Божья», и кто бы ни стоял у станка-экстрактора, хозяин всех этих станков – Бог, который и пекарь, и рыбак, и макаронник, и колбасник.

Ладно, с батюшкой я не спорю. Существует два подхода к еде. Не «божественный» и научный, а подход сытого человека и подход голодного. Так вот за все время знакомства я еще ни разу не слышал от отца Василия, что он голоден. Нет, он всегда готов что-нибудь съесть и делает это с удовольствием. Но чтобы попросить бутерброд или даже предложить всем нам присесть за стол и поесть, такого не бывает. Предлагает обычно старик. А отец Василий открывает бутылки и разливает по стопкам.

Я смотрю через мутное от морозных узоров окно на улицу. Смотрю и думаю: каково будет нам переходить заснеженный Пешеходный мост? Каково будет идти босиком по снегу к краю полыньи. Дай бог, чтобы она еще не затянулась новым льдом!

Телефонный звонок отвлекает меня от размышлений.

– Сережа? – Я слышу голос матери. – Не забудь! Завтра мы едем к Диме. Купи свежих газет.

– Но до завтра они уже будут не свежие!

– А ты купи и сегодня, и завтра, – настаивает мама. – Ты же помнишь, что говорил врач.

Ладно, думаю, куплю.

А врач у Димы новый, довольно молодой. И он заявил, что Дима прогрессирует. Что говорить с ним можно практически обо всем и что его вопросы отличаются разумностью. Врач заметил, что Дима подбирает иногда брошенные родственниками больных газеты, разглаживает их и прочитывает. После этого настроение у него улучшается. В качестве эксперимента врач приносил ему несколько раз журналы «Огонек» и обсуждал с ним прочитанное. Именно после этого врач говорил с мамой. Мама аж засияла, узнав, что Дима практически здоров, что все его проблемы являются не столько психическими, сколько эмоциональными. И что надо приносить ему побольше газет. Мол, тогда, войдя в контекст жизни, Дима сможет постепенно вернуться и в саму жизнь, даже сам захочет вернуться в ту жизнь, о которой он будет много читать. Тем более что она так быстро меняется к лучшему!

Посмотрим, думаю я. И вздыхаю. Последние статьи, прочитанные мною в «Литературной газете», рассказывали о маньяках, убивающих женщин рядом с железнодорожными станциями. Я думаю: будь я Димой и начитайся я таких статей, захотел бы я возвращаться в эту нашу жизнь?

110

Киев. Сентябрь 2004 года. Вторник. Вечер.

– Ну что ты такое место встречи назначил?! – Гусейнов с удивлением развел руками, глядя на ярко-желтую букву-логотип «Макдональдса». – Вон церковь какая красивая рядом! Сказал бы: «У церкви».

– Если б это была мечеть, то встретились бы там!

– А я не верующий! Ладно, здравствуй!

– Ну здравствуй, лейтенант! – ответил я.

Мы обнялись.

– Не лейтенант, а полковник милиции. Бывший, – с гордостью поправил меня он, ослабив объятия. – Так где посидим?

Я оглянулся. Почтовая площадь в это время суток радовала глаз. Через дорогу на Владимирскую горку медленно поднимался светлячок-вагончик фуникулера. Сверху вниз навстречу ему сползал такой же. На склонах вразброс горели одинокие фонари, освещая невидимые отсюда аллеи. По другую сторону площади неоновые линии обвили здание Речного вокзала, и на террасе ресторана «Волна» было людно и ярко, доносилась ненавязчивая музыка для тех, кому за сорок. Слева от Речного вокзала был пришвартован круизный трехпалубный теплоход, тоже наполненный жизнью и светом.

– Пошли к американцам! – предложил Гусейнов.

– В «Аризону», что ли?

– Ага!

Пройдясь по Набережно-Крещатицкой, мы свернули во дворик ресторана, и там при уютном, но ярком освещении я обратил внимание на неожиданную безукоризненность вкуса моего старинного приятеля. Костюмчик, как говорится, на нем не просто сидел, а сидел с гордостью. Туфли, рубашка, галстук – все по последней моде. Видно, следит за картинками в мужских журналах!

– Девушка, нам самый лучший столик! – сказал он официантке, приподняв обе согнутые в локтях руки на уровень плеч. Он словно показывал девушке невидимый арбуз, крепко удерживая его ладонями.

Девушка молча привела нас к деревянному столу в левом углу ресторанного зала. Повернулась, чтобы принести меню.

– Девушка, как вас зовут? – остановил ее Гусейнов.

– Вита!

– Дорогая Вита, не надо нам меню! Я не люблю читать! Скажите лучше: что у вас самое дорогое и самое вкусное?

– А если цена со вкусом не совпадет? – совершенно разумно спросила девушка.

«Молодец девчонка!» – подумал я.

– Тогда что у вас самое вкусное?

– Баранина по-аргентински.

– Две порции и салатов разных! Ты не против? – Он обернулся ко мне.

– Если ты угощаешь, то не против!

– Конечно, я угощаю! Это же ты меня нашел! Я должен быть благодарен! Что пьем?

– К баранине? Хорошо бы чилийское или аргентинское красное.

– Нет, вина не могу. Коран не разрешает. Я буду водку! А тебе возьмем вино!

– Ты же полчаса назад был неверующим? – удивился я, и на лице моем заиграла ехидная улыбка.

– Я неверующий, но мусульманин. Понимаешь?

– А портвейн раньше пил за милую душу! – вспомнил я.

– Раньше можно было, раньше в СССР все были равны и пили на равных!

Гусейнов заказал бутылку чилийского вина и бутылку водки «Немирофф». Я тревожно посмотрел на часы – восемь, начало девятого. Позвонил по мобильному Светлане, попросил не ждать меня и ложиться спать.

– Ты где, опять на новоселье? – спросила она, но в голосе у нее не было раздраженности.

– Нет, я старинного друга встретил, мы с ним в ресторане на Набережной. На Подоле. – Я на мгновение отвел руку с мобильником от лица и попросил Гусейнова: – Скажи что-нибудь приятное моей жене, чтобы она не беспокоилась!

Он взял мобильник.

– Добрый вечер, меня зовут Марат Гусейнов! Я вашего мужа с детства знаю, с его первого привода в милицию! Мы тут только вдвоем, ни одной женщины рядом. Слово кавказца! Вот! Спокойной ночи!

Он вернул мне мобильный. Я сказал Светлане еще пару нежных слов, и мы попрощались.

– Красивая? – спросил он, кивая на мобильный, лежавший теперь на столе.

– Конечно, красивая. Мы ждем ребенка, точнее – двойню. Скоро!

– С меня коляска! – пообещал Гусейнов.

Сначала перед нами появились две заказанные бутылки, а через пять минут и две большущие тарелки, буквально заваленные мясом. Во всяком случае мяса на них было больше, чем картошки фри.

– Я ж тогда уехал обратно, в Дагестан, – рассказывал Гусейнов, жуя баранину. – Устроился в милицию и дорос до полковника – у нас это легче, чем тут! А потом в Чечне началось, а у нас аукнулось. Начали милиционеров взрывать, министров. Стало неспокойно. Я сказал отцу: хочу обратно в Украину. Он разрешил. Деньги кое-какие сюда привез. Квартиру купил на Чоколовке. Фирму открыл. Нормальная жизнь, можно уже думать и о семье!

Я слушал его и думал: неужели он не помнит тот последний зимний день, а точнее вечер, после которого мы больше не виделись? Неужели он не помнит, как бросил меня пьяного где-то на берегу Труханова острова? Неужели не помнит цоканья пустой водочной бутылки, катящейся по обледенелому и покрытому снежной коркой Пешеходному мосту?

– Ты вот уже женился! Уже двойню ждешь! Это правильно, – продолжал он. – Это по-мужски!

Мы чокаемся: я – бокалом действительно хорошего, тяжелого красного, а он – рюмкой водки.

– Давай за дружбу! – вдогонку предлагает он тост.

– Давай, – с прохладцей в голосе соглашаюсь я.

Потом он вдруг замечает эту прохладцу и в моих глазах. Постепенно в нем зреет вопрос. И наконец:

– Слушай, а ты будто не рад?

– Да рад я, только все время спросить тебя хочу…

– Спрашивай!

– Ты помнишь нашу последнюю встречу? Зимой восемьдесят пятого? Не помнишь?

– Зимой? Восемьдесят пятого? – переспрашивает он. – Это когда меня из ментовки турнули?

– Да. И мы с тобой вдвоем отмечали это событие. Пили водку на Пешеходном мосту. А потом ты меня бросил пьяного! Не помнишь?

У Гусейнова шевелятся губы, словно он что-то проговаривает, какую-то мусульманскую молитву. И взгляд его глаз направлен внутрь. Может, он действительно ничего не помнит?

– Понимаешь, – он возвращает взгляд на меня, и я замечаю в его глазах чувство вины. – Стыдно очень. Помню. Я этот вечер часто вспоминал! Я рыгать начал с моста. Перегнулся. А потом, когда отпустило, обернулся и вижу, что ты туда, к острову идешь. Снег падал. Я и подумал: хрен с тобой! Извини, так и подумал, до сих пор помню! Думаю, если за тобой пойду – точно замерзну насмерть. Думал, ты все-таки местный, тебя кто-нибудь да подберет, а меня, кавказца, оставят как собаку!..

Я слушал и удивлялся. Удивлялся его хорошей памяти, но еще больше – его смелости. Признаваться мне в этих мыслях – все равно что самого себя обливать грязью.

– Если можешь, прости! Выпьем на брудершафт, станем братьями! Никогда такого больше не будет! Клянусь мамой!

– Знаешь, – заговорил я, отставив недопитый бокал с вином в сторону. – Ты помнишь больше, чем я. Но тогда, зимой, если б один старик-еврей меня случайно не заметил, мы бы тут не сидели. Мы с тобой вообще бы только там, – я показал вверх, на невидимое отсюда небо, – встретились! Я в прорубь провалился на берегу. Мог бы до сих пор на дне лежать…

Последние мои слова были полны холодного металла, мне самому стало страшно. И Гусейнов смотрел мне в глаза, не мигая.

– Что мне сделать? Скажи! Зачем в себе так долго обиду хранить! Так нельзя! – В его голосе прозвучало беспокойство. – Мы же оба пьяные были. Ты бы меня тоже мог там бросить!

– Наверно, мог бы, – согласился я. – Но вышло все наоборот. Ты меня бросил!

– Ну что надо сделать, чтобы ты меня простил? Хочешь – ударь!

– Давно хочу, – признался я.

Гусейнов налил себе еще одну стопку водки, выпил залпом. Оглянулся по сторонам.

– Только давай не здесь, здесь некрасиво. Иностранцы сидят!

Он поднялся, пошатываясь. Направился к выходу. Я за ним.

На Набережно-Крещатицкой было уже темно. Мы остановились перед входом во дворик ресторана.

– Только ты так ударь, чтобы сразу об этом забыть и больше не вспоминать! Не бойся, меня не раз били, я – устойчивый! Подожди. – Он показал на вынырнувшую из ресторанного дворика пару.

Парень и девушка прошли к черному BMW. Мы подождали, пока машина не уехала.

– Давай! – сказал он, еще разок оглянувшись по сторонам.

Я ударил его в лицо со всей силы. Он отлетел назад, упал навзничь на асфальт и остался там лежать.

Несколько секунд я спокойно ждал. Потом стал нервничать. Неужели убил? Ведь он мог сильно удариться затылком, а это пострашнее, чем удар кулаком в лицо. Что будет? Дурак я! Какая теперь Швейцария, какие роды? В «Киевских ведомостях» вынесут на первую страницу заголовок большими красными буквами: «Замминистра экономики убил дагестанского бизнесмена!».

Я не знаю, сколько страхов посетили мою голову за эти пару минут, но в какой-то момент я заметил, что Гусейнов пошевелился. Приподнялся на локтях. Уселся на асфальте. Посидел молча. Потом встал на ноги.

– Знал бы – джинсы надел, – сказал он, прикрывая ладонью правой руки свой орлиный нос. – А так думал: старого друга встречу, надо одеться получше! Костюм «Версаче», рубашка «Хьюго Босс»…

Левой рукой он прошелся по штанам и пиджаку.

– Кажется, не порвалось…

Я обошел его, отряхнул пиджак и брюки.

– Да нет, все целое! – успокоил его я и заметил, что вся моя копившаяся, как проценты в банке, злость к нему прошла.

– Ты мне нос разбил, – спокойно сказал он. Его влажные глаза блестели над прикрытым ладонью носом. Его глаза были наполнены жалостью к себе.

– Пойдем! – Я взял его под руку.

Зашли в туалет. У него из левой ноздри шла кровь. Он умылся холодной водой. Стоял теперь перед зеркалом над умывальником и смотрел, как из ноздри продолжала капать кровь. Капала и тут же смешивалась с тонкой струйкой воды.

Я протянул ему несколько бумажных салфеток для лица. Из одной салфетки он скрутил что-то вроде пробки и заткнул ею ноздрю.

– Смотри, получилось! – обрадовался Гусейнов. – Пошли за стол!

Официантка Вита как раз стояла возле нашего стола.

– Ой, что-то случилось? – с беспокойством в глазах спросила она, обратив внимание на грязные брюки Гусейнова.

– Да нет, – сказал он. – Вышли покурить, и я споткнулся…

– Можете курить здесь, я вам сейчас пепельницу принесу! – затараторила официантка.

– Нет, спасибо! Уже накурился! Больше не хочу. Ты нам лучше десерт принеси! Что у вас самое сладкое?

Вита назвала несколько видов десертов. Гусейнов выбрал нам по яблочно-медовому пирогу. Потом, когда официантка отошла, наполнил мой бокал и свою рюмку, и по его настоянию мы выпили стоя на брудершафт.

Выпить бокал красного чилийского вина практически залпом до дна было, конечно, кощунством, но этого хотел Гусейнов. Это было его желание, и я его уважил, как десятью минутами раньше он уважил мое желание дать ему по морде. Одна из неотмщенных обид была вычеркнута из моей памяти и биографии.

111

Киев. Декабрь 2015 года.

Как только начались народные гулянья, о новом святом великомученике Владимире забыли. Страсти поутихли, но я понимал, что затишье это временное. Перед бурей. Только вот какая будет буря и с какой стороны она грянет? Об этом наши метеорологи вряд ли скажут.

В честь католического Рождества я принял посла Ватикана нунция Григория. В тихой, почти скорбной обстановке мы обменялись подарками. Происходило это в Мариинском дворце, в зале приемов возле украшенной голубой ели.

Нунций неплохо говорил по-русски и, улучив момент, когда помощник и официальный переводчик на секунду отвернулись, прошептал: «Берегитесь волхвов, дары приносящих!»

Я кивнул. Только потом, когда он уже ушел, задумался: кого он имел в виду? Сегодня никто кроме него мне даров не приносил. Да и его дар был символическим и совершенно не личным: картина шестнадцатого века с изображением площади святого Петра в Риме.

К двенадцати я вернулся на Банковую и вызвал Колю Львовича. Тот зашел пружинящей походкой, наполненный до макушки чувством собственного достоинства и значительности. В руках – коричневая кожаная папка.

Я кивнул ему на диван майора Мельниченко. Он плюхнулся туда задницей, закинул ногу за ногу.

– Пока тихо, – произнес он, раскрывая папку. – Вот то, что вы просили!

Он поднялся, положил передо мной цветной листик и снова уселся на диван.

– Что это?

– Цветная ксерокопия фотографии из спальни Майи Владимировны.

– Ага, а по существу?

– По существу? Я все понял. Россия решает свои проблемы. У них ведь скоро президентские выборы. Вот они и раскололи левую оппозицию. Хитрейший ход! Хотите иметь святого вождя, идите в христианские партии, входящие в пропрезидентское большинство, не хотите – идите на хер! Потому что вождь легализован церковью и уже объявлен «заступником сирых, убогих и заключенных». Кстати, иконописные мастерские Печерской лавры получили вчера вечером заказ из Загорска на двадцать тысяч икон святого великомученика Владимира! А у нас все тихо. Праздники закончатся под конец января, к тому времени люди попривыкнут к новому святому и не будут обращать на него внимания.

– Так что, никаких проблем? – с недоверием поинтересовался я у самодовольного главы Администрации.

– Нет, что вы, господин президент! Без проблем не бывает!

«Конечно, – подумал я. – Если не будет проблем, то на хер ты мне тут нужен?!»

– Украинская православная церковь выступила с заявлением, в котором не признает нового святого и запрещает своим прихожанам касаться мыслью или губами его ликов.

– И чем это чревато?

– Дальнейшим расколом православия. Но для страны в этом ничего страшного! Чем больше будет у церкви внутренних проблем, тем меньше она будет вмешиваться в дела государственные.

– Мудрый ты парень, – вздохнул я. – А что у нас происходит с экспериментом по выдаче паспортов?

– Все нормально. Эксперимент расширили на пять областей и республику Крым. Будущий гражданин сам определяет, в какой из предложенных церквей он хочет стать полноценным гражданином Украины. Только одна загвоздка с татарами. Мы не утвердили текст клятвы гражданина на крымско-татарском языке. А они не хотят его переделывать.

– А что там не в порядке?

– В клятве нет ни слова об Украине, а только обещание быть хорошим мусульманином и жить по Корану.

– Пускай этим Мыкола занимается!

– А он в санатории, – усмехнулся Коля Львович.

– Я тоже хочу в санаторий, – признался я, подтягивая к себе с середины стола ксерокопию цветного снимка сердца в распахнутой груди. – В кардиологический…

Я оставил цветной снимок под настольной лампой и щелкнул выключателем. Лампа вспыхнула и тут же замигала. И от этого мигания у меня действительно заболело сердце. Я перевел вопросительный взгляд на главу администрации. Вся сегодняшняя спесь слетела с него враз.

– Я думал, ты решил эту проблему? – Я кивнул на лампу.

– Я решил… Это что-то другое! Наверно, контакты.

– А ну включи свет в кабинете! – попросил я его холодно.

Коля Львович поднялся, потянулся рукой к стене. Щелчок, и под потолком тоже задрожало дешевое электричество.

– Ты что, хочешь меня до инфаркта довести? – Я медленно поднялся из-за стола. – А ну быстро к Казимиру, и чтобы через полчаса все было в порядке, или я на пять минут отменю демократию и Конституцию, чтобы навести в этом бардаке порядок силой!

От Коли Львовича осталась только вмятина на диване майора Мельниченко. У меня действительно болело сердце. Я смотрел на ксерокопию фото, смотрел на это бедное и не такое уж и здоровое с виду сердце, сфотографированное, должно быть, на память перед тем, как грудь закроют и зашьют наглухо.

Вызвал помощника. Попросил разыскать мне хирурга, делавшего операцию по пересадке сердца. Разыскать и привести.

После этого прилег на диван майора Мельниченко и задремал.

112

Киев. Июнь 1987 года.

Сессия еще гудит в голове. Гудит по-настоящему. Потому что до сессии я столько не пил. А тут днюю и ночую в общежитии, отмечаем то «четверку», то «пятерку». И даже не понимаю уже, кому это так легко удается сдавать экзамены на «хорошо» и «отлично». Мне, во всяком случае, не удается. Но меня и «тройки» устраивают.

С матерью я теперь обмениваюсь записками. Заезжаю домой, когда ее нет. Пишу: «Извини, ночевать снова не приду! Готовлюсь к экзаменам и зачетам в общаге». Когда появляюсь в следующий раз дома, получаю ответ: «Сволочь! Когда у тебя будут дети, ты все поймешь! Сейчас же возвращайся домой! В общежитиях – антисанитария и сифилис!» Я пишу в ответ следующую записку: «Не беспокойся, у меня никогда не будет ни детей, ни сифилиса! Закончится сессия, тогда и вернусь».

Нет, я чувствую свою вину. Я, конечно, свинья. Но от общежития до дома ехать больше часа. Туда и обратно – больше двух с половиной. А я уже втянулся в студенческий бардак. Я и не знал, что учиться так весело! А ведь мог и не узнать, ведь я самый старый студент на курсе! Двадцать шесть лет! Вот ведь вроде бы случайность, а какая счастливая! И опять же надо благодарить маму, которая подсуетилась, рекомендацию из военкома выдавила! Надо бы как-то ее отблагодарить, думаю я.

И в очередной заезд домой оставляю на столе букет цветов – семь красных гвоздик по пятьдесят копеек и тюбик крема для рук. Просто мои переживания совпали с получением от Давида Исааковича подарка. Десять рубликов он мне выложил, когда я к нему на днях заглянул.

– Стали лишние деньги оставаться, – жаловался мне он, попивая чай. – Врачи сказали, что водки мне больше нельзя, вина тоже. А на что же еще деньги тратить. Вот тебе же можно! Возьми, купишь! За мое здоровье выпьешь!

Десять рубликов хватило на бутылку красного портвейна. Водки мне не хотелось, да и не любим мы, студенты, водки. Студенческий напиток – портвейн или «Солнце в бокале». Ну а на сдачу купил я гвоздики и крем, еще и мелочь осталась. Интересно, что теперь напишет мне мама, получив неожиданные подарки?

113

Воздушное пространство. Сентябрь 2004 года.

Стрелки на своих часах я перевел еще в самолете. Стюардесса каждые десять минут подходила, спрашивала с опаской в голосе: не нужно ли чего-нибудь. И посматривала на живот спящей в кресле Светланы. Еще до посадки, несмотря на то что проходили мы через VIP-зал, попросили нас написать что-то вроде расписки. Мол, Светлана отправляется в очень беременном состоянии в полет на свой страх и риск и в случае чего никаких претензий к авиалиниям предъявлять не будет.

– В случае чего? – попытался уточнить я.

– В случае, если роды начнутся в полете, – мягко объяснила представительница МАУ. – Вы поймите, среди пассажиров может не оказаться врача или акушера, а искать ближайший аэродром будет очень дорого для нас.

Я объяснил ей, что до родов еще целых три недели, но это ее, представительницу авиалиний, не успокоило. Однако, получив на руки расписку, больше она к нам не подходила. К самолету нас подвезли на микроавтобусе, и мы вольготно расположились себе в «бизнесе». Сидели минут десять одни на весь самолет, пока не подъехал автобус с «экономистами», то бишь с владельцами билетов в «эконом-классе».

Взлет Светлана перенесла легко. Самолет вырвался из сумрачного киевского полудня, разрезал крыльями тучи и тут же, видимо, обсох на ярком солнце.

Нам предложили апельсиновый сок и шампанское. Я взял шампанское, Светлана – сок, и мы чокнулись.

– За удачу! – произнес я.

– За счастье! – добавила Светлана.

Потом Светлана задремала. А я сидел и листал в памяти вчерашний день. Вспоминал, как заехал к маме. Как она мне навязывала какой-то свитер для Димы. «Если у него нет свитера, я ему там куплю!» – говорил я, а она продолжала настаивать. В конце концов, я привез этот свитер домой, но в чемодан его не положил.

– Вы же потом назад прилетите, – говорила мама, сдерживая в глазах слезы. – Вы же там не останетесь! Я буду вам помогать, буду внуков нянчить! Ты и Диме скажи, пускай они уже возвращаются! Мне скучно одной! Тебя я раз в три месяца вижу, и то только на пять минут заезжаешь! А Дима. Раз на ребенка решились, значит, выздоровел он уже! Да и тебе его лечение в копеечку влетает!

В этом она была совершенно права. Сбережения мои были на исходе. После запланированных трат на проживание и клинику на моем счету в родном «Укрэксимбанке» останется тысяч пятнадцать долларов. А следующий «инвойс» от клиники Димы и Вали потянет тысяч на тридцать. В этот момент по западным стандартам я стану банкротом, а Валю с Димой отправят на улицу.

Размышления мои не были особенно жизнерадостными. Я слушал гудение двигателей «боинга» и думал о том, что еще перед родами мне предстоит нелегкий разговор с Димой. Все, что мог, я для него сделал. Даже больше. Но теперь он становится нормальным человеком, у него будет семья и ребенок. У него есть жилье в Киеве. Квартира у мамы, слава богу, трехкомнатная. В Киеве, если что, он всегда может рассчитывать на мою помощь.

Светлана все дремала. Снова подошла стюардесса. Шепотом спросила, просмотрел ли я меню. Я прошептал в ответ:

– Да, просмотрел. Лосось с рисом.

– А пить? – спросила она.

– Минеральную, без газа.

Вчера утром, когда я заехал на службу, Нилочка подарила мне крестик из бирюзы на красном шнурке. «На счастье!» – сказала она, а я чуть не рассмеялся. Поцеловал ее в губы, как-то легко и естественно.

Я пришел, чтобы последний раз перед отъездом просмотреть бумаги на столе. Бумаг было множество. Самые важные, касающиеся дел, против которых у меня не было возражений, я завизировал и положил в папку с надписью «Министру». Остальные лежали стопкой на левом краю стола, и у меня не было ни малейшего желания с ними разбираться.

– Я их аккуратно сложу! – заметив мое беспокойство, пообещала Нилочка.

– Ты их сложи так, чтобы больше их никто никогда не видел, в том числе и я! – попросил я полушутливо.

– Ой, – встрепенулась она вдруг. – Я же забыла сказать, вам Догмазов вчера звонил, просил разыскать его!

– Вернусь – разыщу! – кивнул я.

Она стояла одетая в зауженную в коленях черную юбку. Белая блузка с кружевным воротничком придавала ей свежести, подчеркивала молодость и намекала на невинность. Она и в этот момент казалась мне удивительно привлекательной. Во влажных глазах я прочитал просьбу не забывать ее. Я крепко обнял ее на прощанье и пообещал звонить.

114

Киев. Декабрь 2015 года.

К вечеру мое сердце успокоилось. Но душевное беспокойство осталось. Оно даже усилилось после того, как Светлов сообщил, что Казимир летал в Москву и встречался с высшими чиновниками российского правительства.

«А почему я никуда не летаю? – задумался я. – Почему ни одного визита за рубеж за последние месяцы, если не считать Монголии?»

Я приказал соединить меня с министром иностранных дел. Он испуганно залопотал, что до моей операции было нельзя, а сейчас, после операции, еще рано. Что государственные визиты – штука тяжелая для президентского здоровья. Что нужно окрепнуть. «Мы готовим визит в Албанию, – под конец рассказал он. – На начало марта следующего года!»

«Албания? – задумался я, опуская телефонную трубку. – Зачем нам Албания? Устраивал бы сразу визит в Гондурас!»

К девяти вечера овладевшая мной тоска стала почти нестерпимой. Захотелось прекрасного. Но Майи в ее квартире за стенкой не оказалось. И я приказал помощнику организовать поездку в музей.

– В какой? – испуганно спросил он, кося взглядом на настенные часы.

– А в каком у нас что-нибудь прекрасное есть?

Он пожал плечами.

– Я был только в Музее Отечественной войны, «под бабой».

– «Под бабу» будешь сам ездить. Я хочу увидеть картины.

– Русский музей?

– Давай в русский!

Минут через сорок под моими ногами уже поскрипывал старинный паркет Музея русского искусства. Перепуганные директор и научные сотрудники музея остались стоять у лестницы вместе с моей охраной. Я хотел одиночества, я хотел уединиться с чем-то прекрасным. Я уходил все глубже и глубже в русское искусство и оказался в тупиковом зале, на стенах которого висели огромные и действительно прекрасные лесные пейзажи Шишкина. Шишкина я любил. Один из его пейзажей охранял мой сон, украшая стену над президентской кроватью.

«Вот, – подумал я, присаживаясь на деревянную скамью для созерцания картин. – Вот куда я хотел! Туда, на эти солнечные поляны. Хрен с ним, что это русский лес. Наверняка рисовал Шишкин с натуры где-нибудь тут, в украинских лесах. Или между украинскими и русскими лесами нет никакой разницы!»

115

Киев. Июль 1987 года.

Жизнь прекрасна и вкусна. Это я понял в первый же день практики. Меня и Викторию Козельник отправили на месяц в столовую ЦК комсомола. Правда, было бы логичнее, если бы сюда приставили кого-нибудь из кулинарного училища, но тогда мы с Викой пролетели бы, как фанера над Парижем. И оказались бы в какой-нибудь заводской столовой или на мясокомбинате.

А так мы оба, как ангелы, в белом. Раскладываем готовые продукты питания по тарелочкам, украшаем, следим за соблюдением порционности, делаем контрольные взвешивания котлеток и мясной нарезки. И при этом успеваем бросить себе в рот то колбаски, то сыра.

Время проходит быстро. Основной напряг – в обед. Комсомольские вожди – народ веселый, задорный. С аппетитом и деньгами у них проблем нет. Да и откуда этим проблемам взяться, если бутерброд с красной икрой стоит тридцать две копейки, а с черной – сорок три?

Вчера ко мне подходил один из вождей, Георгий Степанович, которого все называют Жорой. «Ты как, парень надежный?» – спросил он меня. Я кивнул. «Тогда голодным не останешься!» – усмехнулся он и, доверительно похлопав меня по плечу, ушел.

Вика тоже довольна, но у нее другой повод для радости. Под конец работы она потихоньку снимает с непроданных бутербродов сыр и колбасу, заворачивает их в салфетки и распихивает по отделениям своей объемистой женской сумочки. Она живет в общежитии, так что, видимо, и про свой завтрак думает, и о подругах не забывает. У меня такой нужды нет. После недели пребывания дома я опять поссорился с мамой. Надоело мне к Диме ездить. «Раз в месяц и не чаще!» – сказал я ей в ультимативной форме. «Когда у тебя будут дети, ты поймешь!» – затянула она свою волынку. «Не будет у меня детей, не беспокойся!» – ответил я и хлопнул дверью.

И теперь живу у Давида Исааковича. Хожу ему в аптеку за лекарством, жарю картошку на коммунальной кухне, где все соседи меня уже знают и шепчутся, что я дальний родственник старика, которого подселили свои, чтобы успеть прописать на жилплощади до того, как Давид Исаакович отдаст Богу душу.

Душа у него, у старика, точно есть. Так обрадовался, когда получил письмо от жены и Миры! На цветные поляроидные снимки насмотреться не мог. Вот Мира с мамой на фоне какого-то магазина, вот они возле фонтана, а сбоку классный автомобиль выглядывает.

– Ну вот, устроились! – облегченно вздыхает старик, поворачивая голову ко мне. – Не зря я на развод согласился. Теперь им хорошо.

– И нам хорошо, – поддакиваю я.

А сам наминаю пережаренную картошку. Она скрипит, трещит, хрустит на зубах, но все-таки поддается. А виноват сосед по коммуналке, по просьбе которого я отвлекся от сковороды, чтобы поменять в туалете его лампочку. Там, вверху, на стенке под потолком семь лампочек торчит – по количеству соседей. И вот надо было сначала все включить, чтобы понять, какая перегорела. А потом выкрутить ее и вставить новую. Пока все это делал, картошка моя ужарилась, потеряла привычную сочность. Но за доброту надо платить. Кто его знает, если б я отказал соседу, он мог бы мне в следующий раз в сковородку с картошкой какую-нибудь гадость подсыпать. Кухня-то общая, даже холодильники – и те общие. Три штуки на семерых соседей. Тут нужно все просчитывать, чтобы никто на тебя зуб не имел. Потому что соседский «зуб» может оказаться опаснее ножа.

116

Швейцария. Лейкербад. Сентябрь 2004 года.

Уже в Цюрихе я подумал, что мы перелетели из сентября в август. Свежий альпийский воздух был основательно прогрет солнцем, и уже в аэропорту я захотел снять пиджак.

Таксист нам попался удивительно любезный. Впрочем, его любезность удвоилась, как только он узнал, куда нас надо отвезти. Даже по моим скромным подсчетам, он должен был заработать за эту поездку триста или четыреста швейцарских франков. Быстро сообразив, что немецким мы не владеем, он перешел на ломаный английский. Узнав, что мы из Киева, стал мурлыкать «Калинку-малинку». Уже когда дорога поднялась в горы, он несколько раз останавливал машину, давая нам возможность полюбоваться открывавшимися альпийскими просторами. В каком-то маленьком селе даже угостил нас чаем.

Светлана то и дело проваливалась в дрему. Все-таки перелет сказывался. Я с беспокойством поглядывал на ее слегка опухшие веки. Я негромко спрашивал водителя: сколько еще ехать. Он пожимал плечами и говорил: «Soon! Very soon!» Но его «скоро приедем!» не отвечало действительности. Или же отвечало, но не украинской. Между Лейком и Лейкербадом он остановил машину на узеньком мосту, чтобы дать нам возможность заглянуть вниз, в пропасть. Светлана к тому времени снова проснулась. То ли из вежливости, то ли из любопытства она тоже решила посмотреть с моста вниз. У нее закружилась голова, ее затошнило. И я по-настоящему испугался. Испугался и таксист. Через полчаса он уже выгружал из багажника наши два чемодана и портплед. Тут же стоял гостиничный «белл-бой», готовый отнести чемоданы на любой этаж и задержаться в дверях номера, ожидая вознаграждения. Счетчик насчитал триста семьдесят франков. В своих прикидках я оказался прав. Четыре сотенных купюры легли в раскрытую ладонь шофера. Он пожелал нам удачи и уехал. А «белл-бой» не спрашивая утащил багаж в номер.

– Я немного полежу, а потом пойдем к Вале и Диме, – произнесла утомленным голосом Светлана.

– Конечно, – согласился я.

Помог ей снять туфли. Принес из ванны просторный халат. А сам вышел на балкон.

Номер находился на втором этаже. Окна выходили на север. Метрах в трехстах от гостиницы городок заканчивался и земля плавно превращалась в камень, уходила вверх. Этот городок, «поселившийся» в просторной расщелине, и в прошлый раз удивил меня своей игрушечно-красивой незащищенностью перед стихией. Он располагался как бы на дне большого стакана, и если бы Бог или природа решили заполнить этот стакан водой – никто бы не спасся. Но швейцарские боги, видимо, защищали Лейкербад. Лавины сюда не сходили, каменные обвалы щадили виллы, отели и санатории. Все словно было застраховано самим Богом. Одним словом – Швейцария в своей первозданной красоте и безопасности.

Я взял из мини-бара бутылку пива. Прислушался к дыханию спящей Светланы – ровному и спокойному. И снова вышел на балкон, чтобы любоваться уходящими в небо Альпами.

117

Киев. Декабрь 2015 года.

Ночью мне снился русский лес. Почему русский? Да потому, что где-то далеко, среди высоких елей, кто-то постоянно перекрикивался, используя русский мат. Какой-то мужчина хриплым голосом звал Дусю. А я собирал грибы и наблюдал время от времени за рыжими муравьями, за их живыми тропинками. Когда я присел на корточки и протянул руку за очередным боровиком, то заметил, что волоски на тыльной стороне ладони порыжели. Я подтянул рукав ватника (вот, оказывается, в чем я собирал грибы – значит, лес был действительно русский, раз на мне ватник) и с изумлением понял, что вся моя накожная растительность тоже имеет рыжий цвет. И это на фоне сплошной веснушчатости!

– Дуся?! – кричал из-за деревьев невидимый охрипший мужик.

Я решил пойти в другую сторону, чтобы не столкнуться с ним. Пробрался через заросли молодых елей, на ходу срезав ножиком с деревянной ручкой десяток маслят. Вышел на поляну и остановился, увидев перед собой новенький блестящий джип «хаммер» желтого цвета. В машине никого не было. Номерной знак был родной, киевский, трижды «крутой»: «ОО 1111 НН». Прямо под левым передним колесом росла семейка опят. Осторожно, чтобы не задеть протектор джипа, я срезал эту семейку. Опустил опят в пластмассовое ведерко и пошел дальше, на ходу оглядываясь на машину. Джип показался мне знакомым.

Метров через пятнадцать остановился, увидев впереди на поляне парочку влюбленных, устроивших пикник. Они сидели на темно-зеленом пледе. Между ними стояла бутылка шампанского и блюдо с пирожными. Блондинка лет двадцати пяти обернулась и бросила на меня любопытный взгляд. Следом за ней в мою сторону обернулся и мужчина. Узкое скуластое лицо выражало надменность и легкую раздраженность. Его правая рука полезла в карман серого твидового пиджака. Вытащила оттуда какую-то черную штуковину, похожую на телевизионную дистанционку. Мужчина направил эту штуковину на меня и нажал на ней кнопку. И я тут же исчез, растворился в лесном воздухе. И ведерко с грибами, радовавшее ладонь своим основательным весом, куда-то исчезло. Я открыл глаза, осмотрелся. Было темно. Я лежал в своей «королевской» кровати на Десятинной. В груди, обеспокоенное сном, ерзало сердце. Рука сама потянулась к нему. Пальцы прошлись вдоль вертикального шрама. Потом ладонь легла на грудь. И я почувствовал, как две составные части моего тела обмениваются теплом.

– Ну-ну, это же только сон, – прошептал я.

Но, тем не менее, обеспокоенность в моих мыслях сохранялась. И я подумал о том, что уже две недели ко мне не приходил врач.

– Эй! – крикнул я в сторону двери.

За дверью что-то глухо упало. С таким звуком обычно падают книги на пол.

В проеме появилось пятно – лицо помощника.

– Найди мне Колю Львовича. Нет, постой! Найди Колю Львовича, а он пусть найдет мне врача! Чтобы через полчаса врач был здесь!

Помощник кивнул. По крайней мере, я себе это легко представил. Рассмотреть его в темноте было невозможно, но звук прикрывшейся двери подтвердил его кивок, не увиденный мною. Он отправился исполнять приказ. А мне хотелось тихонько и неподвижно лежать на спине и слушать свое тело. Слушать его перед тем, как его послушает врач.

118

Киев. Май 1990 года.

Что-то странное происходит в стране. Особенно в магазинах. Нет ни масла, ни нормального мыла. Правда, мама откуда-то все это берет. Дома – порядок и в холодильнике не пусто. Кое-что и сам я приношу с работы. Я теперь в кафе ЦК комсомола на постоянной. Уговорили меня перевестись на заочный. Жора уговорил. «На хрена тебе эта учеба?! – говорил он. – Ты – парень толковый! Диплом и так получишь, зато будешь при теплом месте и в хорошей компании».

Я и согласился. Жалеть не жалею. Какая мне разница, что записано у меня в трудовой? Есть вещи поважнее. Тем более, что даже мать посматривает с уважением на мой вклад в семейный холодильник. И Димка радуется слегка подсохшим, но все равно вкусным бутербродам с икрой. Когда буфет «выездной», я таких бутербродов до двух десятков домой привожу. И не только их! А «выездных» буфетов все больше и больше, почти каждую неделю. То в Кончу-Заспу, то в ту же Пущу-Водицу, то в Обухов. Называется все «семинаром» или еще как-то, а заканчивается буфетом по полной программе, с коньяком и пьяными танцами.

– Помнишь, с тобой девчонка симпатичная как-то работала? – спросил меня пару дней назад Жора.

– В первый раз, что ли? Когда практику проходил?

– Ну да.

– Вика? Помню.

– А она как?

– Не знаю, давно не видел.

– Разыщи ее. Она же не киевская?

– Нет, из общаги.

– У нас тут мальчишник готовится, хорошо бы студенток позвать, – доверительно произнес он. – Ты поговори с ней, может, симпатичных подружек прихватит?

– Хорошо, поговорю, – пообещал я.

Жора похлопал по плечу и, напевая себе что-то под нос, ушел.

«Надоели им свои комсомолки», – подумал я, глядя ему вслед.

А потом, под конец рабочего дня, снимая с непроданных бутербродов колбасу СК и сыр, задумался: что-то стало меньше здесь и комсомольцев, и комсомолок. Припомнил лица, которых уже несколько недель не видел. Куда они все делись? Может быть, в отпуске? Ведь лето на носу!

119

Швейцария. Лейкербад. Сентябрь 2004 года.

С Димой и Валей мы встретились только на следующее утро. Они сами пришли в гостиницу, обеспокоенные нашим отсутствием. Но мы отсутствовали вполне оправданно. Светлана как прилегла отдохнуть сразу после нашего приезда в Лейкербад, так и проспала до самого утра. Я только радовался этому. Все-таки три часа в небе и еще почти три часа в такси – это не шутка для женщины на девятом месяце.

Мы как раз позавтракали. Кажется – последними, потому что в гостиничном ресторане оставался лишь один накрытый на двоих столик. Выпорхнувшая к нам девушка-блондинка обслужила нас кофе-чаем. Она с таким уважением, а может быть, даже и с завистью смотрела на большой живот Светланы, что когда через пять минут поставила на наш столик вазу с букетом маленьких красных роз, я подумал, что она просто влюбилась в наших не вылупившихся еще младенцев.

А когда мы вышли из ресторана в фойе гостиницы, то увидели у стойки рецепции Диму и Валю. И я впервые услышал, как Дима говорит по-немецки. Это меня поразило. В школе он добился, чтобы его не заставляли учить английский. Уже тогда было понятно, что он болен, так что никто особенно и не настаивал. А тут его беглый немецкий просто сразил меня наповал.

Женщина за стойкой показала ему взглядом на нас. И тут уже без объятий не обошлось. Я смотрел, как смешно, перегибаясь через свои большие животы, обнимались и целовались Валя со Светланой. Мы с Димой тоже обнялись. Я похлопал его по плечу. Но и я, и он были больше поглощены созерцанием встречи наших жен.

– Здесь рядом есть отличная канатная дорога, – сказал Дима после паузы. – Можно было бы подняться. Там, наверху, есть озеро, а вокруг озера – тропинка. Мы уже поднимались. Красиво, как в раю!

Через стеклянную дверь я бросил взгляд наружу. Нельзя было сказать, что утренняя погода напоминает вчерашнюю. Солнечный свет был здесь не таким интенсивным, как вчера в Цюрихе, но, в принципе, и микроклимат здесь был другой. По небу не спеша плыли тонкие кружевные облака. Плыли они небольшими стаями, то приостанавливая движение солнечного света вниз, то снова пропуская его беспрепятственно, словно через «зеленый» таможенный коридор.

Валя и Светлана, услышав о предложении Димы, особым оптимизмом не зажглись.

– Вы можете подняться, погулять, – сказала Светлана. – А мы в кафе сходим, поболтаем. Все-таки давно не виделись!

На лице Димы выразилось легкое разочарование, но я идею Светланы поддержал. Тем более, что в «райском» месте можно было бы спокойно обсудить будущие планы Димы. Хотелось с самого начала расставить все точки над «і», ведь он наверняка думает, что и дальше будет себе спокойно жить в Швейцарии, даже не интересуясь, во сколько это обходится его брату.

Следующей кабинки нам пришлось подождать минут двадцать. Кассир канатной дороги показал пальцем наверх и покачал головой, выказывая свое сомнение относительно погоды. Мы понимающе кивнули, но менять свое решение не стали.

Уже когда кабина поднялась метров на двести над городком, ветер стал ее раскачивать. Я с ужасом представил себе, как бы почувствовали себя в этот момент Светлана и Валя! Вот уж действительно надо было быть сумасшедшим, чтобы предлагать эту авантюру женщинам на девятом месяце.

Кабину качало еще минут пятнадцать, пока она не стукнулась о выступавшие резиновые рожки и не вошла в паз верхней посадочной платформы.

Здесь, над Лейкербадом, солнце светило намного ярче и было теплее. Теперь между нами и оставшимся в расщелине городком лежала тонкая пленка облаков, этакий защитный противосолнечный слой.

Кое-где на берегах большого озера лежал снег. Должно быть, еще прошлогодний.

Мы шли по узенькой тропинке. Иногда она расширялась, и мы могли шагать плечо к плечу, но когда она опять сужалась, я пропускал Диму вперед.

– Так какие планы на будущее? – спросил я осторожно.

– Отличные, – весело ответил Дима. – Родим ребенка, будем выкармливать его, воспитывать. Будем к вам в Киев в гости приезжать…

– Ты серьезно? – спросил я.

– А что тут несерьезного? – Дима обернулся и одарил меня недоуменным взглядом. – Это жизнь. Мне кажется, она только-только начинается. Нормальная жизнь.

– Хорошо-хорошо, – кивнул я.

Мы продолжили путь. Минут пять молчали.

– Дима, я хотел тебе сказать кое-что очень важное, – наконец, поборов боязнь неадекватной реакции брата, произнес я.

Дима сошел с тропинки и уселся на ствол поваленного дерева, лежавший рядом.

– Знаешь, вам скоро придется возвращаться домой. Я больше не могу за вас платить. Светлана тоже не в состоянии. Мама очень скучает. У нее большая квартира, она будет вам помогать с ребенком.

– Почему ты не можешь за нас платить? – Голос Димы задрожал, словно от холода.

– У меня нет денег. Я же не беру взятки! А если мне что и перепадает, то этого на две семьи не хватит!

– А почему ты не берешь взятки? – шепотом спросил Дима, буравя меня своими сощуренными от яркого солнца глазами.

– Не хочу. Потому что если я буду их брать, то мне придется до конца жизни дружить и пить с теми, кто их дает! Понимаешь?

– А ты бери не все взятки! Бери только у хороших людей, у тех, кто потом не будет тебя теребить!

– Да нету таких! Разве тебе это не ясно? – Я, кажется, уже начал понимать тщетность этого разговора. – Короче говоря, мои последние деньги уйдут сейчас на проживание и на роды. Потом мы возвращаемся в Киев. Светлана сможет оплатить вам еще месяца три-четыре. И все. Ты понял?

Дима кивнул. Он смотрел себе под ноги на густой мох цвета йода, расползшийся по камням. Он о чем-то думал. Я молчал. Настроение было тяжелое, но все-таки все, что надо было, я ему сказал. И хорошо, что в первый день встречи. К вечеру он отойдет, и мы сможем нормально общаться. Сказанное мною все равно останется в его голове фактом, от которого не убежать, как бы ему этого ни хотелось.

120

Киев. Декабрь 2015 года.

За окном все еще темень. До рассвета ждать долго. Рассвет вообще в это время наступает после начала рабочего дня. Только мне сегодня не хочется на работу. Паршивая у меня работа. Не приносит ни удовольствия, ни счастья.

Аккуратный и осторожный стук в дверь.

Помощник заглядывает в спальню, ищет меня взглядом. Потом шепчет: «Врач пришел!»

Я включаю торшер в углу комнаты. Мягкий свет достигает кровати, но на другую половину спальни его уже не хватает. Мой взгляд сразу отмечает, что электричество этой ночью в сети не дешевое. Обычное. Лампочка не дрожит. Иначе было бы ужасно стыдно и противно.

Я сижу на кровати в теплом халате. Ноги ступнями прямо на паркете.

– Вас что-то беспокоит? – спрашивает доктор, потирая сонные глаза.

– Меня беспокоит многое. Например, почему у меня не было медосмотра уже недели две? Я что, совершенно здоров?

– Извините, я сам был простужен.

– Ладно, давай работай!

Он достает из кожаного медицинского саквояжика, сделанного под старину, стетоскоп.

Я распахиваю халат. Металлическое, круглое ухо стетоскопа холодит грудь. Вот оно опустилось прямо на линию шрама, вот перелетело левее.

– Вы себя неважно чувствовали? – спрашивает доктор.

– Можно и так сказать. А можно сказать: я себя чувствую удивительно херово. Мне сны снятся дурацкие.

– Нервы, – вставляет доктор. – Повернитесь спиной, пожалуйста.

Я поднимаюсь на ноги, сбрасываю халат и поворачиваюсь к нему спиной. Теперь круглое ухо ползает по спине.

– Не дышите! – просит он.

Я останавливаю дыхание и прислушиваюсь к тишине. И сразу, словно слух мой сегодня особенно обострился, слышу какие-то шорохи, тиканье, далекое шипение. Тиканье, кажется, доносится из-за стены, из спальни Майи. Шорохи выползают из-за двери, оттуда, где дежурит безымянный помощник. Шипение? Я снова прислушиваюсь.

– Вам нужен покой, – прерывает тишину доктор. – Что-то мне ваше сердце не нравится.

– Мне оно тоже не нравится. Тем более, что оно не мое.

– Да, извините, не так выразился.

– Кстати, хочешь на него посмотреть?

Доктор бросает на меня обеспокоенный взгляд. Он, вероятно, думает, что мне нужен психиатр.

– Нет, не волнуйся, я себя резать не буду! – успокаиваю я его. – У меня фотография есть.

– Фотография?

– Да, с операционного стола. Выпить хочешь?

Он опять озадачен. Мысли мечутся в его голове.

– Мне бы чего-нибудь успокоительного.

– Эй! – кричу я, и тут же в дверном проеме возникает голова помощника. – Два бокала и бутылочку «Хэннесси». В ванную!

Тут же поворачиваю голову к доктору, и мне становится его жалко. Он рукой держится за сердце.

– У тебя свое? – спрашиваю я. – Или тоже пересаженное?

– Кому я нужен, чтобы мне пересаживали…

– Пойдем! – командую я.

В ванной вполне уютно.

Тут же и помощник с подносом. Опускает поднос на широкий подоконник. Открывает коньяк, наливает в бокалы.

– Подойди сюда, – зову я доктора. Взглядом указываю на его бокал. А сам тут же оборачиваюсь к окну и любуюсь Андреевской церковью.

Он пьет медленно и нервно. Не сводит с меня глаз.

– Ах да! Фотография! – вспоминаю я и приношу цветной снимок. – Вот оно, мое нервное!

Доктор ставит бокал на подоконник, берет снимок в руки. Смотрит на него молча. Так же молча пятится под ближайшую галогенку, чтобы свет падал на фотографию, и там опускается на корточки.

– Не может быть! – выдыхает он.

– Чего не может быть?

Он продолжает рассматривать снимок. На его лице – озадаченность, сквозь которую проступает страх.

– Ну говори, что молчишь!

Доктор возвращается к подоконнику. Сам себе наливает полный бокал коньяка. Залпом выпивает половину. Только после этого его взгляд осторожно, как туча на солнце, «заползает» на мое лицо. Он не хочет смотреть мне в глаза. Его взгляд приклеился то ли к моему носу, то ли к подбородку.

– Так что там?

– Может, мне кажется, – его голос дрожит, – но это сердце не выглядит здоровым. Это, наверно, ваше сердце, перед тем, как его заменили. Вам вживляли «сердечную батарейку»?

– Какую батарейку? «Дюраселл»?

– Да нет, в сердце электронный стимулятор.

– Нет, ничего мне не вживляли! А чем тебе сердце не нравится?

– Там рубец, на сердце. От операции. Такие остаются после того, как в сердце вживляется стимулятор.

– Слушай, а как зовут хирурга, который меня ремонтировал?

– Профессор Хмелько.

– Эй! – кричу я в сторону двери. Жду секунд двадцать, пока не появляется знакомая голова. – Разыщи мне хирурга Хмелько и живо его сюда!

После этого пускаю в ванну холодную воду и возвращаюсь к подоконнику.

– Рассказывай, рассказывай дальше! – прошу я доктора.

– О чем?

– О сердце на фотографии.

– Я не знаю. Сердце как сердце… следы ожирения. Наверно, другого не было.

– Другого не было?! – Я снова поворачиваюсь лицом к оконному стеклу.

Вид ночного зимнего Андреевского спуска успокаивает, гипнотизирует меня. Я смотрю на этот неподвижный городской пейзаж и предчувствую в нем движение. И точно, из-за церкви на тротуар правой стороны медленно выходит женская фигурка в длинном, до пят, пальто. На голове платок или шаль. В руке – горящая свеча.

– Посмотри! – говорю я доктору. – Как ты думаешь, сколько ей лет?

– Кому? – переспрашивает он.

– Вон той женщине, со свечой!

– Там нет никого, – пожимает он плечами. В его взгляде прочитывается новый испуг.

Я всматриваюсь в далекую фигурку. Нет, она там. Света уличных фонарей достаточно, чтобы ее рассмотреть.

– Может, у тебя плохое зрение? – спрашиваю доктора.

– Сейчас вижу, – шепчет он. – Но она только-только вышла из-за угла. Раньше вы ее не могли бы увидеть. В длинном пальто. Да?

Я поворачиваюсь к нему. Смотрю на него выжидательно, поджав нижнюю губу.

– Доктор может лечить других, если сам болен? – спрашиваю.

– По законам медицинской этики доктор должен сначала вылечить других, потом – себя.

– То есть вылечить себя он никогда не сможет.

Он не успевает ответить. Открывается дверь. В этот раз помощник осмелел. Обычно он оставляет себе для доклада щель в дверном проеме не шире двадцати сантиметров, но в этот раз просто-таки распахнул дверь!

– Господин президент! – Его голос дрожит. – Профессор Хмелько умер. Вчера вечером.

– От чего?

– Почечная недостаточность.

– Видишь, – говорю я доктору, – и он не успел себя вылечить.

121

Киев. Май 1990 года. Воскресенье.

Два «рафика» с эмблемами турбюро «Спутник» отъехали от сталинских колонн ЦК комсомола в девять утра. Бутылки и еду загрузили во второй «рафик». Туда же сел и я с четырьмя девчонками из общаги. В первый «рафик» залезли сорокалетние «мальчишки»-комсомольцы. Лица у них были озабоченные, в руках – портфели-дипломаты, словно и не на пикник собрались.

Приехали на Десну. Жора дал команду разжечь костер, заняться шашлыками и прочей едой, прихваченной из буфета. И девчонок развлекать между делом, пока они, комсомольцы, порешают какие-то свои дела.

Дела решали они довольно бурно, устроившись на подстилке у самого берега. То шептались, то на крик переходили. Передавали друг другу бумажки, документы.

Я прислушивался и время от времени улавливал знакомые и незнакомые слова, среди которых чаще всего встречались «кредит» и «трансфер». Девчонки разошлись по травке. Все они, как на подбор, были в джинсах. Все – подкрашенные. Вика ехать отказалась. Была она на третьем месяце беременности, на ее лице красовались пятнышки, так что даже если б она и согласилась ехать, я бы трижды подумал и отговорил ее.

Костер из сосновых веток приятно потрескивал на полянке. Дым щекотал ноздри. Еще минут тридцать, и можно будет установить разборный мангал и достать из сумки трехлитровую кастрюлю с замаринованным мясом.

Между делом я проверил наличие алкоголя. Десять бутылок бренди «Наполеон» и одна бутылка «Советского шампанского». Для начала нормально, но когда шампанское кончится? Придется девчонкам на бренди переходить? Наверно, так и задумывалось. Иначе Жора, заводила и организатор всех выездных мероприятий, распорядился бы прихватить вина. Но он этого не сделал. Сам заполнил в подсобке сумку бутылками и кивнул водителю, мол, бери и тащи в свой «рафик»!

122

Воздушное пространство Швейцарии. Октябрь 2004 года.

Местный врач, осматривавший Валю и Светлану, предупредил, что ехать в Цюрихскую клинику на машине он им не советует. Во-первых, наверняка укачает, а во-вторых, серпантинная горная дорога может спровоцировать организм на преждевременные роды. «А мы должны стремиться, чтобы дети родились пунктуально, согласно первичным расчетам!» – сказал врач, а Дима тут же перевел.

– Так что, пешком, что ли, идти? – пожал я плечами. – Или он хочет, чтобы мы тут рожали?

Дима снова переговорил с врачом. Обернулся ко мне:

– Можно заказать вертолет, он нас прямо в Цюрих доставит, на крышу детского госпиталя.

Теперь на меня вопросительно смотрели оба: и врач, и Дима.

– И сколько это удовольствие стоит? – поинтересовался я.

– Три тысячи франков, – ответил Дима.

Ушлый у меня братец. Раз мой вопрос доктору не перевел, значит, обо всем знал заранее.

– Ладно, полетим.

И вот мы уже в вертолете. Вертолет белый, только на боках жирные красные кресты. Сперва я подумал, что это вертолет «скорой помощи». Потом засомневался – ведь на государственном флаге Швейцарии тоже жирный красный крест. А может, Швейцария и есть «скорая помощь»? Во всяком случае таковой она уже давно стала для нас, да и для Димы с Валей.

У пилота, худенького человечка лет тридцати с идеально подстриженными короткими усиками, на голове большие наушники. Он то и дело оборачивается и поглядывает на нас. А мы сидим, пристегнувшись, под стенками, друг напротив друга. С одной стороны я и Светлана, с другой – Дима с Валей.

Вертолет поднимается все выше и выше по вертикали над городком, лежащим на дне горного стакана. Потом перелетает через перевал. Под нами проплывает городок Лейк. Дальше мы летим над уже знакомой серпантинной дорогой, только она вьется змеей, а мы летим прямо.

Вертолет дрожит. Я вижу, как дрожат у Димы руки, прижатые к коленям. Как подрагивает живот Вали. Странно, что животы у Вали и Светы почти одинакового размера. Вот уж действительно, форма не отвечает за содержание. Мы ведь ждем двойню, а они одного. Если исходить из математических формул, то их один должен равняться по весу нашим двум. Это меня не радует. Я знаю, что чем больше новорожденный, тем он здоровее, тем у него больше сил. Но зато Светлана отмучается один раз, и у нас будет сразу двое детей, а Вале, чтобы заиметь второго ребенка, придется снова девять месяцев мучиться!

Я беру Светлану за руку. Ладонь у нее горячая. Мы встречаемся взглядами. Она явно нервничает. Мне передается ее беспокойство, и я не выпускаю ее ладонь до приземления.

Вертолет аккуратно опускается на крышу четырехэтажного здания, прямо в центр нарисованного «прицельного» круга. Это мы оцениваем, уже выбравшись из винтокрылой машины.

Медсестра в белом халатике, из нагрудного карманчика которого свисают часики, как медаль «За взятие Берлина», уводит нас от вертолета. Света придерживает обеими руками волосы. Меня тоже искусственный вертолетный ветер подталкивает в спину, хоть я и несу два тяжелых чемодана, а на плече у меня болтается кожаный портплед.

Через полчаса мы уже обживаем двухкомнатный люкс в гостинице на берегу Цюрихского озера. Собственно, это не совсем гостиница, а скорее реабилитационный пансионат. Здесь есть маленький парк с выходом к пляжу, своя машина «скорой помощи», дежурный врач и медсестры. А все остальное – как в хорошей гостинице: телефон, телевизор с обычным набором спутниковых каналов, в ванной – круглое вогнутое увеличительное зеркало на штативе для подробного изучения прыщей на физиономии, махровые халаты, махровые тапочки.

Я выхожу на балкон, смотрю на озеро, смотрю на плавающие по нему яхты. Отсюда до кромки воды метров пятьдесят-шестьдесят. На берегу стоят скамеечки, и на одной из них я узнаю сидящего ко мне спиной Диму. Быстро же он поселился!

– Светлана, сходим к озеру? – предлагаю я.

– Нет, милый, я прилягу. Мне нехорошо!

Когда через несколько минут я возвращаюсь в спальню, Светлана уже спит, улегшись на бок. Да, думаю я, с таким животом спать неудобно. Главное, чтобы было удобно животу и тем, кто в нем живет. Нашим малышам. Появившись на свет, они продолжат быть главными. А живот Светланы займет свое прежнее, менее значительное место в нашей жизни и, наверно, принесет ей еще много беспокойств, пока она будет стараться всеми возможными способами уменьшить его до начальных размеров, чтобы снова он звался животиком и чтобы можно было ходить на пляж и в бассейн в открытом купальнике. Эти переживания Светланы были мне хорошо известны. Об этом говорила она вслух в любом общественном «женском» месте, будь то парикмахерская или приемная врача, где на журнальных столиках лежали глянцевые дамские журналы, заполненные фотографиями топ-моделей, рекламирующими купальники и нижнее белье.

– Можно? – Я останавливаюсь возле скамейки за спиной Димы.

Он нехотя отрывает взгляд от воды. Оборачивается. Смотрит на меня молча несколько мгновений. Потом кивает.

Я присаживаюсь на другой край скамеечки. Между нами не больше метра.

– Как Валя?

– Отдыхает, – отвечает он, возвратив взгляд на озеро.

– Сегодня тринадцатое? – спрашиваю я, хотя прекрасно знаю, какое сегодня число.

– Ну и что? – отвечает он. – Погода отличная. Солнце и ветерок теплее, чем в Лейкербаде! А вон на том берегу, видишь, вилла с белыми колоннами!

В его голосе присутствует какое-то непривычное нервное дребезжание. Словно он боится чего-то.

Я молчу, а он продолжает восхищаться белой виллой на противоположном берегу. Восхищается минут пять и вдруг резко замолкает.

– Я в Киев не вернусь! – вдруг твердо заявляет он, не сводя глаз с противоположного берега.

Я наблюдаю за маленькой учебной яхтой. Девчонка лет тринадцати в пухлом красном спасательном жилете пытается управиться с небольшим непослушным парусом. Ей никак не удается перебросить его на другую сторону. Ветер то и дело нагибает парус вместе с яхточкой к самой воде, но она тут же, схватившись за фал, нависает над поднявшимся над водой бортиком и выравнивает яхту. По крайней мере, этот прием она уже хорошо усвоила.

Говорить с Димой мне больше не хочется.

Мы с ним замечательно молчим. Я не против молчать с ним хоть до самого двадцать седьмого октября. Так будет спокойнее и мне, и ему. А потом мы поздравим друг друга с рождением детей и начнем собираться назад, в Киев.

123

Киев. Декабрь 2015 года.

События прошлой ночи не дают мне покоя. Точнее, не события, о которых мне ничего не известно, а результат. Результат совершенно скандальный, и просто необходимо, чтобы он не стал газетной темой. Пока я мирно спал на Десятинной, кто-то похитил из моего кабинета легендарный диван майора Мельниченко.

Я сижу за столом. Смотрю на неожиданную дырку в интерьере кабинета и жду генерала Светлова.

Поразительно, что охрана Администрации президента ничего не видела. Есть, правда, еще система видеонаблюдения. Так что, как заверил меня Коля Львович, на ее видеопленках все «отражено».

Наконец в кабинет влетает Светлов. Запыхавшийся, взъерошенный.

– Я все знаю, господин президент! – говорит он, остановившись. Оглядывается, бросает быстрый взгляд на место, где стоял диван. – Мои уже работают. Сейчас прочесывают Союз писателей.

– А зачем мой диван писателям?

– Мы все в округе прочешем, не только писателей! – твердо произносит Светлов.

– И еще кое-что. – Я переключаю его внимание с исчезнувшего дивана на вторую, более важную для меня тему, вынырнувшую позавчера ночью. – Узнай причину смерти хирурга Хмелько, возьми ксерокс фотографии моего сердца и организуй его экспертизу.

– Экспертизу ксерокса?

– Нет, сердца. Ну, чтобы кто-нибудь из надежных и молчаливых специалистов сказал, что он думает о сфотографированном сердце. Понял?

Светлов кивает.

Через полчаса ко мне заходит генерал Филин. Осматривает профессиональным взглядом кабинет, словно исчезнувший диван уменьшили в размерах и спрятали тут же.

– Надо перевести Службу охраны в подчинение МВД, – говорит он, покачивая головой. – Это же просто возмутительно!..

– Ты все сказал? – раздраженно спрашиваю я.

– Так точно, господин президент!

– Тогда иди и ищи диван!

Снова затишье. Я пью мятный чай. Говорят, он успокаивает. Мне бы в самый раз принимать транквилизаторы. Хочется покоя. Хочется снять стресс, но так, чтобы не породить новое «чудо»!

Мысли мои переползают на тему «чуда». Интересно, как там развиваются события в Тернопольской области?

Мои размышления прерываются, когда я замечаю заоконный снегопад. Подхожу к окну. Мимо меня вниз сыплются бесконечные молочные хлопья. Некоторые снежинки пытаются зацепиться за стекло, но их тут же сметают следующие.

«Новый год, – думаю я. – Новый год все расставит по местам. Весь этот бардак кончится, и начнется новый… новый бардак».

Это иллюзия, приятная иллюзия. Новый бардак никогда не начнется, потому что старый, нынешний, бардак вечен. Для нового нужны новые люди. Но их нет. Всякий новый человек, перед тем как попасть сюда, проходит особую шлифовку, во время которой насильственно выравниваются извилины, с корнем вырывается из головы и сердца смелость и решительность, атрофируется чувство юмора. Остается инстинкт самозащиты и агрессивная покорность.

Как хочется в лес! Я вспоминаю картины Шишкина и думаю, что для успокоения важно регулярно соприкасаться с искусством. Или собирать грибы. Эти две вещи, впрочем, имеют много общего. Или это мне так сейчас кажется?

– Эй! – кричу я.

Заглядывает помощник.

– Какой там музей рядом с Русским? Кажется, Западного искусства?

– Кажется, – говорит он.

– Свяжись с ними! Я сегодня к ним заеду. Часов в десять вечера. Перед сном… Вместе с Майей Владимировной.

– Это не понравится Николаю Львовичу, – полушепотом вырывается у помощника. По лицу видно, что он начал жалеть о сказанном еще до того, как снова закрыл рот.

– Засунь своего Николая Львовича… – начинаю я, но тут же замечаю, что, резко кивнув головой, помощник исчезает за дверью.

124

Киев. 20 декабря 1991 года.

Развал Союза Давид Исаакович встретил со злорадством. Здоровье его к тому моменту улучшилось, и он решил устроить на свою пенсию праздник. Попросил позвать отца Василия, что я сделал без малейшего труда.

На столе две разделанные селедки, украшенные кольцами порезанного лука и политые подсолнечным маслом. Кастрюля с вареной картошкой, салат «оливье» со свежайшей докторской колбасой и две бутылки водки.

– Ты чего такой насупленный? – спрашивает меня отец Василий, разливая водку по рюмкам.

– Чего? – переспрашиваю я. Потом лезу в карман потертого пиджака, одетого поверх грубого синего свитера. Достаю свою трудовую книжку и показываю батюшке.

Он ставит бутылку на место, а сам листает мою трудовую биографию.

– Уволен в связи с реорганизацией, – читает он. – Ну и что? Найдешь себе нормальную работу!

– Найду, – киваю я, а рука тянется к рюмке.

– Ты, главное, не спеши! – советует отец Василий. – Скоро новый год наступит. Понятнее будет, в какой мы стране оказались! Может, Божья благодать и без всякой работы наступит! Видишь, какие перемены!

– Какие перемены?! – усмехается старик. – Когда год назад «скорую» вызывал, то через час приезжала, а в этом году – через два с половиной! Значит, перемены к худшему!

– Хуже быть не может, – машет рукой отец Василий и переводит взгляд на меня. – Правда?

– Может, – противоречу ему я. – Все может быть. И хуже, и лучше!

– Ну вас к чертям, – машет бородатой головой батюшка. – Водка-селедка на столе есть, а они жалуются! Мы чего собрались? – Он обращает свой взгляд на Давида Исааковича.

– Да это я вас собрал, а не вы собрались! – говорит старик. – Потому что чувствую себя хорошо! Как только прописанные лекарства перестал глотать, сразу и поправился! Давайте за то, чтобы прошлое не повторялось!

– Давид Исаакович, зачем так! – морщится отец Василий. – Оно и так не повторится, а желать надо всем добра, и чтобы добро добром возвращалось.

– Это ты своим старушкам рассказывай! – не сдается старик. – А раз ко мне пришел, то пей за мой тост!

Я сижу, слушаю их словесную перепалку и ничего понять не могу. То есть смысл как-то улавливаю, но больше всего улавливаю не смысл, а какую-то нервную вибрацию. Напряжение. И сам я такой же напряженный. И Новый год, до которого рукой подать, меня не радует. И прошлое не радует. И, в принципе, не сегодня я заметил, что у всех как будто руки дрожат, что все боятся чего-то. И мать моя боится. Вчера ночью плакала ни с того ни с сего. Один Димка, наверно, ничего не боится, и все у него в порядке.

А я выпиваю третью рюмку и вспоминаю, как по старой памяти заходил в ЦК комсомола и увидел целый ряд опечатанных дверей. А из одной неопечатанной какие-то люди папки выносили. Я спросил у них про Жору, про Георгия Степановича. А один мне сказал: «В Америке твой Жора!»

– Утрясется все. – Внезапно отец Василий переходит на почти поющий, бархатный баритон. – Главное – обождать и осмотреться!

125

Цюрих. Октябрь 2004 года.

За неделю до родов Диму снова «заклинило». После совместного завтрака в гостиничном ресторане он пошел прогуляться и пропал. Мы со Светланой сидели на скамеечке на берегу озера, и смотрели на яхты, когда у меня за спиной послышалось учащенное дыхание взволнованной Вали.

– Дима, – выдохнула она, остановившись и упершись обеими руками в деревянную спинку скамейки, – вы его не видели?

– Нет, – ответила Светлана.

Валя, все еще пытаясь справиться со своим дыханием, огляделась вокруг.

– Где же он? Куда его черт понес?

– Пойди поищи его, – негромко сказала мне Светлана, потом подняла глаза на сестру. – Садись! Подождем здесь, а Сережа его сейчас найдет!

«Хорошенькое дело, – думал я, возвращаясь к гостинице. – Где же мне его искать? Он ведь уже уходил!»

Мне вспомнилось, как Светлана взволнованно рассказывала о своем телефонном разговоре с сестрой. Рассказывала, как Дима прошел, кажется, сорок километров и уселся где-то на скамейке. Там его и нашли. Конечно, в этот раз он мог просто пойти погулять в Цюрих. Погода ведь опять отличная. Солнце светит, под ногами опавшие желтые листья шуршат.

Я вышел на улицу перед въездом в гостиницу. Налево – Цюрих, направо – сплошной пригород, уползающий вдаль, вдоль берегов Цюрихского озера.

Куда же он пошел?

Я смотрю то в одну, то в другую сторону. Я бы пошел в Цюрих. Но если я, мягко говоря, был бы не совсем нормальный, то я бы поступил наоборот. И я снова поворачиваю голову направо. Чутье мне подсказывает, что если он действительно ушел, а не отправился прогуляться, то ушел он от Цюриха, как не так давно уходил из Лейкербада.

И я спортивным шагом отправляюсь по тротуару прибрежной улицы. Обгоняю никуда не спешащих пожилых швейцарцев. А спешащие швейцарцы обгоняют меня на своих дорогих автомобилях.

Было бы разумнее попросить в гостинице карту окрестностей, а еще проще – заказать такси и из окна машины высматривать моего полоумного братца, готовящегося таким вот странным образом вскоре стать отцом.

Но я иду пешком. Мне хочется хоть какой-нибудь физической нагрузки. Все время сидеть – то в ресторане, то на скамейке со Светланой – так можно и жирком заплыть.

И вот я иду. Быстро, четким спортивным шагом. А мне уже хочется бежать. Но бежать я не буду – на ногах не кроссовки, а туфли за пятьсот долларов. В них далеко не убежишь. Бежать можно в спортивной или в дешевой обуви. Ни той ни другой у меня здесь нет.

То справа, то слева мелькают ресторанчики, гостиницы, пансионы. Время от времени справа выныривает озеро, усеянное белыми парусами яхт и яхточек.

Я останавливаюсь возле открытой террасы симпатичного кафе. Вот бы где посидеть за чашечкой кофе. Но «труба зовет» дальше.

Через полчаса, когда, уже устав от спортивной ходьбы, я замедлил шаг, впереди показалось еще одно придорожное кафе с террасой. «Привал!» – сказал я себе.

Квадратная терраса полностью открыта моему взгляду, и за угловым столиком в глубине, перед «живым» зеленым забором из подстриженных, близко друг к другу посаженных туй, я увидел Диму. Он сидел спиной ко мне, отвернувшись, казалось, не столько от меня, сколько от всего мира. Сидел и что-то писал на листке бумаги. Справа от него стояла на блюдечке кофейная чашка.

Я присел за ближайший столик. Подозвал официантку – молоденькую смуглую девчушку, то ли албанку, то ли гречанку. Попросил кофе и колу.

Беспокоить Диму не хотелось. Но часы показывали половину второго.

Я тихонько подошел к нему.

– Дима, нас ждут в гостинице, – проговорил я негромко.

Он вздрогнул. Обернулся. В его глазах промелькнул страх.

– Ты? – спросил он, и на его губах появилась усмешка. – Ну ладно.

Он быстренько свернул в трубочку исписанный листок бумаги. Сунул его во внутренний карман пиджака. Поднялся.

Смуглая официанточка уже стояла за моей спиной со счетом в руке. Я положил в ее ладошку две больших пятифранковых монеты. Потом, глядя ей в глаза, внятно произнес: «Такси, плиз!»

126

Киев. Декабрь 2015 года.

Эти идиоты перекрыли Терещенковскую улицу. Пропускают только троллейбусы. И это потому, что мы с Майей сидим за столом из красного дерева в зале «Малых голландцев».

Все двери прикрыты. За каждой стоит охрана. Там же где-то нервно вышагивает Коля Львович.

– Скажи, – я наполняю бокал Майи красным сухим, – а твой Игорь часто болел?

Наш ужин в этот раз не отличается изысканностью. Я заказал «пикник», так что закуска у нас благородная, но холодная. Вяленая семга, тарталетки с черной икрой, фаршированные перепелиные яйца и всякая мелкая съедобная прочесть (и прочее, прочее, прочее).

Майя уже третий раз поправляет декольте своего черного платья. Ткань мягкая. «Стекает» по ее телу вниз, не подчеркивая форм. Может, и нет у нее уже никаких естественных форм. У Майи. Я не знаток моды, но свою жену я бы отговорил от такой покупки. Правда, у меня нет жены, так что и отговаривать мне некого.

– Ты же знаешь, я не люблю о нем говорить…

– А ты мне расскажи не о нем, а о его здоровье. У него с сердцем не было проблем?

– У каждого пьющего и делового мужчины есть проблемы с сердцем.

– Ну хорошо. – Я отпиваю вина и беру в руку тарталетку с икрой. – Но операции ему на сердце не делали?

– При мне нет, – отвечает она, но по лицу видно, что какие-то задние мысли ее смущают.

– А не при тебе?

– Но мы с ним только два года женаты были. А что ему делали до этого, я не знаю.

«Надо расслабиться, – думаю я. – И получать удовольствие от пикника в замечательной музейной обстановке. Ничего полезного от нее я не узнаю».

Поднимаюсь. Подхожу к маленькому полотну, на котором смешно одетые фламандские крестьяне пьют из кувшинов вино.

– Раньше жизнь была намного проще, – произношу я и оглядываюсь на Майю.

Она молчит.

– Знаешь, у меня из кабинета диван украли, – продолжаю я. – Мне кажется, это первый случай кражи мебели из кабинета президента.

Майя вдруг начинает смеяться. Спохватывается, прикрывает рот ладонью, но смех все равно прорывается наружу. Ее плечи дрожат, и декольте опять сползает вбок, приоткрывая темносиний бюстгальтер.

– Чего ты смеешься? – удивляюсь я. – Да, это цирк, но это очень печальный цирк, в котором я выступаю в роли клоуна-жертвы.

– Ты же знаешь, у нас везде воруют. Это старинная византийская традиция. Просто наконец мелкое воровство поднялось до самой верхушки, добралось до власти, которая всегда мелким воровством брезговала. Воровала только по-крупному.

– Тебе что, оппозиция платит? – произношу я мрачным тоном. – Кроме того, это не мелкое воровство, а вполне крупное! Диван килограммов сто весит, если не больше!

– А знаешь, сейчас собирают подписи за твой импичмент, – шепчет Майя, вдруг сделавшись серьезной, даже обеспокоенной.

– Откуда ты это взяла?

– В газете прочитала.

– Интересно. И кто же их собирает?

– И коммунисты, и объединенная правая оппозиция.

– Казимир, что ли?

– Да. Пишут, что он вот-вот возглавит оппозицию.

– Все, ни слова о политике! – Я смотрю на перепелиные яйца и думаю о Казимире. Думаю: вот бы его за перепелиные яйца подвесить где-нибудь. Пока не протухнет.

– Ты такой несчастный, – шепчет вдруг Майя, глядя на меня совершенно другими, влажными от сочувствия глазами.

– Ты только не плачь, – шутливо прошу ее я. – У нас сорок пять миллионов несчастных, и я у них – старший. Так что жалей лучше всю страну, а не отдельно взятых президентов.

На столе еще множество съедобных «миниатюр», но пикник уже явно выдохся. Говорить мне с Майей больше не хочется. Мы допиваем вино молча.

Она выходит первой. Ее отвезут на Десятинную, а я еще останусь тут ненадолго. Должен подойти Светлов. Надеюсь, ему будет что мне рассказать.

127

Киев. 12 января 1992 года.

– Ты опаздываешь, – говорит мне отец Василий, как только я спускаюсь в кафе-подвальчик «Квинта» на Большой Житомирской.

Мы действительно договорились на час дня, но на улице гололед, да и транспорт едва ходит.

Он заказывает мне пятьдесят граммов водки. Я усаживаюсь за столик, не снимая найденного недавно дома в шкафу старого овчинного кожуха. На улице минус пятнадцать. Жалко, мне не удалось найти ни рукавиц, ни перчаток.

– Так что за новости? – спрашиваю я батюшку.

– Сначала выпьем, – хмуро говорит он.

Я поднимаю стопку, чтобы чокнуться, но он отводит свою стопку в сторону. Как на поминках.

«Ага! – понимаю я. – Действительно, кто-то умер. Неужели старик?»

– Давид Исаакович нас покинул, – выпив водку, тихо говорит отец Василий. – Инсульт.

Я понимающе и скорбно киваю.

– Когда похороны? – спрашиваю.

– Это нам решать. У него никого, кроме нас с тобой, не было. Бывшей жене и дочери сообщать не стоит. Пока не стоит.

Он достает из кармана своей старенькой дубленки связку ключей и кладет на стол.

Потом долго и пристально смотрит мне в глаза.

– Знаешь, – наконец произносит он, – завтра его надо забрать из морга. Но я думаю, он не хотел бы похорон.

– А что бы он хотел? – интересуюсь я, пытаясь понять ход мыслей батюшки.

– Если ты мне поможешь, мы его порадуем…

– …? – Вопрос он прочитывает в моих глазах. Сформулировать его быстро и четко я не могу.

– Помнишь, на месте своей землянки он насыпал могильный холмик и поставил крест? Это и будет его могила! Его любимое место, его настоящий дом, без всяких соседей и общей кухни.

Я киваю. А в голове к первому немому вопросу добавилась масса новых, более конкретных. Как перевезти покойника на Труханов остров? Как и чем долбить замерзшую землю? Вообще: как хоронить? В гробу? Или просто так?

– А так вообще можно? – осторожно спрашиваю я.

– Один Бог нам судья, и Бог этого не запретит!

Я пожимаю плечами.

– Я был у него дома, – батюшка кивает на связку ключей. – У него там были деньги. На похороны и поминки должно хватить.

128

Цюрих. 25 октября 2004 года.

Результаты последнего медосмотра Светланы внушили дополнительную уверенность в послезавтрашнем дне. Но в клинике Светлану и Валю ожидали уже завтра с утра. На всякий случай, как сказал врач. Тот же врач провел своеобразное собеседование со мной и с Димой. Я пошел первым, а переводчицей у меня была Валя. Ее щеки накануне родов горели здоровым румянцем. Я не прекращал сравнивать ее со Светланой, точнее, их настроение, улыбки, самочувствие. И на щеки я обратил внимание потому, что лицо Светланы, наоборот, отличалось особой бледностью, появившейся уже здесь, в Цюрихе. Она и отдыхала больше, чем Валя, но печать усталости не сходила с ее лица, глаза не горели привычным огнем. Конечно, вынашивать одного ребенка легче, чем двойню, думал я. И этим объяснял себе всю разницу между самочувствием и состоянием двух сестер.

– Вы хотите присутствовать при родах? – спрашивал меня врач.

– Я не против, но жена не хочет.

Валя перевела.

– Тогда мы будем держать вас в курсе с того момента, как отойдут воды. Вы можете находиться в комнате отдыха, это рядом с палатой вашей жены. Как только процесс начнется, мы переведем ее в родильную, дальше по коридору. Мы вам будем регулярно все сообщать.

– А как они будут мне сообщать? – Я посмотрел в голубые глаза Вали. – Я же немецкого не знаю!

– Будут сообщать по-английски, – ответил врач.

Собеседование с Димой длилось намного дольше, чем со мной. Ему тоже переводила Валя, и я, ожидая за дверью кабинета врача, слышал иногда внезапные и короткие вспышки спора между Валей и Димой. Наконец они вышли. Дима был сердит.

Когда мы втроем вернулись в гостиницу, Светлана еще спала. К вечеру она проснулась, ожила и даже захотела есть.

Дима отправился к берегу озера. Он все еще был не в настроении. Ужинали мы втроем. За ужином Валя и рассказала о том, что врач категорически запретил Диме присутствовать при родах. Врач сослался на телефонный разговор с профессором-психиатром из Лейкербада. Дима тут же, в кабинете врача, твердо пообещал дать своему профессору в морду, как только они вернутся в альпийский городок.

– Да ладно, успокоится, – махнула рукой Валя. – У меня еще таблетки есть, которые профессор для него давал. Против раздражительности. Я уже бросала ему как-то в чай. Точно, помогают. Сразу ласковый и чуткий делается.

Я вдруг поймал себя на мысли, что совершенно не воспринимаю Валю как хотя бы даже слегка душевнобольную. Я помнил еще ее замершее, озадаченное выражение лица в саду Глуховского дома-интерната. Она была медлительна. Болезнь прочитывалась не только в ее мимике, но и в каждом жесте, каждом шаге. Теперь же за столом сидела совершенно здоровая, нормальная, красивая молодая женщина. Беременность еще больше оживила черты и краски ее лица. В отличие от Светланы – снова не удержался я от сравнения. А тот, с кем рядом она лечилась, кто стал ее мужем и отцом ее послезавтрашнего ребенка, мой брат-близнец, уже давно не похожий на меня, так и не вылечился, так и остался, как иногда говаривала мама, бедным шизофреником. Человеком непредсказуемого поведения, а значит, и непредсказуемой судьбы. Хотя все равно за последние месяцы, особенно с начала беременности Вали, он стал намного нормальнее. Я уже давно не слышал от него негромких, печальных монологов о бессмысленности и скуке жизни.

– Я уже собрала вещи, – похвасталась Валя, вылавливая ложкой креветки в супе с гордым названием «Аляска». – Хотя они сказали, что сразу после родов подарят «Набор новорожденного». Там несколько памперсов, детские кремы, масло для кожи и всякое такое! А тебе, наверно, сразу два набора подарят!

Светлана улыбнулась, но улыбка у нее получилась вымученной. Хотя аппетит был нормальный.

– Ой, они бегают! – вдруг радостно проговорила она, схватившись обеими руками за живот. – Дай руку! Дай руку!

Я нежно опустил ладонь на ее живот и тут же почувствовал, как по ладони сквозь кожу живота быстро пробежали маленькие ножки.

Ее улыбка посветлела, освободилась от вымученности.

Невидимые ножки продолжали бегать по моей ладони. Может, это и не ножки были, но не важно. Ощущение было удивительное. Одним словом – это было настоящее чудо. Словно дети стучали в мою ладонь из живота Светланы, предупреждая, что они вот-вот выйдут. Будто бы они спешили увидеть нас, своих родителей, объединиться с нами в одну веселую, неугомонную семью.

129

Киев. Декабрь 2015 года.

Генерал Светлов перестал приносить хорошие новости. За это его можно было бы и разжаловать. Но новости он не создает, а только приносит. А мне надо найти тех, кто эти огорчительные известия создает.

Перед тем, как вчера после полуночи уйти из музея, я долго смотрел на «Портрет неизвестного». Смотрел и завидовал. Как бы мне хотелось стать неизвестным. Можно даже без портрета. У нас же что ни президент, то беда для страны. В учебниках для детей уже обходятся только датами президентства. О достижениях Украины за время этих президентств – ни слова. Детей надо оберегать от истории. Особенно от новейшей.

Я представил себе какой-нибудь учебник лет этак через сто! «Президенту Бунину С. П. пересадили сердце трагически погибшего олигарха. Сердце было больным и работало исключительно благодаря вживленной батарейке или, как там его, стимулятору. Когда президент Бунин попробовал выяснить подробности собственной операции, оказалось, что хирург умер, его два ассистента погибли в одной и той же автокатастрофе, анестезиолог исчез, а все операционные сестры страны отрицают, что принимали участие в операции. После этого и сам Бунин С. П. врезал дуба, потому что батарейка в сердечном стимуляторе села, а заменить ее было некому. Или нечем».

Грустная улыбка прошла по моим губам. А мысли продолжали течь.

«Или какой-нибудь экзамен в школе: «Кто был Бунин Сергей Павлович?» – «Президент, у которого украли диван». – «Правильно. А как назывался этот диван?» – «Диван майора Мельниченко». – «А кто был майор Мельниченко?» – «Самый загадочный герой Украины, хитрый, как гетман Мазепа. Он очень любил посидеть на этом диване». – «Правильно, садись. Отлично!»

Все бы ничего. Только сегодня меня повезут на томографию сердца. Кажется, само сердце предчувствует неладное. Как собака иногда предчувствует или ощущает на расстоянии смерть хозяина. Сердце стучит с перебоями, неритмично.

«Холодную ванну!» – просит меня мое состояние.

«Ни фига! – отвечаю я. – Сначала к врачам».

130

Труханов остров. 13 января 1992 года. Вечер.

Если смешать американский фильм ужасов с советским кино о блокадном Ленинграде, то получится наш сегодняшний вечер. Давида Исааковича мы забирали из морга больницы «скорой помощи». Забирали не утром, а уже в наступавшие зимние сумерки, после половины четвертого. Отец Василий обошел несколько стоящих у больницы микроавтобусов с красными крестами, поговорил с водителями и санитарами. Выбрал более общительных и действительно уговорил их помочь нам в осуществлении «последней воли усопшего», о чем, правда, сам усопший нас не просил.

Сперва в морге мы привели старика в приличный вид. Надели на него костюм, купленный для развода с женой. Потом погрузили в «скорую помощь». И поехали.

Ехали тихо, без мигалки и сирены. Удивительно легко удалось заехать на заснеженный Пешеходный мост. Доехали до острова, но съезжать с моста водитель «скорой» наотрез отказался. Так что выгрузили мы носилки с Давидом Исааковичем прямо на снег. Аккуратно сняли его с носилок, чтобы вернуть мединвентарь хозяевам, и еще минут десять помогали водителю практически вручную разворачивать микроавтобус, чтобы смог он поехать обратно.

И вот уплывают, растворяются в ранней январской темноте два красных габаритных огонька «рафика», едва виден и свет его фар. А мы стоим с отцом Василием и смотрим вслед «скорой». Смотрим долго и грустно.

Я начинаю замерзать и нервничать. Но батюшка спускается под мост и вытаскивает оттуда заранее припасенные детские санки. И везем мы на них лежащего старика в глубь зимних джунглей теперь необитаемого острова, в сторону его землянки.

Через пятнадцать минут мы уже на месте. Батюшка, оказывается, человек весьма практичный. Тут уже лежит куча дров, а чуть в сторонке под снегом припрятаны лом и лопата.

Мы разводим костер над условной могилой землянки Давида Исааковича. План теперь мне понятен, и я вижу, что проблем с его осуществлением не будет. Огонь отогреет землю, и мы сможем условную могилу превратить в настоящую.

Когда часов, должно быть, через пять, после двух перерывов и одной выпитой из горлышка для согрева бутылки водки, неглубокая могилка готова, отец Василий неожиданно становится над покойным в торжественную религиозную позу и начинает его отпевать. Баритон батюшки в нашей освещенной сдвинутым в сторону костром темноте звучит заунывно, но трогательно. Я почти не понимаю слов. Точнее, я не слушаю слова, я слушаю голос. И мне хочется плакать. Блики костра падают на пожелтевшее лицо Давида Исааковича. Он, словно восковая фигура, одновременно и похож, и не похож на знакомого мне живого человека.

Когда мы аккуратно уложили старика в его земляную «нишу», отец Василий пожал его холодную руку и сказал: «До встречи, Давид!» Потом посмотрел на меня выжидательно. Я тоже пожал руку старика, но ни слова произнести не смог.

Когда возвращались по Пешеходному мосту, в лицо дул колкий морозный ветер. Шли молча. Спустились на Набережную, дошли до Речного порта.

Вокруг тишина. Ни одной машины, ни одного горящего окошка. Правда, и домов тут раз-два и обчелся!

– Замерз? – спросил батюшка.

– Немного.

– Пошли к нему! Ключи есть. Там и помянем!

По дороге нам попался ночной киоск, в котором, разбудив парня-продавца, мы купили кружок венгерской салями, две бутылки пива, банку красной икры и бутылку водки.

После этого идти стало веселее, и морозный ветер не казался уже таким жестоким.

131

Цюрих. 26 октября 2004 года.

Время никуда не бежит. Я смотрю на красную цифирь электронного гостиничного будильника. Двадцать минут первого. Ночь. В номере, несмотря на приоткрытое окошко, в которое веет озерной свежестью, удивительно тихо. Ни одна страна, должно быть, не спит так крепко и безмятежно, как Швейцария. И Светлана спит рядом, привычно лежа на боку. Она спит лицом ко мне на просторной квадратной кровати. Правильнее было бы сказать, что спит она животом ко мне. Чтобы дотянуться и дотронуться до ее тонкого аккуратного носика, надо протянуть руку. А живот – вот он. Он упирается в мои ребра. Я лежу на спине. Смотрю в потолок. Я сам подполз поближе к Светлане, сам уперся ребрами в ее живот, в котором живут наши малыши. Сам слушаю кожей их движения. Близнецы то замирают, то снова начинают шевелиться.

А я думаю о том, что случится завтра или послезавтра. Я представляю себе, насколько изменится наша жизнь. На самом деле я с трудом представляю себе все ожидающие нас перемены. Фантазия моя явно не справляется с поставленной задачей. Я пытаюсь мыслить логически. Детям понадобится няня, а может быть, даже две. Светлана одна не справится. А даже если и справится, то будет сильно уставать. Усталость наверняка отразится на ее лице, а лицо отразится в зеркале и будет портить ей настроение. А что важно для меня? Чтобы настроение у нее всегда было хорошим. Одна логическая цепочка выстроилась. Красная цифирь электронного будильника утверждает, что прошло всего лишь десять минут с того момента, как я проверял время в последний раз. Может, будильник барахлит? Может, вот-вот наступит рассвет? Почему мне совершенно не хочется спать?

Близнецы в животе разыгрались не на шутку. Несколько раз кто-то из них ударил меня то ли коленкой, то ли пяткой по ребрам. Мне смешно и радостно. Это становится похожим на игру. Я вожу ладонью по теплому животу Светланы и пытаюсь «поймать» движения малышей, я играю с ними еще до их рождения. Удивительное чувство! Коленками или локтями они упираются во внутреннюю мягкую стенку своего теплого временного пристанища. А я ловлю их движения ладонью.

– Ничего, – шепчу я им, приподнимая голову и глядя вниз, в сторону живота. – Скоро увидимся!

Около трех часов ночи малыши успокоились, заснули.

– Отдыхайте-отдыхайте, – прошептал я им, поглаживая теплый живот. – У вас впереди пара трудных дней.

Сон все не приходил. Я поднялся. Накинул белый махровый халат. Открыл мини-бар, и внутри зажглась маленькая лампочка, приветливо осветив ряды миниатюрных бутылочек с кампари, джином и виски. Чуть ниже стояли бутылочки побольше – пиво, кола, минералка «Виттель» и чекушка шампанского «Моёт».

«Завтра, двадцать седьмого, я куплю большую бутылку шампанского, а пока можно начать с маленькой», – думаю я, глядя на чекушку.

Я беру шампанское и бокал. Тихонько, босиком, выхожу на балкон. Прикрываю за собой стеклянную дверь.

Тишина снаружи ничем не отличается от тишины внутри. Швейцария спит, спит Цюрихское озеро, которое здесь называют Цюрихским морем, спит неподвижная лунная дорожка на водной поверхности. А дальше спит противоположный берег, на котором горят только одинокие фонари.

Пробка на чекушке шампанского обычная, стянутая проволокой. Я раскручиваю проволоку, ослабляю ее петлю вокруг тонкого стеклянного горлышка. Вдруг пробка с хлопком вырывается из бутылки и улетает за балкон. Я замираю, испуганно озираясь по сторонам. Этот в общем-то не очень громкий хлопок кажется здесь чуть ли не уголовным преступлением. Я посягнул на святое – на швейцарскую ночную тишину. Я действительно втянул шею в плечи, замер. Как провинившийся ребенок проверяю: не заметил ли кто-нибудь из взрослых моего случайного баловства? Но тишина здесь удивительно вязкая. Она мгновенно втянула хлопок пробки в себя. Я даже эха не услышал!

А шампанское из чекушки не вылилось. Только белая пена поднялась и остановилась.

Я поднес бутылочку ко рту. Из таких маленьких бутылочек я еще никогда шампанское не пил. Я отпиваю прямо из горлышка. Опять «брют», но этой ночью мне все равно. Я пью шампанское не ради наслаждения вкусом. Я пью его как прелюдию к началу новой жизни. Поэтому даже его сухой, кислый вкус и щекочущие пузырьки, попадающие в ноздри, меня не беспокоят!

Я пью его медленно. А память вытаскивает из своих запасников новогоднюю картинку из прошлого века: я с друзьями пью шампанское из горлышка в теплом парадном какой-то хрущевки. Я – тинейджер, пытающийся почувствовать себя взрослым. Большая, «взрослая» бутылка шампанского.

Теперь словно бы мир перевернулся, перевернув и меня. Я большой. Впрочем, не большой, а взрослый. А бутылка шампанского, наоборот, маленькая. И меня это устраивает.

132

Киев. 30 декабря 2015 года.

– Это ваше сердце, – объясняет мне врач, водя указкой по закрепленному на световом мониторе рентгеновскому снимку. – А вот это – стимулятор.

Острие его указки останавливается на небольшом прямоугольничке в левой части сердца.

– Только это не наш стимулятор.

– В каком смысле?

– Мы такие не вживляем. У нас простенькая модель, а здесь какая-то накрученная.

Я осматриваюсь в кабинете. Задумываюсь: почему меня привезли именно сюда? Ведь у нас больница в Феофании всегда считалась лучшей, а это какая-то частная клиника, каких, должно быть, в одном Киеве два-три десятка.

У Коли Львовича, сидящего истуканом на диване под стенкой, звонит мобильный. Коля Львович подскакивает и выходит, одновременно изучая данные о звонящем на мониторчике своего мобильника.

– Это не стимулятор, – поспешно шепчет мне врач, косясь на неполностью закрытую Колей Львовичем дверь. – Это не стимулятор.

– А что? – недоумеваю я вслух.

Доктор пожимает плечами.

– Надо снимки томографа показать компьютерщикам, – шепчет доктор.

Я задумчиво киваю.

– Только это не я сказал.

Я снова киваю. Всматриваюсь в лицо доктора повнимательнее. Белые халаты обезличивают людей. Делают их похожими на святых. А святые всегда одинаковы. Этому «святому» в белом халате лет сорок. Худощав. Щетина на впалых щеках. Нос с горбинкой. Еврей, наверно. Обычно именно евреи нас лечат.

– Как вас зовут? – спрашиваю.

– Семен Михайлович.

– А фамилия?

– Резоненко.

– Вам можно доверять?

Он не успевает ответить. Открывается, слегка скрипнув, дверь, и в кабинет возвращается Коля Львович.

Я только ловлю взгляд-ответ доктора. Кивок глазами.

Интересно. Если ему можно доверять, но он почему-то боится Коли Львовича, значит, моему главе администрации доверять нельзя.

– Спасибо, – говорю я формально-безразличным тоном. Поворачиваюсь к Львовичу. – Возьми снимки и подыщи еще несколько профессоров для консультации. И вообще, возьми это дело на себя. Пусть напишут, что думают!

– Будет сделано, – негромко отвечает Коля Львович.

– Это не по поводу дивана звонили? – спрашиваю напоследок.

– Нет, по поводу дивана новостей нет.

– И пленки системы видеонаблюдения тоже не нашли?

Он отрицательно качает головой.

– Как ты думаешь, сколько в администрации должно быть воров и предателей, чтобы такая кража оказалась возможной?

Собственно, я шутил. Но по лицу Львовича поползли мысли. Снизу – с подбородка, с губ – и на лоб.

– Человек пять, – неуверенно говорит он.

– Если ты мне их не найдешь.

– Ищут! – уверяет он меня. А в глазах что-то непонятное. Непривычное для него хладнокровие.

133

Киев. Февраль 1992 года.

Вспомнилась недавно французская пословица: уехать – это немного умереть. Вспомнилась, когда я думал о Давиде Исааковиче. От него уехали жена и дочь и как бы немного умерли. Потом умер он сам. «Уехал» навсегда.

С одной стороны, Давида Исааковича уже месяц как нет. Он лежит себе в земле-холодильнике на Трухановом острове. С другой стороны, мы с батюшкой ходим к нему в гости, а вчера я даже заплатил в сберкассе за его комнату и электричество. Соседи, похоже, считают нас его наследниками. По крайней мере, мы уже три раза приглашали их на поминки в его комнату. Накрывали на стол щедро. «Вот закончатся его деньги, тогда и перестанем», – сказал мне отец Василий в ответ на мои сомнения.

Зато сколько хороших слов о старике мы за эти три раза от соседей услышали. Все его, оказывается, любили. Всем его, оказывается, недостает. А в последний раз Валентина Петровна, которую я раньше, кажется, и не видел в квартире, с волнением в голосе предположила, что теперь к ним могут подселить какого-нибудь алкоголика или бомжа. И тут же посмотрела на меня как на последнюю надежду. Я поначалу ничего не понял, но потом, после очередного скорбного тоста без чоканий рюмками, над столом зависла такая многозначительная пауза, после которой мог или милиционер в лесу родиться, или большая тайна вдруг открыться всем. Случилось нечто, более близкое к последнему. Дружная коммунальная семья, перейдя на шепот, обратилась ко мне с удивительно заманчивым предложением. Оказывается, если человек живет в квартире без прописки больше шести месяцев и соседи это могут подтвердить, то его обязаны в данной квартире прописать. Понимаете, к чему они клонили? Они решили, что лучше в комнате старика поселюсь я, чем появится некое незнакомое лицо. Сами они претендовать на комнату не могли по причине достаточности своих квадратных метров. Детей ни у кого не было.

– Ты подумай, – поддакнул в конце серьезного монолога Валентины Петровны отец Василий, – Давид Исаакович был бы рад. Он к тебе как к сыну относился!

– И мы подтвердим! – добавил шепотом сосед, специалист по разнашиванию тесной обуви.

– Я подумаю, – пообещал я.

На прощание отец Василий напомнил дружной коммунальной семье, что скоро сорок дней со дня смерти. Впереди замаячили новые поминки, только эти будут совершенно канонические, правильные.

Ну а я, как и обещал, серьезно подумал обо всем и даже посоветовался с мамой. Она, как оказалось, отлично разбирается в жилищном законодательстве и его возможностях.

– Это какой район? Старокиевский? – спросила она скорее свою память, чем меня. – У меня же там в райисполкоме знакомая работает!

Судьба комнаты в коммуналке была предрешена.

134

Цюрих. 27 октября 2004 года.

У нас бы эту комнату назвали приемным покоем. Просторная: три больших дивана, журнальный столик перед каждым. Широкое окно, в котором еще час назад можно было разглядеть идеально подстриженные а-ля воздушный шарик молодые деревья небольшого парка. Слева от окна три «продажных» автомата. Один гордо называется «Nescafe». Девять видов растворимого кофе. С кофеином, без кофеина, с сахаром, без сахара… И всего за полтора франка! Рядом – автомат с бутылочной колой и спрайтом, а третий – тот пониже. И стоит не на полу, а на подставочке. И денег не берет. Правда, наливает в пластмассовые одноразовые стаканчики только бульон и какой-то витаминизированный чай.

Дима сидит на диване у окна. Под торшером. Читает книгу на немецком языке.

– О чем читаешь? – спрашиваю.

– Про больных стариков, – он показывает мне обложку. – Интересно! Вот бы дожить до их болезней!

– А чем они там болеют?

– Склероз, в детство впадают! Молодец этот, – он заглядывает на обложку, – Мартин Сутер! Хорошо описывает!

– Он, наверно, сам старый, – бурчу я и снова оглядываюсь по сторонам.

Я сижу на соседнем диване. Мне он кажется слишком мягким. Просто я нервничаю. Нервничаю и завидую олимпийскому спокойствию Димы.

Нас привела сюда, как школьников, женщина-врач. Привела и оставила. Сказала, что будет держать нас в курсе. Что она еще говорила? Дима ведь переводил! А! Говорила, что можем снять комнату с кроватью тут же, дальше по коридору. Недорого, за сто франков. Но мы отказались.

«Господи, – думаю я, – как же я не люблю ждать!»

Беру со столика первый попавшийся журнал. Мало того что он на немецком, так внутри еще какие-то выкройки и фотографии немолодых женщин в вязаных свитерах.

Я роюсь в журналах, которыми буквально усыпаны все три журнальных столика. Наконец нахожу один с Мадонной на обложке. Не то чтобы я большой поклонник певицы, но, по крайней мере, хоть в лицо ее знаю. Но в журнале сплошные бритни спирс и кристины агилеры. А это уже не для меня.

Поднимаюсь, прислушиваюсь к тишине. Нажимаю на «бульонную» кнопку бесплатного автомата. В пластиковый стаканчик льется жидкость зеленоватого цвета. В нос ударяет знакомый искусственный аромат бульонных кубиков «Кнорр». Над стаканчиком поднимается пар. Я не спешу пить. Я грею ладони.

Через полчаса в комнате появляется то ли китаянка, то ли таиландка в синем халате с ведром и корабельной шваброй. Она быстро проходится мокрой шваброй по полу. Мы для нее не существуем, хотя, как ни странно, она не просит нас поднять ноги, так что пол и перед, и под нами остается непротертым. Потом она достает из кармана халата увесистый баллончик какого-то спрея. Из баллончика с шипением вырывается мутная воздушная струя, направленная в потолок. Воздух сразу приобретает вкус искусственной свежести, приправленной дикой мятой.

Мы снова остаемся одни. Я смотрю на часы. Скоро полночь, а крика новорожденных еще не слышно. А может, в Швейцарии новорожденные не кричат? Из уважения к закону о соблюдении ночной тишины?

В половине первого из едва освещенного коридора бесшумно появляется уже знакомая женщина-врач. Я, удивленный, смотрю на ее ноги. Она обута в мягкие тапочки. Вот почему шагов не было слышно! Она смотрит на Диму. На ее лице строгая улыбка.

Она говорит что-то моему братцу, и глаза его загораются счастливым огнем.

– У меня дочка! – обернувшись, гордо сообщает он мне.

Женщина уводит его за собой. Я остаюсь один. И бросаю в кофейный автомат полтора франка. Автомат жужжит, сначала в маленькой нише появляется белый стаканчик, потом в него что-то льется. Что-то с кофейным запахом.

В коридоре снова оживление. Дима на несколько мгновений возвращается в комнату и показывает мне маленькое красное личико новорожденной малышки, завернутой в розовое одеяльце.

– Смотри! – говорит он. – Какая красотулечка!

Снова уходит.

«Ничего, – думаю я, – мне скоро двух таких принесут!»

Минут через пятнадцать Дима снова появляется, но в этот раз для того, чтобы попрощаться. Его уже ждет такси. Он возвращается в гостиницу. Он желает мне побыстрее дождаться хороших новостей.

Время ползет так медленно, словно боится темноты, боится на что-нибудь в ней наткнуться. Я поднимаюсь. Заглядываю в длинный коридор. Там никого. Тишина и покой. Даже представить себе нельзя, что где-то тут, рядом, рожает сейчас моя жена. Рожает и стонет, кричит. Как этим швейцарцам удается изолировать от внешнего мира любой звук?

У меня начинает гудеть голова. Хочется прилечь, и я уже не в силах противиться этому желанию.

135

Крым. Форос. Госдача. 31 декабря 2015 года.

Шершавое зимнее солнце здесь, на ЮБК, кажется нежнее. Пять градусов тепла. Монотонно ворчащее море. Мы с Майей спускаемся в лифте к берегу. На ней джинсы в обтяжку и синенький свитерок. Все подчеркивает фигурку, аппетитную и в чем-то подростковую.

Краем глаз я прохожусь по задней вертикали ее тела. Ее попке такие обтягивающие джинсы очень даже идут!

У меня, должно быть, уже никогда не будет романтических свиданий и новогодних праздников.

Странно, волны вроде бы и гудят, но едва накатывают на берег. Я протягиваю руку, и холодное море приятно обжигает мне пальцы. Вот бы искупаться!

Оглядываюсь на спутницу. Она уж точно сочтет меня сумасшедшим.

– Майя, искупаться не хочешь?

Она вскидывает ресницы, смотрит на меня с любопытством.

– Я нет, но если ты хочешь, то пожалуйста! Тебя все равно спасут! – И она кивает взглядом налево, где я замечаю двух или трех человек, притаившихся за беседкой.

– Может, у них совершенно противоположная задача? – усмехаюсь я.

Раздеваюсь тут же догола и медленно захожу в соленый холод Черного моря.

Волны, хоть и маленькие, но толкают меня назад, к берегу. А вот подводное течение, откат этих самых волн, наоборот, затягивает подальше, на глубину.

Я молча погружаюсь по шею. Мне хочется поделиться этим невероятным ощущением. Вспоминаю отца Василия, Давида Исааковича. Вот бы их сюда!

Оглядываюсь. Майя, заметив мой взгляд, машет рукой.

Из-за беседки за мной кто-то наблюдает в бинокль. Может, показать ему член? Нет, неохота так рано выбираться на сушу. Обойдется. Хотя президентского члена он наверняка в своей жизни ни разу не видел. Было бы что рассказать жене и детям!

Во мне появляется ощущение удивительной гармонии, словно я становлюсь неотъемлемой и естественной частью моря, морской фауны. Кажется, что кровь в теле охладевает, как в этот момент охладевает и мое желание возвращаться на сушу. Может, моя настоящая жизненная ориентация – человек-амфибия? Как в давнем советском фантастическом фильме? Может, меня надо держать в бочке с холодной морской водой, чтобы я чувствовал себя комфортно и не отвлекался мыслями на дисгармонию, постоянно возникающую между моей средой обитания и моим телом? Эта дисгармония из чисто физической превращается в назойливое беспокойство ума, в подозрительность. Подозрительность, однако, совершенно оправданная. У меня нет другого выхода. Если я узнаю́ о пересадке сердца только после операции, когда это сердце уже вшито белыми нитками! Если в сердце оказывается какой-то компьютерный чип непонятного назначения! Если, в конце концов, из моего рабочего кабинета крадут диван, а заодно с ним и пленки системы видеонаблюдения! Скажите, я могу спать спокойно при такой жизни? Мне вообще непонятно: как это я еще в состоянии засыпать?

Я вдруг замечаю, что плыву прочь от берега. Оборачиваюсь. До президентского пляжа метров триста. Слева от беседки, уже совершенно не стесняясь, стоят двое мужчин. Один наблюдает за мной в свой бинокль. Они стоят неподвижно. Так же неподвижно на берегу стоит и Майя, только она, кажется, рассматривает что-то под ногами.

Со стороны Турции доносится до моего слуха жужжание. Я делаю энергичное движение руками, чтобы повыше вынырнуть и заглянуть за невысокие волны. И вижу белый спасательный катер, плывущий в мою сторону.

Ах так? Я набираю полные легкие воздуха и ныряю под воду. Вода меня не хочет, пытается вытолкнуть. Глубже погрузиться не хватает сил, и я просто плыву под водой неведомо куда. Плыву с открытыми глазами, но ничего, кроме серого полумутного пространства не вижу. Зато глазам приятно холодно от соприкосновения с водой. Глазам этот холод кажется нежным.

Вынырнув, я оказываюсь у самого борта спасательного катера. Задираю голову вверх, чтобы выразить все свои чувства, и вижу как раз того, кого надо. Над бортом возвышается Коля Львович в темном костюме, поверх которого надет оранжевый спасательный жилет.

– Сергей Павлович! – кричит он. – Тут у меня Зельман, крымский губернатор. У него секретное сообщение. Очень важное. Может, подниметесь на борт?

– Зельман?! – Мое недовольство прерванным купанием проходит. К Зельману, низкорослому крымско-татарскому еврею, я отношусь хорошо, хотя встречался с ним всего раз пять. – Ладно! – говорю. – Давай трап!

Белый пластиковый трап спускается в воду. Я поднимаюсь на борт. Тут же и Зельман с большим полотенцем в руках. Пока я заматываю полотенце вокруг бедер, Коля Львович наливает в стакан-тамблер виски. Протягивает мне.

– А лед где? – спрашиваю я.

– Так вы же только что из холода!

– Лед где? – повторяю я.

Коля Львович кивает, бегом спускается вниз, в каюту. Возвращается с пластиковой формой для льда, только что вытащенной из морозильника. Я сам выламываю из формы фигурный лед и, только бросив два куска в стакан, замечаю, что форма у этих кусочков какая-то странная. Уж очень они похожи на миниатюрные человеческие головки. Я выламываю еще один кусочек из формы, кручу его в руках. Точно! Это ледяной бюстик!

– Кто это? – спрашиваю у Коли Львовича.

– Грушевский. Первый президент Украины, – отвечает он.

– Первым был Кравчук!

– В новой Украине был Кравчук, а в старой – Грушевский, – объясняет он.

В зеленых глазах Зельмана возникает искра любопытства. Он протягивает ладонь, и я опускаю в нее уже начавший таять ледяной микробюстик Грушевского. Зельман подносит его к глазам.

– Вот он какой был, – говорит задумчиво.

– Да не был он таким! – Я машу рукой и отпиваю холодного виски. – Так что ты хотел рассказать?

Лицо Зельмана приобретает выражение беспокойства.

– Россия туннель роет под проливом. К Керчи.

– Откуда знаешь?

– А они этого и не скрывают. На их берегу все заборами обнесено, много техники и охраны. К нам один из их рабочих перебежал, он сам украинец по происхождению. Рассказал, что видел планы туннеля. Сказал, что два туннельных комбайна уже разгрузили. Кстати, проект туннеля слизан с проекта туннеля под Ла-Маншем, ну, между Францией и Англией.

– А нам Россия ничего не сообщала об этой стройке? – Я перевожу взгляд на Колю Львовича.

– Нет! Наоборот.

– Что наоборот?

– Мы седьмой год согласовываем с Россией проект строительства моста с двумя разводными секциями для прохода судов. А про туннель речь никогда не шла.

– Ну так придумай что-нибудь, а то действительно – вылезут они на нашей территории и скажут: «Ну вот, мы снова вместе!»

– Я думаю, – кивнул Львович. – Уже есть некоторые наработки.

– Вечером доложишь! Кстати, как там с диваном? Нашли?

Коля Львович враз никнет. Губы поджал и отрицательно машет головой.

– Ладно, – вздыхаю я. – Наливай еще и поворачивай к берегу! А то Майя начнет волноваться.

Приятно булькает виски. Коля Львович по моей настоятельной просьбе наливает и себе. Зельман пьет пепси-колу. Он недавно принял ислам и на первых порах исполняет все заповеди Корана. Хотя, кажется, в Коране нет ни слова о виски.

136

Киев. 8 марта 1992 года.

У кого-то сегодня Международный женский день, а у нас с мамой праздник особенный, куда значительнее. Вчера у меня в паспорте появилась новая прописка. Теперь я официально прописан в комнате Давида Исааковича. Правда, ради этого пришлось попотеть. Оказалось, что покойник еще при жизни должен был написать заявление с просьбой о том, чтобы меня у него прописали. В конце концов, он и написал. Написал моим почерком.

– Да старайся же ты! – висела над моей головой мать, пока я выводил уже в третий раз короткий текст заявления в паспортный отдел ЖЭКа. – Он же старенький был, вот и ты пиши как бы дрожащей рукой и не делай буквы такими круглыми! Ты же не первоклассник!

А за окном лил дождь, иногда сменявшийся мокрым снегом. Погода была премерзкая. Никто не звонил. В парадном пахло кошачьей мочой, и мать жаловалась на соседскую сиамскую кошку, обвиняя ее в том, что она избрала наш половичок перед дверью для того, чтобы справлять свою малую естественную нужду.

Вот и сегодня утром, когда я вышел из дому, в нос ударил этот специфический кошачий запах. Но у меня насморк. Запахи меня не раздражают, я их чувствую как бы в приглушенных тонах.

Под гастрономом развернулась праздничная торговля цветами. Я за ними и вышел, кстати. Надо бы маму отблагодарить, не все же ее огорчать своим независимым поведением. Да и она, кажется, совсем не против, чтобы я съехал куда-нибудь подальше.

– Почем тюльпаны? – спрашиваю.

– Триста купонов.

– Букет?

– Штучка!

Девушка, продающая цветы, тоже оказывается «штучкой».

– А с праздником вас! – говорю я. – Может, скидочку дадите?

– А ты приди под конец дня, тогда, может, и дам! – говорит она игриво, но игривость у нее какая-то грубоватая. И сама она при ближайшем рассмотрении кажется мне типичной лимитчицей, которых тут рядом, по общежитиям, сотни живут. Золотая цепочка на шее, кулончик из янтаря поверх свитера между хвостами цветастого цыганского платка.

– Ладно, давай три штуки! – сдаюсь я.

И отсчитываю девятьсот купоно-карбованцев.

Теперь у меня в руке букет, завернутый в газету «Вечерний Киев», а в кармане достаточно денег на баночку икры и коробку конфет. Родителей надо хоть иногда любить. Особенно, когда родитель один-одинешенек и действительно беспокоится о своем вечном недоросле!

Мать тронута. Она чуть не плачет.

А я вдруг ощущаю особый душевный подъем. Мне хочется быть еще лучше, еще заботливее, еще благодарнее. И я начинаю чистить картошку. Я знаю, как это делать. Я тысячу раз заставал мать за этим занятием. Кстати, чистка картошки ее здорово успокаивает, она на нее как медитация на йогов действует.

137

Цюрих. 28 октября 2004 года. Утро.

Кто-то нежно тормошит меня за плечо. Я отрываюсь от сна, в котором пытаюсь спуститься вниз по зимнему Андреевскому спуску. Открываю глаза.

Надо мной стоит незнакомая женщина в белом халате с коротко остриженными каштановыми волосами. Из ее нагрудного кармашка свисают часики-медалька. На лице искусственная свежесть. Ее карие глаза смотрят на меня требовательно и одновременно равнодушно.

– Битте, штейен зи ауф! – говорит она.

Я опускаю ноги на пол. Чувствую, что что-то не так. Опускаю туда же и свой все еще сонный взгляд. Так и есть. На ногах только носки. А где же мои дорогие туфли?

Я прохожусь взглядом по комнате. В носу застрял невидимой занозой знакомый сладковато-мятный запах.

– Вас ист лос? – спрашивает женщина.

А я поднимаюсь на ноги. Нагибаюсь и заглядываю под диван. Замечаю несколько мокрых следов от корабельной швабры. Сладковато-мятный запах больше не удивляет меня. Видимо, как раз перед моим пробуждением снова приходила сюда китайско-таиландская уборщица.

А вот и мои туфли! Они стоят аккуратно в углу комнаты справа от окна. Я быстро обуваюсь. Теперь я готов слушать эту женщину в белом, пусть даже и не пойму ни слова из того, что она скажет.

– Ви хабен фюр зи айне шлехте нахрихт, – произносит она медленно, глядя мне прямо в глаза, словно хочет меня загипнотизировать.

– Сорри, – говорю я. – Кайн дейч! Ду ю спик инглиш?

Она выдерживает паузу. Потом, вздохнув, говорит по-английски:

– Мне очень жаль, но мы не смогли спасти ваших детей.

До меня с трудом доходят ее слова. Может, я неправильно понял? Я прошу повторить.

Сомнения нет, я не ослышался.

– Что вы хотите сказать? – спрашиваю я, выталкивая слова сквозь спазмом сжатое горло. Мне становится трудно дышать.

– Ваши дети родились в четыре утра. Мы сразу перевели их в реанимацию. У них были проблемы с дыханием и сердцем. Мы сделали все возможное. К сожалению, иногда медицина оказывается бессильной.

Я оглядываюсь по сторонам. Пытаюсь понять: я стою или сижу? Внезапное отсутствие ощущения тела пугает меня. Все-таки я сижу.

Я поднимаюсь на ноги. Теперь я выше ее на голову.

– Сорри, ай донт андерстенд, – говорю я. Голос мой звучит хрипло и негромко.

Она терпеливо повторяет уже сказанные фразы о том, что медицина иногда бессильна, о проблемах с дыханием и с сердцем.

– Кто родился? – перебиваю ее.

– Мальчик и девочка, – отвечает женщина в халате.

– Они умерли? – Мой голос сам переходит на шепот. Мой голос боится слов «смерть» и «умерли».

Женщина без слов кивает, и в этом кивке я, наконец, вижу присутствие сочувствия. Ее профессиональная отстраненность, ее умение владеть собой, сообщая плохие вести, исчезают. Она смотрит на меня влажными от слез карими глазами. Смотрит и молчит.

– Мальчик и девочка, – повторяю я шепотом. И словно проваливаюсь куда-то вниз, откуда эта женщина в белом халате кажется большим каменным великаном.

Я проваливаюсь все глубже и глубже. Успеваю еще увидеть, как она приподнимает навстречу взгляду циферблат своих свисающих из нагрудного карманчика часиков.

И все. Она исчезает. Все вокруг становится большим и начинает двигаться. Все двигается навстречу мне. И я, кажется, тоже куда-то движусь. Мне жарко. Гудят ноги, быстро уставшие от ходьбы в неудобной обуви. Я куда-то иду. Я вижу звуки, я вижу гудение проносящихся мимо машин и автобусов. Оно серого цвета. А вот где-то рядом желтой птицей пронесся звонкий голос девушки-подростка, кричавшей что-то и махавшей рукой своей подруге, остановившейся на другой стороне улицы.

Я словно нахожусь в детской трубке-калейдоскопе. Мы все в ней, внутри. И кто-то то и дело встряхивает ее, отчего и я, и все вокруг вдруг меняет свою позу, свое положение. И мы все замираем, пока на нас смотрит сверху любознательный детский глаз. Я не думаю о том, что благодаря зеркальным полоскам внутри трубки-калейдоскопа этот глаз видит меня как повторяющийся в цветном орнаменте кусочек мозаики. Я не думаю вообще. Я больше не умею думать. Мне все жарче и жарче. Солнце уже поднялось над озером. Откуда здесь озеро? Я оглядываюсь на ходу. Что-то щелкает в памяти. Что-то позванивает над головой. Я оглядываюсь. Вижу, как мальчишка в расклешенных до предела джинсах и в синем свитерке вытаскивает из кармана мобильник.

Справа снова глубокий провал, словно кто-то выдернул из земли дом вместе с фундаментом, а потом присыпал место песком. За песком – вода.

Я останавливаюсь. Мне так жарко, что вот-вот покатится со лба пот. И под мышками неприятно влажно. Я иду по песку. Подхожу к кромке воды. Пробую воду носком туфли. Странно, я даже через бразильскую кожу обуви чувствую, насколько приятна и прохладно-освежающа вода в озере. Я захожу сперва по колено, потом иду дальше и останавливаюсь только тогда, когда и мои плечи оказываются под водой. Холодная вода приятно ласкает шею.

Я смотрю на другой берег. Отсюда он очень плохо виден. Именно вода и мешает. Слишком много воды между мной и другим берегом.

Вода обнимает мое тело. Ей не важно, что я одет. Она чувствует и видит меня насквозь. Приятная прохлада разливается по рукам и ногам. Я словно набираю вес. Ко мне возвращается возможность чувствовать свое тело. Я поднимаю и опускаю руки. Наверно, я улыбаюсь в этот момент. Во всяком случае, мне очень нравится это ощущение вернувшегося контроля над своим телом.

Я поворачиваюсь к ближнему берегу. Смотрю на виллы и заборы между ними. Смотрю на человечка, стоящего на балконе виллы справа. Он наблюдает за мной. Его лицо отсюда не разглядишь, но он наверняка удивлен. Вокруг больше никто не купается, несмотря на яркое октябрьское солнце. Настолько яркое, что смотреть на него невозможно.

Я задираю голову к небу и пытаюсь проверить выносливость своего взгляда.

Выходить из воды тяжело. Я снова смотрю на человечка, наблюдающего за мной со своего балкона. У него теперь в руке телефон. Он, видимо, рассказывает кому-то обо мне.

«Ну рассказывай, рассказывай!» – думаю я.

И иду дальше по улице. Несмотря на усталость, на чавканье воды в туфлях, я иду быстро. Я куда-то спешу.

138

Крым. 31 декабря 2015 года.

Никогда не думал, что последний день года можно растянуть на столько приятных часов и минут. У меня в голове сегодня бегают особые тараканы. Я расслабился. Я далеко от Банковой, далеко от Киева. И, если честно, мне туда не хочется. Если уж суждено стать, точнее, быть президентом, то хорошо бы получить в нагрузку страну поменьше и попроще. Что-нибудь вроде Крыма. Тут все как-то по-другому, тут местная элита лебезит передо мной наивнее и искреннее. То есть они искренне боятся, что мне что-нибудь не понравится и я рыкну, махну рукой, и загремят они под фанфары в местные кутузки, следом за очередным поколением крымских мэров-взяточников и коррупционеров. Но у меня нет ни зла на эту мелкохитростную элиту, ни желания с ними воевать. Три года парламент возвращается к проекту закона о коррупции и три года не может решить: сколько должно быть категорий коррупции и за какую следует наказывать, а какая является частью бытовой культуры и данью традициям. Хрен с ними. Я за них этот закон принимать не буду!

А пока что я сижу на кожаном кресле перед зеркалом. А над моей головой, и особенно лицом, колдует гример ялтинской киностудии, который, кажется, больше времени потратил на инструктаж у начальника охраны, чем на мое лицо. Его цель – сделать меня полностью неузнаваемым.

Дело в том, что я захотел прогуляться по набережной Ялты. И не один, а с Майей. При этом рядом с Майей на поводке должна бежать маленькая собачка. Желательно каштанового цвета.

Сейчас пять вечера. Собственно, уже сумерки. Но мне не помешают накладные усики и такая же накладная козлиная бородка. Бледность у меня сегодня совершенно естественная. Должно быть, после морского купания.

Коля Львович, заглядывающий сюда, в просторную ванную, где мне устроили гримерку, явно нервничает. Нервничает, но не жалуется. Диван Мельниченко висит теперь на его совести неподъемным грехом. Найдет, тогда пусть выражает свое недовольство.

Я на самом деле не помню, какая была собачка у чеховской дамы. Я даже не уверен, что читал этот рассказ. Но я помню, что читал другой рассказ: «Каштанка». Помню, что читал и, кажется, плакал. Собак мне было жалко всегда. Дам тоже было жалко, но намного реже.

Минут через двадцать мы выезжаем. Машину подыскали скромную: черный BMW. Но зато перекрыли нижнюю дорогу. С другой стороны, приятно смотреть из слегка затемненных окон на уставший от безденежья и бессезонья Крым. Огоньки домиков и домов, редкие уличные фонари, ярко горящие киоски с пивом, которому не нужен холодильник.

Рядом Майя, а собачка – хорошо вымытый и, кажется, прошедший через руки парикмахера миниатюрный пуделек. Цвет каштановый, как и заказывали.

Майя тоже одета под стать. Под стать нынешнему сезону и той неведомой эпохе. Приталенная курточка-жакетик нежно-коричневого цвета с поднятым отороченным лисьим мехом воротником. И длинная юбка, узкая от бедер до колен, а ниже расклешенная до предела для свободы шага. Коричневые ботики на каблуке средней высоты. Сантиметров пять. У меня сегодня обостренная наблюдательность. Я, как ребенок, верю, что завтра вместе с новым годом наступит еще что-то очень новое и важное. Если не для страны, то хоть для меня.

А набережная в Ялте почти безлюдна. Нет, конечно, есть прохожие. Но в дрожащем слабом свете фонарей их почти не видно. Видимо, и сюда добралось дешевое электричество.

Мы с Майей медленно прогуливаемся под руку. Настроение у меня шаловливое. Впрочем, понятно. Ведь я сейчас шалю, балуюсь.

– Милая… – оборачиваюсь я к Майе.

Она тоже оборачивается ко мне на ходу. В глазах беспокойство. Может, ей не нравится эта затея.

– Милая, – повторяю я, – скажи, чего ты хочешь?

– Честно? – спрашивает она.

– А разве я просил тебя врать?

– Хочу в Москву, в ресторан «Метрополь».

Кажется, она не шутит. Я удивлен и немного огорчен. Но не показываю этого.

– Как ты думаешь, Книппер любила Чехова? – интересуюсь я.

Каштановый пуделек пытается вырваться и сильно дергает за поводок, отчего Майя резко останавливается. Так же сильно дергает поводок на себя и пуделек, жалобно хрипнув, подбегает к ее ногам. Какая милая покорность!

– Книппер не любила Чехова, – говорит она, оторвав сердитый взгляд от собаки. – Чехов был зануда, а Книппер – красивая женщина, обожавшая внимание и славу.

– Да? А почему талантливым мужчинам так не везет с женщинами?

Майя усмехается. Мы снова идем под руку.

– Талантливые мужчины амбициозны и выбирают себе женщин, рядом с которыми они хорошо смотрятся. А женщины, поиграв в эти игры, понимают, что отдельно от талантливых мужчин они смотрятся еще лучше. Вот и все.

– Ты разрушаешь мои иллюзии! – произношу я жалобно. – Я хочу верить в женщин, в их верность, преданность, заботу.

– Пожалуйста! – Она пожимает плечами. – Верь на здоровье! Но запомни, что беззаветно любить может только некрасивая женщина и только из благодарности за то, что мужчина обратил на нее внимание. Красивые женщины все просчитывают. От своих чувств до ответной реакции на прищуренный взгляд.

– А ты у нас красивая?

– У нас? – переспрашивает она.

– Да, у нас – у страны, у Украины…

– У вас я естественная. Не первой молодости и не последней свежести, – говорит Майя.

– Красиво сказано. Запомню и когда-нибудь скажу так о себе.

Наш сегодняшний пуделек вдруг делает очередной рывок, и кончик поводка выскальзывает из руки Майи. Собачка бежит в темную аллею между набережной и параллельным тротуаром, на который рядами выползают столики кафе и ресторанчиков.

Майя останавливается в растерянности. Я бросаюсь за собачкой. А впереди слышится звонкий лай.

На скамейке сидят трое по-спортивному одетых парней. У ног одного из них лениво разлеглась овчарка, а возле нее скачет, заливаясь лаем, наш каштановый пуделек.

– Эй ты, пидар, – выплюнув изо рта недокуренную сигарету, шипит на меня парень в короткой кожаной куртке. – Забери своего щенка, или я скажу своей крошке «Фас!»

– Это кто пидар? – возмущаюсь я и чувствую, как во мне закипает благородная агрессия. – Да я тебя сейчас.

– Дедушка, очнись! До Нового года не доживешь! – Парень поднимается со скамейки и одновременно роется правой рукой в кармане куртки. – Похороны сейчас не всем по карману.

Я судорожно прощупываю карманы своего элегантного плаща. Карманы пусты, как и положено быть карманам президента. Он живет не из своего кармана, а из кармана страны. Я оглядываюсь по сторонам. И вдруг что-то блеснуло за спиной у поднявшегося парня, и на его голову с силой опустилась пустая стеклянная бутылка.

«Неужто Майя?» – проскальзывает в голове догадка.

Но нет. Парень, осевший мешком обратно на скамейку, открывает мне Колю Львовича. Тут же кто-то подхватывает меня с двух сторон под руки и уводит прочь.

Пока я пытаюсь понять, что происходит, рядом останавливается черный BMW. Открывается дверца. Я сажусь и вижу на заднем сиденье Майю.

– В ресторане «Метрополь» этого бы не произошло, – говорит она с явным укором.

– А где собачка? – интересуюсь я.

– Сбежала твоя собачка, – вздыхает Майя.

139

Киев. Конец марта 1992 года. Воскресенье.

Под ногами хлюпает жижа вчерашнего снега. Небо удивительно свежее, синее. Солнце тоже свежее. Только у меня немного болит голова. Вчера меня поил и кормил Георгий Степанович, бывший комсомольский вожак Жора. Он вернулся из Америки потолстевший и немного полысевший. И пахнет от него сладко, как от женщины. Но голос и задор – те же.

– Ты мне нужен. Срочно! – сказал он мне по телефону вчера утром.

И уже в двенадцать мы встретились под портиком Главпочтамта. После этого прошли к Ломбарду и засели там рядом в грузинском кафе.

– Ну как, ты диплом получил? – спросил он.

– Нет еще, я же на заочном.

– Ничего, получишь! – ухмылялся он, разливая коньяк. – Ты мне для дела нужен!

– Для какого?

– Будешь директором ресторана закрытого типа, для банкиров и бандитов. С хорошей зарплатой и с харчами. Согласен?

– Да я же. Я же никогда этим не занимался.

– Вот и начнешь! Вид у тебя приветливый, доверие вызываешь. Опыт в нашем комсомольском буфете получил. Ну а здесь что-то похожее, но веселее. Даю тебе двести баксов в месяц! Решай!

– Двести?! – цифра поражает мое воображение. – Согласен!

– Порядок! По рукам! – Жора лупит своей ладонью по моей подставленной ладони и тут же поднимает стопочку с коньяком. – Давай! Не дрейфь! Ресторан выведет в люди меня, а я вытяну тебя! Сейчас в Киеве уважающему себя политику или банкиру уединиться негде! У нас всегда так – есть с кем, но негде!

Он хохочет. Из-за барной стойки за нами пристально, но с услужливой улыбочкой на лице наблюдает типичный армянин. В белой рубашке с черной бабочкой. Он думает, что мы просто напиваемся. Ему и не понять, что мне только что предложили зарплату в двести баксов. Сам-то он вряд ли столько на недоливах вина-водки наворует!

Выпили мы с Георгием Степановичем две бутылки коньяка, и если бы не бутылка «Советского шампанского», все было бы ничего. Но шампанское плохо ложится на коньяк. Вот голова и гудит, хотя я это скрываю. Я обещал поехать с мамой к Диме и уже почти собрался. Уже и куртку дутую надел, и на часы раз пять смотрел. Теперь без четверти двенадцать. Сейчас мать вернется из гастронома, куда она отправилась за докторской колбасой, и мы поедем. Дима в последнее время только докторскую колбасу и просит. Будто она ему как лекарство помогает! Придумали же название! «Учительской» же колбасы нет. «Инженерной» и «Офицерской» тоже нет. А «Докторская» на каждом шагу. Как будто на нас всех докторов не хватает!

140

Цюрих. 28 октября 2004 года.

– Виски! – кричу я бармену, стоящему за дубовой стойкой.

Я кричу ему уже четвертый раз. Передо мной на столике три пустых низкорослых стакана. Странно, что он их не уносит. Это что же, думаю я, если я выпью, скажем, двенадцать раз по их смешной мерке, то на столе передо мной будут стоять двенадцать стаканов?

Я сижу спиной к стеклянной стенке, за которой неспешно течет жизнь швейцарской улицы. Иногда я оглядываюсь и провожаю кого-нибудь из прохожих взглядом.

– Битте! – Бармен опускает передо мной на стол четвертый стаканчик.

Критическим взглядом смотрит на пол, на лужицу вокруг моих ног.

– Сорри! – говорю ему я в ответ на его обеспокоенный взгляд.

И пью. Медленно, кончиком языка размазывая вкус виски по нёбу, по всему рту.

Мне стало холодно, и я зашел в этот бар. Если бы не внезапный холод, пошел бы дальше. Но сейчас, на четвертом стаканчике виски, ко мне снова возвращается тепло. Тело все еще кажется излишне тяжелым, и хоть я и сижу на удобном стуле с подлокотниками, но время от времени странное головокружение подталкивает меня то в одну, то в другую сторону. И мне кажется, что я вот-вот упаду, что равновесие вот-вот окончательно покинет меня.

На стол передо мной опускается очередной стаканчик виски. Потом еще один.

Дверь в бар хлопает. Я лениво оглядываюсь и вижу приближающихся ко мне полицейских. Их двое. Они садятся по обе стороны от меня. За мой стол. Критически оценивают количество пустых стаканов. Подбегает бармен, что-то объясняет им.

«А! – понимаю я, наблюдая за его лицом. – Так ты меня с самого начала решил сдать ментам! Поэтому и стаканы не убирал, чтобы представить меня как пьяницу».

– Пасс? Идентитет? – глядя мне прямо в глаза, говорит один из полицейских.

Я с трудом вытаскиваю из мокрого кармана пиджака все, что там есть: мокрые швейцарские банкноты, мелочь, кредитку и пластиковую карточку-ключ нашей гостиницы.

На карточке под названием гостиницы полукругом расположены пять золотистых звездочек. Полицейские сразу обращают на них внимание, и, как мне показалось, их лица теряют строгую решительность, присутствовавшую еще пару минут назад.

– Инглиш? Амэрикен? – спрашивает один из полицейских.

– Юкрейн, Киев.

– Руссиш?

– Руссиш, руссиш, – выдыхаю я устало.

Один из полицейских вытаскивает из поясного кожаного карманчика рацию, тараторит в нее что-то.

Мне становится удивительно скучно. Я отодвигаю пустые стаканы на край круглой столешницы. Укрываю ладонями лицо и опускаю голову вниз, на стол.

– Извините, пожалуйста. – В мой невнятный тяжелый сон пытается прорваться звонким колокольчиком женский голос.

Перед столом, за которым до сих пор сидел я в компании двух полицейских, только что охранявших мой сон, стоит девушка лет двадцати пяти. Стрижка – белым ежиком. В ушах сережки, на тонких пальцах несколько перстней. Джинсовый костюмчик и остроносые кожаные полусапожки.

– Меня зовут Мила, я переводчица.

– Ну переводите! – сонно говорю я.

– Пока вы спали, они все проверили, – она кивает на полицейских. – Вы просто много выпили.

– А здесь много не пьют? – спрашиваю я.

– Не в этом дело. – Мила присаживается напротив. – Вы на ломаном английском сказали бармену, что убили своих детей. Еще кто-то позвонил в полицию и сообщил, что подозрительный мужчина прямо в одежде зашел в озеро. Бармен поэтому и вызвал полицию.

– Я не убивал своих детей. – У меня из глаз вдруг льются слезы. – Я никого в своей жизни не убивал!..

Захотелось рыдать, громко и не обращая ни на кого внимания.

– Они все знают. Пока вы тут спали, они все проверили. Вас ищут, вы же оставили жену в клинике.

Клиника? Я уставился в худенькое личико Милы. Пытаюсь навести резкость в глазах по чертам ее лица, по ее золотым сережкам.

– Который час? – спрашиваю я, заметив, что часов на моем запястье больше нет.

– Четверть пятого.

– А где я?

– Вы в Резлитайле.

– Далеко от Цюриха?

– Двадцать семь километров.

– А как я сюда попал?

– Извините, не знаю. – Мила смотрит на меня добрым материнским взглядом. – Они вас отвезут. Я тоже подъеду с вами в клинику. Не беспокойтесь, платить не надо. И за перевод они мне заплатят, – она кивает на полицейских.

141

Крым. 31 декабря 2015 года.

Какое-то время хочется побыть одному. Инцидент на набережной выбил меня из колеи, но, как оказалось, ненадолго. Майя спустилась к морю, чтобы не мешать моей кратковременной депрессии. А в кабинет заглянул Коля Львович с бутылкой виски.

– Позвонили из Киева, – сообщил он. – Ваше новогоднее поздравление украинскому народу получилось просто великолепным!

– А ты сам-то его посмотрел?

– Предпоследний вариант видел, но сейчас немного поменяли фон. Мне все рассказали по телефону. Светлов видел. Ему понравилось.

«Раз Светлову понравилось, значит, порядок», – думаю я.

И тут же бросаю новый взгляд на Львовича. Хитрый жук, знает, что из всей их чертовой компании я больше всего доверяю Светлову. Ладно!

– Кстати, это с меня бутылка, – весело говорю я, кивая на виски. – Ты же меня от криминальной части нашего народа спас!

Коля Львович скромно пожимает плечами.

– Какая бутылка с президента? – улыбается он. – С президента можно только указик какой-нибудь…

Понятно, куда он клонит. Но мое внезапно изменившееся к лучшему настроение оказывается настолько устойчивым, что я на эту мелкую дерзость никакого внимания не обращаю. Даже наоборот. Хочется с ним, с Колей Львовичем, пошутить. Подыграть ему.

– Ну, давай твой указик. – Я, прищурившись, осматриваю его плотно облегающий костюм с явно пустыми карманами. – Если в течение одной минуты дашь мне указ, подпишу!

Коля Львович резко расстегивает пиджак. Стаскивает его и выворачивает наизнанку. К своему изумлению, я вижу, что к подкладке пиджака со стороны спины пришит прозрачный файлик для документов. И документы как раз в нем и лежат. Львович вытаскивает из файлика указ, протягивает мне. Пока я листаю документ, он снова надевает пиджак.

– Ну ты и… – На язык просится обидное слово, но я его не произношу. Все-таки он свалил моего обидчика ударом бутылки по голове. Факт!

– Вот, пожалуйста, – протягивает мне Коля Львович ручку.

Я беру тяжелый «паркер», вздыхаю над указом о повышении предельной суммы нанесения ущерба государству, после которой наступает уголовная ответственность независимо от должности и поста гражданина. Подписываю указ.

Лицо Коли Львовича сияет. Но зря он так спешит выражать свою радость! Подписав указ, я возвращаюсь к его «шапке» и дописываю: «Вступает в действие с 1 января 2017 года. Обратной силы не имеет». После этого возвращаю документ Коле Львовичу.

Выражение его лица тускнеет.

– Зачем вы так? – обиженно тянет он.

– Этот закон для кого? – спрашиваю я. – Этот закон для тебя и для меня, а не для тех, кто был раньше! А теперь наливай!

Через пару минут настроение Коли Львовича, подправленное хорошим виски, возвращается в жизнерадостную, соответствующую празднику норму. По моей просьбе он звонит охране и приказывает передать Майе, гуляющей у моря, что мы ее ждем.

Время – четверть седьмого. Температура воздуха снаружи плюс пять. Страна – Украина. Праздник – Новый год.

142

Киев. Апрель 1992 года.

– Тебе нужно ее поменять на однокомнатную с доплатой! – настоятельно советует мама.

Мы сидим у меня в коммуналке. Она только что сходила за чайником на общую кухню и вся кипит от эмоций.

– Там в духовке гнездо тараканов! – говорит она. – Тебе нужно поговорить с соседями!

– Не буду я с ними говорить. – Я отрицательно мотаю головой. – У меня с ними отличные отношения, и меня их тараканы не волнуют!

Она пожимает плечами, а на лице – смесь недоумения и возмущения.

– Сам подумай! За комнату в коммуналке, но в центре, ты можешь получить однокомнатную на Сырце. Может, даже без доплаты!

Я не хочу думать. Мне сегодня не думается. Пришла ко мне в гости с литровой банкой борща и снова учит быть практичным!

Я бросаю в чашки по пакетику чая, заливаю пакетики кипятком. Выставляю на стол сахарницу.

– И мебель пора поменять! – Она снова огорченно качает головой. – Тут же старостью пахнет!

– А как пахнет молодость? – ехидно спрашиваю я.

Она не отвечает. А я знаю, как пахнет молодость, дикая бесшабашная молодость. Сладковатый запах вчерашнего портвейна из невымытого стакана, сверху немного табачного дыма, дешевые духи или одеколон и. Ладно, у меня это уже пройденный этап. Я научился завязывать галстук. Не сам, конечно. Это Жора меня научил. Теперь я в нашем клубе-ресторане выгляжу на «тысячу баксов». Или как там они говорят, в американских фильмах? Может, «на миллион»? Радовалась бы, что сын в свои тридцать с копейками уже директор ресторана!

– А у тебя его фотографии остались? – спрашивает вдруг она, отрывая взгляд от чашки чая.

– Чьи?

– Ну еврея твоего, который тут жил?

Я поднимаюсь к буфету, выдвигаю ящичек и натыкаюсь взглядом на пакетик с документами старика. Раньше они лежали россыпью в ящике, но отец Василий, большой любитель порядка, сложил их в пакетик.

– На посмотри! – Я кладу пакет на стол.

Мать с интересом пролистывает какие-то документы, корочки, справочки. Останавливает взгляд на фотографии в каком-то удостоверении. Просмотрев документы и бумаги до конца, снова берет в руки удостоверение. Теперь я вижу, что это «Удостоверение члена ДОСААФ».

– Я возьму на несколько дней, – говорит она.

– Да бери хоть навсегда!

– Ты знаешь, – на ее лицо внезапно вырывается радостная улыбка, – я вчера успела из фонда «Омета-инстер» все деньги забрать. Вместе с процентами!

– Это тот, что сегодня лопнул? – спрашиваю я, вспоминая утренние газеты.

– Да, – кивает она, и на лице действительно совершенно дикая, детская радость.

– Теперь можешь Димке плащ купить. Ты же хотела!

– Плащ подождет, – переходит она на серьезный тон. – Есть вещи поважнее!

Она, должно быть, ожидает, что я стану ее расспрашивать. А мне не хочется знать, что важнее плаща для Димки. Я бы вообще посоветовал ей купить себе что-нибудь из одежды. Потому что странно, когда женщина носит десять лет одну и ту же длинную черную юбку и такую же старую красную шерстяную кофточку. Странно, когда женщина не думает о том, что обновку можно купить в магазине, а всегда вспоминает, что где-то на Оболони живет ее старая портниха, которая ей еще тридцать лет назад сшила модное крепдешиновое платье! Видел я это платье! Встреть я даже очень красивую девушку, одетую в это платье, сразу бы перешел на другую сторону дороги! Потому что это как диагноз! И сегодняшний наряд матери – тоже диагноз. Лечить ее надо. Не Димку лечить, а ее. Только как?

Я вдруг представляю себе, как, получив двести баксов зарплаты, веду мать на вещевой рынок, и там мы покупаем ей какие-нибудь нормальные польские шмотки, привезенные «челноками». Модные, яркие и недорогие. Можно и не яркие, яркого она не носит.

А мать поднимается. Надевает старенькое пальто с лисьим воротником, перешитым сюда с еще более старого пальто. И, остановившись перед дверью в коридор, еще раз осматривает обстановку этой комнаты.

В нос мне неожиданно ударяет запах старости, точнее, запах жизни ушедшего Давида Исааковича. Я понимаю, что маме не нравится в этом запахе. Но это запах чужой, к тому же закончившейся жизни. Ремонт здесь делать я не собираюсь. А без ремонта, без погрома, пожара, потопа или строительства этот запах отсюда не уйдет!

143

Цюрих. 28 октября 2004 года.

Первым делом полиция отвезла меня в гостиницу. Благо Мила перевела им мою просьбу. Я переоделся в сухую одежду, причесался. Хотел было еще и побриться, но почувствовал, что сил моих на это не хватит.

В клинике нас с Милой встретила уже знакомая по вчерашнему дню женщина в белом халате. Попросила следовать за ней.

Мы шли по длинному белому коридору. Я прислушивался к своим шагам и не мог их услышать. Пол был покрыт линолеумом под паркет. «Не может быть, чтобы линолеум поглощал звук шагов», – подумал я и топнул на ходу правой ногой. Обе женщины обернулись. Посмотрели на меня вопросительно.

Навстречу по коридору шел Дима. Лицо немного опухшее – видно, тоже мало спал. На меня он посмотрел подозрительно, с опаской. Словно чего-то боялся. Я шел за врачом и Милой и почувствовал себя как в тюремном коридоре, где, если тебя ведут, останавливаться строго запрещено.

Он все-таки кивнул мне в тот момент, когда мы поравнялись друг с другом.

В кабинете врача пахло дикой мятой. Белые стены, белый книжный шкаф, заполненный картонными коробками-архиваторами. Письменный стол со столешницей из толстого стекла. Телефон из прозрачного пластика, похожий на детскую игрушку.

Женщина-врач села на свое место. Грациозно опустила на нос тонкие очки в золотой оправе. Подняла со стола листик бумаги.

– Примите, пожалуйста, наши соболезнования, – перевела Мила ее первую осторожную фразу.

Я кивнул.

– У вас родились мальчик и девочка, – продолжала она, глядя на листок бумаги с отпечатанным на нем текстом. – Вес мальчика – три сто, девочки – три двести. Сразу после рождения у них были отмечены перебои в дыхании и неровное сердцебиение. Их перевели в отделение реанимации. К сожалению, спасти их не удалось. Пока причину смерти назвать нельзя, но биопсию у них уже взяли. Мы проведем все необходимые анализы и сообщим вам результаты через шесть недель.

– А как они сообщат, мы же не здесь живем! – Я обернулся к Миле.

Мила перевела мой вопрос.

– Курьерской почтой. Оставите подробный почтовый адрес и оплатите курьерские услуги авансом. Ваша жена останется здесь еще на два дня. Мы ей дали таблетки, останавливающие работу молочных желез. Физических неудобств она ощущать не будет. Психически ей необходима ваша поддержка. Вы можете все два дня пробыть здесь, в ее комнате. Через два дня зайдете ко мне еще раз. А сейчас вас ждет регистратор.

– Кто? – Я посмотрел непонимающим взглядом на Милу.

– Это должность такая в каждой клинике, что-то вроде нашего представителя ЗАГСа.

Регистратором оказалась женщина лет пятидесяти. Она сидела в обычном кабинете, где ни мятой, ни особой стерильностью не пахло. Да и сам кабинет находился в соседнем домике, и было видно, что за состоянием этого домика особенно никто не следит.

В кабинете стояли три книжных шкафа, заполненных серыми картонными коробками. Коробки стояли как книги, и на каждой фломастером был выведен код – цифры и буквы.

Мила сразу пояснила даме, что она переводчица. Это было мне понятно даже без знания немецкого. Дама кивнула. Потом посмотрела на меня.

Она была одета в темно-синий костюм и голубую блузку с белым платочком, повязанным вокруг шеи. Редкие волосы были коротко острижены, и я невольно перевел взгляд с ее прически на короткий ежик волос Милы.

– Вам предстоит несколько трудных дней, – заговорила дама.

Я смотрел на нее, внимательно прислушиваясь к голосу Милы.

– По закону даже не рожденные младенцы старше двадцати четырех недель юридически являются полноправными гражданами страны, – переводила она даму. – Ваши дети, несмотря на их смерть, должны быть похоронены по всем правилам. Вам предстоит дать им имена. Я выпишу им свидетельства о рождении и свидетельства о смерти. Вы можете похоронить их здесь или же кремировать и перевезти их прах для захоронения там, где вы живете. Вы все понимаете?

Я обернулся к Миле, кивнул ей. Потом понял, что подтвердить мое понимание я должен был даме-регистраторше. Ей я тоже кивнул.

В глазах у меня стояли слезы. Я их сдерживал лишь силой воли. Казалось, что вот ослаблю на мгновение эту силу, и польются они по моим щекам. Будут капать на пол, и опять кто-нибудь критически посмотрит на лужицу у моих ног.

У меня болели плечи. Словно я, надрываясь, только что на собственном горбу перенес куда-то тяжелющий камень. У меня, кажется, болело все. И глаза хотелось закрыть. Закрыть, как водопроводный кран. Чтобы наглухо и чтобы слезы остались там, внутри. Мое самоощущение постепенно становилось каким-то механическим, словно все живое во мне спряталось, затаилось.

– Может, вам кофе? – прозвенел чей-то голос.

Кто это мне предлагает кофе? Мила или дама? Я бросил по взгляду на каждую. Понял, что предложение исходило от дамы. Отрицательно покачал головой.

– Я вас не тороплю, у вас есть один день для принятия решения. Посоветуйтесь с женой. Потом приходите!

144

Крым. 31 декабря 2015 года.

Все бы ничего, но отсутствие снега меня беспокоит. Майе все равно, она бродит по дачной резиденции с бокалом французского шампанского. Чувствует себя королевой, которую покинули фрейлины. Действительно, я не подумал о том, что все время быть с ней рядом мне будет скучно, а больше быть с ней рядом некому. Часы показывают без пяти десять. Из столовой доносится звон посуды, обслуга готовит праздничный стол. Львович ушел проверить обстановку в стране и вот уже с полчаса ее проверяет. Хотя что ее проверять. Сейчас будут новости, вот тебе и вся обстановка. Новости, кстати, под надежным контролем людей Львовича, так что никакая плохая весть в этом году в страну уже не просочится. Портить народу праздник нельзя. Все остальное – можно, но это не я так считаю. Так получается.

Я присаживаюсь на диван перед большим плоским телеэкраном, висящим как картина на противоположной стенке. Беру с мраморного кофейного столика пульт. Нажимаю на «Вкл», и какие-то там жидкие кристаллы экрана оживляют телевизор. Диван кажется жестковатым: это память провоцирует скорбь по украденному дивану майора Мельниченко.

В зале я совершенно один. Мое «эй!» звучит гулко и отдается едва слышным эхом.

Заглядывает помощник. На лице усталое «чего изволите?».

– Скажи Львовичу: пусть проверит, нашли ли диван!

Помощник исчезает, а на телеэкране уже заставка новостей первого канала.

Первым делом репортаж с главных улиц областных центров, мелькают главные елки Житомира, Луганска, Симферополя, Львова. Самая маленькая и бедная стоит в центре Ужгорода. «Надо запомнить!» – приказываю я своей памяти. Дальше репортаж из Печерской лавры. Потом Владимирский собор и сообщение о новогоднем чуде: заплакала икона нового святого великомученика Владимира. Показывают икону крупным планом. Под глазами святого Ульянова действительно две мокрые дорожки слез. На коленях перед новой чудотворной иконой стоят несколько старушек и пара молодых людей. Вот кто-то еще становится перед ней на колени и усердно крестится. Камера опускается, одновременно поворачиваясь объективом к лицу этого богомольца. Видимо, и оператор опускается на колени. «Черт!» – вырывается у меня, когда лицо богомольца заполняет весь экран. Это Казимир, хозяин украинского электричества. Он смотрит в объектив телекамеры так напряженно и чувственно, что и из его глаз, кажется, вот-вот покатятся слезы.

«Я желаю украинскому народу счастья, благополучия, процветания и экономического чуда!» – говорит он, но выражение лица молвит о другом: «Как мне вас жалко, бедных, нищих, замученных нынешней властью».

– Ах ты ж дерьмо! – говорю я экрану и оборачиваюсь на дверь. Где этот Львович? Кого он оставил в Киеве смотрящим за эфиром?

Коля Львович появляется только на прогнозе погоды. Я выключаю телевизор.

– Ты новости видел? – Мои глаза сердито упираются в его лицо.

– Нет, я тут…

– Что ты тут? Кто дал право пускать в эфир Казимира и его пожелания украинскому народу? Какого хера?

Львович растерян. Ясно, что с ним это не согласовывали.

– Я узнаю, я сейчас всех на х… уволю! – бормочет он.

– Национальный канал кому служит? – продолжаю я.

– Через пять минут! – чуть не выкрикивает Львович и убегает.

Хрен с ним, пусть разбирается! Я пойду к Майе, пускай успокаивает меня, а то я им всем тут такой Новый год устрою, что они захотят в старом остаться!

145

Киев. Апрель 1992 года. Воскресенье.

Мама открывает мне дверь и улыбается. Удивительно, как это много значит – жить раздельно! За последний месяц она меня ни разу ни в чем не упрекнула. По воскресеньям я приезжаю к ней. Мы завтракаем и едем к Димке.

В коридоре квартиры-«хрущевки» пахнет телячьими котлетами и гречневой кашей. Тут же в коридоре стоит ее египетская кожаная хозяйственная сумка с передачей для братца Димы. Я знаю, что если наклониться к этой сумке, то запах свежей докторской колбасы перебьет запах телячьих котлет. Но зачем нюхать чужое?

Завтрак заканчивается дефицитным индийским растворимым кофе. Дефицитом этот кофе мама считает традиционно уже лет десять. Я ей поддакиваю из чувства солидарности.

– Ты бы хоть раз пригласил нас с Димой к себе в ресторан, – говорит мама, обувая сапоги. Потом она с трудом затягивает на сапогах молнии, надевает пальто.

– Приглашу! – обещаю я. – Надо только день выбрать, чтобы никого не было!

На «тринадцатом» автобусе мы подъезжаем к кладбищу «Берковцы», где можно пересесть на «тридцатый» маршрут и доехать прямо до проходной Димкиного психприюта. Я несу сумку и время от времени пытаюсь догадаться: что в ней, кроме докторской колбасы. В сумке килограммов десять веса!

Переходим дорогу, и я, обгоняя мать, иду на остановку «тридцатого».

– Сережа! – окликает она меня сзади.

Я оборачиваюсь.

– Давай на секунду туда зайдем! – показывает взглядом на центральный вход городского кладбища.

– Зачем? – спрашиваю я, а сам думаю: из нашей родни там никто не похоронен… Но, кажется, у мамы подруга недавно от рака умерла… Может, хочет к ней?

Я киваю, и мы вместе заходим в ворота кладбища.

«Лишь бы не очень далеко», – думаю я, ощущая в руке вес хозяйственной сумки. Кладбище ведь огромное, из конца в конец и за полчаса не пройдешь!

Но мама сворачивает с центральной аллеи влево и уводит меня за собой в сторону хоздвора с одноэтажными невзрачными постройками.

На ходу я оглядываюсь на выставленные под синим небом куски полированного гранита и мрамора – заготовки под памятники.

– А Сева где? – спрашивает мама у небритого мужчины в ватнике и с молотком в руке.

– Сева! – орет он, оглядываясь по сторонам. – К тебе пришли!

Сева, которому лет пятьдесят и который тоже ходит в ватнике и в зеленых офицерских брюках, заткнутых в кирзовые сапоги, появляется буквально через несколько секунд.

– Все в порядке! – говорит он маме. – Я слов на ветер не бросаю!

Он ведет нас между забором и постройками на небольшой дворик, где под навесом лежат на потемневших от сырости досках готовые памятники.

Останавливаемся перед темным полированным гранитом, на котором золотыми буквами высечено:

Бродский Давид Исаакович.12 октября 1922 года – 9 марта 1992 года.Дорогому дяде с любовью семья Буниных.

А над надписью – свеженький керамический фотоовал с едва узнаваемым лицом старика.

– А откуда ты все это про него знаешь? – Я удивленно смотрю маме в глаза. – И дату рождения, и фамилию? Даже я этого не знал!

Она молча протягивает мне удостоверение члена ДОСААФ, взятое из пакетика с документами.

– Положишь обратно, – говорит она.

А на лице у нее тихая радость, словно она только что исполнила некую святую обязанность.

– Подожди, – я останавливаю взгляд на дате смерти. – Он же раньше умер!

– Он умер после того, как написал заявление в ЖЭК с просьбой тебя прописать. – Мама переходит на шепот и одновременно косится в сторону Севы, который отошел к забору покурить.

Теперь я все понимаю! Молодец, мама! Тут тебе и человеколюбие, и практичность, и доказательство. Ну просто документ! Точно! Большой гранитный документ. Свидетельство рождения и смерти одновременно!

– Ну как? Претензии есть? – спрашивает подошедший Сева, не глядя на нас, а только на носок своего кирзового сапога, которым он вкручивает в липкую землю дворика только что брошенный окурок.

– Нет, нет! – торопливо говорит мать. – Ты отойди на минутку!

Отойти она просит меня. И я отхожу и наблюдаю, как вдвоем с Севой они пересчитывают плотную пачку купоно-карбованцев. Вот куда пошли деньги, вырванные из цепких рук инвестиционных мошенников вместе с процентами!

– Да! Кстати! Он ведь здесь похоронен? – спрашивает меня мама, отвлекшись на мгновение от денег.

Сева тоже смотрит на меня внимательно, словно ждет сигнала для того, чтобы тут же собрать команду и понести этот памятник для срочной установки. Чтобы потом еще одну пачку купоно-карбованцев тщательно пересчитывать.

– Нет, он не здесь… На другом кладбище! – говорю я.

– Тогда надо, чтобы вы сегодня или завтра его увезли, – довольно громко и невнятно бормочет Сева. – А то у нас тут проверки, а этот гранит… он не оформлен.

– Да-да, – поспешно кивает мама. – Он заедет и заберет! – Она показывает на меня.

– Ты только сперва меня найдешь! – говорит мне Сева, запихивая деньги куда-то за пазуху. Неужели в ватниках есть внутренние карманы? – Спросишь Севу сначала, понял?

Я понял. Я все уже понял. Я только не понял: что делать с этим памятником. Надо будет срочно позвонить отцу Василию. Сегодня же вечером. Нет, сегодня у нас в ресторане закрытый праздник. Завтра с утра позвоню!

Добрый водитель «тридцатого» автобуса, уже тронувшегося с остановки, притормозил, чтобы подобрать нас возле кладбищенских ворот. Все-таки вид кладбища действует на людей по-особенному: делает их добрее, человечнее. Или чужая смерть их делает добрее? Ведь он, водитель, мог подумать, что мы идем с похорон?

«Димка уже ждет не дождется свою докторскую колбасу», – думаю я.

Думаю и улыбаюсь. У Димки ведь тоже глаза наполняются добротой, когда он нас видит. А у нас, наверно, наполняются жалостью и сочувствием. Так и продолжается этот бесконечный человечный обмен. Жалость и сочувствие на докторскую колбасу и доброту!

146

Цюрих. 28 октября 2004 года.

Перед тем, как зайти в палату Светланы, я минут пять стоял перед дверью и прислушивался. Никаких звуков из-за двери не доносилось. Я подумал, что она спит. И тихонько открыл дверь.

Светлана лежала на кровати и смотрела в потолок. Бледность ее лица напугала меня. На протяжении всей беременности ее лицо отличалось бледностью, но теперь к этой бледности добавился синеватый оттенок. Оттенок смерти.

Перепугавшись, я быстрым шагом подошел к кровати. Хотел убедиться, что она жива.

Она повернула голову набок, посмотрела на меня. И тут же тишина лопнула, разорвалась. Лицо Светланы сжалось, словно от боли. Из глаз полились слезы. Она зарыдала, повторяя шепотом: «Прости меня! Прости меня, ради бога! Прости».

Я опустился на колени перед кроватью. Наклонился к ней, обнял.

– Прости меня, ради бога! – шептала она сквозь слезы.

Не знаю, сколько времени она плакала. У меня больше не было часов, и я не помнил, куда они делись. Наверно, потерял. Но в какой-то момент Светлана замолчала. Она остановила свой взгляд на моем лице. Ее взгляд просил о чем-то. И бледность ее вдруг стала не такой уж пугающей.

– Я тебя люблю, – прошептал я и погладил ее по щеке.

– Они такие маленькие, такие красивые, – прошептала Светлана. – Мне их приносили. Чистеньких, помытых, одетых. Мальчик был в голубых ползунках, а девочка – в розовых. Дали их подержать. Я их держу, а они молчат! Я их покачиваю, а они молчат!..

Из глаз Светланы снова полились слезы. Я поднялся с колен, присел рядом на кровать. Положил руку ей на подрагивающее от рыданий плечо. И сам заплакал. Здесь можно было не сдерживаться. Здесь чужих не было.

И мы плакали вместе. В удивительной траурной тишине этой комнаты, ничего общего не имевшей с обычной больничной палатой.

– Нам надо дать им имена, – прошептал я через некоторое время. – Давай ты назовешь девочку, а я мальчика.

Светлана кивнула. Задумалась. Потом сказала:

– Вера.

– Олег, – прошептал я.

– Почему Олег? – спросила Светлана.

Я пожал плечами.

– Просто так, красивое имя.

– Вера и Олег, – произнесла она, прислушиваясь к звучанию имен. Кивнула.

За окном комнаты уже стемнело. А мы все молчали. Я сидел в кресле, справа от двери. Светлана лежала, подложив под голову две подушки. Я видел ее глаза, слышал ее дыхание. Она время от времени поворачивала голову и смотрела на меня.

– Может, пойдешь в гостиницу? – спросила вдруг. – Поспишь немного?

Я отрицательно мотнул головой.

– Выключи свет, – попросила она.

Я выключил, и комнату через незанавешенное окно заполнила уличная ночная темень.

147

Крым. 1 января 2016 года.

Ну вот, дождался. Темно и тепло. Рядом – женское тело, только что переставшее притворяться страстным.

Я прислушиваюсь к дыханию Майи. Не слышно. Почему она отвернулась от меня? Я ей не интересен?

Настроение у нее и так было не особенно хорошим. Ей хотелось в «Метрополь», в Москву. Теперь она уже точно там. А я тут один, в полном одиночестве. Женское тело не в счет. Его хозяйка в Москве.

Вздыхаю. Поднимаюсь на ноги. Теплый пол приятно гладит ступни.

Окошко с видом на невидимое море. Я стою перед ним. В стекле вместо моря мое отражение. Странно, что садовые фонари не горят. К чему бы это?

Я выхожу из спальни. Тихонько прикрываю за собой створку двойной двери. Рука уходит направо. Щелкает выключатель. Вспыхивает свет, и тут же с кресла подпрыгивает мой помощник. Протирает глаза, пялится на меня голого. Смотрит мне в пах.

– Эй, – хрипловатым голосом окликаю я его взгляд.

Взгляд с трудом поднимается.

– Твой президент не тут, – показываю я пальцем на свой открытый пах. Потом поднимаю этот палец и стучу им себя по лбу. – А здесь! Здесь твой президент! Виски и лед!

Он выходит. Я остаюсь. Мне сейчас удивительно приятно быть голым. Не пойму почему. Я игривой походкой прохожусь к окну. За окном – сырой холод. Я чувствую его спиной. Я стою спиной к окну и осматриваю медленным взглядом стены. На одной вижу фотографии в рамках. Не слишком большие. Странно, что я раньше их не видел.

Подхожу ближе. Вижу портреты пяти президентов. Первый – Грушевский. За ним следом Кравчук, Кучма и последние двое. Интересно! Человек сидит в тюрьме, а портрет его тут, в резиденции! Надо сказать, чтобы сняли!

Помощник появляется с подносом в руках. Он уже проснулся. Идет твердой походкой, хотя несет не мало: бутылку «Аберлора», серебряное ведерце со льдом и щипцами и мой любимый низкорослый стаканчик-толстячок.

Останавливается передо мной. Я сам себе наливаю.

– Фотографии давно висят? – спрашиваю.

– Позавчера Николай Львович приказал повесить…

– Львович? Вот что, прикажешь ему рядом повесить фотографию украденного дивана. А если не захочет, то пусть все эти портреты себе в спальне вешает, а не здесь!

– Он хотел, чтобы это стало традицией…

У меня нет желания продолжать разговор. Тем более с человеком без имени. Он все-таки еще не проснулся, раз позволяет себе объяснять мне замыслы Львовича!

Со стаканом виски я возвращаюсь в спальню. Присаживаюсь голой задницей на край кровати. На край большой президентской кровати, в которой вроде бы лежит женщина.

Я протягиваю холодный ото льда стакан к Майе. Дотрагиваюсь им до ее плеча. Никакой реакции.

Полная бесчувственность. На душе необычная, но мирная горечь. Мне словно жаль прошлого. Естественное чувство. Прошлый год, принесший мне столько неприятных моментов, хочет, чтобы я жалел о его смерти. Он ушел в историю, а я еще нет. Я тоже когда-нибудь уйду в историю. Но не сейчас. Сейчас меня волнует это бесполезное женское тело, повернувшееся ко мне спиной. Я опускаю взгляд вниз, на свой едва видимый в темноте член. Мы оба расслаблены. Только голове моей вроде бы обидно от отсутствия между моим и ее телами трения, способного вызвать пламень. Нет. Даже искры не возникает. Мы не заряжены друг другом. Она не хочет, чтобы я горел. А я по собственной воле забираюсь только в холод, в воду, в лед.

Но может… может, попробовать? Я опускаю стакан с недопитым виски на тумбочку и неспешно, вздыхая от осознания своей внезапной сексуальной мелочности, забираюсь под легкое одеяло, чтобы приникнуть к ее телу и проникнуть в него. Без всякой страсти, без чувства, без желания сердца. Она, скорее всего, даже и не проснется. Точнее, сделает вид, что спит и не замечает. Как час назад она делала вид, что сгорает от страсти. Чушь какая-то. Когда же, в какой момент мое отношение к этой женщине стало внезапно добрым?

Нет, сейчас не время для установления причинно-следственных связей. Сейчас первая ночь нового года, первая ночь нашего с Майей телесного знакомства. И, возможно, последняя.

148

Киев. 14 апреля 1992 года.

Мы сидим с отцом Василием у меня в коммуналке и пьем кофе.

– Памятник? Старику? – удивляется он, слушая мой рассказ. – Но там же не кладбище!

– Она ведь не знала! Но все проплачено и надо срочно его забирать.

Отец Василий поглаживает бороду. Я смотрю на перхоть, осыпающуюся на его черный мешковатый свитер. Жду, когда он скажет, что делать.

– А она не захочет пойти посмотреть на могилку?

Я пожимаю плечами.

– Думаю, что нет. Но кто его знает!

Отец Василий, размышляя, разводит руками. На лице смесь сомнения и недоумения. Толстые губы то и дело искривляются, подрисовывая к выражению лица еще и сожаление.

– Ну ладно. Лучше б она с нами посоветовалась! Заказали бы сварной крест. И дешевле было бы, и не так жалко, если снесут.

– Но могилы же не сносят! – говорю я.

– Это же не кладбище, это вообще непонятно что за остров! Понятно только, что не зря с него людей выселяли. Землянку ведь снесли. Знаешь, – батюшка упирается в меня взглядом человека, принявшего решение, – давай найдем ту самую «скорую помощь» и попросим их помочь. Чтобы случайные люди не узнали. Все-таки гранит денег стоит, а сейчас нищеты вокруг полно!

– А ты их помнишь? – спрашиваю я.

– У меня на лица память хорошая, – уверенно кивает отец Василий.

На Левом берегу идет дождь. От станции метро до больницы «скорой помощи» мы идем пешком и без зонтиков. На отце Василии старый черный плащ с клетчатой подкладкой, на мне дутая куртка.

Обходим несколько «рафиков» «скорой помощи» во дворе больницы, но наших знакомых среди водителей и санитаров нет.

– Подождем? – спрашиваю я.

Мы ждем больше часа. Встречаем каждую подъезжающую «скорую помощь», но без толку. Сплошь незнакомые лица.

Отец Василий решает поговорить с кем-то из водителей. Возвращается минут через пять недовольный и разочарованный.

– Не хотят.

– У меня есть идея, – говорю я. – Поехали назад!

Мы возвращаемся на Правый берег, отогреваемся у меня чаем. А потом я вызываю по телефону «скорую». Время уже к пяти. Если мой план сработает, мы успеем забрать памятник с кладбища как раз перед закрытием этой похоронной конторы. Главное, чтобы Сева был на месте!

149

Цюрих. Конец октября 2004 года.

Должность этой женщины в дословном переводе с немецкого звучала примерно так: консультант по уважению смерти. А может, это Мила так грустно пошутила, когда мы подошли к коричневой резной двери в ее кабинет, располагавшийся прямо в небольшой церквушке рядом с клиникой. У этой церквушки не было парадных врат. Только дверь, высокая и тоже украшенная резьбой. Ангелочки, деревья, цветы. Потом короткий коридор. Справа вторая резная дверь, перед которой мы сейчас и остановились. А дальше по коридору – двойные двери с витражами.

Женщине, встретившей нас в кабинете, было лет сорок. Черное платье-балахон подчеркивало ее выразительное лицо с немного тяжеловатыми скулами. Большие персидские глаза были аккуратно подведены синим. Она приветливо кивнула и указала жестом на тяжелые дубовые стулья.

– Бог учит и скорбеть, и радоваться. У вас сейчас время скорби. Слушайтесь своего сердца. Делитесь своей скорбью с ближними. Обращайтесь к Богу с молитвами, и он вас услышит.

Я бросил немного недоуменный взгляд на Милу. Она едва заметно пожала плечами. И продолжила переводить.

– Я подготовила вам некоторые материалы, которые помогут вам и вашей жене справиться с этой травмой. Главное – не прятать горе в себе, не оставаться с этим горем один на один. Пожалуйста!

Женщина протянула мне несколько брошюрок.

– Там есть полезные советы психолога, кроме того адреса веб-страничек для родителей, у которых умерли дети. Вы сможете с помощью интернета наладить отношения с людьми, которых постигло такое же горе.

Я листал брошюрки, тупо утыкался взглядом то в немецкий, то во французский текст. И кивал.

– Теперь давайте поговорим о моменте прощания с вашими детьми. У вас есть выбор. Их можно похоронить на кладбище, тут недалеко. Это, конечно, стоит дорого, но у умерших в нашей клинике есть небольшая скидка. Или, если предпочтете, их можно кремировать. На кладбище есть детский участок. Называется САД ЛЬЮИСА КЭРРОЛЛА. Можно смешать прах с землей и посадить в том месте две розы. Розам вы можете дать имена ваших детей, и они будут выгравированы на бронзовых табличках, поставленных рядом с цветами. Было бы хорошо, если бы вы приняли решение уже сегодня.

Я был благодарен Миле. Она, казалось, прониклась нашим горем и не хотела нас покинуть, пока все вопросы не будут решены.

– Я пойду перекушу, а потом подожду вас тут, на скамеечке, – сказала она, бросив пытливый взгляд на безоблачное швейцарское небо. – А вы пока переговорите с женой.

Светлана сидела в кресле перед окном. Кровать была смята, словно она пыталась заснуть и не могла.

– Ну как ты? – негромко спросил я, подойдя к креслу.

– Плохо, – выдохнула она. Обернулась. В ее глазах уже не было слез. В них присутствовала пустота.

– Нам надо кое-что решить, – нехотя заговорил я.

– А что это у тебя за книжки? – не обращая внимания на мои слова, спросила Светлана.

– Брошюрки, тут в церкви дали. Для родителей, потерявших детей.

– Дай посмотреть.

Я опустил брошюрки в протянутую ладонь Светланы.

Зашелестели в тишине бумажные странички. Она что-то шептала себе под нос. Я стоял. Сначала наблюдал за ее лицом, потом перевел взгляд на окно. Смотрел на подстриженные деревья, на неподвижность заоконного мира, в котором вдруг пропал ветер.

В конце концов решение принимал я.

На следующее утро мы втроем с Милой окончательно попрощались с нашими малышами в той же церквушке, рядом с клиникой. «Консультант по уважению смерти» прочитала несколько молитв. Мы со Светланой сидели с каменными лицами. В глазах стояли слезы. Мила же заливалась плачем, словно это не мы, а она потеряла детей. Затем два белых картонных гробика, очень похожих на коробки из-под больших кукол, «въехали» в открывшуюся в стене нишу. После этого ниша закрылась, и меня пронзил внезапный ужас. Я смотрел на полированное коричневое дерево церковной стенки, смотрел туда, где только что поднялась и опустилась одна из деревянных панелей. Мне казалось, что я увидел на мгновение тот, другой мир, в который переходят все после смерти. Мне показалось, я видел мелькнувший оттуда свет или огонь.

Глаза искали иконы, но в этой церкви икон не было. Лишь деревянное резное распятие на стене.

На следующее утро в САДУ ЛЬЮИСА КЭРРОЛЛА, где до сих пор цвели розы, мы высыпали на взрыхленную землю прах из двух маленьких урночек. Садовник в черном костюме с галстуком дал нам в руки небольшие грабельки. Светлана опять плакала. Рядом с ней плакала Мила. А я этими грабельками смешал прах Веры и Олежки с землей. После этого садовник принес два саженца роз и посадил их тут же на расстоянии не более двадцати сантиметров друг от друга.

– Это не слишком близко? – спросил я.

Мила перевела мой вопрос.

– Цвилинге. – Садовник пожал плечами. Потом произнес еще несколько слов.

– Они же близнецы, – перевела Мила. – Но если вы хотите, он может их рассадить.

– Не надо, – сквозь слезы проговорила Светлана. – Не надо их рассаживать, они же близнецы.

Мила проводила нас до гостиницы. На прощанье она дала нам свою визитку и пообещала присматривать за розами.

В большом конверте, полученном в клинике, лежали поляроидные квадратики фотографий наших малышей, их свидетельства о рождении и, отдельно, свидетельства о смерти, пластиковые наручные именные браслеты для новорожденных, чтобы их случайно не перепутали. На одном написано «Vera», на другом «Oleg». Там же лежали два прозрачных пакетика с локонами русых волос. Тоже подписанные.

Я подошел к окну и посмотрел на озеро. Ничего здесь не поменялось за эти несколько дней. По озеру плавали яхточки. На небе светило солнце. На скамейке перед кромкой воды кто-то сидел. Только мы, ожидавшие еще несколько дней назад чуда, способного изменить нашу жизнь, больше ничего не ожидали. Надо было складывать вещи и уезжать. Свою боль мы тоже отсюда увезем. В Швейцарии она никому не нужна. Что мы здесь оставим? Две розы?

Ночью я проснулся от младенческого крика. Крик доносился из-за стенки. Сначала думал, что это кошмар. Но потом понял: кричит новорожденная Димы и Вали. Светлана тоже проснулась и с жадностью слушала плач ребенка.

Мы лежали молча. Под одним одеялом, но не прикасаясь друг к другу телами. Я вспоминал, как в последнюю ночь беременности Светланы играл ладонью с неродившимися малышами. Вспоминал, как они «бегали» внутри живота. Может, они просили о помощи? Может, они надеялись на меня?

«Плохой я отец», – подумал я.

Слезы снова лились по моим щекам. Я поднялся, накинул халат и вышел на балкон.

Прохладный воздух был пропитан озерной влажностью. Я смотрел на озеро и представлял себе это озеро покрытым толстым слоем льда. Недалеко от берега – просторная полынья. Такой же лунной ночью я подхожу в халате к берегу, раздеваюсь и, обжигаясь, вхожу нагишом в холодную воду. Погружаюсь по шею, а потом ныряю и заплываю под лед. Плыву подо льдом до тех пор, пока в моих легких не кончается воздух. А когда кончается воздух, кончается и все остальное. И мне уже и не страшно, и не холодно.

«Теперь у меня трое умерших детей, – думаю я с ужасом, вспоминая свою первую жену, тоже Свету, и ночь в киевском роддоме. – Киев, Цюрих, – думаю я, – от перемены мест судьба моя не меняется…»

150

Крым. Форос. Госдача. 1 января 2016 года. Утро.

Майя все еще спит, только теперь ее закрытые глаза обращены к потолку. Я подхожу к окну, и дыхание мое останавливается от восторга. Над морем поднимается солнце. Его лучи, отталкиваясь от спокойной воды, мчатся беспрерывной волной яркого света к берегу. Дробятся на тысячи солнечных зайчиков, которые скачут по зимнему парку, по стенам госдачи, по стволам кипарисов и фиговых деревьев. Далеко на горизонте на страже мира и порядка стоит какой-то кораблик. Как все красиво! Хочется всех простить, всем сделать подарки.

Я оборачиваю свой взгляд на Майю. И ее можно простить. Во-первых, потому, что она – спящая женщина. Во-вторых, она женщина с не свойственным женщинам характером. Хотя, вспоминая женщин моей жизни, можно сказать, что мало у кого из них был свойственный женщинам характер. Или наоборот, все их характеры были типично женскими. Просто я неправильно понимаю женственность. Я ведь внутренне то от Джоконды отталкиваюсь, то от Моны Лизы или какой-нибудь донны с младенцем.

До моего слуха доносится далекий крик чаек. Я приоткрываю окно, и в спальню врывается холодный солоноватый воздух. Снова оглядываюсь на Майю. Иду и подтягиваю ее одеяло вверх, чтобы закрыть обнаженные плечи. Закрываю окно. Выглядываю в соседнюю комнату. Помощник сидит в кресле перед журнальным столиком и пьет чай. Поднимает взгляд на меня, и я вижу, как сквозь все его тело проходит судорога почтительного испуга. Я застал его за отдыхом! Но у меня прекрасное настроение. Мне только самой малости не хватает.

– Плохо слышен крик чаек, – говорю я ему и улыбаюсь.

Он кивает, одновременно опуская стакан с чаем на столик.

По его лицу скользит ответная, неуверенная улыбка.

– Я сейчас! – говорит он и торопливо поднимается.

Минут через пять я слышу приближение чаек. Выглядываю в окно, но там я их не вижу. Они внизу, на берегу. Но крики их становятся все громче и громче, и звучат они на фоне успокаивающих нервы вздохов неспешного моря. Шумит-шипит волна. За волной еще какие-то нежные звуки слышатся. Отличная атмосфера для медитации. Я оборачиваюсь к Майе. Мне кажется, если она проснется сейчас, под крики чаек, то день, да и весь год у нее пройдет в счастье и мире с собой. Может, даже и со мной?

Взгляд мой уходит под потолок. Останавливается на едва заметном белом, под цвет потолка, динамике в верхнем углу слева от двери. Проверяю остальные углы – там тоже скрытые динамики. Крики чаек «а-ля квадро»! Чудесно! Единение природы и акустики. А Майя спит. Нет, она, конечно, все слышит. Ей эта музыка доставляется прямо в сон, в котором она, должно быть, лежит в солярии отдельного кабинета ресторана «Метрополь». Лежит, ощущая искусственное солнце каждой клеточкой своей обнаженной кожи. А рядом сидит кто-то одетый, наслаждаясь ее наслаждением, заглядывая в сладкую, яркую пасть солярия, как в огромный гриль, на котором покрывается аппетитной корочкой долгожданный кусочек мяса.

Я ощущаю приближение приступа человеколюбия и демократии. Не дай боже, она увидит меня таким! Тогда я пропал!

Быстро выхожу в соседнюю комнату. Помощник опять вскакивает с кресла. Я успокаиваю его жестом. Ладонью приветливо приказываю сидеть. Потом прошу сделать мне чаю.

Здесь тоже кричат чайки: те же белые потолочные динамики.

Он замечает мой взгляд и осторожно шепчет: «Может, чуть громче?»

Я отрицательно мотаю головой. В ответ он кивает. И выходит. Только когда он выходит, я понимаю, что он довольно тепло и по-домашнему одет. Он здесь больше дома, чем я. Почему? Да потому, что я стою голый, а на нем мешковатые черные брюки и темно-синий свитер. Тоже мешковатый. Вот именно эта самая мешковатость и делает его таким домашним. Жаль, не заметил, что у него на ногах.

Мой взгляд уходит под потолок, в другой угол. И я вижу уставившуюся на меня камеру видеонаблюдения. Интересно, на какую часть моего тела смотрит сейчас охрана? Или, возможно, вообще никто ни на что не смотрит?

Нет, надо что-то накинуть. Странно, но самым удобным из моих халатов оказался халат, полученный в подарок от российского президента на 400-летие Дома Романовых. Я заглядываю в спальню, бросаю взгляд на сладко спящую Майю, набрасываю халат и возвращаюсь в соседнюю комнату, где помощник уже подставил к журнальному столику второе кресло, размешал сахар в моем хрустальном граненом стакане и услужливо поставил рядом бутылку «Аберлора», ведерко со льдом и широкий низкий стакан для виски.

151

Киев. 14 апреля 1992 года. Вечер.

Кажется, я разбираюсь в людях. Раньше я в себе этого качества не замечал, но тот факт, что мой план сработал на все сто, заставил меня задуматься о своих способностях.

Да, мы вызвали «скорую». Буквально через пятнадцать минут в дверь позвонили. Я встретил на пороге и провел в комнату молодую женщину-врача и санитара.

– Вы больной? – спросила женщина у отца Василия.

Батюшке стало неудобно, и он посмотрел на меня.

– Он умер, – принялся я объяснять, но прошло еще минуты три, прежде чем женщина-врач и санитар стали что-то понимать.

Больше всего я боялся женщины. Уж очень вид у нее был благополучный. Глаза подкрашены, ногти наманикюрены, ресницы удлинены. Одним словом, крашеная блондинка – самое капризное существо из всех возможных. По крайней мере, я так думал до этого момента.

Но я оказался не прав. Уже через пять минут они не отказались от кофе с коньячком. Сумма в двадцать тысяч купоно-карбованцев их вполне устраивала.

– Откуда везти? – уточнил санитар.

– С Берковцов на Труханов. Но там от моста еще метров четыреста, – пояснил я.

Санитар переглянулся с женщиной.

– Я спущусь на минутку, переговорю с Петром!

Я понял, что Петр – это водитель, то есть главное лицо во всем этом деле.

Санитара не было минут пять, но когда он вернулся, по его виду стало понятно: надо спешить!

И мы поехали.

Пьяный Сева обнаружился быстро. Он сидел под навесом на одном из готовых памятников.

– А! Вы за евреем? – закивал он, узнав меня. – Забирайте его!

Забрать кусок гранита с лицом Давида Исааковича оказалось не так легко. Впятером мы погрузили его на одолженную тут же тачку, докатили, придерживая с двух сторон, до «рафика».

На город сыпался мокрый снег, так что ехали мы до моста долго. А возле моста водитель потребовал доплаты. Мы подняли сумму до тридцати тысяч, и «скорая помощь» поползла на мост.

Самое интересное, что снег не падал на Труханов. Там вообще снег лежал только под деревьями. Так что водитель, возле которого я присел, чтобы показывать дорогу, ни разу не возмутился. «Рафик» съехал с асфальта на аллею, идущую вправо параллельно берегу, и так мы доехали почти до самой могилки. Оставалось метров сто. Из этих ста водитель проехал треть, прежде чем упереться рогом и сказать, что дальше он ни на метр!

Выгрузив памятник из «скорой», мы вчетвером откантовали его к могилке. Только женщина осталась сидеть в микроавтобусе с задумчивым выражением лица. Санитар, да и сам водитель старательно помогали нам с отцом Василием.

– Назад не подвезти? – спросил санитар, когда памятник замер в изголовье могильного холмика.

– Нет, – ответил батюшка. – Мы посидим чуток.

Забрав тридцать тысяч купоно-карбованцев, водитель и санитар побрели в сумерках к светящемуся изнутри микроавтобусу «скорой».

А мы, постояв возле только что поставленного, вдавленного в мягкую податливую весеннюю землю памятника, побрели по размокшей тропинке в сторону моста.

– Надо будет наведываться сюда, – произнес на ходу отец Василий. – А ближе к лету укрепим его. Надо только узнать: как? Может, цементом?

Он оглянулся на меня. Но мои познания в строительном деле ограничивались двумя видами кирпичей: силикатным и огнеупорным. При этом я не был на сто процентов уверен, что силикатный кирпич не может одновременно быть огнеупорным.

152

Киев. Борисполь. Ноябрь 2004 года.

Еще утром из гостиницы я позвонил Нилочке и предупредил, что прилетаю. Попросил машину и в двух словах сообщил ей наши печальные новости. Голос ее сразу дрогнул, и я тут же попрощался, даже не поинтересовавшись, как обстоят дела в родном министерстве.

В бизнес-классе мы со Светланой сидели вдвоем. Больше никого. Она по одну сторону прохода, я рядом, только по другую сторону. Это был самый грустный бизнес-класс в моей жизни. Мне не хотелось ни пить, ни есть. Я посматривал на неподвижно сидевшую жену и не знал, что ей сказать. А поговорить с ней хотелось.

Молоденькая стюардесса то и дело подходила к нам, что-то предлагала, кидала на соседние кресла темно-синие пледы и маленькие подушечки. Она была одна на нас двоих. Ей было скучно. А может, она искренне, как могла, старалась сделать наш полет приятным и запоминающимся. Что ж, он в любом случае запомнится.

Я дотянулся до руки Светланы, прикрыл ее своей ладонью. Она посмотрела на меня. Кивнула.

«Все будет хорошо», – подумал я и тут же засомневался в своей правоте.

Может, и будет. Но это «хорошо» даже в самом лучшем его варианте окажется по-житейски плоским. Его нельзя сравнивать с другим «хорошо», с тем «хорошо», когда в квартире шумно из-за детских голосов, когда вместо тишины рядом поселяется веселый гомон семейной суеты.

Спустившись по трапу, мы попали под киевскую осеннюю изморось. Уже подъехал автобус. Пассажиры устремились в его открытые двери. Тут же, рядом с трапом, затормозил черный «мерседес». Я оглянулся. Человек, за которым прислали «мерседес» прямо на летное поле, должен был тоже лететь в бизнес-классе. Но кроме нас там никого не было. И микроавтобус с табличкой «VIP», который должен был забрать нас отсюда, опаздывал.

Я растерялся. Я смотрел по сторонам. Думал, кого бы спросить.

Но в этот момент дверца «мерседеса» открылась, вышел шофер, одетый даже для этой машины слишком элегантно. Посмотрел в нашу сторону. Подошел.

– Сергей Павлович, садитесь! – твердо, даже настойчиво произнес он.

– А? – вырвалось у меня. Удивление обогнало возникший в голове вопрос. – А где мой шофер?

– У вас теперь другая машина и другой шофер! – сказал мужчина и открыл заднюю дверцу, предлагая Светлане сесть первой.

Потом открыл переднюю дверцу для меня.

Мы подождали еще несколько минут, пока багаж – наши два чемодана и портплед – не перекочевал с ленты багажного транспортера в багажник машины.

Аэропорт остался позади.

– Все вам искренне сочувствуют, – мягким голосом вдруг проговорил шофер. – У меня для вас письмо, вот, возьмите!

Он, не отрывая взгляда от дороги, протянул мне длинный конверт.

Из конверта я первым делом вытащил визитку Догмазова. На ней появилось какое-то новое звание. Теперь он, вдобавок ко всем своим регалиям, стал еще и почетным профессором Киево-Могилянской академии и сопредседателем Комитета по государственным премиям в области градостроительства.

Письмо же оказалось всего лишь запиской. Четыре предложения.

«Примите наши искренние соболезнования. Я думаю, что теперь вам в самый раз поменять сферу деятельности. Кабинет ваш уже готов, и Виктор Андреевич его вам сразу покажет». Подпись Догмазова, лихо закрученная, в чем-то императорская, стояла в самом низу стандартного листа.

Пальцы мои вдруг ощутили необычность этой бумаги. Я присмотрелся, потом поднял ее на уровень глаз и в рассеянном свете встречных машин увидел водяные знаки – равномерно разбросанные государственные тризубы.

– Виктор Андреевич – это вы? – уточнил я у водителя.

Тот кивнул.

– Я вас завезу домой, помогу занести вещи. А потом подожду в машине. Меня попросили показать вам кабинет уже сегодня.

Я кивнул. Мне действительно хотелось отвлечься. Хотелось нырнуть во что-то глубокое и непрозрачное, чтобы никто меня не видел, не знал и ни о чем не спрашивал! Конечно, рассчитывать на исполнение этих желаний на новом рабочем месте было бы глупо. Но в любом случае я там буду человеком новым, и, как к новому человеку, ко мне будут относиться поначалу с осторожностью и опаской, будут присматриваться. А я тем временем отдохну душой, попробую прийти в себя, найти тот рабочий ритм, который унесет меня дальше по жизни, как скорый поезд. И чем меньше будет времени «выглядывать в окно», тем лучше.

153

Крым. Форос. Госдача. 1 января 2016 года. Вечер.

Если мой год пройдет так же легко и спокойно, как этот первый день года, я буду счастлив. Обед за большим овальным столом из орехового дерева. Коля Львович, крымский губернатор с женой, Майя в вечернем платье с декольте, открывающим удивительно упругую, словно надутую грудь. Стол рассчитан на двенадцать персон, но где взять столько достойных доверия и дружбы людей? Я бы посадил за этот стол Светлова. И еще, может быть, того врача, который успел прошептать мне о своих подозрениях относительно сердечного стимулятора. Можно было бы «вынуть» из-за стола Львовича и посадить его за журнальный. Но тут я могу и ошибиться. Он же здесь, со мной. Он со мной вошел в этот год, значит, и провести его собирается со мной. Вот только запеченная индюшка кажется великоватой для нас четверых. Конечно, можно недоеденное отослать на кухню обслуге. И помощника накормить можно. Утром мы с ним славно попили чаю. Я так обмяк и проникся его банальными мыслями и проблемами, что чуть не спросил, как его зовут. Хорошо, что не спросил. Иначе это было бы началом конца. Его конца, разумеется.

– Шампанское из Массандры, – кивает на большую бутылку губернатор Зельман. – Лучшее. Такое подавалось царям!

– Тогда открывай! – киваю ему я.

Львович бросает взгляд на старшего официанта, и, пока Зельман возится с бутылкой шампанского, вокруг стола возникает движение, своеобразный танец-хоровод молоденьких официанточек в мини-юбках и белых фартучках, расставляющих перед нами закуски. Сверху льется негромкая романтическая музыка, а за ней следом и знакомый бархатный голос. Старинный русский романс «Отвори потихоньку калитку» звучит как нельзя кстати. Я пытаюсь вспомнить имя певицы, но моя память сегодня удивительно поверхностна. Я помню только вчерашний день. Все остальное укатано асфальтом какой-то особой, тяжелой усталости.

– Кто это поет? – Я упираюсь вопросительным взглядом в Львовича.

– Руслана.

– А! – Я киваю. – Хорошо поет!

– Может, погромче? – услужливо спрашивает старший официант.

Я останавливаю его движением указательного пальца. Жест этот с детства означает: «Ни-ни!

Официант кивает.

А царское шампанское уже искрится в высоких хрустальных бокалах-трубочках.

Когда мы поднимаем бокалы, у Львовича из груди доносится негромкая электронная мелодия мобильника. Он едва сдерживает спокойное выражение лица и, не обращая внимания на звонок, приподнимается и чокается с нами. Потом не спеша пьет шампанское. И только поставив пустой бокал на стол, достает телефон. Я слежу за его сосредоточенным лицом. В глазах прочитывается беспокойство. Он что-то шепчет в трубку. Дает отбой. И начинает нервно есть заливную осетрину. На меня не смотрит. Значит, что-то не в порядке. Ладно, думаю я, все плохие новости у нас обычно подают на десерт!

Майя заинтересовалась запеченными в соусе карри рябчиками. Я одобряю ее выбор. Я тоже хочу рябчиков. И еще шампанского. У меня плохие предчувствия. Их нужно смывать, чтобы они опускались поглубже. Этому празднику никто не должен помешать! Show must go on! Пусть даже такое маленькое, домашнее шоу.

Мы намазываем ломти индюшки клюквенным желе, а Львович становится все напряженнее и напряженнее. То и дело смотрит на часы.

– Ты куда-то спешишь? – спрашиваю я его.

– Нет-нет! – поспешно отвечает он. – Просто нас ждет еще один праздничный сюрприз! Через двенадцать минут…

– Интересно…

– Надо будет только выйти на террасу, – добавляет он.

– Ладно.

Мы переглядываемся с Зельманом и с его милой женой. Она настоящая крымская татарка. Зовут Лейла.

– А как будет по-татарски «новый год»? – спрашиваю ее я.

– Енъы йыл, – говорит она ласковым голосом.

– А «любовь»?

– Севгъелик.

– Красивый язык, – киваю я.

На террасе прохладно, но мы накинули пальто и дубленки. Над морем висит темное небо. Под ним огоньки подошедшего поближе к берегу корабля.

Львович дает по мобильному команду, и небо рассыпается искрами салюта. Мгновенные разноцветные мозаики фейерверков теснят темноту. Даже официантки, вынесшие поднос с бокалами и шампанское, не могут оторвать взгляда от разрисованных небес.

– Это вам подарок от Российского флота! – самодовольно произносит Львович.

– От российского? – удивляюсь я. – А от украинского?

– От украинского тоже будет, – обещает мне Львович. – Первое слово – гостям. Хозяева всегда говорят последними.

– Последнее слово дают не хозяевам, а обвиняемому! Ты перепутал.

– Мрачные у вас шутки в этом году! – шепчет Львович. Бросает взгляд на Зельмана, потом на шампанское.

Зельман все понимает без слов. Высокие хрустальные бокалы-трубочки вновь наполняются царским искристым напитком.

154

Киев. 14 апреля 1992 года. Ночь.

– Что ты куняешь! – кричит на меня Жора. – Давай пошевеливайся!

А мне трудно. Он меня вытащил из постели телефонным звонком. Было еще не очень поздно, около одиннадцати, но после целого дня приключений с гранитным памятником мне очень хочется спать. И тут он.

– Срочно мотай сюда! Славик и Юлик уже едут! В час ночи будут гости!

Какие гости могут прийти в ресторан в час ночи? Голодные? Вряд ли! Наш ресторан вообще не очень-то кормит. Нет, народ приходит. Но приходит пошептаться и выпить. Двери то и дело закрыты изнутри. Ждали пятерых? Вот они пришли, и, пока не уйдут, мы должны их обслуживать. Точнее, обслуживать их должны Славик и Юлик, а я что-то вроде лица заведения. Заведения, у которого даже вывески до сих пор нет. Только адрес и дверь.

Но Георгий Степанович, которого у меня язык не поворачивается называть по имени-отчеству, с каждым днем оживает все больше и больше. Радость уже светится в его глазах. И от сегодняшнего дня он ждет чего-то особенного. Сказал, что сам тоже приедет, чтобы быть уверенным. В чем уверенным? Хрен его знает!

Славик и Юлик встречают меня припухшими усталыми лицами. Видимо, у меня такое же.

Жора суетится.

– Быстро подметите под столами! – командует он. – А ты, – оборачивается к Юлику, – протри столы и приборы!

Я заглядываю в подсобке в холодильник. Вчерашняя баранина, ветчина, сыры, включая польский «Рокфор».

В мертвой тишине звонит телефон. Жора подскакивает, снимает трубку.

– Да, да, открываю! – говорит он и бросается к двери.

Внутрь заходят четверо мужиков подозрительно интеллигентного вида. Словно маскируются или костюмы первый раз надели.

Во всяком случае такая у них неуверенная осанка. И руки крепкие. На лицах – ощущение неудобства.

Жора усаживает их за столик, взглядом зовет меня.

Расхваливает им водку «Николай». Они ему верят и заказывают бутылку. Остальной заказ принимаю я: томатный сок, селедка, блинчики с икрой, фаршированные яйца, салат с печенью трески…

Даже я понимаю, насколько банальный у гостей вкус. Но мое дело одобрить заказ, улыбнуться и уйти в подсобку. Там уже Юлик им настругает и салата, и чего хочешь. Он вообще-то не повар по профессии, но в армии служил в офицерской столовой, так что кое-чему научился. Научился военному восприятию еды.

Водку приношу и разливаю я лично. Они замолкают при моем приближении. Но только в первый раз. Когда я подхожу снова, чтобы наполнить стопки, их разговор не затихает. Лица гостей уже покраснели. Двое ослабили узлы безвкусных галстуков. Один вообще снял пиджак и повесил на спинку стула.

– А как я тебе их переведу в баксы? – почти кричит на собеседника человек, снявший пиджак. – Давай открывай счет в «Парекс-банке», прибалты тебя научат следы денег запутывать. А у меня они тут. В «Градобанке». Бери в эквиваленте, хоть завтра дам платежку!

Я возвращаюсь в подсобку. Наливаю себе немного коньячку. Перекидываюсь с Юликом и Славиком парочкой слов.

Юлик между делом нюхает только что открытую баночку печени трески. Потом подносит ее к моему носу.

– Как ты думаешь? – спрашивает он меня.

Я тоже нюхаю. Запах подозрительный, неприятный.

– Посоли побольше и залей оливковым маслом, – подсказываю я. – Они же водку пьют, а водка все нейтрализует!

Я выхожу еще раз десять. То доливаю водки, то проверяю, как едят. И пьют, и едят они хорошо. И не кричат больше друг на друга. Теперь вообще сидят без галстуков. У одного хвост снятого галстука торчит из нагрудного кармана пиджака.

– А у тебя какое образование? – вдруг спрашивает меня один из гостей.

– Легкая промышленность, – говорю я.

– Тоже ничего! – смеется он и достает из кармана двадцать долларов, протягивает сидящему напротив. – Ты выиграл!

«Интересно, – думаю я. – Они что, обо мне спорили?»

Минут через пять за их столик присаживается сам Жора. Присаживается и мгновенно становится одним из них: настолько они похожи и манерами, и выражением лиц. Хотя он чувствует себя в костюме поувереннее. Костюм – это вообще его спецодежда, как белый халат у медсестры.

– Еще одну «Николая», – командует он мне и подмигивает.

Гости уходят около трех ночи. Подвыпивший Жора выдает Юлику и Славику по двадцать баксов и вызывает им такси. А меня тащит с собой в какой-то бар.

– Тебе там понравится! – говорит он, садясь за руль своей пригнанной из Германии «ауди». – Ты текилу пробовал?

– Нет.

– Ну так у тебя еще куча неизведанных удовольствий в жизни! Кстати, ты ребятам понравился! Им поручили комитет предпринимательства или что-то в этом роде организовать. Если не врут, то и мне там местечко найдется.

– А мне? – шутливо спрашиваю я. И мне жалко, что трезвость мешает мне нормально воспринимать пьяного Жору.

– А ты – мой адъютант! Ты что, еще не понял?

– Понял-понял, – киваю я.

Впереди по ходу машины зажигается красный сигнал светофора, но Жора только нажимает на педаль газа. Мы слышим, как где-то рядом визжат тормоза.

Жора хохочет. Я дрожащей рукой защелкиваю свой ремень безопасности.

– Прорвемся, – рычит Жора.

И машина проносится на желтый по пустой улице ночного Киева.

155

Киев. Ноябрь 2004 года.

Новая машина, новый шофер, новый кабинет с новой итальянской мебелью. Я еще путался иногда в длинном коридоре на Банковой, проходя мимо своей двери. На ней еще не было таблички. Когда я первый раз зашел случайно в соседний кабинет, его хозяин, щуплый невысокий мужчина в сером костюме, бросил на меня довольно неприязненный взгляд. Но уже на следующий день, столкнувшись со мной случайно в коридоре, он улыбнулся. Признал меня за своего. Первые пару дней, пока я входил в курс своих новых обязанностей, меня преследовала некая ностальгия. Ностальгия не по Министерству экономики, а по почти домашней атмосфере, которую я ощущал в своем последнем кабинете. Может, и не было там никакой особенной атмосферы – просто обычный фантом, прилетевший – в приукрашенном виде – из недавнего прошлого. Но все-таки, когда уже здесь, в Администрации президента, мне сообщили, что со следующей недели у меня появится секретарша и это будет уже знакомая мне Нилочка, не радоваться я не мог. Бултыхнуться в одиночку в незнакомое озеро всегда немного страшно. Вдвоем – легче, особенно когда ты думаешь, что знаешь свою напарницу почти что как самого себя.

Во вторник меня представили президенту. Привел меня в «высокий» кабинет не кто иной, как сам Догмазов. И простоял все три минуты рядом, пока президент смотрел на меня уставшим, недоверчивым взглядом, пока жал мне руку, пока желал успехов на ответственном рабочем месте.

– Твой предшественник наделал много глупостей. Было бы неплохо, если б ты изучил его деятельность поподробнее. Чтобы не повторять их, – сказал он.

– Он все учтет! – Догмазов закивал головой и бросил на меня предупреждающий взгляд.

Он стоял между мною и президентом и выглядел, надо сказать, довольно странно. Выше нас обоих, немного ссутулившийся в этот момент, словно ему было неудобно перед президентом за свой высокий рост. Но в те моменты, когда он посматривал на меня, его плечи выравнивались, выражение его лица приобретало некую орлиность, хищность. Он словно выступал здесь в качестве моего хозяина.

– А куда делся мой предшественник? – спросил я Догмазова, когда мы вышли от президента.

– Отправили послом в Монголию.

– Так ведь он глупостей наделал? – удивился я вслух. – За это, по идее, наказывать должны, а не возводить в ранг посла.

– Это и есть наказание. Четыре года в Монголии – я бы такого и врагу не пожелал, – усмехнулся Догмазов. – Хотя нет – врагу бы пожелал! В любом случае оставлять его в Украине, и особенно в Киеве, до следующих президентских выборов было бы опасно. Пускай себе там загорает, кумыс пьет, на верблюдах катается! А ты действительно просмотри его бумаги, узнай о нем побольше. Бумаги тебе после обеда принесут. Он столько ценных людей оппозиции подарил! За два года ничего не сумел сделать! Президенту ведь нужна мощная общественная поддержка. Вот эту самую поддержку он и не смог организовать! Хотя большая часть всех этих академиков, профессоров, спортсменов и культурных деятелей пошла бы за нами. Зайдем к тебе, я кое-что подробнее объясню!

В кабинете за чашкой кофе он уже в третий раз за первую неделю объяснил мне мои обязанности. Я терпеливо слушал и кивал.

– Понимаешь, некоторые вопросы президент сам поднимать не может. Нужен повод – например, письмо, подписанное группой выдающихся украинских ученых. Тогда письму дают ход. Ты сам это письмо организовываешь. Сам собираешь согласие подписантов. Передаешь в отдел прессы. Его публикуют, и процесс пошел!.. Кстати, сразу разберись с нашим VIP-списком. Президенту надо регулярно встречаться с представителями культурной и научной элиты. Но он не может встречаться перед камерами с одним и тем же оперным певцом или шахматистом. Нужно искать новые, уже заявившие о себе лица. Мы – молодая страна, и это должно быть заметно каждому гражданину. «Молодым – везде у нас дорога!»

– Так что, старый VIP-список вообще не использовать? – поинтересовался я.

– Почему? Использовать, но не полностью и не для официальных аудиенций. Для наград и приемов – пожалуйста. Пару фамилий я вычеркну за заигрывание с оппозицией, а остальные нормальные, приятные люди.

Вычеркнутые из VIP-списка фамилии принадлежали известным рок-певцам.

Будучи равнодушным к року, я даже порадовался, что мне не нужно будет общаться с этой публикой.

156

Крым. Форос. Госдача. 1 января 2016 года. Вечер.

После пятнадцати минут российского салюта у меня слегка закололо сердце. Вернувшись за стол, мы взялись за десерт. Стол за время салюта был очищен от крошек и лишних блюд. Теперь нас ожидало филе из груш, тушенное в портвейне, и бананы-фри, политые соусом и ликером «Бэйлис».

На лице Майи уже светилась особым фосфоресцирующим цветом легкая усталость. Взгляд ее стал капризным. Вот-вот – и все ее начнет раздражать.

Я наклонился к ее ушку.

– Пойди, пусть тебе сделают массаж! – прошептал я.

Она натянуто улыбнулась, но во взгляде возникла уже мысль, а не состояние. Она кивнула и, сославшись на мигрень, покинула застолье.

Зельман с женой тоже откланялись. Минут через десять. И остались мы со Львовичем вдвоем. Его взгляд уперся в экран плоского телевизора, висевшего на стене.

– Сейчас новости, – сказал он, взглянув на часы.

– Включай, посмотрим!

Веселая новогодняя заставка канала «Интер» сменилась бегущей строкой новостей. Ведущая в костюме снегурочки с восторгом прошлась репортажами по центральным улицам больших городов. Народ еще праздновал. Некоторые наугад опрошенные журналистами граждане были уверены, что Новый год еще не наступил. Бывает, подумал я. Слава богу, никакой политики в новостях не было. Зато под конец ведущая рассказала о новом чуде. Ее рассказ дополнил репортаж из Успенского собора Печерской лавры, в котором в новогоднюю ночь заслезоточила еще одна икона святого великомученика Владимира. Это чудо привело в собор уже тысячи верующих, да и перед собором возникла хорошо организованная очередь желающих помолиться перед этой иконой, а если получится, то и приложиться к ней. Очередь оператору, видимо, очень понравилась. Ее показывали минуты две, останавливая объектив на сосредоточенных, целеустремленных лицах молодых и пожилых прихожан.

– Похоже, что в Украине чаще происходят православные чудеса, чем католические. На сегодня счет 2:1, – заметил я вслух и оглянулся на сидевшего рядом Львовича.

– Мне это не нравится, – сухо проговорил он.

– Мне тоже не нравится, когда плачут. Особенно большевики!..

Львович обернулся. В его взгляде проскользнуло уважение.

– У нас будет тяжелый год, господин президент, – официальным тоном проговорил он. – У вас особенно…

Я вздохнул. Было понятно, что Львович сейчас может продолжить и пояснить свою мысль подробно. Но мне не хотелось плохих новостей. Мне хотелось виски и тишины. Мне хотелось прекрасного. Прикоснуться к прекрасному. Может быть, даже не к женщине, а к искусству. Женщина стареет, а предметы искусства нет.

– Знаешь… – я облизал пересохшие губы, посмотрел в глаза Львовичу приветливо и проникновенно. – Давай обо всем плохом поговорим завтра. Можно даже с самого утра, чтобы пропал аппетит. Пора ведь садиться на диету. А сейчас хорошо бы виски и искусства!

– Какого? – с готовностью спросил он.

– Виски? «Аберлор». А искусства? Прикажи привезти какого-нибудь талантливого и умного крымского художника с его картинами.

– Татарского?

– Настоящий талант не имеет национальности. Любого!

157

Киев. 1 Мая 1992 года.

– Все на хер! – весело выкрикивает Жора, расхаживая бодрым возбужденным шагом по залу клуба-ресторана. – Послезавтра придут новые владельцы! А нам, молодым, пора идти дальше!

Я смотрю на него и пытаюсь понять: что он вкладывает в понятие «молодой»? Этот пятидесятилетний с седыми висками, с двойным подбородком, доставшимися в наследство от бурной комсомольской юности, дряблыми щеками, что особенно заметно, когда он, выбритый до состояния только что отлакированного паркета, наклоняется? Кто здесь «молодой»? Ну я еще могу считать себя молодым. Да и считаю. Но молча. Потому что это качество преходящее, в отличие от, скажем, смекалки, ума, образования, пусть даже и незаконченного заочного высшего.

– Слушай, – останавливаю я Жору Степановича.

Он тормозит свой разгоряченный взгляд на моем лице.

– Нехорошо, – говорит он. – Все-таки я старше тебя лет на пятнадцать – двадцать, я.

Он подыскивает слова, чтобы подчеркнуть разницу между своим статусом и моим. Только ведь нет у меня статуса. Зато я на самом деле «молодой».

– Ты хоть иногда называй меня по имени-отчеству, – говорит он. – При посторонних обязательно!

– Хорошо, Жора Степанович, – усмехаюсь я.

У меня игривое настроение. Я легко прощаюсь с этим клубом-рестораном. Я вообще легко прощаюсь со страницами своей биографии. Особенно, если они ничего ценного в нее, мою биографию, не привнесли.

Жора подходит к холодильнику. Лениво открывает и заглядывает внутрь.

– О! – восклицает он.

Я тоже заглядываю туда через его плечо. И вижу массу еды. И знаю, что в морозильной части еще есть пара килограммов филе ягненка, и цыплята, и рыба.

А Жора Сепанович застыл, думает. Я знаю, о чем он думает. Ему жалко, что вся эта снедь пройдет «мимо праздника». И еще я знаю, что и его комсомольские праздники с девочками и кострами, с ночлегами в «санаториях выходного дня» тоже уже закончились. И не повторятся в своей первозданной легкости и красе. Все будет по-другому. И я пытаюсь представить себе, как веселятся обрюзгшие, усталые, постаревшие комсомольцы. Какие девочки к ним приходят? Тоже постаревшие? Нет, вряд ли. Постаревших они не позовут. А новые красавицы не будут такими легкими и задорными, как до революции-невидимки 1991 года.

– Георгий Степанович! – окликаю я его.

Он удивленно оглядывается.

– А можно я с этими продуктами маленький праздник организую. Для своей семьи. Мы тут все и приготовим, и уберем сами. Ну что-то вроде премии за хорошую службу.

– Кому? Тебе премию? – ехидно спрашивает он, но выражение его лица внезапно меняется. Он что-то прикидывает, задумчиво забрасывая взгляд на потолок, на пыльные плафоны светильников. – А чего? – вдруг пожимает плечами. – Давай, чтобы завтра все сожрал! Я тоже, может, подойду. Сам готовить будешь?

– Вместе с мамой, – говорю я, представляя, как обрадуется мать такому предложению. Как раз в стиле ее практичного подхода к жизни. Ведь цена еды не входит в стоимость холодильника!

158

Киев. Ноябрь 2004 года.

Уже третий раз, специально приходя попозже с работы домой, я застаю одну и ту же картину. За столом в гостиной сидят Светлана и Жанна. Пьют чай с коньяком. Молчат. Я здороваюсь и ухожу в свой кабинет. Садиться к ним за стол не хочется. Помолчать я могу и сам. В кабинете я сразу по возвращении из Цюриха оборудовал себе временную спальню. Тут у меня диванчик справа от письменного стола и напротив книжного шкафа. Я завариваю себе мятный чай – и чего это ко мне привязался этот мятный аромат?

Сажусь за свой стол, вытаскиваю из портфеля принесенные с работы бумаги и лениво просматриваю их. Но внимание мое не задерживается на этих рабочих записках. Внимание мое где-то там – между кабинетом и столом в гостиной, где-то в коридоре, по которому надо пройти, чтобы попасть из гостиной сюда. Дверь в кабинет я оставил приоткрытой. Вчера и позавчера, когда я ходил в ванную чистить зубы и умываться перед сном, Светлана и Жанна все еще сидели за столом в гостиной и обе плакали.

В первый вечер я остановился на мгновение возле Жанны и принюхался. Меня вдруг удивило отсутствие в воздухе запаха ее излюбленных духов. Воздух был стерилен, он не имел никакого запаха, и я, пожав плечами, в недоумении ушел на кухню. И вот уже третий вечер Жанна сидит у нас. И третий вечер от нее не исходит тот, знакомый мне, провоцирующий внимание аромат. Может, у нее просто кончились духи?

Около одиннадцати я чувствую усталость. Пора спать. За окном мерзкая осенняя изморось и холод. Я, наверное, только двадцать секунд пробыл вечером на улице – пока выходил из машины и заходил в парадное, – но эта неприятная погода словно сразила меня наповал. Кожей я ощутил холодную болотную влажность. Хоть бы быстрее зима, подумал я.

Светлана и Жанна снова сидят и плачут. Плачут негромко, прильнув друг к другу. Бутылка коньяка «Коктебель» уже пуста. Правда, это была маленькая бутылка, скорее, бутылочка. Я прохожу мимо них в ванную комнату, потом обратно. На меня – ноль внимания.

Интересно, а когда Жанна уходит домой? Или она ночует тоже у нас?

Вряд ли. Утром же я ее не вижу. А сплю я чутко и дверь в кабинет-спальню оставляю приоткрытой. На всякий случай. Меня очень беспокоит Светлана, но что-то останавливает меня от возвращения в нашу общую спальню. Я, наверно, смог бы просто спать рядом с ней. Но бывают моменты во сне, когда героем сновидения становится женщина, спящая рядом. И ты ее обнимаешь и любишь во сне, перед тем как проснуться и обнять ее наяву. Нет, я ее обнимаю и сейчас. По утрам, когда ухожу на работу. Но это объятия сочувствия, а не страсти или любви. Должно пройти время. Она перестанет плакать, и тогда прежние страсть и желания оживут и напомнят о себе. Пока же даже в ее взглядах в мою сторону я вижу то чувство вины, то осторожность.

Я купил себе гуманный будильник. Он не звенит, а попискивает. В семь утра я уже набрасываю халат, завариваю кофе. Заглядываю в спальню. Светлана спит на животе. Ее голова накрыта подушкой. Одна рука протянута на другую сторону широкой кровати, туда, где раньше спал я. Может, я ей снился? И она искала меня во сне?

Я тихонько прикрываю дверь. Пускай спит.

Сегодня я уйду пораньше. Шоферу я сказал приехать без четверти восемь. Шофер у меня сложноватый. Еще никогда у меня не было шофера с отчеством, а тут сразу – Виктор Андреевич. А как можно наладить отношения с таким шофером? Да никак! Будь он Вася или Петя, можно было бы по дороге и пошутить, и анекдоты новые рассказать и послушать. А с Виктором Андреевичем, у которого и костюм не хуже моего, шутить не хочется.

Вот и едем мы с ним молча с бульвара Леси Украинки на Банковую. Час пик еще впереди, машин мало. И я радуюсь, что уже минут через десять оставлю шофера в машине и зайду в парадное своего нового места службы, зайду в свой кабинет, который я уже начал потихоньку обживать.

159

Крым. Форос. Госдача. 1 января 2016 года. Ночь.

Вертолет с художником и картинами приземлился около полуночи.

Майя уже отдыхала, и будить ее мне не хотелось. Мое теплое чувство к ней начало понемногу остывать. Близость не принесла радости. Скорее, наоборот. Близость открыла ее мне полностью, и теперь у меня не осталось ни малейшей иллюзии относительно Майи. Эта женщина, переставшая быть загадкой, утратила в моих глазах и чувствах свою былую привлекательность. Я мог бы «нарезать» салат из тех ее слов и движений, которые уничтожили ее милый образ в моем сердце. Но зачем? Умерла так умерла, как в старом анекдоте про тещу. Впрочем, и не умерла вовсе. Просто оказалась обычной. Из таких вырастают капризные старушки для сказок о золотой рыбке. Поэтому искусством и общением с художником я буду наслаждаться сам, без нее.

Вид у художника сонный. Он только что развесил в столовой свои картинки. Стоит перед одной из них. Рассматривает, словно не сам ее нарисовал.

Я подхожу тихонько. Заглядываю ему через плечо. На картине базарные весы. На левой чаше этих весов лежит куча карманных часов с цепочками. На правой – два будильника и буханка хлеба. Будильники и хлеб весят больше. Я никогда не любил математику, но эта задачка мне кажется забавной.

– Тебя как зовут? – спрашиваю я.

Его голова от неожиданности вжимается в плечи. Он медленно оборачивается.

– Владимир Макеев, – представляется он негромко.

Проседь в волосах. От глаз к вискам – морщинки от частого прищуривания. Ему лет пятьдесят – пятьдесят пять.

– Скажи, Володя, какой тут тайный смысл? – спрашиваю я, кивая на картину.

– Тайный? – переспрашивает он. – Нет тут тайного… Хотя… – он пожимает плечами. – Во всем можно искать тайный смысл.

– Ну вот я и ищу, – признаюсь я. – Сколько там часов слева?

Художник Макеев смотрит на левую чашу своих весов. Ему, видимо, лень считать.

– Давай вместе, – предлагаю я.

Мы вместе вслух считаем карманные часы. Получается тридцать три.

– Так, – говорю я. – Видишь, две тройки! Уже тайный смысл! А на правой чаше два будильника и хлеб. Три предмета. Это специально?

– Нет, – почему-то испуганно отвечает он. – Это случайно.

– Ну как же случайно? – спорю я. – Должен быть тайный смысл! Это же искусство! Загадка!

– Нет, не обязательно! – почти шепотом возражает он. – Конечно, философский смысл можно искать, но вообще-то это искусство ради искусства. Хотя вам, наверно, это непонятно. Вы человек конкретный!

Его смелость мне нравится. Спорить с ним больше не хочется. Хочется согласиться. В чем-нибудь мелком.

– Почему же непонятно? Искусство ради искусства? Вполне понятно и знакомо. Это то же самое, что президентство ради президентства.

– А разве такое бывает? – удивляется он.

– Конечно! На каждом шагу!

Он смотрит на меня с подозрением. Интересно, о чем он в этот момент думает?

– Хочешь виски?

– Я не пью. – На лице Макеева возникает чувство вины.

– Ну тогда я сам. А тебе что? Чай?

– Чай.

Помощник заглядывает на окрик «Эй!» в столовую и тут же, получив приказ, исчезает.

– Скажи, – я снова оборачиваюсь к художнику, – а если б тебе хорошо заплатили и за это попросили придумать к каждой картине тайный философский смысл. Ты бы смог это сделать?

– Смог бы, – кивает он.

– А кто твои любимые художники?

– Шишкин, Суриков, Анри Руссо, Шагал, Клейст…

– Хватит, – останавливаю я его. – Насчет Шишкина ты прав!

Вспоминаю ночной музей в Киеве и огромные лесные пейзажи, вспоминаю картину Шишкина в своей спальне на Десятинной.

– Скажи, а хорошо быть художником? – спрашиваю я.

– Художником – хорошо, а женой художника – плохо.

– Почему?

– Семью трудно прокормить, – признается он стеснительно.

– Ладно, – киваю я и делаю успокоительный взмах правой рукой. – Эти твои картинки купят для резиденции. Я распоряжусь. Пока садись. Сейчас чай будет. А я порассматриваю еще.

Я хожу вдоль развешенных на стенах картин. Часы, старинные велосипеды, весы, коты, одинокие деревья. Сплошная символика. Но работы нежные, трогательные. Конечно, не Шишкин. Но Шишкин хорош только для глаз и сердца. Он помогает от усталости. А здесь есть детали. Есть к чему придраться мыслью. Вот я и придираюсь.

– Володя, – оборачиваюсь я опять к художнику, – а почему у тебя на картинах нет женщин?

Он пожимает плечами.

– Не знаю, – признается. – Раньше рисовал, а потом перестал…

– К женщинам надо время от времени возвращаться, – советую я ему и сам удивляюсь собственному совету.

– Я вернусь, – обещает художник, а я уже не понимаю: к каким женщинам он вернется? К нарисованным? Или к тем, от которых уходил?

Кажется, я устал.

В столовой появляется растерянный помощник. Ставит на стол поднос с чаем.

– Я ее в бар ставил, а теперь ее там нет, – говорит он.

– Что ты в бар ставил?

– Ну, ту бутылку вашего любимого виски!

– Наверно, Львович утащил! Пойди проверь!

Помощник выходит очень медленно. Нехотя. Представляю, что ему скажет Львович на вопрос о бутылке виски. Даже если она у него на столе стоит!

160

Киев. 2 мая 1992 года. Вечер.

Завтра у меня наверняка будет болеть живот. А сегодня в нем праздник. Сеанс одновременного поедания разнообразной еды проходит успешно. И никакой спешки, никакого соревнования. Всем всего хватает. И маме, которая, собственно, и готовила мясо, курицу, рыбу, салаты. И отцу Василию, подливающему и мне и себе водку «Финляндия», а маме, Диме и его главврачу – болгарский бренди «Сланчев Бряг». И маме, надевшей по этому случаю свое любимое черное платье, украшенное бисером, и прицепившей на грудь большую брошку-змейку золотого цвета, но неизвестного металла, весело. Да и главврачу весело: не каждый день приглашают его родные пациента в ресторан.

Сперва он сидел тихо, но после трех стопочек бренди разговорился и регулярно сыплет анекдотами из жизни психушки.

– А этот знаете? – снова подпрыгивает он от нетерпения рассказать очередной анекдот. – Спрашивают у зэка: «За что сидишь?» А он: «А мы в психушке демонстрацию ко дню рождения Ленина организовали с лозунгами "Ленин с нами, Ленин среди нас!"».

Отец Василий усмехается широко и медленно, не отвлекаясь от куриной ноги. Мама смеется, а Димка просто хохочет.

– Это ведь правда! – говорит он. – Мне санитар говорил, что если в психушке нет двух Лениных, Горбачева и Наполеона, то главврача лишают премии и отправляют на повышение квалификации!

Я смотрю на Димку. И не могу понять: что он делает в психушке? Если для того, чтобы он вел себя совершенно нормально, его стоит лишь посадить за стол, то что это за болезнь такая?

После праздничного ужина мы дружно моем и вытираем посуду. Жора Степанович так и не появляется. Ну и слава богу, думаю я.

Когда все разложили по местам и даже ресторанную плиту почистили, хотя грязь и жир на ней были не «нашего производства», мама просто так, инстинктивно, заглянула в одну из кухонных тумбочек. И замерла.

Тумбочка оказалась полной консервов. Польские паштеты, рижские шпроты, консервированные ананасы.

– А это куда? – спросила мама, оглянувшись и найдя меня взглядом. – Ты сказал, что завтра новые хозяева придут?

Я кивнул.

Но она так и осталась стоять перед открытой тумбочкой. Мне стало неудобно.

– Давайте заберем, – предложил я.

Главврач переглянулся с Димкой.

– Может, мы заберем? – спросил Димка. – Для больных…

– Ты что, с ума сошел? – Мама бросила на него удивленный взгляд. – Мало мы с Сережей тебе привозим? Нет, давайте поделим. Все равно ведь растащат!

И она посмотрела на меня, требуя взглядом, чтобы я поддержал ее доводы.

И мы поделили консервы. Почти поровну. Просто количество их было нечетное. Двадцать семь банок не делились на пять без остатка. Остаток, то есть две банки ананасных долек в собственном соку, забрал я, чтобы угостить соседей по коммунальной квартире.

– Да, они заслуживают, – согласилась мама.

– Извините, – уже на выходе из ресторана обратился к маме главврач. Я подбирал ключ к замку, чтобы окончательно запереть уже чужую собственность, а они ждали меня рядом. – Не могли бы мы с Димой у вас заночевать? Я живу в Боярке. Электрички уже не ходят.

Голос главврача был настолько жалобным, что я обернулся.

– У нас ма… – начала было говорить мама, но я ее перебил.

– Пойдемте ко мне, – предложил я главврачу. – Тахта, правда, старая. Пружины выпирают, но спать можно.

Пока я говорил, взгляд мой с удивлением упал на дорогую дубленку главврача и на особые, тоже не дешевые, полусапожки.

Я представил себе, как стыдно, должно быть, напрашиваться на ночлег к почти незнакомым людям человеку, который одевается лучше и дороже тех, к кому напрашивается. Или, может, это ему родственники пациентов подарили? Ведь за три таких дубленки можно купить однокомнатную квартиру в Киеве или даже домик в Пуще-Водице! И тогда не было бы проблем с электричками!

– А вы далеко живете? – спросил он.

– Нет, двадцать минут пешком.

Отец Василий, чинно попрощавшись, удалился в слабо освещенную темень родного ночного города. А маме удалось поймать машину.

– Хорошие у вас и брат, и мама, – произнес главврач, когда мы остались одни.

– Извините, а как вас зовут? – спросил я.

– Игорь Федорович.

Мы шли по мокрому блестящему асфальту. Дождь прошел вечером, пока мы сидели в ресторане. А теперь было сухо, хотя воздух, пропитанный влагой, напоминал о дожде. То у меня в кульке, то у главврача глухо стукались друг о друга консервные банки.

– Игорь Федорович, – я обернулся к нему на ходу, – а как вы считаете, Дима действительно болен?

– Я бы не использовал слово «болен», – спокойным голосом ответил он. – Его личное отношение к действительности не совпадает с отношением большинства. При этом ему неприятно, что он отличается от остальных. Поэтому у нас ему уютнее. У нас, кстати, и публика пообразованнее, никто никому не хамит…

При последних словах главврач на ходу заглянул мне в лицо. И взгляд его уколол меня своей мгновенной пристальностью. Возникло ощущение, будто он попробовал между делом поставить мне диагноз.

«Да здоровый я, здоровый! – чертыхнулся я мысленно. – И отношение мое к действительности совпадает с отношением большинства! И хамить я умею, и от чужого хамства не скисаю! Так что не надо мне рекламировать ваш психзаповедник!»

– Вы бы почаще приезжали к Диме, – произнес через несколько минут Игорь Федорович. – Он вас любит.

– Постараюсь, – кивнул я на ходу. – Как раз без работы остался…

– А какое у вас образование? – заинтересованным тоном спросил главврач.

– Не медицинское. Я еще учусь, на заочном. В институте легкой промышленности.

– Ну-у, – протянул Игорь Федорович. – Если будут проблемы. У нас всегда есть вакансии. Платят, правда, мало.

– Я подумаю, – пообещал я.

Но думать не стал. Только посмеялся мысленно над серьезной заботливостью главврача. И подумал, что его отношение к действительности явно отличается от моего.

161

Киев. Ноябрь 2004 года.

Понедельник оказался в этот раз лучшим днем недели. На пороге кабинета меня встретила Нилочка, безукоризненно одетая. Нисколько не похожая на секретаршу, скорее на бизнес-леди. Стоило бы ей на мгновение убрать с личика улыбку, и кто угодно на моем месте отнесся бы к ней с настороженностью: столько самоуверенности было в ее глазах и жестах. Но улыбка придавала ее самоуверенному взгляду веселость, а если учесть, что этот взгляд был сейчас направлен на меня, то не стоит и удивляться, что мы тут же заключили друг друга в объятия. И я, как мальчишка, приподнял ее и крутанулся на месте.

– Что вы, что вы, Сергей Павлович! – зашептала она. – Двери закройте!

Я оглянулся. Действительно – двери были открыты.

И в моей приемной, и в кабинете стояли цветы. В воздухе кроме их аромата витал еще запах молодой красивой женщины. Да. Это был запах духов. Но бывают запахи духов, указывающие на преклонный возраст дамы. А тут наоборот.

– Кофе? – спросила Нилочка.

Я кивнул.

– Хорошо, что ты тоже здесь! – сказал я, садясь за стол.

– А меня гадалка предупредила! – сказала Нилочка. – Чтобы я от вас ни на шаг, а то будет несчастье!

– Ты уже мне об этом говорила, – вспомнил я вслух. – Только как-то по-другому.

– Может, и она по-другому сказала. Только смысл был именно такой!

Кофе был крепкий и вкусный. Пока я взбадривал свои мысли кофеином, Нилочка положила на стол передо мной кожаную папку для бумаг.

– Там сверху один важный документ! – пропела она. Ее губы в этот момент были так близко от моих. И пока я смотрел на них, Нилочка улыбалась и глядела в мои глаза.

В приемной зазвонил телефон. Она обернулась и быстренько вышла, оставив дверь в кабинет слегка приоткрытой.

Я заглянул в папку. На листе с благородной «шапкой» Администрации Президента было напечатано всего лишь два предложения: «На 12 ноября в 10.30 утра предложить выбор из трех деятелей театра для беседы с президентом. Кандидатуры представить мне сегодня к 12.00». Размашистая подпись.

С главой Администрации я уже встречался. Бывший полковник милиции, побывавший уже и заместителем начальника налоговой службы. Я сразу ощутил, что чувствует он себя на этой высокой должности не очень уверенно. Или, может, он знал, что назначили его главой АП временно, пока не подыщут более подходящую фигуру. Во всяком случае, указание исходило явно не от него. Точнее, формулировка исходила наверняка от его помощников, которые, казалось, и родились здесь, и переживут здесь всех президентов и глав администраций. Сам он разговаривал сухо, пытаясь прикрыть бесцветным формализмом свою естественную приветливость. Но лицо, когда он со мной разговаривал, было живым, вызывало доверие.

«Что ж, – подумал я. – К двенадцати, так к двенадцати!»

Первым делом просмотрел старый VIP-список. Два театральных режиссера, лауреаты Государственных премий, отпали сразу. Негоже мужчине-президенту встречаться с мужчиной-режиссе-ром. Театр – искусство женственное!

Мой взгляд упал на фамилию известной балерины, солистки Национального театра оперы и балета. Вот кто нужен. Рядом с президентом должна присутствовать сама грация, чтобы всем, даже жителям отдаленных сел и деревень, было понятно: президент соприкоснулся с прекрасным.

Фамилии мужчин-режиссеров я на всякий случай тоже поставил в список кандидатур, но только после солистки. Пускай их вычеркнет сам глава АП. Это и ему будет приятно. Каждый нормальный мужчина оставит в этом списке только балерину, только женщину!

162

Воздушное пространство Украины. 3 января 2016 года.

Вчера за окном спальни госдачи сыпал снег. Снежинки рыхлые, большие, медлительные. Они стали белой стеной, загораживая от меня море. Как я ни пытался всмотреться поглубже, взгляд мой упирался в их пушистую подвижную стенку и дальше проникнуть не мог. Так на Южный берег Крыма пришла настоящая зима. А вместе с ней – очередные плохие известия.

– Послушай, – говорю я Львовичу, сидящему в авиакресле напротив, – откуда у единственного национального канала долг в три миллиона гривень за электричество? Кто у нас сейчас премьер-министр? Кто министр энергетики?

– Премьер-министром сейчас министр экологии, а министр энергетики – Сафронов.

– Какая, к черту, экология зимой? – возмущаюсь я. – В бюджете деньги на телеканал есть?

– В бюджете есть, – кивает Львович.

– Тогда почему не заплатили за электричество?

– В казне нет. Ушли на выплаты долгов по зарплатам. Шахтерам. Иначе нельзя было бы включить отопление в крупных городах.

– Я ничего не понимаю! Как Казимир может подавать иск о признании национального телеканала банкротом?! Как?

– По закону может. Но суд-то наш, национальный. Иск примет, а в открытии дела о банкротстве откажет. Я уже уточнял.

– А ну включи! – Я киваю на телевизор, подвешенный на кронштейне к потолку.

Львович бросает взгляд назад, на молодого стюарда. Тот быстро подходит, задирает голову к экрану.

– Какой канал желаете? – обращается ко мне.

– УТ-1.

Стюард отходит.

На голубом экране выпуск новостей. Справа от ведущей на столе горит свеча. Это, должно быть, символ свалившихся на них проблем. Ведь на самом деле никакого сумрака у них в студии нет. Все как обычно.

Вместо ведущей вдруг появляется заставка-текст: «Главная редакция Первого Национального не всегда согласна с мыслями, высказываемыми гостями телепередач».

«Это что-то новенькое», – думаю я и пристальнее всматриваюсь в экран.

А на экране крупным планом появляется лицо Казимира.

– Позвольте поздравить вас с наступившим Новым годом! – бодро говорит он, обращаясь прямо в объектив камеры, то есть прямо к народу. – Желаю вам оставить все старые, нерешенные проблемы, болячки, неприятности в старом году. Там же можете оставить и всех тех политиков и членов правительства, кто не оправдал ваших надежд. В новый год с новой надеждой! С новыми лицами! С новой верой в светлое будущее, в долгожданную весну нации. В этом году мы будем отмечать двадцатипятилетие независимой Украины. У нас есть шанс встретить этот праздник в обновленной стране! Объявим всенародный импичмент не оправдавшему надежды народа президенту!

Львович вскакивает. Отключает телевизор. Оборачивается ко мне. Его взгляд дрожит. И руки дрожат. Кажется, весь он дрожит. А я смотрю на него и пытаюсь понять: как может из студии Первого Национального к народу обращаться общепризнанный враг правительства и народа, электробарон Казимир? Как? Где Светлов? Где все наши силовики? Куда они смотрят?!

– Передай в Киев! – говорю я Львовичу. – Через два часа совещание всех силовиков. У меня! Понял?

Львович мрачно кивает.

Мне становится холодно. Стюард, заметив мою бледность, тотчас приносит теплый плед. Предлагает виски.

Первый раз за долгие годы ощущение холода оказывается некомфортным, даже удручающим. Холод накапливается в теле, как электричество в аккумуляторе во время подзарядки. Особенно остро ощущается присутствие холода в кончиках пальцев на ногах и руках, в ушах и на кончике носа. Только сердцу жарко. Сердце словно горит жаром в груди. У сердца температура. Другая температура. Температура тела покатилась вниз, а сердца – вверх.

Я беру стакан-тамблер с виски. Вытаскиваю из него пальцами три кубика льда, бросаю под ноги.

Виски медленно стекает вниз, в тело. Пищевод, желудок, остановка. Виски кажется безвкусным и безалкогольным. Во рту странный вкус, словно выпил я подсолнечного масла.

Подзываю жестом стюарда.

– Какая температура за бортом?

– Минус пятьдесят восемь, – говорит он.

Температура за бортом полностью совпадает с моим самоощущением.

– А иллюминаторы все закрыты? – спрашиваю я раздраженно.

– Конечно, – отвечает он чеканно, но, не заметив в моих глазах доверия к своим словам, резво проходится по салону самолета, проверяя пристальным взглядом каждый иллюминатор.

Снова подходит.

– Я проверил, все закрыты!

Я киваю. Два раза. Сначала утвердительный кивок, мол, понял. Потом – можешь идти!

И он отходит метра на три в сторону.

Мой взгляд уходит на потушенный экран телевизора. Это оттуда дует. Это синий экран заморозил меня! Но что сделать? Что с ним можно сделать? Его можно было выключить – это уже сделал Львович. Кстати, где он?

– Николая Львовича сюда! – Мой дрожащий голос снова приводит стюарда в движение.

Он поспешно уходит к кабине экипажа.

В самолете удивительно тихо. Только двигатели равномерно гудят в диком холоде открытого неба.

163

Киев. 15 мая 1992 года.

Жора Степанович вызвал меня ни свет ни заря.

– Бери паспорт, трудовую и дуй сюда! – тараторил он по телефону.

– Куда сюда? – спросонок поинтересовался я.

– Я тебя встречу возле Дома офицеров. Через двадцать минут.

– Через двадцать пять, – засопротивлялся я его спешке. – А лучше через полчаса. Короче, в восемь!

– Черт с тобой! В восемь так в восемь!

И вот я стою у входа в Дом офицеров. Уже четверть девятого, а моего седого комсомольца нигде не видно. Середина мая в этом году выдалась холодная. Глаза чешутся от влажного холодного ветра. Руки сжимаются в кулаки в карманах дутой куртки – тоже от холода.

Вообще-то, в душе я надеюсь, что эта встреча принесет мне что-то. Все-таки паспорт и трудовую просто так никто не просит принести. Так что пахнет работой, а что такое работа в понятии Жоры Степановича, я уже уяснил. И такая работа меня устраивает. Потому что ему главное не то, что и как я буду делать, а тот факт, что мне можно доверять и я понимаю все с лету.

– Извини! – звучит его голос за спиной.

Оборачиваюсь. Гладко выбритый, свеженький, с запахом одеколона и зубного эликсира.

– Давно ждешь?

– С восьми.

– Отлично. Пошли!

И он ведет меня по переулку мимо пушек, украшающих тротуар возле Дома офицеров. Поворачиваем направо, заходим в подъезд дома сталинской постройки.

Маленький, тесный лифт поднимает нас на шестой этаж.

Обшарпанная двустворчатая дверь, по обе стороны которой прыщиками налеплены звонки. Типичная коммунальная квартира.

Жора Степанович игнорирует десяток звонков и просто стучит по двери ладонью. Два раза.

Половинка двери открывается, и я понимаю, что дверь – это камуфляж. Потому что за дверью пахнет огуречным лосьоном, свежей краской и паркетным лаком. Здесь недавно прошел ремонт.

Девушка, затянутая в джинсы, украшенная сверху модной кофточкой и короткой мальчишеской стрижкой, ведет нас по белому коридору. Открывает дверь в уютный кабинет. Усаживает за полированный стол. Спрашивает: «Чай? Кофе?»

– Кофе! – выдыхаю я.

– Минералка есть? – спрашивает Жора Степанович.

Она кивает. И выходит. А я смотрю на два портрета, украшающие белую стенку: Тарас Шевченко и президент Кравчук. Поэт, мечтавший о свободной Украине, и политик, ставший лицом этой свободы. Тут же в голове странные параллели возникают. Или даже антипараллели. Обшарпанная дверь с множеством звонков – камуфляжный фасад, прячущий за собой последствия евроремонта. Это конспирация, понятно. Только почему внутри конспиративной квартиры висят «правильные», номенклатурные и созвучные истеблишменту портреты? Что это? Вторая власть? Или ее тайные механизмы?

– Ты чего волнуешься? – спрашивает Жора Степанович.

– Я?

– Ты-ты!

Я задумываюсь. Прислушиваюсь к температуре своих мыслей, к их ритму. Нет, вроде все спокойно у меня внутри и в голове никакой паники. Вопросы возникают, это понятно. Но чего волноваться?

– Ваш кофе, – девушка ставит передо мной чашечку на блюдце.

Жора перехватывает у нее стакан с минералкой.

Теперь наше молчание вполне оправданно. Кофе слишком крепкий и не слишком сладкий, но не звать же ее назад.

– О! Вы раньше меня! – весело на ходу бросает мужчина в длинном черном пальто. За ним снова видна девушка в джинсах и кофточке.

Он сбрасывает пальто, шарф и пыжиковую шапку на ее протянутые руки и усаживается к нам за стол.

Лицо-заготовка. Без выражения, без улыбки, но с готовностью мгновенно принять любое выражение. Я его где-то видел. Только где?

– Ну вот, – говорит он Жоре Степановичу. – Все по плану. Ремонт отличный. Оргтехнику привезут завтра. Можем приступать.

Жора Степанович вытаскивает из кармана пиджака портмоне, извлекает из него паспорт и протягивает хозяину кабинета. Потом переводит взгляд на меня. Я понимаю, чего он ждет. Выкладываю на стол свой паспорт и трудовую.

Хозяин кабинета крутит в руках мою трудовую. Потом протягивает ее мне обратно.

– У нас отдела кадров пока нет, так что потом запишем. Оклад триста баксов в месяц в конверте и двадцать по ведомости. Согласен?

Я киваю.

– Рабочий день с десяти до пяти, иногда на выезде, иногда в выходные. Согласен?

– Да.

– Завтра будут готовы визитки. ФИО запишем по паспорту, телефон только служебный. Ясно?

– Ясно, – говорю я и вспоминаю это говорящее лицо – это один из тех четырех гостей, которых мы обслуживали с Юликом и Славиком ночью, совсем недавно, перед продажей клуба-ресторана. Точно! Это один из них!

– Тогда на сегодня свободен. Завтра в костюме и с галстуком к десяти быть здесь. Вера покажет кабинет, – он махнул рукой себе за спину.

«Ага, – понял я. – Значит, ее зовут Вера!»

С шестого этажа я спускаюсь пешком мимо страшных обшарпанных дверей, тоже увешанных гроздьями дверных звонков.

«Интересно, – думаю я. – Это настоящие коммуналки или такие же, как та, наверху?»

На улице накрапывает дождь. На часах только девять утра. Я захожу в «кулинарию» напротив Дома офицеров, заказываю чай и котлету без хлеба. И думаю. Точнее, пытаюсь сообразить: кем это меня приняли на работу? Оклад понятен, рабочий день определен. А что надо делать – не сказали! Смешно! Но ничего страшного, завтра скажут. Ясно только, что работа будет не грязная, если уж на нее надо приходить в костюме и с галстуком. Кстати, надо купить галстук!

164

Киев. Ноябрь 2004 года. Воскресенье.

За последнюю неделю Жанна появлялась у нас только дважды. Правда, Светлана куда-то пропадала пару раз и возвращалась довольно поздно, около одиннадцати. Но я ее не донимал расспросами. Она все еще была не в себе. На ее трюмо я время от времени видел то поляроидные портретики наших малышей, то локоны их волос в прозрачных маленьких пакетиках, то пластмассовые браслетики, на которых имена Oleg и Vera, написанные латиницей, смотрелись теперь особенно грустно.

Светлана поднималась обычно около десяти. До этого момента по выходным я спокойно хозяйничал в квартире, делал себе завтрак, варил кофе. Жизнь продолжала наигрывать нам некую меланхолическую мелодию, а мы ее слышали и слушали. По отдельности. Может, у каждого из нас была своя мелодия, но обе они не отличались веселостью и задором. Обе они прочитывались на лицах. Я прочитывал ее на лице Светланы, а она, должно быть, на моем.

Я привык к диванчику в своем кабинете. Мне нравилось утыкаться лицом в стенку, занавешенную венгерским ковром, на котором был изображен книжный шкаф со старинными толстыми книгами. Было что-то забавное в этих двух противоположных стенках моего кабинетика. Словно книги из книжного шкафа смотрели на групповой портрет своих предшественниц, стоящих на полках старинного шкафа. А может, они думали, что там, на противоположной стене, висит огромное зеркало, в котором они отражаются? Детские, слегка озорные фантазии иногда освежали мою голову, мое воображение. Я даже попробовал несколько дней назад проверить: сколько книг в своей библиотеке я действительно прочитал. На пяти полках набралось от силы шесть, из них четыре я прочитал лет двадцать назад. Нет, я считал себя начитанным. Я покупал толстые журналы, и российские, и наши, садился или в туалете, или на кухне и листал их с искренней жадностью. Но только рассказы мне удавалось иногда дочитать до конца. Длинная проза сразу настраивала на печальный лад, да и вся эта проза была пропитана таким пессимизмом, что мне хотелось найти того или иного автора и дать ему денег, чтобы он хоть раз более жизнерадостно посмотрел на окружающий мир!

А за окном падал снег. Первый снег этого года. Хорошо, что он пошел в воскресенье. Воскресенье само по себе день особенный, праздничный. А тут крупные хлопья, опускающиеся вниз плотной стеной мимо окон моего тринадцатого этажа.

На часах 9.45. Светлана еще спит, но вот-вот она откроет глаза.

И я, глядя на снег через кухонное окно, думаю о ней. Поворачиваюсь к плите, варю для нее кофе. Мне хочется, чтобы этот день начался для нее радостнее, чем прежние. Я хочу, чтобы она улыбнулась. Пускай ноябрь – месяц осени, но ведь снег за окном. А раз снег, то зима. Смена времени, смена сезона. Наши дети умерли осенью, а теперь зима. Значит, прошло какое-то время. Может, зима отвлечет ее, вернет ее, Светлану, мне?

Я наливаю кофе в тонкий мейсенский фарфор, ставлю чашечку с блюдцем на поднос. Туда же маленький молочник. Кофе она пьет без сахара.

– Доброе утро! – говорю я в приоткрытую дверь спальни.

Она лежит, глядя в потолок, но при моих словах поднимает голову и улыбается. Да, улыбка у нее не та, что прежде. Но все-таки это улыбка. Грустная, уставшая, тихая, как детский шепот.

– Кушать хочешь?

Она отрицательно качает головой.

– Я схожу за газетами и сразу назад, – говорю я.

Она кивает.

На улице приятный морозец. Проклятая осень позади. Я вышел без шапки, и снежинки покалывают меня своим холодком, опускаясь на лоб, на нос, на коротко остриженные волосы.

Чтобы купить газеты, надо перейти на другую сторону бульвара. Машин удивительно мало. Но, впрочем, ничего удивительного. Воскресенье!

Все газеты в киоске вчерашние, субботние. Воскресных газет у нас еще не издают. Но ведь вчера я газеты не читал. И я набираю все, что есть. И оглядываюсь по сторонам, рассматриваю сквозь празднично-свадебную вуаль снега знакомые окрестности. Взгляд мой останавливается на витрине кафе. Я туда никогда не заходил, да и не зашел бы в нормальный день. Уж очень это кафе будничное и с виду неопрятное. Но сегодня у меня другой настрой, сегодня я прощу этому заведению все, кроме плохого кофе.

И кафе оправдывает мои минимальные ожидания. Кофе мне крупная женщина в смешном старомодном переднике варит отменный, крепкий. Я сижу здесь один-одинешенек и просматриваю газеты.

«Глава президентской администрации сказал то, сказал се…» У меня на лице возникает ухмылка. «Он вам и не такое скажет», – думаю я. И перелистываю политические страницы, перелистываю новости экономики, перелистываю криминал и дохожу до спорта. Тут интереснее. Спортивные новости предсказать труднее. Ну, кого вчера отлупил Кличко-старший? Какого-то немца? Так ему и надо! Пускай не нарывается на лучший кулак Украины! А «Динамо» Киев как? Опять ничья? Ну и ладно!

– Еще кофе, – прошу я барменшу, и она приветливо кивает.

– У нас пирожные свежие! – говорит она.

– Вчерашние? – переспрашиваю я.

– Ну да, вечером привезли!

– Спасибо, не надо.

За пятнадцать минут я справился с газетами. Собственно, я не знаю, что я хотел в них найти. И если бы меня сейчас спросили, что нового я из них узнал, я бы вряд ли ответил. Но зато появилось чувство исполненного долга, точнее – утоленного желания.

– Валя звонила! – ожившим голосом сообщает мне Светлана, как только я вхожу в квартиру.

Она в теплом зеленом халате и в армянских тапочках на босу ногу. Мне кажется, я еще не видел у нее этих тапочек.

– Какие у них новости? – Я снимаю осеннюю куртку и вешаю на крючок вешалки.

– Все хорошо. Они девочку Лизой назвали. Она уже почти пять килограммов весит! А когда родилась, четыре двести весила. И еще звонил твой старинный друг с кавказской фамилией. Не помню, как его.

– Гусейнов?

– Да, он. Спрашивал адрес, я ему дала. Он просил разрешения на минутку вечером заехать.

– А что ему надо?

– Но это же твой друг, а не мой. Я не могу у твоих друзей спрашивать, что им от тебя надо.

Замечание было справедливым. Я просто не мог представить себе причину, по которой Гусейнов мог бы решить меня разыскивать. Ну помирились перед нашим отлетом. В смысле, что я его простил. Но ни о чем особенном мы не договаривались.

– Он что-то еще спрашивал?

– Он сказал, что хорошо нас понимает. Как-то странно сказал, будто все знает.

– Угу, – кивнул я. – А о Диме Валя рассказывала?

– Да. Сказала, что помогает, что Лизку в коляске по улицам возит. Совсем изменился. Она еще просила им денег на счет перевести. Сказала, что осталось у них только пять тысяч франков.

– А у нас сколько осталось? – спросил я, глядя в глаза Светлане.

– У меня тысяч двадцать долларов, у тебя – не знаю.

– У меня меньше, – ответил я. – Я с Димой говорил в Швейцарии. Предупредил, что им скоро придется возвращаться в Киев.

– И как он?

– Не обрадовался.

Светлана задумчиво покачала головой и вздохнула.

– Я бы могла Вале здесь помогать иногда, – произнесла она.

Вечером неожиданно позвонил снизу консьерж. Сказал, что для меня привезли какую-то большую коробку и грузчики просят разрешения ее поднять.

– Пускай поднимают, – пожал я плечами.

Никаких посылок я не ожидал, но через пару минут все выяснится.

Действительно, через несколько минут в дверь постучали. Грузчиков было четверо: молодые, крепкие парни. Рядом на полу стоял запечатанный огромный холодильник.

– Сергей Павлович Бунин? – спросил один из парней, заглядывая в раскрытый блокнот.

– Да.

– А где у вас кухня?

Я, все еще не понимая, что происходит, показал им направление – прямо по коридору и налево.

Они даже вчетвером с очевидным трудом подняли холодильник и понесли по указанному мной маршруту. Я пошел следом.

Поставив запакованный холодильник посередине кухни, грузчики удивленно уставились на наш холодильник.

– Так у вас же уже есть один? – вырвалось у одного из парней.

– Да, – подтвердил я. – А вот этот, – я показал на принесенный ими, – я не заказывал.

– Но вы же Бунин Сергей Павлович? – Старший грузчик еще раз заглянул в блокнот.

– Да.

– Тогда все правильно. Куда его ставить будем?

Я осмотрел свою кухню ослиным взором. Уставился в свободный угол справа от окна.

– Ну, поставьте пока туда, – показал им жестом.

Они сняли упаковку, дружно вчетвером подняли холодильник и установили в указанном месте. Один из них тут же вставил вилку нового холодильника в розетку.

На верхней панели новенького холодильника замигали зеленые лампочки, показывающие температурный режим.

– Распишитесь в получении! – попросил один из грузчиков, протягивая тетрадку и ручку.

Я поставил подпись. Грузчики ушли, а вместо них на кухню заглянула Светлана. Уставилась удивленным взглядом на новинку.

– «Бош»! – прочитала она название холодильника. Потом перевела взгляд на наш холодильник. – А что, «Бош» лучше, чем «Индезит»?

– Вообще-то лучше. – Я пожал плечами. – Только я не понимаю, откуда этот «Бош» здесь взялся.

– То есть ты его не покупал? – Светлана остановила свой взгляд на мне.

– Нет. Кажется, нет. Но, может, мне надо сходить к психиатру?

– Может, и надо, – согласилась Светлана. – А может, это взятка? – И на лице ее заиграла улыбка.

– За что?

– Ну, не знаю, – она покачала головой, потом подошла к новому холодильнику и потянула дверцу на себя.

Внутри зажегся свет и осветил какие-то свертки, кулечки и даже бутылки, стоявшие на внутренних полках дверцы, прикрепленные к ней широкими полосками клейкой ленты.

– Интересно, – произнес я, увидев, что новый холодильник оказался полным.

В это время в дверь позвонили. Все еще раздумывая по поводу этого сюрприза, я открыл дверь и увидел улыбающееся лицо Гусейнова.

– Здравствуй, дорогой! – Он сделал шаг внутрь и тут же обнял меня. – Ты только не беспокойся! Я не хотел, чтобы твоя жена суетилась, накрывала на стол. Понимаешь?

Я начал кое-что понимать.

– То есть холодильник – твоя работа?

– Неправильно, – сказал он. – Моя работа – торговля холодильниками. А это так, подарок старому другу и закусочка к коньячку. Я же понимаю, что тебе не до гостей сейчас. – Выражение его лица вдруг стало серьезным. – Но у нас на Кавказе не положено оставлять друзей в беде одних. Покажи, какое ты ему место выбрал?

Мы зашли на кухню. Он критически посмотрел на наш «Индезит».

– Ну, этот ты можешь свободно теперь на дачу отвезти.

– У нас нет дачи.

– Есть холодильник для дачи, появится и дача, – успокаивающим тоном сказал он. – А жена дома?

– Да.

– Ты ей скажи, чтобы не беспокоилась. У нее такой красивый голос по телефону!

Мы уселись в гостиной. Светлана достала колбасу, семгу, сыр, оливки и прочее, принесенное грузчиками вместе с холодильником. Порезала, поставила на стол. Коньяк «Нарын-Кала» Гусейнов отклеил от внутренней стороны дверцы холодильника сам. Светлана просто не могла справиться с этой клейкой лентой. И за стол она садиться отказалась. Выпила рюмочку коньяка стоя, рядом с нами. И, сославшись на головную боль и усталость, ушла в спальню.

Настроение мое улучшилось, когда бутылка коньяка опустела. Гусейнов сходил на кухню и отклеил от дверцы холодильника еще одну. В этот раз коньяк «Закарпатский».

– У тебя еще будет много детей, – говорил он, разливая коньяк. – Не беспокойся! У мужчины всегда больше шансов иметь детей, чем у женщины! Закон природы!

– Это закон Кавказа, – попробовал пошутить я.

Гусейнов мою шутку не принял.

– Ты знаешь, нас у отца было восьмеро, от двух жен. И я желаю тебе столько же уважения иметь от детей, сколько имел от нас наш отец!

Я кивнул. Подумал о своей матери, о том, что только один раз заехал к ней после возвращения из Цюриха, да и то на несколько минут.

– Ты пойми, Сергей, – продолжал Гусейнов. – Фраза «Дети – наше будущее» – это не шутка! В этом и есть смысл жизни. Чтобы можно было все, чего добьешься, передать наследникам!

«Чего я могу добиться?» – мысленно задал я себе вопрос.

Ответа не нашлось, и я потянулся вилкой к тарелке с порезанной сырокопченой колбасой.

165

Киев. 3 января 2016 года.

В полной темноте с отключенными сигнальными огнями правительственный самолет шел на посадку. Я этого не знал. Я только удивлялся: почему под самолетом не видно огней города? Ответ стал известен минут через пять.

– Мы приземлились в Гастомеле, – сообщил мне заметно побледневший Львович. – Не беспокойтесь. Аэропорт оцеплен СБУ. Ситуация должна быть под контролем.

– Должна или есть? – переспрашиваю я. Меня все еще одолевает холод. За бортом уже не может быть так холодно!

– Я сейчас, я доложу! – Львович пятится в сторону кабины пилотов.

Самолет еще катится по бетонке. Подпрыгивает на стыках плит. Поворачивает сперва направо, потом налево. Но в иллюминаторах темно.

– Порядок! – ударяется мне в затылок теплый голос Львовича. Точнее не голос, а теплое дыхание. Голос как раз у него холодный, дрожащий, как руки у алкоголика. – Светлов на месте, встречает!

– Почему паника? Почему Гастомель? – спрашиваю я. При упоминании Светлова ко мне, по крайней мере в голову, возвращается тепло.

– Меры предосторожности, – объясняет Львович. – Надо было убедиться в лояльности спецподразделений! Дело в том, что Казимир дал многим генералам беспроцентные кредиты.

– На что кредиты?

– На жизнь.

– А у них что, жизнь плохая?

– Нет, они же привыкли брать. Они отказываться не умеют, – говорит Львович и тяжело вздыхает.

– А ты умеешь отказываться?

– Я умею, – уверенно кивает Львович.

Наш кортеж состоит из двух десятков одинаковых черных «мерседесов». У всех вместо номеров голубые трезубцы на желтом фоне. В одной из машин едет Львович, в другой – я со Светловым. Несколько машин вообще мчатся пустыми. Как дрезины впереди бронепоезда. На случай мины.

– Он собрал три миллиона подписей за импичмент, – мрачно докладывает Светлов.

– Когда он успел? Он же только пару часов назад объявил по УТ-1 о всенародном импичменте!

– Он уже две недели собирал, а объявил, когда набрал три миллиона, – поясняет генерал Светлов. – Мы пытались найти эти подписи, но пока безуспешно.

– Ну найдешь, а что с ними делать? Три миллиона людей не накажешь за то, что им хочется другого президента!

– Им ничего не хочется. Им дают по двадцать гривень за подпись. Они даже не спрашивают, под чем свои подписи ставят! Единственное, что можно было бы сделать, – это найти подписи и сжечь. Пришлось бы ему снова две недели и шестьдесят миллионов гривень тратить. По крайней мере, время бы выиграли!

– Что, настолько все серьезно? – Я пристально смотрю в глаза генералу.

Он выдерживает взгляд легко и жестко. Видимо, так и есть на самом деле.

– А что он еще может сделать? – спрашиваю я.

– Может подать в суд на правительство, может потребовать признать всю страну банкротом из-за неплатежей за электроэнергию.

– Но это же бред!

– Бред, но соответствующие законы об ответственности за неплатежи на любом уровне парламент еще два года назад принял.

– Что же делать? – спрашиваю я и слышу в собственном голосе полную растерянность. – Подавать в отставку, что ли?

– Нельзя, – твердо говорит Светлов. – Главное – сделать неожиданный шаг и перехватить инициативу!

– И кто эту инициативу перехватывать будет? – интересуюсь я, а в голове на фоне возвращающегося в тело тепла разливается полное безразличие. – Может, просто передать власть по состоянию здоровья и по конституции премьер-министру или даже Львовичу?

– Премьер-министр вас уже продал, – шепчет Светлов. – Уж лучше Николаю Львовичу. Но я бы не спешил! Спешка – признак слабости.

Началось. Теперь Светлов будет мне рассказывать, что и когда делать!

Несмотря на вроде бы полную подконтрольность своих эмоций, я вдруг ясно ощущаю, как начинает покалывать сердце. Ну вот, помянул «по состоянию здоровья» на свою голову. Тут же состояние здоровья и вылезло.

– Вам нехорошо? – обеспокоенно спрашивает Светлов, заглядывая в мое склонившееся к коленям лицо.

– Сердце, – шепчу я. – Что-то не в порядке.

Он протягивает мне капсулку зеленого цвета.

– Возьмите!

Вслед за капсулкой он дает мне стаканчик минералки без газа. Сердце успокаивается.

– А Майя не с вами прилетела? – интересуется вдруг генерал.

– Нет, она завтра, обычным рейсом из Симферополя.

Светлов одобрительно кивает.

– Мы немного опаздываем, – вдруг спохватывается он, бросив взгляд на часы.

– Куда?

– Вы же сами назначили совещание силовиков!

Я киваю. Я просто потерял интерес к течению времени.

Черные «мерсы» длинной змеей торопливо взбираются наверх, на Сырец. Справа мелькает и остается позади горящая вывеска ресторана «Дубки».

166

Киев. 20 мая 1992 года.

На моей первой в жизни визитке написано:

ОБЩЕСТВЕННЫЙ КОМИТЕТ СОДЕЙСТВИЯЧАСТНОМУ ПРЕДПРИНИМАТЕЛЬСТВУБУНИН СЕРГЕЙ ПАВЛОВИЧСтарший консультант-референтТел./факс 293-97-93.

Симметрия расположения текста вызывает не меньшее уважение, чем моя должность. Хотя обязанности мои просты и неутомительны.

Я – первое звено или, точнее, первое сито, через которое в наш «медный тазик» падают фрукты и ягоды, чтобы в ближайшем будущем превратиться в мощное и вязкое «варенье», отражающее точку зрения нарождающегося украинского частного предпринимательства. Начинающим частникам мы предлагаем за небольшие членские взносы юридическую и иную помощь, в том числе в разрешении конфликтов и выбивании долгов. Я, правда, не знаю всех наших возможностей. Но чувствую за нашим общественным комитетом конкретную силу. Жора Степанович тоже тут, но кабинет у него получше, не то что моя белостенная каморка папы Карло, где и места-то только для письменного стола и стула для посетителя. Впрочем, мне это нравится. Возникает ощущение, что я врач, принимающий пациентов. Ведь каждый из приходящих рассказывает мне о своих проблемах, а я слушаю, киваю и обещаю содействие. После этого посетитель заполняет анкету и идет с ней в нашу неформальную кассу, которой руководит девочка-мальчик Вера. С ней я уже познакомился поближе. Она острая, как стекло. В первый же раз чуть не порезался. Предложил пойти куда-нибудь в бар, ведь конверт с авансом мне дали в первый же рабочий день.

– Мальчик, – сказала она, – я могу дать тебе адрес магазина, где нужно одеться, чтобы выходить со мной в свет! Иначе тебе самому будет неудобно.

Это, конечно, не отказ. Но и не обещание радости общения и теплоты отношений.

Сейчас десять утра. Пока затишье. Хочется кофе, но Вера мне его не сделает. Могу пойти в приемную и сам себе приготовить, но маячить там нежелательно. Особенно поутру, когда к главному шефу один за другим идут солидные посетители.

Дверь открывается без стука, и в мою еврокаморку заглядывает Жора Степанович.

– Ну как ты?

– Отлично!

– Так и надо, если хочешь добиться большего, чем то, на что реально способен. Кстати, со следующей недели мы уже не общественный комитет!

– А что?

– Ассоциация частных предпринимателей Украины! Врубаешься?

– Нет, – признаюсь я.

– Георгий Степанович! – слышится в коридоре голос главного шефа. – Давай быстро ко мне, звонят из Кабмина!

– Трудись! – успевает бросить мне Жора Степанович, разворачиваясь на сто восемьдесят градусов.

Вечером, заходя в родную коммуналку, я натыкаюсь в коридоре на несколько чемоданов и баулов, загромождающих дверь в мою комнату. Из кухни доносится гул голосов. Громче обычного. Странно, думаю я, может, к кому-то из соседей приехали родственники?

Я заглядываю на кухню и замираю в изумлении. За двумя составленными кухонными столиками сидят соседи и соседки в домашней одежде и шлепанцах, а среди них два знакомых румяных женских лица: Мира и ее мама.

Гул исчезает, все участники кухонно-коммунального застолья обращают ко мне свои взгляды.

Немая сцена длится почти минуту. Нарушает тишину Мира, приподнявшись с табуретки.

– Мы решили вернуться, – говорит она. – Там жарко и… слишком много.

«Евреев», – мысленно подсказываю я ей.

– … арабов, – говорит она.

167

Киев. Декабрь 2004 года. Понедельник.

По покатому заснеженному склону на санках катаются дети. Много-много детей. У меня тоже снег скрипит под ногами. Я вышел из дому час назад. Отпустил шофера Виктора Андреевича, сославшись на недомогание и простуду. Пообещал вызвать его, как только мне станет лучше. И вот уже скоро одиннадцать утра. А лучше мне не стало.

На самом деле ничего у меня не болит. Просто утром я заглянул в нашу спальню, чтобы пожелать Светлане хорошего дня. И увидел их вдвоем в постели. Ее и Жанну. Они спали в обнимку.

Я уже подходил к парадному. Думал: подняться к себе или подождать еще? А вдруг Жанна все еще там? И как мне себя вести?

Вот от этих вопросов и появлялась сразу головная боль, на которую я авансом сослался шоферу.

А пока я наблюдал за детьми на санках. И пытался их сосчитать. Их было явно больше трех десятков. Это хорошо, думал я, что в элитных многоэтажках Царского Села «разводятся» «элитные» дети. Я присмотрелся к санкам. Санки у многих тоже были элитные, с рулевым управлением.

Рядом молодая женщина в короткой лисьей шубке выгуливала двух такс. Мой взгляд как-то сам собой отвлекся на собачек, потом вернулся к лицу хозяйки – приятному и приветливому.

– Скажите, вы здесь живете? – спросил я ее.

– Да, вон там, – ответила дама с собачками, указывая рукой на соседний дом.

– А можно вам глупый вопрос задать?

Она посмотрела на меня напряженно, но кивнула.

– Если бы вы пришли однажды домой и застали своего мужа в постели с другим мужчиной? Что бы вы сделали?

– Вы знакомы с моим мужем? – В голосе женщины прозвучал испуг.

– Нет, что вы! Я тут почти ни с кем не знаком, – затараторил я, сам испугавшись и кляня свой глупый язык, обгоняющий мысли. – Это у моих друзей… такая глупая история.

Она внимательно смотрела мне в лицо, словно читала его по слогам.

– Вы обманываете, – твердо сказала она. – Вы… знаете моего мужа!

– Да ну вас к черту, – прошептал я, развернулся и зашагал по скрипучему снежку прочь.

Шел и чувствовал спиной ее взгляд. И твердил себе когда-то полюбившуюся фразу из «Мастера и Маргариты»: «Никогда не разговаривайте с незнакомцами!»

168

Киев. 3 января 2016 года.

Страшная вещь – политика. Заманивает медленно, затягивает нежно наверх, под купол, в центр прожекторного круга. И оставляет тебя там, под куполом, совсем одного. Или почти одного. К тому же на канате. И миллионы любопытных взглядов снизу следят за тобой: разобьется или устоит?

За длинным столом в Администрации сидят двенадцать человек. Я – тринадцатый. Генерал Филин, глава МВД, что-то записывает на листке бумаги, левой рукой прикрывая написанное от сидящего напротив премьер-министра экологии. Генерал Светлов медленно обводит взглядом лица собравшихся, словно в оптический прицел их рассматривает. Я тоже прохожусь по сонным, ничем не выдающимся лицам. Некоторые из них кажутся мне совершенно незнакомыми. Я подзываю взглядом сидящего по правую руку Колю Львовича, он наклоняется.

– За Светловым второй, с орлиным носом. Это кто? – шепчу я.

– Министр транспорта.

– Что-то я его раньше не видел.

– Его назначили, когда вы болели.

– А перед Филиным, слева?

– Новый министр обороны, Яцкив.

– Яцкив? А он откуда взялся?

– По квоте Либеральной партии.

– Значит, армия у нас теперь либеральная?

– Пора начинать, – шепчет Львович, не отреагировав на мой сарказм.

Я киваю Светлову. Сегодня он ведет совещание.

– Так, – говорит он неожиданным басом. – Начнем! Напоминаю, сегодня мы совещаемся не от имени партий, по квотам которых вы тут собрались, а от имени Родины! Не забывайте!

Премьер-министр ерзает на стуле. Его явно что-то беспокоит. То ли геморрой, то ли мысли.

– Ситуация критическая. Определенные силы хотят нестабильности в стране и готовы пренебречь интересами народа и государства в своих личных корыстных интересах.

– Что вы на меня смотрите? – возмущенно вскрикивает премьер-министр, упершись обиженным взглядом в Светлова.

«Ага, – думаю я. – Пошли сигналы точного времени!»

– Я буду на всех поочередно смотреть, – спокойно говорит Светлов. – Вы тут не один такой!

– Какой «такой»?

– Без балагана! – вставляю я, призывая к порядку. – Продолжайте!

Светлов, обменявшись со мной взглядом, продолжает:

– Сегодня до девяти утра нам надо выработать единую политику правительства в сложившейся ситуации. По мере поступления разведданных я буду вас информировать. Пока мы здесь заседаем, враг продолжает активно работать. Но не только у него есть свои люди среди нас, но и наоборот!

Я вижу, что Светлов опять бросает взгляд на премьера. У того уже дрожат пальцы. Конечно, почти мальчишка, еще и сорока пяти нет! Никакой выдержки и хладнокровия!

– По последним данным, – продолжает Светлов, – враг проводит сейчас встречу с офицерами Киевского военного округа.

– Я прошу! – встряхивает головой премьер-министр. – Мы цивилизованные люди, давайте использовать слово «правая оппозиция», а не «враг»! Речь ведь идет о политической борьбе!

«Смело!» – думаю я и обращаю взгляд к Светлову: чем он ответит?

– В каком смысле «правая»? – спрашивает Светлов.

– Подождите! – Коля Львович поспешно поднимается над столом. – Давайте окончательно выясним одно: у нас у всех одна цель или несколько? Хотим ли мы восстановить в стране стабильность или нет?

– А как мы это выяснять будем? – вскинул седую голову министр сельского хозяйства Власенко. – Пистолет к виску подносить и спрашивать?! Это же он во всем виноват! – Министр ткнул пальцем в меня.

Тут мне стало совсем не по себе. Я обернулся к Львовичу, но он смотрел в сторону. В сторону министра АПК.

– Это же он не подписывал нужные законы! – продолжал седоголовый. – Он отменил льготы по НДС для сельского хозяйства. Он ввел пошлины на экспорт зерна!

– Что ты несешь, мудак! – не выдержал я и поднялся. – Какие пошлины? Какие законы? Я подписывал то, что было одобрено Кабмином! Я вас вообще сюда сегодня не звал! Я приказал собрать совещание силовиков?! – Тут мой взгляд уперся в побледневшего Львовича. – Ты кого сюда позвал? Этого тракториста? – я ткнул пальцем в министра АПК. – Или специалиста по экологии? – перевел указательный палец на премьера. – Какого хера они здесь сидят?

– Но ситуация ведь серьезная, – заикаясь заговорил Львович.

– Светлов, доложи всем о том, что тебе известно! – приказал я генералу.

Генерал поднялся, вытащил из внутреннего кармана пиджака сложенный вчетверо листок. Развернул.

– Это только за последние две недели, – предупредил он, взглянув на меня одобрительно. – Премьер-министр получил от Казимира два миллиона евро на свой счет в банке «Андорра-Кредит», кроме того на счет дочки в Сити-банке пятьсот тысяч долларов. Вчера в полдень у него состоялась встреча с помощником Казимира Буренковым, на которой вырабатывалась его линия поведения во время кризисных заседаний правительства! Они уже просчитали сценарий кризиса и действий правительства! Дальше. Министр АПК.

Власенко грузно поднялся, жестом призывая дать ему слово. Светлов замолк.

– Я в этом цирке принимать участие отказываюсь, – заговорил Власенко, держась рукой за сердце. – Веселитесь без меня!

– Да подождите вы. – На лице Светлова расплылась саркастическая улыбка. – Вам-то грешно уходить! Вы и из бюджета украли восемь миллионов, и у Казимира взяли три. И костюм ваш – тоже подарок от Казимира к шестидесятилетию! Что, не так?

– Короче, – прервал я Светлова. – Пускай предатели государственных интересов сами поднимутся и выйдут! У нас нет времени на зачитывание всех этих фактов!

– Вам в отставку надо подавать! – тонким голоском бросил в мою сторону премьер-министр.

– Не тебе варнякать! – ответил я, ощущая, как мои мысли и психическое состояние входят в особый взаимный резонанс, гармонично выстраиваются в особый порядок на тропе войны, которую не я начал. – Пошел вон отсюда!

Премьер-министр растерянно поднялся, вопросительно оглянулся на Львовича, потом на дверь.

– Иди-иди! – поторопил его Светлов.

Совещание потихоньку приобретало динамичность. Власенко и министр-эколог ушли. Вслед за ними отправился и министр транспорта, и министр здравоохранения. В конце концов в зале остались действительно одни силовики.

– Диван нашли? – спросил я первым делом у генерала Филина.

Он отрицательно мотнул головой и стал медленно подниматься со стула.

– Сидеть! – приказал я ему. – Сейчас диван – не главное!

В зале совещаний присутствовала неуютная атмосфера, словно ушедшие предатели заразили здесь воздух. Мы перешли в мой президентский кабинет. Открыли бутылочку виски.

– Надо работать на опережение, – твердо произнес Львович.

– Надо! – согласился Светлов.

Филин молчал. Рядом с ним молчал генерал Яцкив, который в маленькой компании вызывал больше доверия, чем когда сидел среди членов Кабмина.

– Чего они хотят? – поставил я риторический вопрос и глотнул «Бэллентайнз». – Какая у них главная цель?

– Захват власти, – ответил Светлов. – Замена действующего президента на Казимира.

– Как они могут это сделать? – продолжал я выстраивать логический ряд.

– Устроить в стране хаос, показать, что правительство не в состоянии контролировать ситуацию. Потребовать отставки президента и объявить о временном правительстве и внеочередных выборах, – отстрочил, как из пулемета, Львович.

– Правильно, – кивнул я. – Кто победит на внеочередных выборах?

После этого вопроса возникла тревожная тишина. Я обвел взглядом всех собравшихся. Глаза их потускнели. Пальцы испуганно сжались в кулаки, спрятались.

– Да, – вздохнул я. – Так вы верите в нашу способность играть на опережение?

Я сделал еще один глоток. И тут у меня в сердце закололо. В глазах помутилось. Мир сдвинулся и поплыл. Поплыло куда-то в сторону и испуганное лицо Львовича.

– Президенту плохо! – услышал я его голос, оставшийся где-то наверху.

А я падал в колодец, и мне уже было все равно: есть ли там, внизу, вода или нет.

169

Киев. 20 мая 1992 года. Ночь.

За окном разливается лунный свет. Оказывается, сегодня полнолуние. И город явно приободрен луною. В открытую форточку то и дело влетают какие-то голоса, шумы, хлопанье парадных дверей.

Мы с мамой сидим на кухне и думаем. Точнее – она думает, а я лениво размышляю. Иногда вслух. Правда, мои размышления мама обрывает быстро.

– На что они надеются? – спрашивает она, наклоняя немного голову и глядя мне в глаза.

– Я же с ними только десять минут говорил. Оставил их там и сказал, что приду утром.

– Ну вот, это первая ошибка! Они же там не прописаны. Ты показал слабость!

– При чем здесь слабость? – не соглашаюсь я. – Они же там раньше жили. Мне что, предложить им переночевать в коридоре? Они даже про смерть старика не знали, думали, что к нему возвращаются! И жить им теперь негде.

– Да, – соглашается мама. – Негде. Но ведь они сами решили из Союза уехать!

– Да нет больше никакого Советского Союза!

– Правильно, – задумчиво соглашается она. Поправляет на груди домашний фиолетовый байковый халат.

Она сидит под открытой форточкой, и я вижу, как сквозняк шевелит ее взъерошенные, покрашенные хной волосы. Надо бы ей сказать, что хной больше не красятся. Но я знаю, что в ящике ее шкафа в спальне лежит еще пакетиков двадцать этой вечной и непортящейся иранской хны.

– Вот что. – Она явно хочет поставить точку в сегодняшнем ночном разговоре. – Мы завтра вместе пойдем и будем с ними разговаривать. Я им не позволю моего сына выбрасывать на улицу! Иди спать!

Запах квартиры вдруг кажется мне чужим. Может, оттого, что за время отсутствия мой личный запах выветрился из этих стен. Поменялась формула воздуха, которым я давно не дышал. Этим воздухом и запахом дышит моя мать, и, конечно, я не должен сюда возвращаться. Она же так и сказала: я им не позволю выбрасывать моего сына на улицу! Значит, или комната в коммуналке, или улица.

170

Киев. Декабрь 2004 года.

Пакет из цюрихской клиники принесли в восемь утра. Я как раз чуть замешкался, собираясь, и когда выходил из квартиры, нос к носу столкнулся с курьером.

Уже в машине на заднем сиденье раскрыл и вытащил два листка компьютерного текста на немецком языке.

– К вам так рано почту приносят? – удивился Виктор Андреевич, глядя на меня в зеркальце на внутренней части лобового стекла.

– Нет, это курьерская служба, – ответил я, пытаясь разыскать в тексте узнаваемые и понятные слова.

Через часик я попросил Нилочку узнать, кто среди коллег знает немецкий. Вскоре в кабинет заглянул переводчик из протокольного отдела. Предложил помощь.

– Это из клиники, – пояснил я ему, протягивая письмо. – Заключение о причинах смерти.

Он грустно кивнул. Окунул свой взгляд в первую страницу. Сосредоточился.

Я следил за его лицом. Следил, пока он не дочитал.

– Ну? – спросил его я.

Он вздохнул:

– Вам нужно сделать письменный перевод и с ним пойти к специалисту.

– Почему? – удивился я.

– Тут есть сложные медицинские термины. Но там еще написано, что вам рекомендуется провести обследование внутренних органов.

– Каких органов?!

– Если вы не против, Сергей Павлович, я могу отдать письмо коллеге из медуправления. Факсом отправлю, и через пару часов вы получите точный перевод. А то я боюсь ошибиться.

Я последовал его совету.

Готовый перевод мне доставили после обеда. Врачи из Цюриха сообщали, что недоразвитость некоторых жизненно важных функций у плодов, скорее всего, связана с «качеством семени отца». После перечисления по-латыни возможных аномалий цюрихские врачи настоятельно рекомендовали пройти тщательное обследование репродуктивных органов как супруге, Виленской, так и супругу, Бунину, перед тем, как предпринять следующую попытку стать матерью и отцом.

– Может, чаю? – предложила, приоткрыв дверь в кабинет, Нилочка.

Я вежливо отказался. И ощутил подзабытую тяжесть в груди. Вспомнил конец октября и клинику на берегу Цюрихского озера. Вспомнил тихую, страшную ночь, перечеркнувшую наши семейные планы.

И теперь вот это письмо напоминало о несостоявшихся планах и предупреждало, что прежде, чем попытаться эти планы повторить.

Я задумался о Светлане. Показывать ей это письмо или нет? Ведь она до сих пор считает или чувствует себя виноватой. Как она отреагирует?

Жанна опять пропала. Ее не было уже дней пять. Я так и не сказал ничего Светлане. Она, должно быть, и не знает, что я их видел вдвоем в кровати, спящими в обнимку. Она не знает, что это выбило меня на три дня из колеи, что у меня руки начали дрожать из-за этой картинки, то и дело всплывавшей в моей памяти в самые неудачные моменты.

А в письме ведь написано и обо мне. О том, что я должен пройти тщательное обследование. Наверно, с этого я и начну. Сделаю все анализы, пройду обследование. Получу на руки результат. Если со мной все в порядке, значит, смерть малышей действительно ее вина. И тогда о будущих детях надо забыть и тем более письмо ей не показывать. Если же все окажется наоборот. Тогда что? А впрочем, чего гадать?

171

Карпаты. Январь 2016 года.

Когда я открыл глаза, меня удивила полная, стерильная тишина. Я явно лежал в больничной палате, только в этой палате не было окон. В углу, слева от двери, на металлическом столике перемигивалась разноцветными лампочками-датчиками какая-то электроника. Под потолком висела нацеленная на меня видеокамера.

Я попробовал приподняться на локтях, но не смог. Странная слабость в мышцах напугала. Но испугался я как-то поверхностно, поверх основательного безразличия ко всему в окружающем мире и даже к себе самому. Словно был это не сам я, а подделка под украинского президента, к тому же осознающая свою никчемность и ненастоящесть.

Часть белой стенки вдруг оказалась дверью. Дверь открылась вовнутрь, и в палату вошел генерал Светлов. Следом за ним – низкорослый мужчина в овчинном тулупчике и с коричневым кожаным дипломатом в руке.

Мне вдруг открылась причина моей слабости: мне было холодно. Очень холодно. Это холод сковал мои мышцы. Я бросил обеспокоенный взгляд на Светлова. Почему-то я был уверен, что не смогу издать ни одного звука.

– А! – произнес я осторожно и тут же заметил, как вошедшие отреагировали. – А-а, – повторил я протяжнее. Потом сфокусировал взгляд на Светлове. – Скажи, что происходит?

Я услышал свой голос. Слабый, дрожащий от холода.

– Мы сядем, – кивнул в ответ Светлов. Оглянулся на мужчину в тулупчике, который наклонился над столиком с электроникой и что-то там проверял.

Светлов присел на белый стул у изголовья моей кровати.

– Дела серьезные, – произнес он голосом, которым, должно быть, врач сообщает безнадежному пациенту его диагноз. – Хорошо еще, что есть люди, которым можно доверять.

И он оглянулся на человека в тулупчике. Тот поднял голову и утвердительно кивнул генералу.

– Вы только не волнуйтесь, господин президент. – Светлов заговорил медленнее, словно давая себе возможность не спеша подыскивать правильные слова. – Ситуация не безнадежная, кроме того, у вас хорошая команда! Нам некуда отступать. У нас позади нет Москвы, как у Казимира.

– Конкретнее, – попросил я, внимательно следя за выражением его лица.

Светлов снова переглянулся с мужичком в тулупчике. Тот утвердительно кивнул генералу.

В голосе Светлова появилось больше уверенности.

– Теперь ясно, – заговорил он, – что операция по смене власти задумывалась давно. Как минимум год назад. Во всяком случае за несколько месяцев до вашей операции. Вам пересадили нездоровое сердце, в которое был вживлен сложный электронный датчик. Мы еще полностью не знаем его функций, но вот то, что уже известно: датчик передает куда-то ваши координаты, где бы вы ни находились; через него можно прослушивать и передавать на спутник или отдаленный приемник разговоры, прежде всего то, что говорите вы. Также есть опасение, что с помощью этого датчика можно остановить ваше сердце.

– Это не мое сердце, – ответил я. – Так что, в любой момент меня могут отключить, а пока что враги слушают наш с тобой разговор?

– Нет. – Светлов неожиданно улыбнулся. – Здесь нам удалось создать полную защиту от проникновения радиосигналов и волн. Работа датчика заблокирована. Мы успели это сделать вовремя. Даже врач удивился. Сказал, что все шло к классической коме, и вдруг, когда мы поставили блокировку, – Светлов обернулся и бросил взгляд на аппаратуру, – вам стало лучше.

– Да… – выдохнул я. – Откуда вы все это узнали?

– Врач, который вас осматривал недавно, нашел меня и поделился своими подозрениями. Фамилия Резоненко.

Я кивнул. Я помнил, как этот врач замолчал, как только в комнате появился Львович.

– А Львович где? – спросил я с подозрением.

– Здесь, здесь. Работает! Все в порядке, то есть он в порядке. Проверенный.

Последнее слово Светлов произнес задумчиво.

– А кто не в порядке?

– Майя. Она пропала… На рейсе из Симферополя ее не оказалось.

«Ну что ж, – подумал я. – Вполне логично. Женщина, мечтающая посидеть в ресторане «Метрополь», не может быть патриоткой Украины. К тому же вдова олигарха…»

– Через полчаса у нас тут совещание, – Светлов перешел на шепот. – Врач сказал, что вам уже можно участвовать в принятии решений.

– У нас тут – где? – спросил я. – Где я вообще нахожусь?

– В Карпатах, в тюрьме, построенной для операции «Чужие руки». Не беспокойтесь, практически никто об этом не знает, а сама территория охраняется, как секретный горный полигон.

Я вдруг смутно вспомнил о решении избавиться от небезопасных арестантов этой тюрьмы.

– А тут кроме меня кто-то еще сидит? – поинтересовался я осторожно.

– Сидят, сидят. И хорошо, что мы от них не избавились! Они нам еще пригодятся в нынешней ситуации. Все-таки представители российской власти, какие-никакие!

172

Киев. 21 мая 1992 года. Утро.

Мира со своей мамой встречают нас, можно сказать, с распростертыми объятиями. Они уже накрыли стол старой розовой скатертью, вытащенной, видимо, из буфета. Ведь я ничего после смерти старика в этой комнате не трогал. Ничего от нее не отнял. Только добавил немного своего барахла.

На столе шипит электросамовар, а вокруг самовара хороводом выставлены цветастые чайные чашки на блюдцах. Этакий чайный парад планет. И две вазочки с печеньем и дешевыми конфетами.

– У нас такой хороший израильский чай! – приговаривает Мирина мама, роясь в одном из баулов.

Чемоданы и эти безразмерные сумки-баулы занимают теперь почти треть моей комнаты.

– Куда я его положила?! – спрашивает она сама себя. Потом оборачивается. – Мира! Ты не помнишь, куда мы положили чай?

– Там, где кулек со специями и финиками, – подсказывает Мира и, пройдясь по баулам внимательным взглядом, показывает маме, где все это лежит.

Я смотрю на совершенно одинаковые сумки-баулы и не могу понять: каким образом их можно отличить друг от друга? Хотя женщины, должно быть, имеют эту способность. Они же отличают друг от друга своих детей-близнецов.

Минут через пять мы уже сидим за столом.

– Я тебе так благодарна! – говорит мне Лариса Вадимовна. – Мне соседи все рассказали. И про поминки, которые ты организовывал, и о том, какой ты хороший! Вот бы мне такого сына!..

У моей мамы при этих словах в глазах мелькает явное желание сказать какую-нибудь гадость или резкость. Но она сдерживается. И мы продолжаем внимательно слушать Мирину маму, ругающую теперь грязных арабов и таких же грязных евреев.

– Это же надо, – причитающим голосом монотонит она. – Я знала, что есть водобоязненные евреи, от которых плохо пахнет. Я и тут одного такого портного знала, но там их сплошь и рядом! И куда они нас поселили! Я приехала с культурной дочерью из столицы, а они нас в колхоз с общественной столовой и еженедельными собраниями! Да я никогда не была в партии. Зачем мне собрания!

Я пью чай и жду, когда Мирина мама наговорится. Она, видимо, долго молчала. Несколько лет.

Моя мама тоже терпеливо слушает, но по ее лицу видно: терпения у нее осталось минут на десять. Не больше.

И действительно. Допив вторую чашку чая, мама предлагает мне и Мире пойти прогуляться, а они с Ларисой Вадимовной обсудят ситуацию.

Мирина мама совершенно спокойно соглашается и по-хозяйски, но приветливо кивает мне на двери.

– Ну что? – спрашиваю я Миру, когда мы выходим из парадного. – В кафе?

Она задумчиво смотрит на меня. Потом предлагает пойти в Музей русского искусства.

– Я соскучилась по прекрасному, – говорит она.

Я присматриваюсь к ее лицу. Она ничуть не изменилась, только стала чуть смуглее. Это, видимо, из-за жаркого израильского солнца.

– Музей так музей, – говорю я.

173

Киев. Декабрь 2004 года.

– У вас редкая форма патологии, – грустно произнес пожилой профессор, снимая с мясистого носа очки и пряча их в нагрудный карман белого халата.

Перед ним на столе лежали результаты анализов. Анализов, ради которых мне пришлось физиологически унижаться, позволять людям в белых халатах давать мне самые неприятные указания и советы, позволять им руками в резиновых перчатках ощупывать, пальпировать меня во многих труднодоступных местах. И все ради какой-нибудь капельки внутренней секреции или еще какой-то жидкости, которую из тела иначе не добудешь. Я уже помолчу о своих ощущениях при добывании из себя спермы самым недостойным для взрослого мужчины способом.

И вот теперь, когда все этапы унижения пройдены, приговор звучит, как выстрел в затылок: «У вас редкая форма патологии!»

– Нет, на образ жизни это не может влиять, – добавляет профессор успокаивающим тоном. – Все дело в том, что ваши сперматозоиды. Это очень редкая аномалия, по крайней мере среди сперматозоидов.

– Не тяните! – взмолился я, понимая, что профессорская манера разговора может свести меня с ума.

– Да-да, я уже подхожу к самой сути. У вас в сперме до восьмидесяти процентов здоровых сперматозоидов. Но они страшно пассивны, невероятно медлительны. И двадцать процентов, скажем так, генетически дефектных, но страшно быстрых и бойких. И вот эти двадцать процентов дефектных сперматозоидов всегда будут обгонять здоровых, всегда будут первыми. Вы понимаете?

– Вы хотите сказать, что у меня не может быть здоровых детей?

– Это было бы упрощением, сказать такое. – Профессор опять напялил на нос очки и взял в руку один из бланков анализа. – Если бы полностью все сто процентов сперматозоидов были дефектными, но ведь у вас. У вас не такая печальная перспектива. Правда, меня смущают ваши здоровые сперматозоиды. Почему они не активны?!

– Вы у меня спрашиваете? Лучше скажите, что мне делать дальше?

– Я слышал, один молодой ученый разработал метод очистки спермы. По тому же принципу, что и очистка крови. Думаю, вам имело бы смысл с ним встретиться. Я вижу, что вы человек, который не будет долго и терпеливо лечиться. Я прав?

– Я – очень занятой человек, – процедил я сквозь зубы.

Галстук начал давить шею. Я ослабил узел.

– Я понимаю, – кивнул профессор. – Лечиться можно и позже. А если вы беспокоитесь о здоровом наследии, то действительно обратитесь к этому специалисту. Он тоже молодой. Он войдет в ваше положение. Вы, кажется, хотите зачать ребенка и как можно скорее. Да?

– Можно сказать и так.

Профессор развел руками.

– Тогда только один путь. Провести очистку спермы и затем искусственное оплодотворение. Давайте, я не буду вас задерживать! Где-то у меня тут лежала его визитка…

Профессор сдвинул мои анализы. Поднял какие-то другие бумажки, исписанные нечитаемым докторским почерком. Выхватил из-под бумаг прямоугольник визитки и протянул ее мне.

– Он серьезный молодой ученый, к нему уже многие обращались. Да, и возьмите ваше анализы. Отдадите ему!

Я поднялся, спрятал полученную от профессора визитку и бланки анализов в карман и вышел.

– Куда теперь? – спросил меня Виктор Андреевич, когда я устроился на заднем сиденье своего служебного «мерса».

– Туда! – скомандовал я, протягивая водителю только что полученную визитную карточку.

174

Карпаты. Январь 2016 года.

Вскоре я понял, что преувеличил свою слабость. По крайней мере слабость рук. Это стало ясно, когда двое офицеров охраны перед началом совещания помогали мне сесть в кровати. Они взяли меня с двух сторон под руки и просто подтянули вверх. Точнее, далась им эта процедура совсем не просто. Моя внезапная физическая тяжесть, равно как и недавняя слабость моих рук, довольно быстро получила объяснение. Поверх толстого свитера на мне был надет тяжелющий бронежилет. Судя по весу, он мог бы спасти меня при прямом попадании артиллерийского снаряда. Впрочем, моя догадка по поводу его возможностей оказалась лишь слегка затронувшей правду. Жилет на самом деле был еще одной линией защиты моего предательского сердца. Он дублировал блокировку сердечного датчика. Весил он не меньше полусотни килограммов.

На совещание явились Коля Львович, генерал Филин, еще двое мужчин в штатском сумрачно-решительного вида, за которых поручился сам Светлов. Заглянул в палату и врач Резоненко. Его я узнал сразу. Он заглянул, отыскал меня взглядом и ободряюще кивнул.

– Давайте быстренько и конкретно, – предложил генерал Светлов и взглядом передал слово Львовичу.

– Сергей Павлович, – заговорил тот. – Казимир опять летал на полдня в Москву и приехал в очень хорошем настроении. Вот фотографии.

Он протянул мне три снимка, явно сделанных с расстояния. На них Казимир спускался по трапу самолета. На лице красовалась самодовольная и самоуверенная улыбка.

– Мы не знаем, с кем он встречался. Но первая встреча после возвращения в Киев у него была с лидером коммунистов. Если они объединятся, наши шансы победить в этой ситуации резко уменьшатся.

– Конкретнее, – попросил Львовича Светлов.

Мне стало понятно, что эта компания совещалась уже не раз и без меня. И явно приняла какое-то важное решение, которое именно Львовичу, как главе АП, было поручено озвучить.

– Пожалуйста, не реагируйте сразу, – продолжил Львович. – Подумайте немного. И главное – не волнуйтесь! Мы думаем, что самое разумное сейчас с вашей стороны – написать заявление об отставке… и объявить о внеочередных президентских выборах. И, конечно, сразу же заявить, что вы примете в них участие! Этим мы поломаем планы Казимиру. И введем процесс в легитимное русло. После этого коммунисты поймут, что у них появился шанс прийти к власти без Казимира, и их потенциальный союз не состоится.

– Согласен! – выдохнул я и тут же почувствовал в груди облегчение. – Только с условием, что я не буду принимать участие в выборах!

Львович и Светлов переглянулись.

– Нет, вы не поняли! – затараторил нервно Львович. – Мы все просчитали! Вы все равно выиграете на внеочередных выборах. У нас полностью расписан сценарий! Мы трое суток работали!

– Вы хотите, чтобы меня сразу после выборов отключили? – Я показал рукой на свою грудь. – И снова выборы?

– Нет, – Светлов отрицательно покачал головой. – Мы занимаемся этим вопросом. Нам даже американцы вызвались помочь. Надо определить, откуда пытаются пробиться сигналами к вашему сердечному датчику. Если поймаем длинную волну, мы по ней, как по следу, выйдем на всю эту контору!

– А что, разве не понятно, кому это выгодно? – Я саркастически улыбнулся.

– Понятно, но в таких ситуациях мы можем ловить только исполнителей, а не заказчиков.

– Делайте что хотите! – бросил я. – А мне сюда поставьте телевизор, я буду хоть новости отсматривать!

– Нельзя, – с сочувствием в голосе произнес генерал Светлов. – Здесь он не будет работать. Полная блокировка. Ведь на ваш датчик можно выйти даже через включенный телевизор, точнее, через его антенну.

– Отрезали? – спросил я и обвел собравшихся взглядом. – Вы мне чем-то напоминаете заговорщиков.

– Может, виски? – предложил вдруг генерал Филин и осторожно оглянулся на Светлова. – Можно ведь?

– Виски? – грустно повторил Светлов. – Можно! Господину президенту можно все, чего ему хочется! Он не думает о государстве! Он не думает, что если к власти придет оппозиция, то большинству его команды найдется место в тюрьме, а у остальных заберут все, что есть, и выставят голыми и босыми за пограничные столбы. Вместе с женами, детьми и любовницами! Мы же не вас защищаем, мы пытаемся систему спасти! От той системы, которая еще хуже!

Странно, но, прослушав этот отчаянный монолог Светлова, я вдруг устыдился. Нет, мое эмоциональное безразличие по-прежнему было на месте, но в голове возник слабый протест. Протест против этого самого безразличия к судьбам родины и ее слуг.

– Ладно, – я попробовал ободряюще улыбнуться. – Я на вашей стороне. Только ставьте меня в известность о происходящем!

175

Киев. 22 мая 1992 года.

Меньше всего я люблю скандалы. Точнее, не люблю вовсе. Потому что не умею в них участвовать и, тем более, не умею получать от них удовольствие. И вчера, когда мы оказались единственными посетителями Музея русского искусства (вот тебе и культурная страна!), когда Мира любовалась «передвижниками», наверное потому, что после эмиграции в Израиль и возвращения в Киев сама стала «пере-движницей», только чемоданов и баулов, – я обеспокоенно рисовал в своем воображении «разборки» между ее и моей мамами. Я нервно поглядывал на часы, размышляя, когда возвращаться к ним.

По залам музея мы ходили часа два. Потом зашли в булочную, купили по бублику с маком и не спеша отправились назад, туда, где велись переговоры.

– Твоя мама уже ушла домой, она тебя ждет к обеду, – многозначительно произнесла Лариса Вадимовна, как только мы с Мирой зашли в комнату. – А завтра вечером мы снова здесь встретимся.

– А ночевать? – Я посмотрел на пузырчатую из-за рвущихся наружу пружин тахту и на металлическую кровать с блестящими железными набалдашниками на четырех «несущих колонах» обеих спинок.

– Мама тебе все скажет!

Я кивнул на прощанье. И Мире, и ее маме. И поехал на работу. Утром я успел позвонить Жоре Степановичу. Сказал, что решаю квартирный вопрос.

– Решишь – придешь! – сказал он спокойно.

Вопрос не решился, но на работу надо было ехать. По крайней мере, там у меня был маленький, но вполне европейский офис с телефоном на столе. Там я себя ощущал значительным да и просто взрослым мужчиной, с которым только Вера обходилась пренебрежительно. Но и это пройдет, когда я решу свой квартирный вопрос и съезжу в тот магазин. Тем более, что и его адрес, и название были мне теперь известны.

176

Киев. Декабрь 2004 года.

Странно, когда человек лечится, у него ни с того ни с сего возникает предчувствие лучшей жизни. Я это на протяжении многих лет замечал у знакомых, даже у тех, у кого лечение закончилось летальным исходом. И вот теперь переживал этот синдром сам.

– Ты чего такой радостный? – спросила меня Светлана, когда я вернулся домой.

Спросила подозрительным голосом и сопроводила вопрос таким же взглядом. Я не знаю, о чем она подумала. Но тут же прозвучал ее следующий вопрос:

– Ты что, уходишь куда-то сегодня вечером?

– Нет, – ответил я. – А почему ты спрашиваешь?

– Да так, думала, что ты что-то предвкушаешь…

Ну вот, оказывается, мой синдром можно прочитать и по выражению моего лица. «Предвкушаю, предвкушаю», – подумал я, снимая длинное пальто, разуваясь и кося взглядом на все еще озадаченную Светлану, замершую тут же, в холле. Она, видимо, шла на кухню и остановилась, услышав щелчок замка. На ней был тигровый махровый халат и пушистые тапочки.

– А ты сегодня кого-то ждешь? – поинтересовался я, намекая на Жанну.

Больше к нам, точнее к ней, до сих пор никто не приходил. А ради Жанны можно было не заботиться о своем внешнем виде. Я уже привык к тому, что я не являюсь поводом или, точнее, стимулом для того, чтобы сходить в парикмахерскую и к косметологу.

Впрочем, ехидство моих размышлений стихло, когда я вспомнил, ради чего я «лечусь».

Я подошел к Светлане, обнял ее. Она тут же обмякла, склонила голову мне на плечо. Вот-вот заплачет.

– Скоро Новый год, – прошептал я.

Она как бы кивнула, надавив лбом дважды на мое плечо. Потом подняла лицо, ладонью сдвинула упавшую на лоб прядь волос.

– Я не хочу отмечать, – прошептала она.

– Не хочешь – не будем, – согласился я.

Этим вечером она рано легла спать. А я сидел на кухне. Пил чай и вспоминал разговор с молодым специалистом из клиники микроочистки крови. Он долго изучал мои анализы, прежде чем заговорить. Но когда заговорил, то слушать его, в отличие от старого витиеватого профессора, было интересно.

– Это действительно редкая генетическая патология, – говорил он. – Чаще она проявляется через психику, но иногда, как у вас, через сперму.

При этих словах я сразу вспомнил братца Диму и его здоровую девочку. Точно! Совершенно здоровая сперма и больная голова. После этого все, что говорил врач, вызывало у меня полное доверие.

– Процесс микроочистки очень дорогой, – сразу сообщил он мне. – Процент успеха высокий, около девяноста процентов. Похожего случая у меня еще не было, но здоровые сперматозоиды я уже отделял от больных для последующего искусственного оплодотворения. От вас для гарантии успеха потребуется три отдельных эякуляции.

– Чего? – не понял я.

– Три раза кончить в разную посуду или в три разных презерватива и положить сперму в холодильник. Но в течение суток она должна быть здесь. Потом – уже моя забота.

– Но сколько это будет стоить?

– Тысяч двенадцать долларов.

Сумма не вызвала у меня возражений. И я, получив от специалиста на прощанье обнадеживающий взгляд, ушел.

И приехал домой в замечательном расположении духа. Я ехал и радовался, что не показал письмо из швейцарской клиники Светлане. Теперь было понятно, что во всем была виновата моя редкая патология, но не признаваться же ей в этом сейчас. Я исправлюсь! Я подготовлю свои лучшие, стерильные силы для новой попытки, которая обязана завершиться веселыми детскими криками в нашем доме. Такой вот вечер получился. А Новый год можно и не праздновать. Можно просто подождать, пока он наступит, и тут же начать готовиться к новой жизни.

177

Карпаты. Январь 2016 года.

Прошло несколько дней, и состояние мое улучшилось. Только тяжесть бронежилета создавала конкретные неудобства.

В палате поставили рабочий стол, два кресла. По моей просьбе на стенах повесили большие цветные фотографии «видов из окон». В этой комнате могло быть два окна, и теперь я точно знал, что́ из них было бы видно. Красивый заснеженный карпатский пейзаж.

Новости мне приносили распечатанными на принтере. Ситуация в стране после объявления о моей отставке и о внеочередных президентских выборах стабилизировалась. Инициативные группы прекратили сбор подписей за импичмент. Казимир растерялся и опять летал в Москву. Вот бы узнать, с кем он там советуется! Лидер коммунистов объявил очередную войну олигархам и призвал народ вернуть в страну социальную справедливость и привычный порядок. Центральный Избирательный Комитет объявил о начале регистрации кандидатов в президенты. Первой от неизвестной Партии Жителей Предместий зарегистрировалась некая дама по фамилии Акорытенко. На мой вопрос об этой даме Светлов махнул рукой и криво усмехнулся. «Это вроде дрезины, которую пускают перед бронепоездом. Проверка на мины», – сказал он.

Про меня вроде бы забыли. Видимо, для людей моя отставка равнялась моей смерти. Размышления на эту тему привели меня к печальному, горькому выводу: страна по мне не скучает. Мое отсутствие, а точнее, мой уход никого не обеспокоил. Народ спокойно выжидал, вернее, пассивно и лениво наблюдал за происходящим.

«Ну что ж, – подумал я. – Это и есть приговор власти. Точнее – будущий приговор народу. Если ко мне они были безразличны, то уж к Казимиру, если он станет президентом, воспылают ненавистью. Я народ не прижимал. Я ему не мешал. А чем займется Казимир, можно только догадываться. Прежде всего выбиванием долгов за электричество. И из народа, и из казны…»

Львович пришел через полчаса. Принес поднос с едой и чай. Извинился за простоту кухни.

– Готовит тюремный повар, но он ведь не знает, для кого готовит, – сообщил Львович и виновато пожал плечами. – Светлов в Киеве. Завтра вернется. Обещал новости.

Как ни странно, но салат «оливье» и слипшиеся макароны, политые горячим томатным соусом, мне понравились. Даже чай, от которого пахнуло осенним сеном, пришелся по душе.

– А Майю кто-нибудь ищет? – спросил я Львовича.

– Ищут, – кивнул он.

– А диван нашли?

Львович тяжело вздохнул.

– Теперь не до дивана, – произнес он мрачно.

– Большие кражи начинаются с мелкого воровства, – произнес я нравоучительно. – Сначала диван, потом страна.

Львович только головой покачал и набрал из эмалированной миски в свою тарелку добавки «оливье».

178

Киев. 22 мая 1992 года.

– Мы друг друга хорошо понимаем, мы обе воспитывали детей без отцов, – сказала мне вечером на кухне мать. – Так что отнесись, пожалуйста, очень серьезно к тому, что я тебе сейчас скажу!

Но перед тем как сказать, она насыпала в тарелки гречневой каши, а сверху на кашу выложила кривые палочки бефстроганова и полила все это соусом.

– Ты понимаешь, они не собирались возвращаться, – заговорила она, протягивая мне мельхиоровую вилку из набора, который использовался раньше, только когда приходили гости. – Сегодня они там переночуют, а завтра она на время съедет к подруге.

– Кто съедет? – попытался уточнить я. – Они обе или кто?

– Лариса Вадимовна съедет, а Мира останется.

– А я?

Мама тяжело вздохнула, поела немного гречки с мясом. Опять подняла на меня глаза:

– Тебе надо будет расписаться с Мирой.

– Что?

– Фиктивно! Я тебя не прошу с ней спать! Ты уже взрослый, сам все решишь. Но надо их прописать, а иначе никак не получится. Смотри, только не перебивай! Ты расписываешься с ней, прописываешь ее и ее маму. Автоматически вы становитесь на городскую кварточередь, а одновременно Лариса Вадимовна и я ищем пути ускорить процесс. Понятно? Подумай сам – без прописки их на работу не возьмут, а денег у них нет!

– Мама, а если я решу на ком-нибудь другом жениться?

– Другая женитьба может обождать. Объяснишь, что это для дела. Как только пропишешь их, можешь оформлять развод и жениться по-настоящему.

Я смотрел на нее и пытался понять: чем могла Мирина мама победить боевой настрой моей матери? Какое оружие она применила?

– А вдруг тебе с Мирой понравится? – прошептала мама заговорщицки. – Ты ведь сам себя не знаешь! А с евреями не пропадешь! И дети у них красивые.

Я хотел было сказать ей, что и Миру знаю, как свои пять пальцев, и себя самого. Но не такой уж я глупый, чтобы спорить с матерью. Хочешь думать, что я все еще маленький и нуждаюсь в советах? Думай! На здоровье!

– Кстати, я пообещала Ларисе Вадимовне, – лицо мамы опять оживилось новой мыслью, – что ты нас в субботу отвезешь на могилу Давида Исааковича. Они хотели на памятник посмотреть.

– Хорошо, – кивнул я. – Только он не на кладбище похоронен.

– А где?

– В лесопарковой зоне. Он так просил.

– А ты оградку вокруг могилки поставил?

– Нет.

– Надо бы.

– Раз они вернулись, они и поставят, – сказал я и зевнул.

179

Киев. 26 декабря 2004 года.

Утро начинается с подписывания новогодних открыток. Тексты впечатаны, главное поставить живую, «мокрую» подпись. А пальцам уже надоело держать тяжелый «паркер». Вот бы взять дешевую и легкую шариковую ручку! Но нельзя. Не поймут. Здесь другой стиль, другие ручки.

– Сергей Павлович! Кофе! – ласково выговаривает Нилочка, аккуратно выставляя мой допинг на стол.

После нескольких глотков я заряжаюсь новой бодростью и подпись моя становится аккуратнее, ее никуда не заносит.

Еще двадцать открыток, и следующая порция кофе. Одной чашечки хватит. Теперь посмотрю в окно. Сосредоточусь и напишу письмо братцу Диме. Пора ставить его перед фактом возвращения на родину. Тем более, что большая часть оставшихся денег уйдет на медицину, на продолжение моего славного рода.

«Дорогой Дима, – вывожу я «паркером» и тут же ощущаю дискомфорт, несоответствие ручки и написанных ею слов. Достаю, наконец, шариковую и ею продолжаю: – К сожалению, финансовая ситуация приближает необходимость твоего возвращения. По моим приблизительным подсчетам, наших со Светланой денег хватит вам до конца февраля. Так что настраивайся на спокойную жизнь здесь, в Киеве. Мама ждет и тебя, и всю твою семью. Билеты я вам забронирую сразу после Нового года. Новый год, я надеюсь, вы встретите хорошо. Для нас этот праздник будет грустным. Светлана до сих пор не отошла от потери детей, и иногда мне с ней трудно. Но, к счастью, появилась новая надежда.

В аэропорту я вас встречу как полагается. Когда будешь собирать вещи, не забудь взять у профессора копии всех твоих медицинских бумаг. Обнимаю, твой брат Сережа».

Письмо получилось куцее, и я для солидности вложил в конверт и двойную новогоднюю открытку, поставив под типовым впечатанным текстом свою подпись.

– Нилочка, отправь письмо вместе с открытками, – попросил я своего кабинетного ангела-хранителя.

– Конечно, – улыбнулась она.

180

Карпаты. Январь 2016 года.

Сердцу не прикажешь. Я сидел за столом, отложив распечатки новостей, и думал о Майе. Я думал о Майе как о последней женщине в моей жизни, о последней и ничем, кроме сердца своего покойного мужа, со мною не связанной. Каждая женщина в моей жизни была сложнее и отдаленнее от меня, чем предыдущая. Нет, сначала, в юности, мои женщины были моими или их собственными ошибками. Начиная со Светки, лицо которой я давно забыл. Помню только свадьбу по беременности и развод по согласию. Потом, как мне кажется, я чему-то учился. Учился у жизни. Становился требовательнее к жизни и женщинам. И разрешал им быть требовательнее к себе. До поры до времени, конечно.

И что теперь? Подводить итоги? Самой любимой была Светлана Виленская, с которой у меня могло быть двое детей и счастливая жизнь. Самой веселой и разбитной эта, как ее? Из протезной мастерской на Подоле. Имя и лицо стерлись в памяти. Самой простой и по-пацански надежной – дочка Давида Исааковича. Самой холодной, чужой, апофеозом моего недоверия к женщинам – Майя.

Мои грустные размышления были прерваны без стука заглянувшим в палату Светловым. Он первым делом посмотрел на фотографические «окна» на стенах. Понимающе кивнул.

– Потерпите, Сергей Павлович, все идет по плану. Завтра вас зарегистрируют кандидатом. Казимир уже зарегистрировался. Посмотрим на реакцию.

– Посмотрим, – кивнул я. – А как мои сердечные дела?

– Ах да! Майю нашли! – выпалил он, и глаза его загорелись спортивным огнем.

– И что выяснили?

– Ничего! Она, оказывается, никуда из Крыма не уезжала. Жила в домике для прислуги на госдаче. С садовником.

– Что? – непонял я.

– С садовником жила. Мы ими потом займемся.

– А зачем ими заниматься? Вдруг они счастливы?

Светлов посмотрел на меня обеспокоенно.

– Ладно, займетесь ею. Когда она садовника бросит! – усмехнулся я.

Светлов расслабился. Вдруг о чем-то вспомнил. Достал из кармана пиджака мобильник. Попробовал набрать номер, но вспомнил о блокировке сигналов и, ни слова не говоря, вышел.

181

Киев. 2 июня 1992 года. Ночь.

Я лежу на спине, ладони поддерживают затылок, и эта поза придает моим мыслям дополнительную значимость. А мысли, отталкиваясь от потолка, на котором мой взгляд пытается отыскать если не смысл жизни, то по крайней мере объяснение происходящего со мною, рикошетят по обыденности, по банальностям. Завтра мы с Мирой идем расписываться. Это тоже элемент обыденности. Я вот сейчас растормошу ее и спрошу, что она об этом думает или что она об этом чувствует.

Я слегка наклоняю голову и сбрасываю взгляд с потолка на ее затылок. Она лежит на боку, спиной ко мне. Мы как-то слишком естественно и легко приняли решение матерей. И в первую же ночь решили сэкономить на чистых простынях и пододеяльниках. Только вторую неделю мы спим вместе, а мне уже кажется, что я живу с этой женщиной сто лет. Забираясь под легкое одеяло, мы не занимаемся любовью, а «возимся». Точнее, я «вожусь» на Мире, пока не устану, а она терпеливо ждет.

Потом поворачивается ко мне широкой спиной и засыпает.

Я припоминаю наш поход на Труханов остров к могиле старика. Лариса Вадимовна была не в восторге и от памятника, и от места. Только покачала головой, горько вздохнула и руками без всякого инструмента посадила на холмике несколько принесенных с собой фиалок. Просто толстым указательным пальцем выдавливала в земле дырку, опускала туда слабенький корешок цветка и утрамбовывала. Тоже пальцами.

Моя мать переживала, что Мире и ее маме не понравится надпись «От семьи Буниных». Она уже забыла, что и дата смерти на памятнике не отвечала действительности. Впрочем, это никого не интересовало. Старик умер, у него была могила. На могиле стоял памятник. Вот и все, что принималось во внимание.

Мира во сне сбросила с плеч одеяло. Видно, ей стало жарко. Ее тело и раньше, до эмиграции, не отличалось красотой и грацией. Это было заметно и сейчас, в полумраке. Я пытался вспомнить наше первое интимное свидание. Это было, кажется, в Оперном театре, на чердаке. Я напряг память, но своих эмоций и чувств, сопровождавших нашу первую близость, припомнить не смог.

– Нельзя войти дважды в одну и ту же реку, – прошептал я задумчиво.

Или подумал, что прошептал, но на самом деле произнес обычным, негромким голосом.

Мира зашевелилась. Грузно перевернулась, и ее сонные глаза уставились на меня.

– Что ты говоришь? – спросила она.

– Нельзя войти дважды в одну и ту же реку, – повторил я. – Кто-то из древних сказал.

– А почему ты не спишь?

– Не спится. – Голос мой звучал несчастливо. – Зато думается.

– Ты, наверное, волнуешься, – усмехнулась Мира. – Завтра под венец?

Мне захотелось сказать ей что-то грубое, но я промолчал. Зато невысказанная грубость как-то по-другому, бессловесно вылетела из моих мыслей и словно растворилась в воздухе комнаты.

А из глаз Миры улетучились остатки сонливости.

– А про реку – это ты про меня? – спросила она.

– Что?

– Ну ты, может, хотел сказать, что нельзя войти дважды в одну и ту же женщину?

Я задумался. Задумался и понял, что Мира права. Другого повода вспоминать эту древнюю мудрость не имелось.

– Наверно, – выдохнул я.

– Тело не река, – произнесла Мира. – В тело можно входить сколько угодно. Ведь тело – это ничего особенного.

«Твое так уж точно», – подумал я, глядя на ее бесформенную грудь.

182

Киев. 31 декабря 2004 года.

Как бы то ни было, а вчера вечером я отправился искать Светлане подарок. Поиски привели меня в магазин «Новый Эрмитаж» на Январского Восстания, откуда я ушел с симпатичным двойным серебряным подсвечником.

Полуночи я дожидаться не собирался и вручил ей подсвечник сразу. Светлана подарок приняла спокойно.

– Знаешь, – вздохнула она, – если хочешь, можешь пойти куда-нибудь. Я бы хотела остаться одна.

– И что, ты одна будешь сидеть за столом и дожидаться полуночи? – Я с сомнением заглянул ей в лицо.

– Нет, я лягу спать.

Мне вдруг вспомнилась Светлана времен беременности, в меру накрашенная, причесанная. Как бы ее вернуть в то милое моему сердцу состояние? Только новой беременностью? А вдруг она испугается, что история повторится? Я ей ведь так и не сказал о результатах анализа, да и о своем решении, которое вот-вот претворится в жизнь.

– Подумай, – произнесла она усталым голосом, – может, действительно пойдешь? Нормально встретишь Новый год с друзьями.

– Подумаю, – пообещал я.

И ушел на кухню.

На улице уже темно. За окном сыплет мелкий снежок. Бульвара почти не видно, только фары машин. Желтые, сочные, как только что раскрывшиеся одуванчики.

«Ну и куда мне пойти? – думаю я, глядя на автомобильную суету. – Куда?»

И в голове только один ответ – к Нилочке. Только с чего это я решил, что она будет встречать Новый год одна и дома?

Я достал из кармана мобильник, позвонил ей.

– С наступающим!

– Сергей Павлович! Ой! Вас тоже! Счастья, любви, здоровья, приятных неожиданностей!

– Да?! – прервал я поток ее пожеланий. – А ты где празднуешь? С друзьями?

– Что вы! Я схожу через пару часов к тете, поздравлю ее, а потом домой, к телевизору!

– Ну так, может, и я заеду тебя поздравить?

– Да? Вы можете? Конечно, Сергей Павлович! Заезжайте! А в котором часу?

– Ну, после тети. Часиков в десять.

– Буду ждать!

Я даю отбой и снова поворачиваюсь к окну, смотрю вниз, на предпраздничный суетливый мир. И думаю: «Жена меня отпускает так легко, словно ей совершенно все равно, куда и к кому я пойду! Впрочем, это понятно. Нам друг от друга сейчас ничего не нужно. Мне хватает ее присутствия, ее иногда радует мое отсутствие. Такой период. Надо переждать».

183

Карпаты. Январь 2016 года.

С каждым прошедшим днем я все больше убеждался в политических талантах оставшейся со мной команды. Не отошедший от длинных праздников народ не удивился сообщению о моем участии в выборах. Рейтинги кандидатов задергались, словно были живыми нервными окончаниями, по которым прошлись раскаленной иголкой. Впереди пока что шел коммунист, за ним почти на равных мы с Казимиром. Шестым кандидатом зарегистрировался лидер либеральных социалистов, и тут же они вдвоем с коммунистом оказались у нас с Казимиром в хвосте. Казимир требовал открытых теледебатов со мною, грозился показать какие-то цифры и прочий компромат. Но Светлов со Львовичем сразу сказали: я нужен Казимиру только для того, чтобы выключить мое сердце его дистанционным пультом. Так что по-прежнему пейзаж в моих фотоокнах не менялся. Только я перестал называть свое помещение палатой. Теперь это была простая комнатка. Скромная донельзя.

Львович, чтобы поднять мой дух, показал предвыборный плакат. Крупным планом – мои натертые древком лопаты ладони, протянутые, показанные миру как объяснение выражения удивительной и благородной усталости на лице. Над картинкой слоган: «Только труд кормит президента!»

– Это же… – Я задрал голову и посмотрел на белый потолок, подбадривая свою застопорившуюся было память. – Это когда я стресс снимал!..

– Да-да, – закивал Львович. – Я как чувствовал, что надо ваши руки с мозолями заснять!

– Текст глупый! – сказал я, еще разок глянув на плакат.

– Я бы тоже не купился, – улыбнулся Львович. – Но это же для народа!.. С народом надо быть на равных. Хотя бы на время выборов.

– Тебе виднее!.. А скажи, Львович, можно этот чип из сердца вытащить? Хорошие хирурги у нас ведь есть!

– Мы думали об этом. Хорошие хирурги есть, но надежных на сто процентов нет, да и сердце у вас слабое. Но все идет по плану!

На этих словах Львович свернул свой визит и быстренько ретировался, предварительно скрутив образец плаката в трубочку.

184

Киев. 3 июня 1992 года.

Роспись в ЗАГСе заняла у нас не больше двадцати минут. И прошла не торжественно, а скучно. Женщина, олицетворяющая государство, сразу оценила нас как «некондиционную» пару. Как пару, которая возникает по какой-либо необходимости, а не по зову сердца или плоти. Она деловито подсунула нам на подпись нужные бумаги. Свидетелей тоже поторопила к столу регистрации, словно хотела освободиться от нас как можно быстрее. Свидетелями у нас выступили сосед и соседка по квартире, которые уже были в курсе причины этого бракосочетания, но, тем не менее, оделись торжественно.

Выйдя из ЗАГСа, наши мамы и соседи-свидетели облегченно вздохнули и заговорили о коммунальном застолье. Тут я сообразил, почему у мамы в руках тяжелая хозяйственная сумка из желтой египетской кожи. Я отпустил Миру с ними домой, а сам пообещал догнать их чуть позже. Уж очень противно было на душе.

И они, на удивление, отпустили меня легко.

– Стол будет готов часика через полтора, – предупредила Лариса Вадимовна.

Я кивнул и ушел. Просто ушел, сворачивая за каждый попадающийся по дороге угол. Так я неожиданно вышел к странному бару со спортивным названием. Бар располагался в подвале, а на его вывеске красовался баскетбольный мяч.

«Интересно, – подумал я, – что же пьют баскетболисты?»

Внутри, если судить о людях по их росту, баскетболистов не было. Зато цены на водку и коньяк не кусались и бутерброды на барной стойке, накрытые широкой стеклянной колбой, дабы держать их отдельно от круживших под потолком мух, выглядели очень демократично. Слева лежала стопка бутербродов с докторской колбасой. И я вдруг обрадовался. Обрадовался тому, что мама не привезла на бракосочетание братца Диму.

Чуть позже это же меня и огорчило. Я представил себе, что мог бы попросить у Димы паспорт и зарегистрировать не свой брак с Мирой, а его. Ему-то все равно, а мне эта печать в паспорте совершенно не нравилась. Я вообще не люблю печатей.

Вернулся я в родную коммуналку за полночь. В квартире было тихо, только звонко капала вода в раковину на кухне.

В комнате в этот раз были постелены и тахта, и кровать. Мира спала на кровати, значит, тахта дожидалась меня.

– Это что, мелкая месть? – усмехнулся я, покачиваясь от выпитой в баре водки. – Как до брака, так можно, а как муж стал законным, так нельзя?

И я, раздевшись, полез к ней под одеяло, проигнорировав подготовленную тахту.

185

Киев. 31 декабря 2004 года. Вечер.

В супермаркете рядом с домом Нилы я купил бутылку красного «Артемовского», большущую коробку конфет и, уже прямо на кассе, «тройник» презервативов. Рука сама потянулась и взяла коробочку с приспособлениями для безопасного секса. Только потом, на выходе из супермаркета, я вдруг понял – три штучки! Это как раз то, что надо! И не потребуется никаких объяснений! Чудно, сама судьба приближала выполнение запланированного.

В квартире у Нилочки практически ничего не изменилось. Тот же стол был так же, как и в предыдущий раз, сервирован. Сама Нилочка, правда, одета была понаряднее. В короткое платье для коктейлей бордового цвета с косым подолом, короткой стороной открывавшее бедро. Телесные колготки с блеском, золотая цепочка с кулончиком, серьги. И главное – свежая прическа.

– Я так рада, что у вас получилось! – Она чуть не захлебывалась от счастья. – А то бы я не знаю! Целую ночь телевизор бы смотрела!

Телевизор мы все равно смотрели. Но сперва выпили припасенную ею бутылку шампанского, потом мою. И настроение наше так поднялось, что про Новый год мы вспомнили только благодаря телевизионной заставке с Дедом Морозом и Снегурочкой. О чем мы только ни болтали, пока вдруг взгляд Нилочки не скользнул по экрану телевизора. Звук мы сразу выключили, а картинку оставили. Видимо, потому и оставили, чтобы потом встрепенуться и включить громкость.

Все между нами произошло замечательно легко. Мы подпевали Пугачевой и Сердючке, потом стали танцевать. Танцы довели нас до спальни, где света не было. И тут мы одновременно перешли на шепот. Ласковый шепот в темноте. Пока мы шептались, шуршало коктейльное платье, поднимаясь над головой Нилочки, покидая до утра свою хозяйку.

Несмотря на упоение новогодним свиданием, я не забыл про инструкции специалиста по микроочистке крови и спермы и после каждого приступа страсти, немного полежав и поласкав нежную кожу милой Нилочки, я уходил на кухню, где прятал в холодильник завязанный узлом презерватив, хранящий теперь в своей ловушке несметное количество здоровых и двадцать процентов дефектных сперматозоидов, этих невидимых хвостатых существ, мечтающих стать людьми.

Утром Нилочка попросила кофе. Я побаловал ее, но, заметив, что вставать она не собирается, тихонечко, шепотом попрощался, извинившись за торопливый уход, и, прихватив из холодильника свои сокровища, негромко закрыл за собой входную дверь.

Новогодний Киев спал. Я, собственно, и не знал, который час. Не знал, пока не нашел в кармане пиджака свои снятые с руки часы. Половина одиннадцатого! И никого вокруг. По дороге проезжают редкие такси и патрульные машины милиции. «Какой день недели?» – спрашиваю я себя. «Первое января!» – отвечает моя голова, совершенно не желая напрягаться.

186

Карпаты. Январь 2016 года.

Вторая неделя пребывания в карпатском заточении благоприятно отразилась на моем здоровье. В моменты тишины, уже давно не обращая внимания на подвешенную к потолку видеокамеру, я принимал упор лежа и отжимался раз по десять подряд. Конечно, не будь на мне тяжелющего бронежилета, гордиться было бы нечем. Но эти отжимания скорее относились к тяжелой атлетике, чем к физзарядке. И бицепсы свои я ощущал с животной радостью. Даже просто так напрягая мышцы то левой, то правой руки и дотрагиваясь до них, я ощущал приливы бодрости. Возникало ощущение, будто я действительно провожу время в тренировках, в спортивном лагере, откуда в определенный час выйду в халате на ринг под свет прожекторов. Выйду и одним ударом левой опрокину противника.

Мне нравилась эта иллюзия. Тем более, что связь иллюзии с реальностью была очевидна. Видимо, меня привлекала чисто спортивная параллель происходящих и будущих событий. Львович, Светлов и прочие – мои тренеры и психологи. Они меня готовят, они готовят мир ко мне. Я тренируюсь, накачиваю мышцы и оттачиваю мастерство.

– Вам бы поосторожнее. – В комнату опять без стука заглянул Светлов, когда я заканчивал десятое отжимание. – Сердце ведь.

Я поднялся на ноги, уселся за вчера принесенный в комнату рабочий стол, спиной к кровати.

– Докладывай! – бодрее обычного скомандовал я.

Генерал почесал лоб.

– Нескромный вопрос, – проговорил он негромко. – Сергей Павлович, вы когда-нибудь занимались эротикой?

– Чем? – Глаза мои от неожиданности округлились, и тут же захотелось их прищурить.

– В Доме художника сегодня открывается ваша выставка эротической фотографии. Спонсор выставки – Казимир.

Я развел руками. Слов не было.

– Я пойду, проверю в интернете. На афишке был адрес вебсайта. Сейчас вернусь.

Пока Львовича не было, я думал о женщинах. И о том, что нет ничего менее эротичного или сексуального, чем политика. И вдруг я в полной мере ощутил свое одиночество. Я, окруженный одними мужчинами, ем тюремную пищу, приготовленную тюремным поваром-мужчиной для арестантов-мужчин. И как это я еще не свихнулся?! А может, я свихнулся давно? Когда согласился стать политиком? Ведь именно с тех пор моя жизнь стала стерильной и холодной, как хирургический инструмент. И сам я стал хирургическим инструментом, ничего не ощущающим, ни от чего не получающим ни удовольствия, ни радости. Только виски и холод добавляют краски в мою белую, цвета больничных простыней, жизнь.

В дверь постучали, и я, удивленный, крикнул: «Войдите!», теряясь в догадках: кто бы это мог быть? Но это был Светлов с пачкой бумаг в руках. Непривычное, теплое выражение его лица насторожило меня. Он подсел на стул по другую сторону стола и протянул мне пачку распечаток. Руки вдруг прониклись нежностью и стали аккуратно раскладывать по столешнице фотографии. Игривые позы, взгляды, полные насмешки и вызова. Это была Нилочка! Это было больше десяти лет назад. Я ей подарил камеру и пленку, а она подарила объективу себя.

– Вы знаете ее? – прошептал Светлов.

– Да, это моя бывшая секретарша. Нила.

– Хорошие фотографии, – задумчиво произнес генерал Светлов. – Смелые, но, несмотря ни на что, совершенно не грязные, не пошлые.

Говоря это, он, должно быть, задумался о женщинах. И о себе. О «теплом» смысле жизни.

– Он явно хочет вас представить сексуально озабоченным, – произнес Светлов, думая, однако, о чем-то своем.

– Мне это повредит? – спросил я.

– У меня странные ощущения, – признался, глядя в упор в мои глаза Светлов. – Я скоро вернусь. Мне надо проверить ваше дело.

– Какое дело?

– Ваше досье.

От слова «досье» меня обдало холодом, и холод этот, вызвавший волну мурашек по спине, придавленной бронежилетом, как ни странно, привнес в мое самоощущение некий независимый уют. Независимый от моего настроения и моих мыслей.

– А что, на президентов заводят досье? – усмехнулся я, наклоняясь вперед и нависая над столом.

– На всех заводят досье. – Светлов пожал плечами. – Важно – кто заводит, а не что заводят!

И он ушел, кивнув вместо «до свидания». Но ушел какой-то легкой походкой, словно только что сбросил с плеч тяжелейшую ношу в своей жизни.

Я поднялся на ноги. Отжиматься от пола не хотелось. Хотелось сбросить к чертям этот бронежилет, надетый на свитер. Хотелось принять холодную или, в крайнем случае, теплую ванну. Теплую, но со льдом. Чтобы кубики льда или просто льдинки покалывали кожу, обжигали холодком, напоминали мне о том, что я способен выдержать многие испытания и даже превратить их в привычку, совершенно не пагубную. В привычку, без которой не смогу потом прожить!

187

Египет. Хургада. Конец июня 1992 года.

«От каждого – по способностям, каждому – по потребностям». Хороший лозунг, но я так и не сделал его девизом своей жизни. Потому что скромный. Кто меня таким воспитал – понятно. Мама. А тут, пару дней назад, приятный сюрприз. Отдавался я работе точно «по способностям» и не требовал ничего, просто брал, что давали. И вот Жора Степанович с горящими от ощущения своей щедрости глазами заходит в мой мини-кабинет и говорит:

– Послезавтра уходишь в отпуск!

– ?..

На немой вопрос в моих глазах он только усмехается.

– Летишь в Египет! По путевке! Спонсирует турагентство «Восточный экспресс», а мы его владельца делаем вице-президентом Ассоциации. У нас ведь не было вице-президента!

– А что брать с собой? – спрашиваю я и понимаю всю ду-рацкость моего вопроса.

– Ты на море когда-нибудь был?

– Конечно!

– Вот и бери все, что надо для моря. И не забудь, что там жарко!

Отпускные в розовом конверте мне занесла Вера.

– Ты женился? – спросила она шепотом.

– Нет, расписался, – ответил я, заглядывая в конверт и, к своей радости, видя там не меньше пятисот баксов.

– А какая разница? – шепчет она, а в глазках – насмешка.

Я вздыхаю. Смотрю на нее сожалеюще-потребительским взглядом. Она ведь просто конфетка. Тоненькая, в черных обтягивающих брючках-дудочках, в игривой цветастой блузке, с мальчишеской стрижкой, придающей милому личику нагловатоозорное выражение.

– Расписываются, чтобы прописать или прописаться, – говорю я, пытаясь пародировать ее смешливый шепот. – А женятся для обоюдного предъявления сексуальных претензий!

– А ты, оказывается, умнее, чем я думала! – шепчет Вера и оглядывается на оставленную приоткрытой дверь в мой миникабинет.

«Что это я сморозил? – задумываюсь я и, прокручивая в ускоренном темпе свои последние фразы, успокаиваюсь. – Многозначительно, но остроумно».

– А с чего ты взяла, что я… – С трудом подыскиваю слово, чтобы было оно не таким обидным, ведь о себе говорю. – С чего ты взяла, что я глупый?

– Так тебя таким сюда привели!

– Ну, значит, я здесь поумнел! Твое влияние!

– Жалко, мне путевку не подарили, – вздыхает она.

Ее легкий, почти подростковый голос, пришедший на смену шепоту, говорит о том, что диалог наш почти закончен.

– Ты же знаешь, ша́ры на всех не хватает, – успокаиваю я, тоже перейдя на нормальный тон. – Я бы тебя с собой взял.

– Там, кстати, хватит на вторую путевку! – Вера показывает пальчиком на розовый конверт в моих руках.

В дверь кто-то стучит. Очень вовремя. Мне не приходится «выруливать» из тупичка, в который игриво поставила меня Вера своими последними словами.

Заходит очередной потенциальный член Ассоциации предпринимателей.

– Вам кофе или чай? – Вера невинным взглядом касается глаз посетителя.

– Кофе, – говорит он.

– Мне тоже, – добавляю я и успеваю заметить на ее личике нагловатую усмешку.

А сейчас, в гостиничном ресторане за завтраком, набрав себе две тарелки салатов, маслин, курятины и бараньих сосисок «Мергез», я скучаю. За соседним столиком сладкая парочка из Москвы, не стесняясь окружающих, вспоминает прошлую жаркую ночь. У меня тоже номер на двоих и кровать огромная. Может, надо было взять с собой Веру? Хотя, может, она просто так говорила, дурачилась?

Я вздыхаю, пью апельсиновый «фрэш», поглядываю на соседей по этому курортному комплексу. Все ловят полный кайф, а мне достался только частичный: море, солнце и ша́ра.

188

Киев. Январь 2005 года.

Со вчерашнего вечера я нахожусь под впечатлением. Словно я прикоснулся к вечности или просто к высшему разуму. Поначалу я не мог дозвониться до своего специалиста-доктора с редкой фамилией Кнутыш. Но около шести он наконец включил свой мобильник и тут же радостно отреагировал на мой доклад. «Материал готов? Отлично! – бодро произнес он. – Подвозите в клинику через часик!»

Я приехал туда чуть раньше и минут пятнадцать топтался у заснеженного порога. Он подъехал на синем BMW. Вальяжно выбрался из машины, вытаскивая из кармана длинной дубленки ключи.

Включил свет в коридоре, потом отпер тяжелую железную дверь с надписью «Лаборатория». Дальше все происходило, как в американских фильмах. Мы остановились перед лабораторным столиком. Я передал ему кулечек с тремя, как он выразился по-медицински, «эякуляциями». Он аккуратно перелил содержимое в пробирки, поболтал перед глазами, посмотрел на просвет. Приклеил к каждой этикеточку с номером. Закрыл резиновыми пробочками. Потом открутил крышку большого хромированного бидона, и оттуда вверх сразу поднялся холодный туман, словно бидон выдохнул на морозе. Доктор рукой отогнал туман в сторону и прицельно опустил пробирки в дырки специальной подставки внутри бидона. Я успел заметить, что рядом уже торчали пробочки других пробирок с этикетками. «Генофонд Украины!» – мысленно усмехнулся я.

– Не беспокойтесь, Сергей Павлович, – закрывая крышку бидона, заговорил специалист. – За месяц мы вашу сперму отрафинируем до высшей пробы! По моей методике! И сразу сможете запускать ее в дело!

– А платить когда? – поинтересовался я финансовой стороной дела.

– Вы будете частями или сразу?

– Сразу.

Ответ специалисту понравился. Он бросил взгляд на настенный календарь.

– Давайте числа пятнадцатого, после праздников!

189

Карпаты. Февраль 2016 года.

Человеку, не видящему окружающего мира, можно рассказывать об этом мире все, что угодно. Можно подвести слепого к окну и сообщить, что из окна видна Эйфелева башня или пирамида Хеопса. Можно глухому поставить компакт Русланы и сообщить, что он слушает Девятую симфонию Густава Малера. Какая разница? Это уже дело слепого, глухого или не видящего окружающий мир – верить словам, подменяющим реальность, или не верить.

– Все идет отлично, – говорит мне за завтраком Львович.

У него под глазами мешки, да и цвет лица очень нездоровый. Или не спал, или перепил. Но «все идет отлично»!

– Конкретнее, – прошу его я, глядя на вареное яйцо, стоящее в рюмке-подставочке, и примериваясь к его макушке алюминиевой чайной ложечкой.

– Рейтинг растет, – говорит он, поспешно прихлебывая чай из большой фаянсовой кружки. – Мы всю ночь со Светловым ваше досье читали. Нашли кое-что полезное для предвыборной кампании. Да! И главное! Разыскали вашу Нилу. Она в Будапеште. К ней уже выехал человек. Сегодня вечером с ней встретится. Сразу доложим!

– А мне можно мое досье почитать? – интересуюсь я, ехидно улыбаясь.

– Вам нельзя, – совершенно спокойно отвечает Львович. – У нас не принят закон, по которому граждане могут ознакомиться с собственными досье, заведенными на них спецслужбами.

– Надо будет принять, – неспешно произношу я.

– Не стоит, – уверенно возражает мне Львович.

Смотрит на меня в упор, одновременно поправляя съехавший набок галстук.

Я вижу, что рубашка на нем далеко не первой свежести и на внутренней кромке воротника проглядывает темная полоска от немытой шеи.

– Не стоит даже думать об этом, – повторяет он тем же уверенным тоном. – Это может внести непредвиденную коррупцию в работу спецслужб. Вам надо душ принять.

– Тебе тоже, – отвечаю я. – А что, ванны тут нет?

– Здесь нет горячей воды. Дизель генератора сломался.

– Я могу и под холодной помыться.

Львович покидает комнату более напряженным и уставшим, чем когда зашел. Трудно сказать, что его огорчило. Мне, впрочем, совершенно все равно. Я думаю о Ниле и пытаюсь представить себе, каким образом она оказалась в Будапеште? Это ведь не Нью-Йорк или Париж!

190

Киев. Июль 1992 года.

Пока я наслаждался Красным морем в Египте, дома, в Киеве, нагрелся Днепр и его, словно мухи, обсели загорающие киевляне и гости столицы. Не будь я загорелым и отдохнувшим, я бы тоже рвался на пески Гидропарка. Но после Египта подходить к мутным днепровским водам и к пляжным пескам, усеянным кругляшами пивных пробок, не хотелось.

Моему подарку – сувенирному медному кувшинчику – Мира не обрадовалась. Она и возвращению моему, кажется, не обрадовалась. Я только ввалился в комнату, бросил сумку на пол, а она тут же засобиралась, сбросила домашний халат и стала влезать толстыми ляжками в голубые израильские джинсы. Кувшинчик взяла, покрутила в руках и поставила на стол.

– Я вечером буду, – сказала она и ушла.

Оставшись один, я обратил внимание на изменение запаха в комнате. Запах словно подешевел и помолодел одновременно. Антикварная, немного аристократическая затхлость, в которой угадывались нотки нафталина и запах старой кожи (видимо, исходивший от тахты), посторонилась, сдала свои позиции. Я обошел комнату и тут же обнаружил источники этой новизны: баллончик с освежителем воздуха «Лаванда» и одеколон в розовом флаконе с какой-то французской надписью на этикеточке.

«Все как у кошек, – подумал я. – Новая разметка территории!»

Пока я жарил себе картошку, на коммунальную кухню заглянул сосед, разнашивавший когда-то для покойного старика новые туфли.

– Зря ты ее пустил, – прошептал он доверительным тоном. – Она к себе мужика водит!

Я обернулся к нему. Смотрел на полуприкрытый майкой торс, на кончик невнятной татуировки, на спортивные штаны с отвисшими коленями. Смотрел и не знал, как реагировать на эту новость.

– Мужик хоть молодой? – спросил я наконец.

– Средних лет.

– И что, ночевал здесь?

Сосед скорбно кивнул.

– Я разберусь, – пообещал я соседу.

Пока ел в комнате картошку, думал. Думал о том, что наверняка и остальные соседи переживают из-за неверности Миры. И ждут развития событий. Особенно сейчас, когда законный, с их точки зрения, муж вернулся из отпуска.

Доев, я проверил постель. Никаких особенных следов на простыни не было.

Вечером, когда Мира вернулась, я спросил ее о замеченном соседями мужике.

– А тебе какое дело? – удивилась она. – Нам вообще пора разводиться! С пропиской все уладили, так что вперед!

– Ты пойми, я же не против твоей личной жизни, – пошел я на попятную. – Просто им, – я кивнул на двери, ведущие в общий коммунальный коридор, – это непонятно.

– Мужчины – это приходящее и уходящее, а женщины – вечное, – произнесла Мира с почти высокомерной улыбкой на лице. – Заведи себе нормальную женщину и ходи к ней, пока ей не надоест! И пока у меня нет другой комнаты, давай договоримся: ко мне будут приходить только в твое отсутствие. Поэтому ты меня предупреждай заранее.

– О своем отсутствии?

– Ну да.

– Выпить хочешь? – спросил я.

На лице Миры промелькнуло искреннее удивление.

– А по какому поводу?

– Отметим будущий развод.

– Ну хорошо.

– Я быстро, гастроном еще минут двадцать будет открыт. Что пить будем?

– Кагор и сосисок возьми, если есть!

Скандала, на который, вероятно, так надеялись соседи, не получилось.

После бутылки кагора и бутербродов с венгерской салями (сосисок в гастрономе не оказалось) мы легли в постель с полным сознанием нашей взаимной независимости. «Повозились» немного и, отвернувшись друг от друга, заснули.

191

Киев. 15 января 2005 года.

Я просыпался несколько раз ночью, выходил из своего кабинетика, превращенного в спальню, и заглядывал в нашу общую спальню, где на большой кровати, раскинув во сне руки, спала Светлана. Спала на спине, лицом вверх. Подушка с краю, ее словно оттолкнули за ненадобностью.

«Я к тебе вернусь», – думаю я, заглядывая к Светлане уже, должно быть, четвертый раз за ночь.

Ночь уже на исходе. Позднее зимнее утро наступает не с рассветом, а с жужжанием машин внизу на бульваре. Жужжания не слышно, если форточки закрыты, но у меня в кабинете форточка всегда открыта настежь. Мне здесь не хватает холода и кислорода. Теплое пуховое одеяло прогревает тело до жара, а голова – на чистом воздухе, в который постоянно вклиниваются холодные уличные шумы.

Я уже не ложусь. Только завязываю на жесткий узел пояс своего халата и иду на кухню. Пересчитываю доллары, снятые вчера со счета в банке. Двенадцать тысяч. Две пачки по пятьдесят и одна по двадцать. Новенькие, словно их здесь и печатали.

В восемь утра звоню Кнутышу. Он назначает встречу на полдень в японском ресторанчике «Кампай» на Саксаганского. «Вы знаете, где это?» – спрашивает он. «Найду!» – отвечаю я.

И ровно в полдень Виктор Андреевич подвозит меня к «Кампаю».

– Заберешь меня отсюда через полчаса, – командую я, выходя из «мерса».

Он деловито кивает.

Специалист по микроочистке уже внутри. Я присаживаюсь к нему за стол.

– Тут отлично готовят, – говорит он мне доверительным тоном.

На нем твидовый пиджак с фирменными кожаными «латками» на локтях, чтобы не протирались. Под пиджаком черный свитер-гольф.

Я просматриваю меню. Выбираю себе японский супчик и несколько разных суши. Доктор заказывает суши с икрой и лососем.

– Как процесс? – интересуюсь я.

– Отлично, – уверенно произносит доктор Кнутыш. – Еще один прогон, и мы получим чистый рафинад!

– Какой рафинад?

– Сперму-рафинад. – Он понижает голос и оглядывается на молодую пару, сидящую за соседним столиком. – Отрафинированную сперму. Чище и здоровее не бывает.

Я киваю. В моей голове быстро происходит смысловое объединение слова «рафинад», которое всегда обозначало для меня «сахар», со словом «сперма», которое в принципе ничего конкретного раньше, до возникновения проблемы, не обозначало.

Поднимаю с пола дипломат, на коленях открываю его и выкладываю на стол три тугих конверта.

Доктор Кнутыш внимательно смотрит на конверты, потом поднимает взгляд на меня, и я понимаю, что в его мозгу возникает необходимость сказать мне что-то важное.

– Я вам сразу сообщу, когда все будет закончено. Потом мы можем рафинад заморозить или просто охладить, но было бы лучше, если бы вы сразу могли его пустить в дело. Для этого надо заранее подготовить вашу супругу. Процедура не самая приятная.

Он произносит это обычным тоном, спокойно, деловито. Я восхищаюсь его подбором слов, его интонацией.

– Хорошо, – говорю я и передвигаю конверты на его сторону стола.

Конверты он распихивает по внутренним карманам твидового пиджака.

Нам приносят заказанную еду и деревянные палочки. И мы просто обедаем.

– Вас сейчас ждут в Историческом музее, – напоминает мне Виктор Андреевич, как только я занимаю свое место на заднем сиденье авто. – Директор музея просил приехать к половине первого…

– Подождет, – отвечаю я.

Выезжаем на Большую Васильковскую, справа остается обрушившееся на магазин «Адидас» жилое здание.

Мне совершенно не хочется в этот музей, но задание я получил лично от шефа – подобрать картину размером два метра на метр шестьдесят, ценную и в хорошем состоянии. Для кабинета премьера.

«Интересно, – думаю я, – откуда такие точные размеры? Там что, обои порвались? Или на стене пятно появилось? Было бы хорошо, если б я разбирался в живописи! Но ведь я прекрасное от красивого не отличу. То есть что красивое – пойму, когда увижу. Если оно соответствует моему вкусу. А вот оценить по-настоящему, понять ценность – это вряд ли. Да и директор музея – жук! Никогда действительно ценной картины не отдаст. Будет пытаться, наверно, какую-нибудь чепуху всучить».

192

Карпаты. Февраль 2016 года. Понедельник.

С сегодняшнего утра моя жизнь в карпатском заточении заметно облегчилась. С меня сняли бронежилет, и этот факт тотчас отразился на моем состоянии. На какое-то мгновение я стал легче воздуха. Казалось, стоит только подпрыгнуть, и я зависну над полом, покрытым дешевым коричневым ковром. Я смогу подлететь к фотографическим «окнам», за которыми уже второй месяц стоят одни и те же намозолившие взгляд укрытые снежными рукавами ели и сосны.

– Мы усилили блокировку комнаты и коридора, – поясняет Светлов, держа в руках снятый с меня бронежилет. На его лице удивление. Он, вероятно, и не предполагал, сколько может весить такая вот душегрейка.

Он опускает жилет на стол. Сам присаживается.

А я замечаю приставленный к ножке письменного стола дипломат. Я даже не заметил, когда этот дипломат здесь появился. Сразу вспоминаю неудачное покушение на Гитлера, когда портфель со взрывчаткой оказался у слишком толстой ножки дубового стола.

– Это твой? – киваю Светлову.

Генерал опускает взгляд, и по мгновенной реакции его губ, посмеявшихся над его же растерянностью или усталостью, понимаю: это дипломат Светлова.

Он раскрывает дипломат у себя на коленях и первым делом выставляет из него на стол бутылку «Аберлора». Мой взгляд упирается в непривычную синюю акцизную марку. Я подаюсь всем телом вперед, всматриваюсь в нее. От венгерского устного обычно шумит в голове, от венгерского письменного – рябит в глазах.

– Так это ты ездил в Будапешт? – спрашиваю.

– Да, – отвечает Светлов. – Тут рядышком.

– Рассказывай!

– Все отлично, – пожимает он плечами. – Ей заплатили сто тысяч евро. В эту сумму входила пленка и при необходимости подробные интервью для желтой прессы в качестве вашей давней любовницы.

– Что же отличного? – удивляюсь я.

– Отлично, что она нам все рассказала. На нее вышел наш бывший коллега, который ее тогда контролировал. Он теперь на Казимира работает. Ясно, что это его идея. Про пленку-то он знал. А Нила сидела без денег. Одна, в малюсенькой квартирке.

– Как она выглядит?

– Почти так же, как на фотографиях. Я имею в виду лицо.

– Дальше! – прошу я. Почему-то судьба Нилы меня вдруг сильно заинтересовала. Тем более, что ее откопали, как тайное оружие против меня.

– В Будапеште она третий год. Вышла замуж за «нового украинца». Он взял большой кредит и рванул в Венгрию. Купил на ее имя эту квартирку и пропал. Она подрабатывает там у бывших наших то няней, то горничной. Очень обрадовалась нашей встрече. О вас расспрашивала.

– Что расспрашивала?

– Интересовалась, не потолстели ли вы, не женаты ли, сколько детей.

Я тяжело вздохнул. Вспомнил дочку Вали и Димы Лизу, которой теперь, должно быть, лет двенадцать. Вспомнил Сад Льюиса Кэрролла и две розы с именами Vera и Oleg. Вспомнил свою жизнь, которая прежде была богаче и настоящими трагедиями, и настоящим счастьем.

– Что ты ей сказал?

– Сказал, что вы очень одиноки. Живете в маленькой комнатке. Беспокоитесь о будущем страны и пытаетесь ее удержать от непродуманного шага, который может привести в пропасть. Мы ее переселили и снабдили деньгами. Она теперь в другом городке, недалеко от Будапешта. И она готова делать то, что мы ей скажем.

– Это хорошо, – кивнул я. – Зайдешь через полчасика. Мне хочется побыть одному.

Светлов понимающе закивал. Прихватил свой дипломат и вышел.

Привычная тишина комнаты настраивала меня на жалость к себе.

Присел за стол. Достал фотографии Нилы. Я явно не видел ее, когда фотографировал. Я просто нажимал на кнопку фотоаппарата, не обращая внимания на потрясающую красоту ее тела. Почему я не всмотрелся в нее внимательнее? Я был ослеплен Светланой, я был счастлив настолько, что других женщин, как бы они себя передо мною ни вели, не существовало.

Только теперь я мог оценить ее линии, ее грудь, ее ясный взгляд при смелой, вызывающе эротической позе. Может, мое нынешнее одиночество и возраст, подбирающийся к пределу, за которым поддерживать свое тело бодрым становится все труднее, обострили мой взгляд? Может, только теперь я могу оценить то, чего не мог оценить, будучи моложе? Вероятно, да. Несовпадение ее красоты со временем моей свободы. Несовпадение времени ее желания со временем моей, извиняюсь, хотя бы просто похоти?

Я открыл бутылку виски «Аберлор», налил себе в стакан. Глотнул, не сводя взгляда с распечатанных на принтере фотографий Нилы.

«По крайней мере, ты так же красива. Лицом», – подумал я, наклоняясь к фотографиям.

193

Киев. Июль 1992 года. Суббота.

«Свидетельство о разводе» в чем-то приятнее глазу и на ощупь, чем «Свидетельство о браке». В первый раз, после развода со Светкой, я этого не ощутил. Тогда все было как бы всерьез. И мрачноватое свадебное застолье в ресторане «Дубки», и записка от Светланы о необходимости развода, да и сам развод, осуществленный без моего физического присутствия и участия. Теперь наоборот – сердце пело о свободе, хотя никто на мою свободу не посягал. Но ведь печать в паспорте была настоящей, и она, можно сказать, «неприятно чесалась», как блошиный или комариный укус. Теперь ее отменили другой печатью. «Чесотка» прошла, захотелось отметить это дело. И я отправился в магазин, куда меня уже несколько раз посылала «по-доброму» Вера. Потратил пятьсот баксов и превратился в мальчика с обложки цветного венгерского журнала. На американский или французский журнал я еще не тянул. Но потраченные доллары добавили мне самоуверенности, и я тут же позвонил на работу Вере и пригласил ее в бар. К моему удивлению, она согласилась.

Мы встретились вечером и, совместными усилиями выбрав симпатичный бар на Подоле, зависли там до часу ночи, до начала стрип-программы. Стриптиз Веру не интересовал, к тому же после десятка бокальчиков мартини она начала зевать.

Яркое звездное небо прибавляло нам минимум бодрости, необходимой для того, чтобы пешком подняться по Владимирскому спуску. Время от времени мы останавливались и обнимались, облизывая друг друга поцелуями. Как подростки. И мне, как подростку, было некуда повести готовую остаться со мной до утра Веру. Бродить с ней, покачивающейся при каждом шаге, по безлюдным городским улицам тоже было неразумно. И я, взяв возле гостиницы «Дніпро» такси, отвез ее домой, на Печерск. Таксист вытряхнул из меня десять долларов, а когда я засопротивлялся, сказал: «Что ты жмешься! Твой пиджак пол моей машины стоит!» Спорить с ним я не стал. Отдал зеленую десятку и пошел домой пешком. Пиджак, кстати, стоил сто восемьдесят баксов, так что в лучшем случае он тянул на четверть его старой «Волги».

194

Киев. 16 января 2005 года.

Этот казак с булавой мне даже ночью снился. А теперь я пью кофе на кухне, любуюсь заснеженным городом с высоты тринадцатого этажа и думаю: «Мне ведь не сказали, как должна будет висеть картина – вертикально или горизонтально? Мне просто дали размеры – два на метр шестьдесят. Картину мне директор подсунул вертикальную. Себе бы я такую дома не повесил, но для рабочего кабинета премьера – в самый раз. Грозный казак с булавой в руке смотрит довольно злобно куда-то в сторону. Во всяком случае очень патриотичная картина, так что премьер, который разбирается в искусстве еще меньше меня, вряд ли станет возражать. Ему ведь главное размеры. И выражение лица у казака точно такое, как обычно бывает у премьера. Интересно бы знать, на какую стенку он ее повесит. Хорошо, если повесит так, чтобы казак смотрел на входящего в кабинет. Эффект может получиться улетный – двойной взгляд. Что-то вроде стереовидео!»

А снежок за окном сыплет. Светлана спит. Я оглядываюсь на прикрытую кухонную дверь, потом провожу взглядом по кухне и вижу на плоской хромированной половине мойки два коньячных бокала с отпечатками разной помады.

Поднимаюсь, открываю дверцу тумбы под мойкой, вижу в мусорном ведерце две пустые бутылочки от коньяка «Коктебель». Когда они успели?

Вспоминаю прошедший вечер, и тут меня словно подбрасывает. Я же домой пришел около полуночи. До полдвенадцатого сидел на работе в ожидании какого-то очень важного звонка из-за границы. Шеф так и сказал: сиди, пока звонка не дождешься! Я кунял, а когда очнулся, оторвав голову от рабочего стола, на часах была половина двенадцатого. Вызвал машину и поехал домой. И дома было тихо, когда я вошел.

Я выхожу из кухни, заглядываю тихонько в нашу спальню. И вижу, что Светлана опять спит в обнимку с Жанной. Жанне, видимо, было ночью жарко. Ее повернутое ко мне и к Светлане лицо лежит на подушке, но одеяло отброшено и прикрывает только ягодицы. Красивая спина и маленькая аккуратная грудь вызывают у меня подспудный интерес. Точнее, я просто отмечаю эту красоту, как бы «на потом», а думаю совершенно о другом. Думаю о том, что я Светлане совершенно не нужен. По крайней мере, сейчас. Ей нужна женщина, которая ее поймет лучше, чем любой самец, пусть даже очень сообразительный. Она же переживает смерть малышей. Это переживание наверняка физиологическое. Эмоциональное и физиологическое. На уровне инстинкта. Это мы, мужики, существа рациональные до корысти. Подтвердить это могу тут же своими недавними действиями. И тем, что я скрываю от Светланы результаты своих анализов, и тем фактом, что я согласился на рафинирование своей спермы ради рождения здорового ребенка.

Я возвращаюсь на кухню. Допиваю кофе. Потом одеваюсь и выхожу. Машина уже у парадного, но Виктор Андреевич какой-то безрадостный, безликий, погруженный в себя глубже обычного.

Как только я закрываю за собой дверцу, он заводит движок и машина трогается. Пару раз он бросает на меня слегка обеспокоенный взгляд.

– Проблемы? – спрашиваю я.

Он кивает.

– Ваш загранпаспорт на работе? – спрашивает неожиданно Виктор Андреевич.

– Да, а что, надо куда-то лететь?

– Не знаю, меня просто попросили сказать, чтобы вы его взяли.

– Кто попросил?

– Секретарша шефа звонила, Лилия Павловна.

– И больше ничего не сказала?

– Нет.

Дальше мы едем молча. Я пытаюсь вспомнить: слышал ли я какие-нибудь разговоры относительно поездки за рубеж? Кажется, нет. В январе не принято посылать делегации.

«Ну ничего, – думаю я. – Главное, чтобы не в Монголию!»

195

Карпаты… февраль 2016 года. Среда.

– Надо срочно реагировать. – Львович был взволнован.

Он разложил на столе несколько газет. На верхней заголовок гласил: «Бывший президент увлекся эротикой». Дальше сообщалось, что календарь с эротическими фотографиями бывшего президента побил все рекорды продаж. Свыше двух миллионов экземпляров!

Светлов стоял рядом. Он следил за моей реакцией.

– Может, подать в суд? – спросил я, поднимая взгляд на своих главных помощников. – Все-таки эти фотографии мои, а используются без моего согласия…

– Можно, но потом, – отрезал Светлов. – Сейчас надо менять ваш имидж, иначе к выборам у избирателей в голове будет тело Нилы, а не ваше лицо! Вам нужно приготовиться к принятию серьезного решения!

Я резко повернулся к Светлову. Последнее время я только то и делал, что принимал серьезные решения.

– Мы почти вышли на след пульта дистанционного управления вашим сердцем, а значит, вам скоро можно будет возвращаться в Киев и ничего не бояться. Но Казимир раскрутил дело с фотографиями сильнее, чем мы думали…

– Так что ты предлагаешь? – спросил я довольно резко. – Мне самому сняться голым для «Плейбоя» или что-то в этом роде?

– Это плохая идея. – Светлов причмокнул губами и бросил нервный взгляд на Львовича, словно в этот момент к разговору должен был подключиться он, как тяжелая артиллерия к пехотной атаке.

– Мы считаем, что вам нужно жениться, – негромко проговорил Коля Львович.

– На ком? – Мое удивление от услышанного прорвалось смехом.

– На Ниле, – сказал генерал Светлов. – Она хорошая, красивая женщина. Она будет надежной женой президента. Могу поручиться.

– Поручиться за мою будущую жену?!

– Это еще не все, – набрав для смелости полные легкие воздуха, добавил Коля Львович. – Выборы назначены на 8 марта. В этот же день должно состояться ваше венчание. Нила должна быть представлена стране как ваша многолетняя любовница, у которой уже есть от вас взрослый ребенок.

– Но на момент венчания она должна быть снова беременна! – вставил Светлов.

От нарисованной Светловым и Львовичем картинки моей личной жизни у меня зарябило в глазах. И я зажмурился. Правая рука сжалась в кулак. Очень захотелось двинуть Львовича по лицу. Но Львович, старая крыса, словно чувствуя мои желания на расстоянии, схватился за бутылку «Аберлора», уже третий день стоявшую на столе, и стал разливать виски по стаканам.

– Нам надо срочно решить, – затараторил он нервно, пытаясь одновременно смотреть и на наполняемые им стаканы, и мне в лицо. – Если вы согласитесь, мы уже выиграли!

– Нила согласна, – произнес хрипловатым, дрожащим голосом Светлов, тоже осторожно заглядывая мне в глаза.

– Нила согласна, – повторил я. – Осталось только меня спросить. Вы знаете, мой первый брак был по беременности, – проговорил я ехидно, переводя взгляд со Светлова на Львовича. – И знаете, чем он закончился?

– Знаем, – совершенно спокойно ответил генерал Светлов. – Но этот брак будет по беременности страны. Мертворожденных президентов не бывает. У гроба Миттерана стояли жена, любовница и любимая незаконная дочь. У вас уже при жизни все будет по закону!

– А вы просчитали действия Казимира? Он что, будет спокойно наблюдать за осуществлением вашего плана?

– У него уже есть серьезная забота, – улыбнулся Светлов. – Мы дали утечку информации. О том, что он держит вас в заложниках где-то в Карпатах. К тому же распустили слух о том, что он может быть связан с исчезновением нескольких высших российских госслужащих. Теперь он должен все силы бросить на нейтрализацию этих слухов и версий.

– Да, но тогда он будет искать меня! И вы ему подсказали где!

– Он же не дурак, он не будет искать там, где ему подсказывают! – Светлов взял стакан с виски. – Скажите, Сергей Павлович, ради бога, ради Украины! Скажите, вы согласны?

Стакан в моей руке дрожал. Маленькое желто-коричневое море виски плескалось в нем, облизывая волнами отвесные прозрачные стеклянные берега.

Я прислонил краешек стакана к нижней губе. В нос ударил знакомый любимый запах. Все тело мое и мозг мой тоже напряглись в этот момент. Первый раз я ощущал настоящую, в высшей степени мужскую ответственность за принимаемое решение.

Мой взгляд скользнул вниз, на черно-белые распечатки фотографий Нилы, и остановился на них твердо, словно был якорем большого корабля, наконец-то достигшим дна.

– Согласен, – вымолвил я, не поднимая глаз на сидевших напротив Светлова и Львовича.

Я увидел, как они оба выпили залпом. Нервно и одновременно с огромным облегчением.

Минут пять в комнате длилась тишина.

– Ты что-то сказал про взрослую дочь? – допив свое виски, я посмотрел в глаза генералу.

– Да, я имел в виду вашу дочь Лизу, которая сейчас в Америке. Ей придется вернуться. Хотя бы на время.

– Лиза?! – повторил я, и в глазах моих помимо воли выступили слезы. – Я ее не видел столько лет!

Светлов и Львович переглянулись и поднялись на ноги.

– Мы попозже зайдем, – тихонько проговорил Львович.

Из-за слез в глазах две нерезкие, размытые фигуры вышли в размытый дверной проем. И дверь снова закрылась.

Может, я был просто пьян. Может, нервы мои уже не выдерживали этого заточения. Может, я действительно ощутил вину перед Лизой, перед единственным ростком моего практически исчезнувшего с лица земли семейного круга, моего рода.

196

Киев. Август 1992 года.

«Мужчины – приходящее и уходящее, а женщины – вечное». Это Мира сказала сама, а теперь своими действиями доказывает обратное. Ее парень устроился на работу в кочегарку при больнице. Работает сутки через трое, и я легко ориентируюсь в его трудовом графике. В кочегарке есть и диван, и столик, и даже маленький холодильник «Морозко». Видимо, там достаточно уюта для фальсификации счастливой семейной жизни. По крайней мере, Мира теперь тоже дежурит там «сутки через трое». Я только надеюсь, что она не отвлекает своего кочегара от выполнения служебных обязанностей. Хотя, по правде сказать, трудно мне представить себе обязанности кочегара в августе, когда на улице плюс тридцать три, а в любом помещении двадцать пять и тоже с плюсом. Может, он просто воду греет для умывальников?

Но что бы он ни грел, а Мира возвращается после этих суточных дежурств счастливой и довольной. И, что самое удивительное, сначала ложится спать!

Я наконец сообщил маме о разводе. Думал, она воспримет это спокойно, но она расстроилась.

– Послушай! Ты же с самого начала знала, что все это фикция! – удивился я.

– Половина событий в жизни начинается с того, что ты называешь фикцией, а становится нормальной жизненной правдой, реальностью. Потому что существует такое понятие, как ответственность взрослого человека за свои поступки!

– Ты что? – удивился я еще больше. – Может, тебе надо пожить в гостях у Димки? Там с тобой сразу согласятся!

Тот позавчерашний разговор, как и следовало ожидать, закончился слезами и упреками. И угрозами типа «подожди, будут у тебя дети, тогда и поймешь!»

Отвечать на упреки я не стал. Не возникло никакого желания. Только жалость к зацикленной на каких-то абсурдных идеях постаревшей матери. «Может, это начало старческого маразма?» – подумал я. Но ведь я знал, что маразм – явление, больше характерное для мужчин, чем для женщин. Так что списал я все это на притупление ума в связи с прекращением действия принципов советской морали. Ведь сейчас вообще всякая мораль перестала действовать. Мораль прекратила хождение почти одновременно с прекращением хождения советского рубля. Теперь в ходу доллары, а я с детства помню, что там, где доллары, нет ни морали, ни справедливости.

Впрочем, мой ежемесячный конверт на работе потолстел до шестисот баксов. И действительно, я изменился. Мне теперь спокойнее, я становлюсь добрее к близким и к окружающим. Вот мама еще не знает, а я собираюсь ей купить микроволновку за сто долларов. И Димке что-нибудь куплю. И Верочке, хотя дальше пьяных поцелуев и объятий у нас с ней пока дело не дошло. Использовать «дежурства» Миры у своего кочегара для того, чтобы приводить эту задорную сосательную конфетку в наполненную запахами прошлого коммуналку, мне не хочется. Да и она, как это ни странно, оказалась девочкой хорошего воспитания. И говорит, что еще не подготовила своих родителей к тому, что может привести домой мужчину. И это в двадцать с лишним лет!

197

Воздушное пространство. 16 января 2005 года.

Самолет вылетел из Борисполя в пятнадцать ноль-ноль. Уже начало пятого.

– Может, поедите? – наклоняется надо мной блондинка-стюардесса.

– Нет, – мотаю я головой. – Дайте еще виски!

Она отходит к бару на колесиках. Я у нее, у стюардессы, сегодня один. Один на весь бизнес-класс. Она видит мое состояние. Стюардессы – хорошие психологи, знают, кого пожалеть, кого приструнить. Меня нужно жалеть. Это она сразу поняла. У меня глаза щемят от жалости к себе самому. Меня всего трясет, как только я задумываюсь, представляю себе, как все произошло.

Утром меня возле кабинета ждал полковник Светлов. Лицо с каменным выражением, но глаза проникновенные, живые. Кивком головы поздоровался. Зашел за мной следом. А потом сразу доложил новость тихим вибрирующим голосом: «У вас несчастье, Сергей Павлович. Ваш брат Дмитрий и его жена прыгнули в пропасть. Самоубийство».

У меня шок. Во рту сразу стало сухо. Звон какой-то глухой в голове. Я на него тупым взглядом смотрю, а сказать что-нибудь не получается. Губы замерли, их словно судорогой свело. И в горле ком встал. Холодный, как кусок льда. Я пытаюсь этот ком вниз протолкнуть. Ничего не получается. А он терпеливо ждет. Наконец ком льда проваливается внутрь, глубоко внутрь, туда, где он уже не мешает говорить.

– Как? Почему? – вырываются у меня первые освободившиеся от шоковой судороги слова.

– Вам надо лететь. Вас встретят из посольства, все объяснят. Никому не говорите о случившемся. По крайней мере сейчас. Вы понимаете, такая новость, если станет публичной, не украсит ни нас, ни вас, ни, тем более, Украину. В самой Швейцарии власти пошли нам навстречу, и есть возможность эту трагедию не выпустить на бульварный уровень.

Я киваю. Киваю и удивляюсь, насколько четко и разумно поясняет все полковник Светлов.

– Ваш билет привезут через полчаса. Рейс в 15.00. Посольство окажет всю необходимую помощь.

– А ребенок? – вдруг спрашиваю я, вспомнив о Лизе, дочери Димы и Вали. – Что с ней? Что?

– Жива, сейчас в больнице. Это тоже часть проблемы, которую надо будет решить в соответствии со швейцарскими законами и нашими интересами.

Он вышел быстро и совершенно тихо. Ни одного его шага я не услышал, глядя ему вслед. Так, наверное, ходят ангелы.

Оставшись один в кабинете, я мучился вопросом, который возник сразу после ухода Светлова. Почему Лиза в больнице? Значит, с ней все-таки что-то случилось?

Этим же вопросом я задавался сейчас в самолете.

– Еще льда, пожалуйста, – попросил я стюардессу, протягивая ей широкий стакан для виски.

Она подошла, удивленно посмотрела в пустой стакан и переспросила:

– Виски со льдом?

Я тоже глянул на стакан в руке и понял, что трудно правильно выражать свои желания, когда голова занята совершенно другим.

– Да, виски и побольше льда!

198

Карпаты. Февраль 2016 года. Четверг.

Утром в комнату постучали. Я попросил подождать. Поднялся с кровати. Оделся. Думал-гадал: кто это стучит в незакрытую дверь? Может, генерал Филин? Кажется, он один ведет себя так же, как и раньше, до всех этих потрясений. Львович и Светлов заходили чаще без стука или стучали одновременно с открытием двери.

– Да! – крикнул я, усаживаясь за рабочий стол.

Вошел генерал Светлов. Я сразу обратил внимание на начищенные ботинки. Только потом заметил в его руках обычный конверт.

– Почта? – спросил я его.

Он многозначительно кивнул. Присел по другую сторону стола.

Конверт оказался подписанным и грубо вскрытым. «Президенту С. П. Бунину» было аккуратно выведено явно женской рукой.

«Дорогой Сережа», – прочитал я, и мой взгляд сразу побежал вниз, к подписи. Уж очень хотелось понять, кто позволяет себе так фамильярничать.

Нечитаемая подпись с завитушками мало о чем говорила, и я вернулся к началу послания.

«Я понимаю, что играю с огнем. Точнее – играла до конца прошлого года. Теперь мне хорошо, и я хочу, чтобы это «хорошо» продлилось как можно дольше. Поэтому и откупаюсь от тебя информацией, которая тебе очень поможет. Возможно, даже спасет тебе жизнь. Взамен прошу забыть обо мне и приказать всем твоим службам и слугам сделать то же самое. Я остаюсь в Крыму с любимым человеком. А тебе советую приказать найти хирурга Минусенко из Октябрьской больницы и хорошенько потрясти его. Он, если хорошо припугнуть, расскажет кое-что о твоем новом сердце. Кстати, контракт я разорвала. Его больше нет. Он мне был нужен до первой любви. Как связь со счастливым прошлым. Теперь, когда у меня есть эта любовь, я решила забыть все, что было, и всех, что были».

– Откуда это? – спросил я Светлова, терпеливо ожидавшего, пока я дочитаю.

– От Майи Войцеховской, из Крыма.

– Я вижу. А почему вскрытое?

– Чтобы не оказалось спор «сибирки» или какого-нибудь яда, – спокойно пояснил генерал.

– Ну и что с этим Минусенко? Нашли?

– Конечно нашли.

– И что он вам рассказал?

– Он не рассказал. Он отдал нам вот это!

Светлов выложил из кармана маленький пультик, больше похожий на включатель-выключатель центрального замка машины.

– Это ваш личный выключатель.

Я взял в руку черную штучку с двумя кнопками, подержал на ладони.

– И что, просто взял и отдал?

– Ну, не совсем просто, – усмехнулся Светлов. – Но зато рассказал забавнейшую вещь. Этот выключатель у него купили люди Казимира за огромную квартиру в доме на Софиевской площади. Он, правда, по ошибке отдал им такую же черную штучку, только от своей «ауди». Теперь они могут легко угнать его старушку, но не могут выключить вас. Правда, нам придется какое-то время его оберегать.

– И вот тут, – я попробовал определить вес этой штучки, приподняв ее на ладони, – вот тут моя свобода?

– И жизнь, – добавил генерал. – Зато мы можем начинать действовать решительнее.

– Действуй. – Я посмотрел Светлову в глаза с благодарностью. – Я рад, что не ошибся в тебе!

Светлов поднялся. Пошел к двери. Перед тем, как выйти, обернулся.

– Вам надо хорошенько выспаться. Завтра будет длинный и тяжелый день. И, наверно, нервный.

Его взгляд упал на мою ладонь, в которой я до сих пор держал выключатель своего сердца.

– Может, отдадите на хранение? – осторожно спросил Светлов.

Я отрицательно мотнул головой.

199

Киев. Август 1992 года.

– У меня будет ребенок! – заявила за завтраком Мира.

Мы, как обычно, сидели за столом. Моя тахта еще не была закрыта пледом, ее кровать – тоже не застелена.

Я чуть не подавился яичницей. И сразу стал припоминать, когда мы с ней «возились» в последний раз. Возникли неприятные подозрения, которые, однако, она быстро развеяла.

– Мы с Витей на днях расписываемся, – продолжила она.

– И что, свадьбу будете играть?

– Маленькую, только для его друзей.

– Тут?

– Нет, во время его дежурства, в кочегарке.

– Меня позовешь?

– Если он согласится.

Я понимающе кивнул.

– Ты не будешь против, если мы его здесь пропишем? – спросила она после паузы, подняв на меня напряженный взгляд.

– Здесь?! – Я задумался. – А сколько нас здесь прописано? Ты, я, твоя мама.

– Видишь, уже неважно, сколько.

– Да, потом же еще твой ребенок, итого получится пять! – Мои слова прервал истерический смешок. – Сюда столько не пропишут!

– За пятьдесят долларов сюда пропишут еще двух бабушек и трех еврейских дедушек, – снисходительно, словно разговаривая с глупышом, произнесла она.

– Прописывай кого хочешь, – махнул я рукой.

Через полчаса она ушла, а я остался сидеть за столом. Я жалел о своей последней фразе. Потому что мой угол в этой квартире мог теперь уменьшиться с семи метров до четырех. И что мне тогда останется? Возвращаться к маме? Нет! Надо искать другой выход.

Вечером, после рабочего дня, я позвонил отцу Василию и предложил встретиться. Он с радостью согласился.

Мы договорились о вечернем купании. Спускаясь к Александровской колонне, я думал о Вере. Думал, что надо послезавтра, в субботу, позвать ее на пляж. На Труханов или в Гидропарк!

Отец Василий уже дожидался меня внизу. Бодрым шагом мы перешли Пешеходный мост, поплавали в Днепре. Воздух уже не был так раскален, но песок пляжа еще хранил солнечную энергию прошедшего дня. И мы лежали прямо на песке, без всяких подстилок.

Я рассказал батюшке о Мире, о ее беременности и свадьбе, о прописке.

– Мирская суета, – махнул он рукой. – И комната эта чепуховая! Даром пришла, даром уйдет. Скажем так, ты сохранил ее для близких старика. Он тебе с неба благодарен!

Я пожал плечами. Хотелось дельного совета, а не проповеди.

– Пошли к нему сходим! – позвал отец Василий.

К этому времени мы уже обсохли.

На месте землянки не оказалось ни могильного холмика, ни памятника. Мы остановились на полянке, испещренной следами трактора. Могилку снесли так же исподтишка, как раньше землянку. При виде этой рукотворной пустоши у меня кольнуло в сердце. И действительно, все эти проблемы с прописками и Мирой показались мелкими и недостойными. Если вот так легко можно снести могилу человека, то есть стереть память о нем, то стоит ли переживать о себе, живущем? Ну, будет у меня четыре квадратных метра. Покойникам-то всего два квадрата положено, и то могут отобрать! Вот так, трактором или бульдозером!

– Надо сказать Мире и ее маме, – скорбно произнес я.

– Видишь, – вымолвил басом отец Василий, – человек – он сволочь редкая, и никакая религия его как вид не спасет. Спасать надо таких, как ты, близких по духу и ищущих поддержки! Остальных – на хер с Ноева ковчега!

Первый раз я услышал от батюшки бранное слово, и прозвучало оно так убедительно, что никакого протеста во мне не вызвало.

«На хер их всех, на хер!» – повторил я мысленно.

А потом подумал, что слова отца Василия оказались созвучны моим недавним размышлениям. Спасать надо близких!

И я решил завтра же купить маме микроволновку, а Димке какие-нибудь книги. Сейчас он увлекся историей и во время нашего последнего визита вылил на меня массу фактов из жизни маршала Жукова. Поищу-ка я ему биографию маршала Буденного.

200

Швейцария. 16 января 2005 года. Вечер.

В аэропорту меня встретил шофер посольства. Поселил в гостинице «Флорхоф» и уехал до утра. Был он немногословен, да и сам я разговорчивостью сейчас не отличался. За окном гостиничного номера льет дождь. Название гостиницы «Флорхоф» означает «цветочный дворик». Только дворик теперь перенесен в небольшой холл. Сплошная зелень. Правда, и сама небольшая трехэтажная гостиница расположена во дворике, отгороженном от узкой улочки живой изгородью голого кустарника. Если б земля была хотя бы чуть-чуть укрыта снегом, и то было бы красивее. А так все эти лужи, отражающие желтый свет уличных фонарей, навевают тоску. Осеннюю тоску.

Завтра посольская машина отвезет меня сначала в Берн, где кто-то из посольства хочет со мной встретиться. Потом этот же «кто-то» поедет со мной в Лейкербад. Думать о завтрашнем дне мне не хочется. Вообще думать не хочется. И спать не хочется.

Я беру в холле гостиничный зонтик и отправляюсь побродить вокруг. Пять минут под дождем, и я уже на площади с трамвайными остановками и музеем современного искусства. И никого вокруг, только трамваи, как бутылки, наполненные светом, ярко и звонко катятся по узким рельсам мимо меня.

Спускаюсь к озеру. Так же тихо и пустынно. Только за прозрачными стенками и окнами кафе и ресторанчиков жизнь идет. Не кипит, не бурлит, а просто идет.

«Они оба полные шизофреники, – думаю я о брате и о Вале. – Завести семью, родить здорового ребенка и покончить с собой?! Как это? Я, нормальный, здоровый человек, этого не понимаю! Из-за чего? О чем они думали?»

Возле меня резко открывается дверь бара, и на улицу, под дождь, вываливается компания молодежи, на ходу выстреливая в небо зонтиками-автоматами. Я шарахаюсь от них и их зонтиков. Останавливаюсь. Успеваю заметить в проеме закрывающейся двери вполне уютную внутренность бара и устремляюсь туда – в тепло, в сухость, в другой мир.

В кармане пальто доллары и кредитка. Я показываю и то и другое бармену. Он выбирает пальцем доллары и указывает мне взглядом на заставленные бутылками полки.

«Ну вот, – думаю я. – Дождь я здесь не пережду, но согреться – согреюсь!»

И выбираю американское виски «Бурбон».

«Интересно, – думаю я, присаживаясь за столик возле окна, по которому стекает швейцарская дождливая зима, – я быстро напьюсь?»

На всякий случай опускаю на столешницу пропуск в гостиницу. Чтобы, по крайней мере, знали, откуда к ним пришел непредсказуемый даже для себя самого клиент.

201

Карпаты. Февраль 2016 года. Пятница.

Ночью я не спал. Каждые несколько минут бегал в туалет. В перерывах придерживал обеими руками больной живот, сидя на самом краешке стула. Ложиться не было смысла.

Виноват, очевидно, был тюремный повар. Или тушенка, которую он просто высыпал в сварившуюся картошку, оказалась просроченной. Во всяком случае, уже за ужином я ощутил на языке неприятное послевкусие. И первые рвотные позывы не заставили себя ждать. Сразу после чая кольнуло в животе первый раз. И потом началось. Я даже не задумывался, почему в этот вечер никто не составил мне за ужином компанию: ни Филин, ни Львович, ни сам Светлов.

А ранним темным утром за окном зазвучала стрельба. Пулеметные очереди. Я не испугался. Из-за отравления мне было совершенно все равно, что происходит вокруг, лишь бы путь от моего стола до туалета был свободен. Но уже минут через пять по коридору застучали тяжелые сапоги или ботинки. В комнату ворвалось несколько крепких бойцов в камуфляже, в масках. Подхватили меня под руки и молча потащили, точнее, понесли легко, как перышко, по коридору. Им навстречу бежали другие – тоже в камуфляже. И тоже кого-то тащили. А мне хотелось в туалет, хотелось побыстрее приникнуть задницей к холодному унитазу, на котором даже сиденья не было. Но эти люди несли меня мимо дверей, и я уже не понимал, где я и что со мной.

Потом в уши ворвался гул вертолетного двигателя. Мне дали таблетку и стакан воды. И я отрубился, успев заметить, как все быстрее и быстрее крутится мясорубка вертолетного винта. И еще заметил рядом другие вертолеты.

– Никаких вопросов! Никаких вопросов! – разбудил меня знакомый голос.

Только голос этот не говорил, а кричал. Нервно, возбужденно.

Я открыл глаза и увидел несколько телекамер, направленных прямо мне в лицо. И яркий свет заставил зажмуриться. Закрыться рукой.

Медленно оживала моя голова, и уже появились первые мысли: что со мной? Где я? В плену? Что происходит?

Но мне дали еще одну таблетку. И я ушел внутрь своего тела, погрузился куда-то на уровень успокоившегося наконец желудка. Туда, где тепло и еще немного мутно.

– Поправьте подушку, – донеслось откуда-то сверху.

Это уже происходило позже, через несколько часов. Но я об этом не подозревал, пока мои глаза не открылись и не попробовали отыскать точку опоры для неустойчивого, мутного взгляда.

Такой точкой стало зависшее надо мной лицо. Когда взгляд устоялся, сфокусировался, я узнал Светлова. Его глаза были красными, припухшими.

Я хотел было что-то спросить, но он, заметив шевеление моих губ, остановил мои усилия движением поднятой ладони и сказал:

– Все в порядке!

202

Киев. Август 1992 года.

– Через неделю летим в Польшу! – весело заявил мне утром Жора Степанович. – Будем готовить польско-украинскую конференцию предпринимателей!

– Надолго? – поинтересовался я.

– Три дня. А что, у тебя тут какие-то важные дела?

– Нет.

Жора Степанович убрал веселость с лица. Человек он проницательный, да и безрадостные нотки уловить в моем голосе мог, должно быть, и глухой.

– А в чем дело? – спросил Жора.

– Квартирный вопрос, – признался я. – Моя бывшая жена завтра играет свадьбу. Она беременна. В комнате придется прописывать ее нового мужа.

– Да?! – Он задумался. Посверлил меня вопросительным взглядом. Потом провел ладонью по ежику своих свежеостриженных волос. – Давай пока готовиться к Польше, а когда вернемся, подумаем о твоем квартирном вопросе!

Его обещание взбодрило меня лучше кофе, приготовленного Верочкой. «А вдруг он на самом деле что-нибудь придумает? Они, «комсомольцы девяностых», ребята находчивые, и до сих пор про взаимовыручку помнят!»

Он уже покинул мой кабинетик, каблуки его отстучали по коридорному паркету в сторону приемной главного шефа. А я все сидел и думал теперь о том, что из шести здесь работающих один я еще не подстригся коротко. Первой эту моду ввела Вера. Точнее, она была первой «владелицей» короткой стрижки, когда я здесь появился. И конечно, ее «ежик» был относительным. Мои волосы имели такую же длину, но выглядели бесформенно и неряшливо, несмотря на то, что я их регулярно мыл в коммунальной ванне, подсовывая голову под длинный гусак крана. И вот я, перебрав в памяти всех сотрудников и самого шефа нашей Ассоциации предпринимателей, понял, что все, кроме меня, недавно побывали в парикмахерской и приобрели, можно сказать, спортивный и созвучный времени вид. И это меня обеспокоило.

Я предупредил Веру, что выйду на часок. Спустился на двадцатом троллейбусе на Крещатик и заглянул в парикмахерскую «Чарівниця». Не обнаружив очереди, быстро занял свободное кресло перед зеркалом.

За моей спиной появилась дама лет пятидесяти с фиолетовыми кудрями.

Она задумчиво осматривала мой затылок. А я наблюдал за ее отражением в зеркале.

– Что делать будем? – спросила она.

– Ежик!

Войдя в наш офис, я тут же столкнулся с шефом, провожавшим явно высокопоставленного посетителя. Он на мгновение отвлекся на мою новую прическу, улыбнулся и произнес: «Чувство единой команды – это самое важное!» Может, он продолжал свой разговор с посетителем. А может, он оценил мое желание постричься «под команду». Что бы это ни было, но, усевшись за рабочий стол, я ощутил упомянутое «чувство единой команды» и, сняв трубку, попросил Веру зайти ко мне на минутку. Сейчас мне была важна ее реакция.

203

Швейцария. 17 января 2005 года.

Спустя час после выезда из дождливого Цюриха мы въехали в заснеженные горы.

Я был удивлен, увидев в посольской машине другого водителя, но, как оказалось, везти меня в Лейкербад решил сам второй секретарь посольства. Он представился, но я успел услышать только имя – Владимир.

– Вы плохо спали? – спросил он меня сразу, как только опустил мою дорожную сумку в багажник серебристой «ауди».

– Мало спал, – признался я. – И, наверное, плохо.

Я не стал ему рассказывать, что до пяти утра просидел в баре, время от времени поднимаясь к стойке и расплачиваясь долларами по курсу бармена за очередной стакан виски. И как только мой организм выдержал! Я даже с какой-то проституткой попробовал пообщаться. Точнее, это она подсела и что-то объясняла мне по-немецки, потом чертыхнулась на более понятном языке. Оказалась болгаркой. Я ей объяснил, что меня сейчас больше интересует алкоголь, чем секс, и она отошла в сторону, уселась на высокий круглый табурет прямо у стойки бара.

– Я буду вам переводить и подсказывать по возможности, – говорил мне Владимир, не отрывая взгляда от узковатого шоссе, на которое мы свернули с автострады. – Обычно нам идут навстречу. Во всяком случае, даже в местную прессу ничего не просочилось. Сначала мы должны заехать в полицию, потом уже самые тяжелые вопросы…

Тяжелые вопросы уже и так крутились в моей голове. Я представлял себе, что мне придется опознавать их изувеченные от падения с высоты тела, лица. Мне вообще не хотелось соприкасаться со смертью, но любая жизнь постоянно с ней соприкасается. В этом, возможно, и есть смысл продолжения жизни. Соприкоснулся со смертью – и живешь дальше, до следующего соприкосновения. Пока кто-то не соприкоснется с твоей смертью. И продолжит свою жизнь.

– Вам надо уже сейчас определиться, что вы хотите делать, – после паузы снова заговорил Владимир. – Перевозить тела для похорон на родине – занятие, тяжелое для психики и недешевое. Конечно, если вы решитесь, мы вам поможем. Это входит в обязанности посольства. Можно кремировать и перевезти на родину прах. Можно похоронить здесь. Вы не сообщали жене?

– Нет.

– Это хорошо. Полиция нас предупредила, что хочет вам что-то предъявить. Скорее всего, они имели в виду личные вещи погибших. С ними тоже надо будет что-то делать.

В половине первого мы въехали в Лейк. Именно там, а не в курортном Лейкербаде, находилось местное управление полиции.

Владимир представил меня какому-то полицейскому чину, вполне приветливому невысокому мужчине в форме, с короткими, аккуратно подстриженными усиками.

Потом повернулся ко мне, выслушав несколько фраз по-немецки.

– Господин майор отведет вас в кабинет, где даст прочитать найденные у погибших бумаги. Просто для ознакомления. Потом мы продолжим разговор.

Кабинетом оказалась малюсенькая комнатушка со старым письменным столом и стулом. На столе, кроме настольной лампы, ничего не было. Полицейский жестом предложил мне присесть. На мгновение исчез и появился вновь с черной папочкой. Папочку протянул мне и прикрыл дверь снаружи.

Я остался один в комнатушке, на несколько секунд показавшейся мне камерой-одиночкой. Может, потому, что я сейчас находился в полиции, может, оттого, что подобные сцены часто мелькают в телефильмах: подозреваемому или подследственному что-то показывают в тюремном кабинете.

Я открыл папочку. В папочке в отдельных файлах лежало около десятка бумажек. Я взял в руки верхний файлик. Это было мое последнее письмо.

«Дорогой Дима, – читал я аккуратные строчки. Первые слова написаны «паркером», дальше – обычной шариковой ручкой. – К сожалению, финансовая ситуация приближает необходимость твоего возвращения. По моим приблизительным подсчетам, наших со Светланой денег хватит вам до конца февраля. Так что настраивайся на спокойную жизнь здесь, в Киеве. Мама ждет и тебя, и всю твою семью. Билеты я вам забронирую сразу после Нового года. Новый год, я надеюсь, вы встретите хорошо. Для нас этот праздник будет грустным. Светлана до сих пор не отошла от потери детей, и иногда мне с ней трудно. Но, к счастью, появилась новая надежда.

В аэропорту я вас встречу как полагается. Когда будешь собирать вещи, не забудь взять у профессора копии всех твоих медицинских бумаг. Обнимаю, твой брат Сережа».

Меня пробирает дрожь. Мои тайные подозрения, которым я не давал вырваться на свободу даже как предположениям, начинают оправдываться. Он ведь как-то поклялся, что никогда не вернется. То ли поклялся, то ли пообещал. Но, во всяком случае, он сдержал СЛОВО. СЛОВО, которое он дал, а я пропустил его мимо ушей.

Следующий файлик заставил меня содрогнуться. Прощальная записка, адресованная мне.

«Дорогой брат. Спасибо за новогодние поздравления. И за все, что ты для меня сделал. Я понимаю, что больше ты ничего сделать не в состоянии и, наверно, считаешь, что судьба была к тебе несправедлива. В этом я с тобой согласен. Вы не заслужили такого горя, вы оба – хорошие люди. Я прекрасно понимаю, что это слабое утешение, но мы завещаем тебе нашу доченьку Лизу. Здоровая семья должна иметь детей! Нам с ней повезло по какой-то высшей ошибке. Я исправляю эту ошибку и желаю тебе счастья! Дима».

– Идиот! – вырывается у меня помимо воли. – Какого ты счастья мне желаешь!

А в глазах слезы, и вот они уже текут по щекам. И хорошо, что я один в этой камере-кабинете. Хорошо, что меня никто не видит. Я склоняю голову к столешнице. Мои плечи дрожат. Становится удивительно холодно, и этот холод отличается враждебностью, чужеродностью, словно внутрь меня проникает холодный металл невидимого ножа.

Какое-то время спустя в дверь стучат. Я отрываю голову от стола, оборачиваюсь. И вижу внимательное лицо того же полицейского майора.

Поднимаюсь.

Он жестом приглашает следовать за ним.

И вот мы снова втроем. Он, я и Владимир из посольства.

– Господин майор объяснил, что все эти бумаги какое-то время останутся здесь, до момента официального признания происшедшего несчастным случаем. Потом они подлежат уничтожению.

– Но это же самоубийство, – негромко говорю я. – Это не несчастный случай.

– Самоубийство душевнобольных квалифицируется в Швейцарии как несчастный случай, – спокойно поясняет мне Владимир. – Для нас это тоже важно.

Я киваю. И думаю: «Как хорошо, что эти бумаги будут уничтожены! Ведь по ним каждый идиот поймет причину их самоубийства».

Полицейский о чем-то спрашивает Владимира. Владимир переводит взгляд на меня. Я отвлекаюсь от размышлений.

– Вы хотите посмотреть то место, откуда они прыгнули? – спрашивает Владимир.

Полицейский майор очень серьезно смотрит мне в лицо. Он ждет ответа.

– Нет, – говорю я. – Не хочу. А где ребенок?

– Девочка в детском госпитале. Больше ее некуда было отдать даже на время. Она же маленькая.

– Там, – я киваю головой в сторону коридора, по которому возвращался из камеры-кабинетика, – в предсмертной записке Дмитрий завещает дочку мне…

– Это очень сложный вопрос. – Владимир смотрит на меня в упор своими карими глазами. Его взгляд очень твердый, таким взглядом можно посылать кого угодно на три буквы, не произнося при этом ни одного слова. – Мы обсудим это позже. Нас теперь ждут в Лейкербаде у регистратора.

Слово «регистратор» сразу вызывает в моей памяти образ женщины в черном платье-балахоне. Той женщины, которая помогала нам решать вопросы с похоронами Веры и Олега.

– А девочка тут или в Цюрихе? – спрашиваю я.

– В Берне, – отвечает Владимир. – Нам так было удобнее. Посольство ведь в Берне. Нам пора!

Полицейский майор крепко жмет мне руку на прощанье. Он мне сочувствует. Это я вижу и слышу в его голосе.

Серебристая «ауди» блестит на альпийском солнце. На небе ни одной тучки. Прекрасная зимняя погода. И по дороге, ведущей в Лейкербад, одна за другой не спеша едут дорогие машины с лыжами и сноубордами, прикрепленными к верхним багажникам. Зимний сезон продолжается. Это у меня он закончился. Закончился даже не этой зимой, а еще раньше. В октябре минувшего года.

204

Киев. Февраль 2016 года. Суббота.

– Еще раз прокрути! – приказал я слабым голосом Львовичу.

Мы сидели в гостиной моей квартиры на Десятинной перед большим телевизором. Он перемотал пленку на видеомагнитофоне и снова пустил последний выпуск новостей.

Темнота, прожекторы, фонарики, пулеметная стрельба, отдельные выкрики матом и фигуры в камуфляже. Все это шло несколько минут без комментариев. Потом ведущая, искренне взволнованная, дрожащим голосом рассказывала о том, как перед рассветом была проведена спецоперация по освобождению захваченного в заложники президента. Совершенно случайно в том же месте были обнаружены тринадцать пропавших несколько месяцев назад крупных российских чиновников. Двое из них погибли из-за случайных пуль во время перестрелки с охраной этой тайной тюрьмы. Среди убитых охранников тюрьмы были опознаны два телохранителя Казимира. Сам Казимир успел улететь на своем самолете в Москву, но МИД Украины уже послал России соответствующую ноту. Потом опять мое страшное, синее, опухшее от бессонной ночи и болей лицо, лицо человека, не понимающего, что происходит вокруг. И уже знакомые выкрики Светлова: «Никаких вопросов! Никаких вопросов!»

Досмотрев в пятый раз до конца, я внимательно и молча глянул на Львовича.

– Еще разок? – услужливо спросил он.

Я отрицательно качнул головой.

– Чем вы меня траванули? – спросил я после недолгой паузы.

– Обычной армейской тушенкой… Мы не думали, что будет так больно…

– Мудаки! – в сердцах выдохнул я, все еще ощущая боль в желудке. Потом добавил: – Но молодцы!..

Львович устало улыбнулся.

– Может, холодную ванну? – предложил он.

Я кивнул.

За окном ванной комнаты простиралась бесконечная темень зимнего вечера.

На мраморном подоконнике стояла бутылка виски «Глэнфиддиш» 1948 года. Рядом низенький стакан. В ванне едва слышно колыхалась холодная вода.

Я подтянул пояс на тяжелом «имперском» халате, оглянулся на звук открывающейся двери.

Зашел Львович с серебряным ведерком для шампанского. В ведерке искрились кубики льда. Серебристым градом они посыпались в ванну.

– А где этот? – спросил я Львовича.

– Кто?

– Дежурный помощник?

– А как его звали?

Я пожал плечами.

– У нас сейчас полная смена кадрового состава, – спокойно пояснил он. – После того, что случилось, нужны новые люди, но прежде чем их подпустить к службе, необходима тщательная проверка. Так что потерпите, господин президент.

Львович ушел тихо, не сказав больше ни слова. Я наполнил стакан и аккуратно опустился в холодную воду. Выловил пальцами несколько кубиков льда и бросил в стакан с виски.

Тишина окружающего мира стала потихоньку просачиваться внутрь. Виски просачивалось в кровь, а тишина – в душу, в мысли. И мысли мои становились тише, словно хотели гармонировать с этой удивительной успокоенностью сознания. Все произошедшее за последнее время отдалялось в историю. В историю Государства Украинского. Все становилось историей, кроме моего притихшего внутреннего мира.

Допив виски, я поднялся. Ступил на брошенный на пол халат. Подошел снова к окну.

Замерший в зимнем вечернем полумраке Андреевский спуск показался роднее обычного. Словно замерзший сирота, он лежал неподвижно, ожидая милостыни или просто сочувствия. Только одно окошко в каком-то полуподвальчике светилось по-домашнему желтым светом. Ни одного прохожего, ни одной машины с зажженными фарами.

Я замер, уставившись неподвижным взглядом в неподвижность пейзажа. Прошло, должно быть, несколько минут, прежде чем что-то шевельнулось в этом пейзаже. В него вошла из-за нижней ограды церкви женщина в длинном темном пальто. В руке она держала горящую свечу. Мне еще показалось странным, что с этого расстояния был так ясно виден дрожащий от холода огонек. А она остановилась, приникнув спиной к церковной ограде. И склонила голову над огоньком, словно защищая его от ветра.

Я долго смотрел на эту женщину и на ее свечу. В горле пересохло. Рука нашла бутылку, наполнила стакан. И когда я случайно уронил взгляд на стакан, проверяя уровень виски, и снова поднял его, женщины уже не было. Уйти она могла только вниз по спуску. Правая сторона тротуара пряталась за церковной оградой.

Приятный, пощипывающий язык вкус все-таки не отвлек меня от разочарования. Мне казалось, я не досмотрел какой-то интересный фильм. Не дослушал рассказ, в котором самое интересное, как и положено, объяснялось в финале.

Неподвижный и снова безжизненный пейзаж потерял что-то важное для меня. Конечно, еще горело желтым домашним светом окошко, за которым могла происходить жизнь. Но женщины со свечой больше не было. И я вернулся в ванну. Снова добавил несколько уже уменьшившихся в размере кубиков льда в стакан. Глотнул виски. Пододвинул под затылок непромокаемую резиновую подушечку. И закрыл глаза.

205

Киев. Август 1992 года.

В кочегарке еще теплее, чем на улице. И гости приходят в футболках и шортах. Выкладывают на общий длинный стол, собранный из трех листов толстой фанеры, бутылки, консервы и судки с салатами. На лицах гостей – ощущение полной свободы. Это ребята моего возраста или чуть моложе, но мне они напоминают иностранцев. Я пытаюсь понять: откуда это ощущение? Оттого, что я пришел с подарком – кухонным комбайном за сорок долларов, а они пришли с бутылками и с хорошим настроением?

– Тебе помочь? – спрашиваю я у Миры.

Нельзя сказать, что она не обеспокоена праздником. И лицо накрашено, и джинсы выглажены, со стрелочками. Наряд ей все равно не идет. Для ее фигуры годится только то, что эту фигуру скрывает! И осматривается она по сторонам немного растерянно, словно и ей эти гости непонятны.

– А мама где? – спрашиваю я и ловлю себя на том, что беспокоюсь о Мире почти по-родственному, словно это я отдаю ее замуж.

– Она не придет, – грустно отвечает Мира. – Витя ведь не еврей, он из Молдавии.

– Только из-за этого? – удивляюсь я.

– Не только. Мама сказала, что она по кочегаркам не ходит!

– Кочегарки разные бывают, – успокаиваю я Миру, давая понять, что эта кочегарка мне нравится.

Мой взгляд останавливается на старом продавленном диване, стоящем в углу просторного помещения. На нем, наверно, был зачат их будущий ребенок.

Мой взгляд проверяет размер живота Миры. Ее беременность пока не заметна.

Окошки здесь только под потолком, к тому же маленькие. Узлы железных труб и топка с горой брикетов угля нам не мешают – они как бы в стороне, под противоположной торцевой стенкой, за клубами сигаретного дыма.

Я опять смотрю в глаза Мире. Она же не может оторвать взгляда от своего Вити – длинноволосого худого парня в джинсах и цветастой «гавайской» рубашке навыпуск. Только он, к сожалению, не смотрит на невесту. Он болтает с двумя приятелями. Мне хочется ее отвлечь. И я сообщаю ей то, что до сих пор хранил в тайне. Сообщаю об исчезновении могилы и памятника Давида Исааковича.

– А это мы его перезахоронили, – спокойно говорит мне Мира. – На Сырецком кладбище. У него там мама лежит.

– Это же сколько денег стоило?! – удивляюсь я.

– Еврейский Фонд Памяти заплатил.

Разговор исчерпан. Я, оказывается, переживал, говорить ей или нет; мучился от того, что решил не говорить, а тут все просто! Проехались своим же еврейским бульдозером по прошлому Давида Исааковича, переселили в коллектив, чтобы не выделялся! Не дали ему остаться и после смерти таким же отшельником, каким он был при жизни! Мы-то его с отцом Василием лучше понимали, чем эти.

Стол уже заставлен, народу топчется человек тридцать. Самое время рассаживаться да начинать отмечать событие. Скамейки, то есть доски, поставленные на табуретки, уже готовы. Надо дать сигнал.

– Горько! – кричу я.

И вижу на повернутых ко мне лицах этих ребят полное недоумение. Я смотрю на них тоже озадаченно, но потом, проследив за направлением взгляда девушки, украшенной красными шну-рочками, болтающимися и на шее, и на запястьях рук, понимаю, что она рассматривает мой галстук, смотрит на него, как на кобру, готовую к прыжку. И в глазах ее – затуманенный ужас.

«Ну, Мира, ты влипла!» – думаю я и понимаю, что надо отсюда уходить.

Оборачиваюсь, гляжу на невесту. А сказать ничего не могу. Язык не поворачивается.

– Эй, пацаны! – громко говорит кто-то. – Шампань перегрелась! Надо открыть!

И гости начинают усаживаться за фанерный стол, передают друг другу одноразовые картонные тарелочки, открывают пластмассовые судки.

«А может, они все из Молдавии? – думаю я. – Поэтому и кажутся мне иностранцами?»

– Эй, Мира! – зовет невесту жених Витя, похлопывая ладонью по свободному месту на скамейке рядом.

А я стою и думаю: остаться или уйти? Стою и не могу принять решения.

– Эй, открой бутылку, а то у меня не получается! – Девушка в черных кожаных шортах и маечке протягивает мне бутылку водки.

Я с трудом откручиваю крышечку, возвращаю бутылку.

– Садись! Не маячь! – говорит мне весело та же девушка в кожаных шортах и так же, как Витя Мире, похлопывает по свободному месту на скамейке. Рядом с ней.

Я присаживаюсь.

– Что-то у меня от этой дури крыша едет, – жалуется мне сосед справа.

Я киваю. Делаю вид, что сочувствую. Предлагаю ему налить водки.

– Ты что? – пугается он. – Нельзя смешивать грешное с праведным!

«Ладно, – думаю я. – «Праведное» я не курю, буду грешить».

И наливаю себе полный пластмассовый стаканчик водки.

206

Воздушное пространство. 18 января 2005 года.

За бортом «боинга» – минус пятьдесят два. В душе – ноль. В стаканчике – сорокаградусная водка. Первый раз за долгое время мне не захотелось виски. Может потому, что в баре бизнес-класса оказалась лишь бутылка «Teachers». В переводе «Виски учительское». Может, это и неправильный перевод. Возможно, это просто фамилия такая у владельца торговой марки. Но меня эта деталь вывела из себя. Точнее, не вывела, а оттолкнула. Не надо меня учить. Я об этом и Владимиру говорил еще сегодня утром перед отъездом в аэропорт. Но он слушал мои слова с каменным, спокойным выражением лица, словно я нес бред, а он был психиатром, пережидавшим мой приступ.

Нет, главные вопросы мы решили, да и на себя он взял немало. Практически родное посольство облегчило мою печальную задачу. Бедных Диму и Валю завтра кремируют, а прах рассыпят на Цюрихском кладбище, недалеко от САДИКА ЛЬЮИСА КЭРРОЛЛА, где растут две розы: Vera и Oleg. Правда, взрослым не предлагают отдавать свои имена розам. Оно и правильно. Даже у оборвавшегося детства должны быть свои привилегии.

В этот раз у меня над душой висит не стюардесса, а стюард. Молодой парень с короткой стрижкой. Он понял, что я пью водку. Понял, что у меня тяжелое душевное состояние. Понял и сидит на переднем кресле с каким-то журналом в руках. Только иногда приподнимается и ловит мой взгляд, чтобы проверить: не хочу ли я чего-нибудь.

То, чего я хотел вчера, сегодня уже недоступно. Но теперь меня переполняют сомнения. Владимир был прав, настаивая, что девочка должна пока остаться в Швейцарии. Во-первых, ей еще нет трех месяцев. Во-вторых, появление в моей семье неноворожденного ребенка вызовет массу вопросов и даст кому-нибудь повод докопаться до происшедшей трагедии. В-третьих, Светлане, учитывая ее нынешнее психическое состояние, лучше не знать о гибели сестры и Димы.

Откуда Владимиру известно о психическом состоянии моей жены? Я только сейчас, вспомнив его доводы, задумался: он слишком много обо мне знает! Но нет у меня ни возмущения, ни раздражения по этому поводу. Я пытаюсь вспомнить дословно вчерашний разговор с ним.

«Мы найдем возможность устроить ее, Лизу, в хорошие частные ясли, – говорил он, попивая кампари с апельсиновым соком. Мы сидели в приятном кабинете Посольства Украины в Берне. – Для того чтобы оформить опекунство или даже удочерение, потребуется масса времени и бумажек. Придет время, и мы сами поможем вам в этом деле. Но сейчас делайте вид, будто ничего не произошло. Вы просто съездили в срочную командировку. Ваш брат с женой и дочерью собираются переезжать в Америку. Они получили медицинский грант. Если вы сами в это поверите, будет еще лучше».

«Почему он говорил про Америку? – задумываюсь я. – Нет, это он просто предлагал легенду для Светланы и моей матери. Он же почти подмигивал, говоря это».

«Надо сохранить происшедшее в тайне! А о ребенке мы вам будем регулярно сообщать. Найдем такую возможность!»

Странно, но водка не согревает меня. И пить ее больше не хочется. Я прошу у стюарда чаю.

– С коньяком? – спрашивает он.

– Да, с коньяком, – соглашаюсь я. – И лимончик не забудьте!

Стюард улыбается. Ему кажется, что промелькнувшая на моем лице улыбка была вызвана его предложением коньяка. Нет, он не прав. Но разочаровывать его не буду. Улыбка, которую я тут же согнал со своих губ, была вызвана воспоминанием. Воспоминанием о том, как беременная Светлана просила меня подойти в Париже к мулатке-проститутке и узнать стоимость услуг. Странно, но я до сих пор помнил эту сцену во всех подробностях. Но почему я вспомнил об этом? Почему именно сейчас? Наверно, мне хотелось обратно в прошлое, назад, в период ожидания счастья и жизненных изменений! Тогда ведь я и представить себе не мог, чем завершится мой внезапный интерес к Вале Виленской и ее сестре. Я и не догадывался, чем завершится романтическое путешествие Вали и Димы в Швейцарию. Но, во всяком случае, их романтическое путешествие уже завершилось, а мое еще продолжается, только оно уже не романтическое.

207

Киев. Февраль 2016 года. Понедельник.

Кабинет после непривычно длительного перерыва показался мне излишне теплым. Пришлось открыть окна на десять минут.

Кожаная папка с тисненым золотым тризубом едва вмещала стопку указов и законов, нуждавшихся в моей подписи.

Я пил чай, раздумывая: открывать ее уже сейчас или подождать.

И пока я думал, в кабинет вошел Львович. Отглаженный, отмытый, отштукатуренный, побритый до блеска. Новенький костюм, новый галстук.

На мой удивленный взгляд он только улыбнулся.

– Я возьму пересмотреть, – кивнул он смело на так и не тронутую мной папку. – Это же документы еще с прошлого года. А теперь многое изменилось.

Я кивнул.

– Подписывать все равно будете после восьмого марта, после перевыборов… Кстати! Главная новость – Казимира в Москве арестовали. Вместе с его российским партнером! Смело! Уже и обвинение предъявили – в связях с чеченскими боевиками и организации похищений граждан России.

– Думаешь, не выпустят?

– Столько обвинений публично предъявить! Это серьезно! Думаю, мы его лет двадцать не увидим. Главное – не требовать экстрадиции!

– Хорошо, не будем, – улыбнулся я.

И вдруг что-то неприятно резануло в душе. С чего это я такой добрый и сговорчивый? Где моя президентская твердость? Где мое положенное по рангу высокомерие и хамство? Где я растерял их?

Глаза на мгновение зажглись гневом, но тут же потухли. Я это почувствовал как-то особенно болезненно. Я был не в форме. Я давно уже был не в форме! А Львович нагло стоял передо мной. На его лице все еще держалась спокойная и самоуверенная улыбка. А мой мозг суматошно искал объяснения его поведению, словно я проснулся после летаргического сна и помнил его совсем другим, пугливым и робким.

– Светлов просил его принять. – Львович задумчиво оглянулся на дверь. – Позвать?

– Да. Зови!

Львович вышел. А я вдруг ощутил беспокойство. Рука потянулась к карману пиджака. Вытащила оттуда мой личный «выключатель» – черную штучку с двумя кнопками. Опустила на столешницу. Тут же взгляд поискал только что лежавшую рядом кожаную папку с тисненым золотым тризубом. Конечно, ее хотел взять Львович… Но я не заметил, как он ее взял. И уходил он вроде без нее. Нет, не мог он без нее выйти, иначе бы она осталась на столе.

Я тряхнул головой. В ответ она заболела, как будто в ней поднялась мутная волна, отдавшаяся неприветливым эхом в затылке.

Взгляд остановился на «выключателе». Вспомнилась сказка о Кащее Бессмертном. Игла в яйце, яйцо в утке и так далее…

Я спрятал дистанционный «выключатель» в ящик стола.

Уперся взглядом в отсутствующий диван майора Мельниченко.

Зашел Светлов.

– Здравствуй, – я поднялся из-за стола.

Рукопожатие было по-мужски крепким.

– Ну как? – спросил я.

– По выборам – порядок! Все, кроме коммуниста, сняли кандидатуры. Есть письма трудящихся с просьбой отменить выборы и проводить их согласно конституции через два года. Но я думаю, отступать нам нельзя. Во-первых, это подтверждение мандата доверия, во-вторых – увеличение вашего срока на два года.

– Да-да, – вздохнул я. – Про срок – это точно!

– Да, господин президент.

– Называй меня проще, – предложил я дружески.

– Сергей Палыч, есть просьба от Управления по исполнению наказаний. Хотят провести голосование в тюрьмах и колониях уже первого марта, чтобы показать народу, за кого голосуют самые низы.

– Что ты имеешь в виду?

– Заключенные заявили, что за вас отдадут сто процентов голосов. Без всяких подтасовок! В благодарность за введение системы внутризонного образования, за то, что они теперь могут получать нормальные специальности, не выходя на свободу.

– Ну, за это Мыколу надо благодарить.

– Его тоже, но «добро» дали вы.

– Да, дал. Решай с центризбиркомом! И еще, возьми на себя поиски дивана Мельниченко! – Я кивнул на пустое место под стенкой. – Перерой всю страну, но поставь его на место!

– Попробую! – пообещал Светлов. Потом опустил на стол почтовый конверт и вышел, козырнув по-военному.

Опять накатила на меня физическая усталость. Без всякого интереса я смотрел на белый неподписанный конверт. Смотрел и представлял себе, что в нем лежит очередное послание от Майи из Крыма, в котором она взамен на свою свободу и неприкосновенность предлагает еще какую-нибудь тайну. А мне становилось скучно даже от воспоминания о Майе. Под ее «взъерошенным» знаком у меня прошел почти год, принесший мне и стране одни неприятности и потрясения. Как там говорил революционерам Столыпин? «Вам нужны великие потрясения. А мне нужна великая Россия!» Вот и мне. Мне нужна великая Украина…

В дверь постучали, потом она открылась и заглянул парень лет восемнадцати с блестящими от лака, безукоризненно приглаженными волосами. В черном костюме и остроносых модных туфлях.

– Господин президент! Чаю? Кофе? Капуччино? – В его лице появилась такая услужливость, что я не мог отказаться воспользоваться его рвением.

– Чай, – сказал я. – С лимоном и медом. Ты давно здесь?

– Первый день.

В душе шевельнулось какое-то человеческое чувство, и захотелось спросить его имя и узнать, что он делал раньше. Но я сдержал себя, ограничившись сдержанно-приветливым кивком.

Оставшись опять один, я открыл конверт. Вытащил две фотографии и записку. Положил перед собой. Два лица. Очень знакомых. Женщина и девочка.

Записка коротенькая. Почерк женский.

«Дорогой Сергей Павлович!

Мы с Лизой сразу подружились. Она – прелесть. Хотя по-русски ей говорить трудно. Русским с ней занималась семья эмигрантов-эстонцев.

Процедура в клинике искусственного оплодотворения прошла легко. Профессор дает девяносто семь процентов успеха. Наши «маленькие» встретились! Я буду вне себя от счастья, когда это произойдет! Мне уже давно гадалка сказала, чтобы я держалась вас, и тогда в моей жизни будет солнечно. Ждем весны и встречи.

Нилочка и Лиза».

Я посмотрел на фотографии. Лиза была очень похожа на Валю, да и на Светлану тоже. Я уже словно видел ее лицо в будущем, лет через десять. Надменная, самоуверенная красавица.

Нилочка действительно почти не изменилась. Только возле смешливых глаз просматривались мелкие морщинки.

Парень занес подносик с чаем и молча попятился за дверь, не желая прерывать мои размышления.

«Молодец, – подумал я о Светлове. – Знает, что можно доложить, а что молча оставить на столе».

208

Киев. Сентябрь 1992 года.

Витя, новый муж Миры, оказался ярким неудачником. Просто идеальный пример несправедливости жизни. Хотя было бы, конечно, глупо искать виновного в его несчастьях, ведь он сам был режиссером-постановщиком всего, что с ним происходило.

Позавчера ночью его вызвали по телефону откачивать передозировавшегося приятеля. Приятеля откачали, но Витя на обратном пути за свою отзывчивость заплатил сполна. Тормознул машину. Остановились «жигули», из них вышли трое. Избили его, сняли куртку, выпотрошили карманы, в которых и так обычно пусто, и сбросили в колодец уличной канализации. Чугунную крышку-решетку колодца украли охотники за металлом, и так одно преступление помогает другому.

Появился он часов в шесть утра. Бровь и губы разбиты, на лице грязь и кровоподтеки. А в семь приехала мама Миры обсудить вопрос о прописке Вити в коммуналке. Она сама, слава богу, притормозила процесс после того, как Витя не пришел на официальное празднование свадьбы, устроенное тещей для своих друзей и подруг в столовой авиазавода. С тех пор Витя был под усиленным тещиным контролем. Она дала ему месяц испытательного срока, и вот, когда месяц истек и она приехала проверить состояние дел, ее встретил избитый, истоптанный и замоченный в сливном колодце уличной канализации зятек.

Цирк, продолжавшийся на моих глазах с момента свадьбы в кочегарке, подходил к концу. И, надо сказать, не было в этом цирке ни акробатов, ни дрессировщиков. Одни клоуны. Но грустные. Сам я тоже стал немного клоуном, отказавшись уходить из комнаты, со своих законных квадратных метров. Расстелил на полу под батареей матрац, устроил себе лежбище, а тахту с кроватью оставил молодым. Они составили эти два разновысоких, но мягких предмета и иногда «возились» на них, но вяло и молча. В эти моменты они, возможно, думали, что я сплю. Иногда я действительно спал. Но даже если не спал, то на их личную жизнь не обращал никакого внимания.

И вот мама Миры, пробыв в комнате только пять минут и отказавшись от хорошего растворимого кофе, произнесла приговор: «Никакой прописки!» – и хлопнула дверью.

– Тогда мы уедем, – бросила ей вслед Мира.

– Куда вы уедете? – спросил ее я.

– В Германию! Германия стала брать евреев! Они нам за Бабий Яр должны.

На это я промолчал. Задумался. И ощутил странную, едва улавливаемую душевно-родственную связь с Мирой. Как с родной сестрой, с которой все детство провраждовал, но теперь, предвидя ее отъезд, заранее затосковал.

– А его пустят? – спросил я после паузы, кивая на заснувшего в грязной одежде на тахте молдаванина Витю.

– Его пустят. – Мира опустила взгляд на свой уже заметный живот и погладила его. – Тут вот настоящий еврей, – сказала она нежно. – А отец у него – несчастье! Но все-таки отец.

Я бросил взгляд на свои новые часы – подарок от самого киевского мэра за организацию и активное участие в первой польско-украинской конференции предпринимателей. Восемь часов тринадцать минут, а в центре циферблата – золотой тризуб.

– Ты его водкой промой, – кивнул я на Витю. – И пластырем заклей, чтобы инфекция не попала. А то не доживет он до твоей Германии!

Мира кивнула, посмотрела на меня жалобно и даже с укором, будто я был виноват в ее несчастьях.

«Держись-держись!» – мысленно пожелал я ей выдержки и, надев на шею галстук с красным польским орлом по центру – подарок с все той же конференции, отправился на работу.

209

Киев. Январь 2005 года. Вечер.

Я сначала не придал значения удивительной тишине в квартире. Пришел, бросил дорожную сумку в кабинет-спальню и сразу на кухню.

В мойке куча посуды. Светлана до сих пор не научилась загружать посудомоечную машину. Но это простительно. Она по природе своей не-домохозяйка. Никогда раньше не была ею и уже не станет.

Первое мое желание – выпить чаю – я оставил неутоленным. Вместо чая показалось более логичным согреться каким-нибудь напитком покрепче. Остановился на коньяке. Чтобы продолжить послевкусие трехчасового полета. Мой домашний коньяк оказался не лучше и не хуже предложенного мне стюардом. Только там это был «Мартель», а тут я побаловал себя «Ларсоном». И то, и другое – Франция. Мягкий, приятный, расслабляющий вкус.

И снова тишина обратила на себя мое внимание. Надо заглянуть в спальню. Может, Светлана спит?

Часы показывают половину девятого. Вроде рановато. Рановато, чтобы ложиться отдыхать.

Я заглядываю в спальню. Вижу убранную кровать. Слишком аккуратно убранную, словно с каким-то особым старанием.

Тупо смотрю несколько секунд на нашу широкую кровать, которую, однако, уже забыла моя спина. И вдруг замечаю записку, лежащую на подушке.

«Извини, мне все еще хочется побыть одной. Я пока перееду к Жанне. Ее телефон – 239-00-45. Будет звонить Валя – продиктуй ей. Сам звони только в случае крайней необходимости. Целую. Светлана».

На кухне я все еще держу эту записку в руках. Забрался на табурет у барной стойки. Смотрю на телефонный номер, пытаясь понять, в каком районе живет Жанна. Или это ее мобильный?

За окном опять сыплется в зимней вечерней темноте снег. Мне не хочется ни чаю, ни кофе. Мне не хочется и одиночества. Но я нахожу одну утешительную мысль, которая «сглаживает» мое настроение. Мне не надо лгать. Мне просто некому лгать. Мне не нужно придумывать, куда я летал и почему. Светлана сама сделала так, чтобы не узнать правду. Может, она что-то и предчувствует. Но, скорее всего, ей сейчас никто не нужен. Ей и Жанна, должно быть, не нужна. Но за Жанну она, видимо, в ответе. «Мы в ответе за тех, кого приручили!» Она сняла Жанну с Большой Окружной, переодела ее, причесала, и теперь у нее есть Жанна, как у других богатых дамочек есть чау-чау или другие породистые живые игрушки. Жанна, правда, не породистая, но зато быстро учится и умеет говорить.

Что это я ополчился на бедную Жанну? Я трясу головой, удивляясь своей внезапной злобности. Нет, Жанна хорошая, Жанна бедная, потому что теперь стать счастливой и веселой, находясь рядом с моей, или с бывшей моей, Светланой Виленской, нельзя, невозможно.

А можно ли стать счастливой рядом со мной?

Я снова доливаю в свой бокал коньяка и задумчиво вздыхаю.

Звонит телефон.

– Да? – выдыхаю я в трубку.

– Сергей Павлович? Это доктор Кнутыш. Процесс закончен! Все отлично, я проверял под микроскопом! Почти сто процентов гарантии! Можно пускать в дело хоть сейчас!

– В какое дело? – озадаченно спрашиваю я, будучи не способным полностью включиться в тему разговора.

– Это доктор Кнутыш, из клиники микроочистки крови.

– А! Да! А что «сейчас»?

– Я могу договориться на завтрашнее утро, чтобы провести искусственное оплодотворение. Ваша жена сможет завтра утром?

– Завтра утром? Не сможет. Лучше подождать.

– Так что? Охладить или заморозить?

– А какая разница?

– Ну, если вопрос касается двух-трех дней, то лучше охладить. А если дольше – то заморозить.

– Замораживайте! – решительно говорю я в трубку.

– Вы устали? – заботливо звучит голос доктора Кнутыша. – Давайте я вам завтра утром перезвоню!

– Перезвоните, – соглашаюсь я и, попрощавшись, кладу трубку.

210

Киев. Февраль 2016 года. Среда. Вечер.

За единственным окном в торцевой «Андреевской» стенке дома на Десятинной валит снег. Валит не равномерно, а словно кто-то выбрасывает сверху лопату за лопатой. И мне ясно видны промежутки между этими бросками. То он идет густо, то вдруг освобождает от себя мой любимый пейзаж, мой любимый вид из окна на первые дома Андреевского спуска, на церковь с оградой и заснеженной каменной лестницей, на застывшую бронзовую пару из старой, еще советской кинокомедии. Время комедий давно прошло. Сейчас бы самый раз снять пару эпических трагедий из жизни. Но кино у нас давно не снимают. Как сказал предпоследний министр культуры: «Эта отрасль оказалась в Украине неперспективной ввиду отсутствия творческих кадров».

Почему мне так хорошо здесь, в этой просторной и прохладной ванной комнате? Конечно, прохладная она только по моему желанию. Это я несколько лет назад дал команду отключить обогреватели под полом. Почему мне так хорошо здесь и одному, и даже с тем же озадаченным Львовичем, который всякий раз заходит сюда с таким видом, словно его заманивают в ловушку?

Когда-то я так же любил кухню. Тесную, прохладную кухню с устоявшимся запахом подгоревшего подсолнечного масла, с подкопченным потолком, с двумя горшками алое на крашеном-перекрашенном подоконнике. Романтика свободы вблизи источника еды. Как было потрясающе хорошо на кухне ночью, когда и мать, и Димка спали. И я мог, не включая свет, смотреть на горящие окна домов напротив. Почти все горящие посреди ночи окна были кухонными. Почти за каждым из таких окон кто-то сидел за столом и, возможно, думал о вечности.

Я вот тоже могу думать о вечности. У меня последние два дня прошли в каком-то странном оцепенении. Львович напомнил мне, что до восьмого марта я – исполняющий обязанности президента, то есть ИОП! И никаких конкретных решений принимать не могу и не должен. Я и не собирался принимать какие-то решения, но, с другой стороны, Светлов и Филин по моей просьбе принесли списки своих сотрудников, которых надо бы поощрить за отстаивание конституционного строя. И вот, оказывается, до Женского дня всеукраинских выборов президента я не могу даже раздавать маленьких слоников, не то что слонов!

– Я тоже список подготовлю, – пригрозил мне Львович, заметив списки Светлова и Филина.

– Давай, давай! – сказал ему я. – Можешь и себя туда вставить!

Я отчасти шутил. Шутил сердито. Но Львович пропустил шутку мимо ушей.

– Меня уже вставил генерал Филин, а я вставлю его в свой список, – пояснил он. – Так никто не придерется!

На широком мраморном подоконнике стояли теперь две серебряные рамочки с фотографиями Нилы и Лизы. То и дело мой взгляд упирался в них, как в иконы. Я даже чувствовал, как взгляд мой почти физически нагревается, становится теплым и сентиментальным. Словно между глазами и фотографиями возникает какое-то напряжение, электрический разряд. Удивительно, как естественно получились на снимках лица Нилы и Лизы. Ни жеманства, ни американской улыбки, ни позы. Грусть во взглядах и спокойствие на лицах – просто жизнь со всеми возможными оттенками эмоций.

Я налил себе виски. Чуть-чуть. Покрутил в руке стакан, так, чтобы закружилось виски по стенкам стакана, как мотоциклисты на вертикальной стене в цирке моего детства. Приятный запах поднялся, добрался до носа. А взгляд опять уловил перерыв между двумя небесными лопатами снега и остановился на горящем окошке полу-подвальчика во втором доме Андреевского спуска. Теплый желтый свет этого окошка манил. Может, там была чья-то кухня?

Я сглотнул слюну. Подумал о еде. Я что, голоден?

Часы показывали половину второго ночи. Даже если бы я был голоден, я бы не стал так поздно есть.

– Вызвать машину? – спросил охранник на этаже, удивленно пялясь на мое длинное черное пальто.

– Нет, – ответил я. – Я сейчас вернусь.

На улице дул ветер, острый, холодный. И снежинки, залетавшие в лицо и за шиворот, были острыми и колючими.

Переходя булыжник проезжей части, я, споткнувшись, чуть не упал.

Возле горящего окошка остановился. Заглянул, но ничего не увидел. Изнутри оно было чем-то заклеено. Прислушался. До ушей долетели несколько мужских голосов, неспешно ведущих ленивую беседу.

Я заглянул в проезд – именно там, в торцевой стене, две ступеньки вели вниз, к дверце этого полуподвала.

Я стукнул по железной двери кулаком и потянул ее на себя. Она открылась. Я зашел. И сразу поймал на себе любопытные взгляды четырех мужиков, сидевших за журнальным столиком в маленькой комнатке-купе слева от входа.

– Можно? – спросил я.

– Садитесь! – ответил самый старший из них, седой, с прищуренным взглядом.

Я присел на краешек старого дивана с потрескавшейся кожаной обивкой.

Тут же мне налили серебряную стопочку водки и указали взглядом на тарелку с порезанным зельцем и на стоящую рядом баночку хрена.

– Ваше здоровье! – сказал седой, поднимая свою серебряную стопочку с гравированным рисунком и цифрой «60».

– Ваше тоже, – ответил я, поднося стопку ко рту.

– Где-то я вас тут видел, – задумчиво произнес усатый мужик, сидевший напротив седого.

– Я тут рядом живу, на Десятинной.

– А-а! – кивнул усатый. – Тогда понятно. Значит, где-то тут и видел. Лицо у вас такое… Легко можно обознаться.

Я кивнул в знак согласия. А сам поискал взглядом зеркало. Нашел одно маленькое, подвешенное высоко на стене.

– А у нас тут проблемы, – вздохнул седой.

– Какие?

– Да выселяют нас отсюда. – Он окинул взглядом комнатку-купе, потом бросил взгляд в зальчик, где на стенах висели картины.

– И кто же это вас выселяет? – участливо поинтересовался я.

Седому было лень рассказывать.

– Власти, – выдохнул он.

Потом молча протянул мне визитную карточку.

– Миловзоров? – прочитал я вслух.

– Да, это я, – кивнул он. – А это лучшие художники, которые на хрен никому здесь не нужны! Блудов, Лебединец. А это Сережа Тернавский.

– Ну а почему же это лучшие художники не нужны? – поинтересовался я.

– Да так. – Седой сник, снова вздохнул устало. – Тяжелая тема. В другой раз! Налей! – Он кивнул усатому Сергею на мою пустую рюмку.

– Может, смогу помочь, – пообещал я, подцепив общей алюминиевой вилкой кусочек зельца.

– С нас по картине и по бутылке! – пообещал седой.

– Договорились. – Я самоуверенно улыбнулся.

– Может, визитку оставите? – спросил усатый Сергей.

– У меня нет, – признался я. – Давайте, я вам запишу телефон секретаря.

В тетрадь с записями цен на картины я внес номер мобильника Львовича. И откланялся.

Снег по-прежнему осыпался с неба на булыжник Андреевского спуска. Слева от арки входа во двор стоял джип «тойота». Внутри сидело несколько человек. Другой такой же джип стоял напротив правее, как раз там, где начиналась церковная ограда, там, откуда уже несколько раз по ночам выходила наверх, в мой любимый пейзаж, эта женщина с горящей свечой.

Я вернулся в галерею, застыл на мгновение в дверном проеме.

– Вы не знаете случайно, тут иногда по ночам женщина со свечой гуляет… точнее, под церковью стоит? – спросил я.

– Капнист? – переспросил седой. – Мария Капнист, она гуляла. Только это уже давно. Лет тридцать назад. Ее потом машина насмерть сбила.

– А другие женщины со свечами?

Седой отрицательно мотнул головой.

– Нет, только она. На церковные праздники. А больше я никого не видел, чтоб с горящей свечой.

– Да?! – Я задумался. Посмотрел внимательно седому в глаза. – А как ты думаешь, может окно выходить не на улицу, например, а на прошлое?

Седой улыбнулся.

– Конечно, – сказал он. – У меня почти все окна выходят на прошлое!.. Это у них еще нет. Молодые они еще! А у нас…

Я пожал ему руку, потом и остальным. И, кивнув на прощание, окончательно ушел под снег зимней киевской ночи.

211

Киев. Октябрь 1992 года.

Золотая осень – отличная пора для перемен. Зеленое желтеет и краснеет, спелое опадает, увядшее ложится плашмя на землю и там досыхает под ослабевающим осенним солнцем.

Мира с Витей уехали в Германию три дня назад. Мы с мамой Миры провожали их на вокзале. Было странно смотреть на три одинаковые сумки-баула, с которыми Мира с мамой вернулись из Израиля. Теперь эти сумки, как визитная карточка эмигранта, погрузились в вагон поезда «Киев – Варшава – Берлин», и поезд отошел.

До этого Мира выписалась из коммунальной комнаты, и теперь на этой жизненной территории официально жили мы с ее мамой, но на самом деле я, наконец, остался там один. Лариса Вадимовна жила вдвоем с подружкой где-то на Сырце, но часто звонила и жаловалась то на подружку, то на жизнь, то на инфляцию, в которой она не могла разобраться, а поэтому всегда оставалась без денег.

Ассоциацию предпринимателей приятно лихорадило. Все ходили возбужденные и шептались. Слухи циркулировали разные, но главным являлся слух о том, что из Ассоциации делают специальный государственный комитет по предпринимательству и в этот комитет берут всех нас, включая и Верочку, которая опять подстриглась.

Кстати, Верочка успела мне шепнуть, что ее родители улетают на Мальту. Шепнула и подмигнула.

А потом в мой мини-кабинет заглянул Жора Степанович.

– Ну что, на повышение пойдешь? – спросил он весело.

– А квартиру отдельную дадут? – так же весело спросил я.

– Конечно дадут. Я же тебе обещал!

– Тогда пойду.

Интересно, что, обещая пойти, я имел в виду не «пойти на повышение», а «пойти в гости к Верочке» в связи с отъездом ее родителей. Но и от повышения я, конечно, отказываться не собирался. Тем более что по поводу квартиры Жора Степанович, похоже, не шутил.

212

Киев. Февраль 2006 года. Вторник.

Уже десятый час, а я все еще на службе. Мне просто некуда спешить. В пустое жилище на тринадцатом этаже?

В кабинет заглядывает Нила.

– Может, уже пойдете? У вас, Сергей Павлович, такой усталый вид!

– Нилочка, это ты иди домой, а я еще посижу, подумаю. Скажи Виктору Андреевичу, чтобы отвез тебя домой!

Она прощается со мной улыбкой и тихонько прикрывает двери.

Мне еще надо выбрать организации, которые обратятся в парламент с просьбой о конституционной реформе. Но все, даже «карманные» организации Крыма и Ивано-Франковска заимели теперь свою номенклатуру и всякий раз много просят взамен. Легче и дешевле создать новую организацию, какое-нибудь объединение ветеранов сталелитейной промышленности, и пока оно не превратилось в монстра, использовать его в деле государственного строительства. Что-то мысли мои стали пользоваться формальными, ничего не значащими выражениями. Проще ведь можно. Нужно создать группу марионеток, дать им чуть денег и однокомнатную квартиру для юридического адреса и поручить пару инициатив, с которыми родным политикам и законотворцам выступать стыдновато и неудобно. Всякие моральные неудобства должны инициироваться снизу.

Шеф сейчас обеспокоен грядущими президентскими выборами. Оно и понятно. Не переизберут президента – полетит вся наша компания ко всем чертям. Вот тогда я и пожалею о теплом месте в тени министра экономики. Не важно, которого по счету. Но пока здесь действительно тепло. В Администрации президента средняя температура – плюс двадцать пять. Даже в коридорах нет прохладных сквозняков. Особый микроклимат приводит к возникновению особых микроорганизмов и отдельной фауны, которая при изменении микроклимата выжить не способна. Вот какие мысли возникают от одиночества, от нежелания ехать домой, от дома, в котором холоднее, чем на службе. А может, поехать к Нилочке? Мысль согревает меня. Правда, Нилу я уже отправил домой.

По телефону я заказываю дежурную машину. Не спеша просматриваю в последний раз график завтрашнего дня. Ничего жизнерадостного. До выборов президента сегодня ровно год, и именно сегодня начался этот марафон сумасбродных идей, цель которых одна – сохранить нынешнего президента, чтобы самим сохраниться в его тени. А мне, честно говоря, не нравится ни сам он, господин Федюк, ни тень его, мой шеф, ни тень тени – я сам. Я сам себе не нравлюсь больше всего.

Шоферу без имени я называю адрес Нилочки, и «тойота камри» мягко трогается с места.

213

Киев. 8 марта 2016 года.

Первые мартовские дни отметились оттепелью. Солнце только пробовало силу своих лучиков на лицах прохожих. Молодежь поспешила снять шапки. Старшее поколение не торопилось переходить на весеннюю форму одежды. Все ждали подвоха. В этот раз от природы.

Я скучал в ожидании выборов и тосковал в ожидании встречи с Нилой и Лизой. Иногда сидел на Банковой и пил чай. Государственные дела вершились механизмом Администрации президента без моего активного участия. Львович накапливал бумаги, чтобы вывалить их мне на стол сразу после объявления результатов выборов. В парламенте устало обсуждали изменения к «Закону о государственном языке». Группа депутатов просила ввести статью о признании частично государственным крымско-татарского языка. Другая группа доказывала, что у нас не частичная государственность, а полная, и поэтому крымско-татарский должен стать вторым государственным. И так далее. Мне принесли распечатку их дискуссий. Я посмеялся и выпил виски, думая о том, что славно придумали когда-то – собирать всех болтунов в одном месте и подбрасывать им темы для споров.

Два раза в день я проезжал по городу. Без всяких мигалок и машин сопровождения. Просто смотрел на жизнь. Смотрел на свои предвыборные плакаты, на свои натертые мозолями ладони. На плакаты стремительно теряющего рейтинг конкурента, где красовалась красная физиономия и вислый нос.

Эти выборы вообще надо было отменить, как только в Москве арестовали Казимира. Но процесс никто не хотел останавливать. Тюрьмы и армия проголосовали, как и просили, за неделю до официальной даты. Девяносто восемь процентов за меня, ноль за коммуниста. Все это, правда, мне было неинтересно.

Я с нетерпением ждал встречи. Встречи с Нилой и Лизой. Они для меня сейчас казались ангелами-спасителями. Больше у меня никого не было. Никого из родных. Была страна-шатун, которую шатало то на Запад, то на Восток, и ничего с этим я не мог поделать. Были тайные и явные враги. Были тайные и явные соратники или, точнее, члены команды, боявшиеся за жизнь своего капитана. Было все что угодно, кроме тепла, кроме близких людей.

Да, я знал, что из этого самого главного для меня момента сделают мыльную оперу для всей страны. Но мне на это было наплевать. Главное – мы снова будем вместе. Главное, что мое «я», от одиночества которого я так устал, станет нашим «мы».

214

Киев. Октябрь 1992 года.

– Ты меня приятно удивляешь, – шепчет мне Вера.

Ее лоб покрыт испариной, она дышит устало и сладко, словно и не дышит, а вздыхает от удовольствия. Два нежных голубоватых огонька «приглушенных» ночных светильников на прикроватных тумбочках придают этой ночной комнате немного сказочный вид.

– А ты во мне сомневалась? – спрашиваю я шепотом, нежно снимая кончиками пальцев с ее невысокого лобика пот и пробуя его на вкус. Он совсем не соленый. Это не тот мужской пот, от которого и дезодоранты не всегда спасают. Это сладкий пот любви.

– Сомневалась, – признается Вера. – Но больше не буду!

Наклоняется ко мне, целует в губы. Падает обессиленно на меня. Она легкая, как пушинка, тонкая, как тростник. Но у нее есть все, чтобы быть красивой женщиной. И ее упругая грудь, как два яблока, приятно упирается в мою грудь.

– Моя последняя жена… – начинаю рассказывать я.

– Та, что уехала? – уточняет Вера.

– Да. Она любила говорить: мужчины – это приходящее и уходящее, а женщины – вечное! Видишь, она оказалась права. Я прихожу к тебе, ухожу и снова прихожу!..

– Неправда, – смеется Вера. Она устраивается на мне поудобнее. Просто чтобы удобно было лежать. – Будет у тебя отдельная квартира, я к тебе тоже буду приходить! И, может, даже оставаться!

– У меня уже есть! – хвастаюсь я. – Правда, далековато и однокомнатная. Подарок от мэра!

– Это нормально! У нас тоже так было. Сначала обшарпанный частный домик в Запорожье, потом однокомнатная на Троещине, после этого двухкомнатная в Дарнице, а теперь четырехкомнатная тут, на Печерске. И мне скоро отдельную купят.

– Слушай, я давно хотел тебя спросить: а кто твои родители?

– Папа – замминистра экономики, мама – хозяйка двух салонов красоты. А твои?

– У меня проще, – грустно произнес я. – Отец погиб на полигоне, уже давно. А мать на пенсии.

– Сиротка моя, – ластится ко мне Вера, целует в шею. Ее тонкие пальцы проводят ласково линии на моей коже. – Ты знаешь, – шепчет она снова, – сиротки дальше по жизни уходят! Они мстительные.

– И кому они мстят?

– Да жизни и мстят. Вот мне мстить не за что, потому и не рвусь никуда. Неинтересно. Выпить хочешь?

– А что у тебя есть?

Мы поднимаемся с кровати. Оба голые. Я любуюсь ее наготой, ее ночной красотой. И за свою наготу мне не стыдно. Вера манит меня легким движением руки, и я иду за ней. Мы заходим в гостиную. Вера останавливается перед высоким изящным шкафчиком с двумя стеклянными дверцами.

– Что у меня есть? – повторяет она мой вопрос. Потом открывает обе створки шкафчика, смотрит на полки, заставленные десятками бутылок виски, водки, вина и всего чего угодно. И выдыхает немного грустно: – Все!

215

Киев. Февраль 2006 года. Воскресенье.

Вчера у меня дома побывал нежданный гость. Нет, он предупредил, что придет. И даже спросил разрешения. И пришел пунктуально, как и пообещал. В двадцать ноль-ноль. Это был полковник Светлов, который уже не раз давал мне дельные советы и который месяц назад занимался моими швейцарскими семейными проблемами. Когда он позвонил и попросил разрешения зайти, я подумал, что речь пойдет о Швейцарии, о моей поездке. Из-за ухода Светланы я мало вспоминал о печальных январских событиях. Больше думал о себе и о своей душевной неустроенности.

Светлов принес бутылочку ирландского виски «Джеймсон» восемнадцатилетней выдержки. Я предложил ему сесть за барную стойку, но он, иронично глянув на высокий табурет, отказался. И посмотрел на столик у окна. Конечно, с его небольшим ростом сидеть за высокой барной стойкой было бы не только неудобно, но и унизительно. Я об этом не подумал.

– Как вы, Сергей Павлович? – спросил он, оторвав взгляд от стакана с виски. – Тяжеловато?

Я ответил не сразу. Сначала сделал два маленьких глотка.

– Может, и тяжеловато, – ответил наконец. – Но что я мог сделать? Тем более, что Владимир из посольства мне все подробно объяснил…

– Я не о вашем брате и его жене, – отрицательно покачал головой Светлов. – Я о сегодняшнем дне. Вам теперь одиноко. Вы чувствуете свою бытовую неустроенность, пустоту. И пытаетесь заполнить ее наспех.

Он выжидательно посмотрел мне в глаза, ожидая реакции на свои слова. На свои неплохо сформулированные мысли.

– Вы имеете в виду Нилу?

– Да.

– Вы считаете, что я не должен.

Светлов остановил меня движением ладони. На лице – спокойная приветливость.

– Мне вы ничего не должны. Я просто думаю, что вам не с кем посоветоваться. Кроме того, я хотел бы дать вам информацию к размышлению. Со Светланой вам нужно оформлять развод. Она вряд ли к вам вернется. Возле нее крутится сейчас ваш старинный приятель.

– Какой приятель?

– Марат Гусейнов. Она с ним уже дважды встречалась. Нет, не подумайте, что Светлана вам изменяла. Они просто ужинали в ресторанах. В «Липском особняке» и в «Да Винчи» на Владимирской. Мы оберегаем вашу биографию и поэтому решились на этот разговор. Если хотите, можем изолировать Гусейнова. Раз и навсегда. Если не хотите, то подумайте о разводе.

Голос Светлова становился все холоднее и холоднее. Я пил виски и пытался представить себе Гусейнова со Светланой в ресторане. Никак не получалось. Они были настолько не совпадающие, что меня не отпускало удивление: как они вообще могли оказаться рядом? Как она могла оказаться рядом с ним?

– Так что? Дать вам время подумать? – спросил Светлов. – Но у вас сейчас так мало времени, чтобы думать о себе. А будет еще меньше, ведь скоро президентские выборы.

– Пускай, – выдохнул я устало.

– Пускай что?

– Пускай они ходят по ресторанам.

– Гуманно. Мы сами поговорим со Светланой, да и бумаги о разводе можем оформить без вас. In absentia. Вы согласны?

Мне становилось жарко. В голову ударила странная боль, словно свободная морская волна вдруг оказалась зажатой в малюсенькой черепной коробке и стала давить что есть силы изнутри, пытаясь прорваться через лобную кость. В глазах из-за этой боли, а может, совершенно отдельно от нее, появились слезы.

– Я отдал последние деньги, – пожаловался я и тут же замолк, понимая, что веду себя странно.

– У вас плохо с деньгами? – совершенно серьезно поинтересовался Светлов.

– Нет, нормально. Я просто хотел иметь детей. У меня были проблемы, и вот теперь, когда все готово. Я должен отпустить на свободу мать моих. Что я говорю?

Взгляд моих, должно быть, пьяных, слезливых глаз уперся в Светлова как в спасителя, который может не только четко формулировать свои иногда непростые мысли, но и в состоянии так же легко читать мысли чужих людей, например мои.

– Вы про очищенную сперму?

– Вы знаете? – удивляюсь я, хотя тут же думаю: «Ведь знает он о Светлане и Гусейнове, что ж тут удивительного, что и про мой «рафинад» ему известно».

– Не беспокойтесь. Вы же дали команду «заморозить!»

– Дал, – киваю я и припоминаю на всякий случай недавний утренний разговор со специалистом по микроочистке доктором Кнутышом.

– Знаете, как в пьесах: если ружье на стене появилось в первом акте, в последнем оно обязательно выстрелит. Не волнуйтесь!

– Вы любите театр? – спрашиваю я.

– Вам нужно хорошо отдохнуть. Хотя бы завтра. И еще – Виктору Андреевичу и Нилочке можете полностью доверять, но брать дежурную машину и ехать ночевать к Ниле. Сами подумайте! Будьте аккуратнее. Ваша личная жизнь тоже отчасти принадлежит государству.

Когда он ушел, я долго лежал в ванне и вспоминал прошлое. Вспоминал Светлану, Диму и Валю. «Эта часть моей личной жизни тоже отчасти принадлежит государству?» – думал я.

А сегодня я, как и советовал Светлов, отдыхаю. Я валяюсь на нашей широкой кровати, снова привыкая к ее упругому ортопедическому, или как там его, матрасу. Я лежу и никак не могу отвлечься от своего одиночества, которое еще больше подчеркивается размером этой кровати. И как это Светлана могла спать в ней одна? Я удивляюсь, но тут же вспоминаю те два раза, когда я видел ее лежащей здесь в обнимку с Жанной. Это сама кровать виновата, что рядом со Светланой на ней появилась Жанна. Будь кровать поменьше, она, Светлана, никогда не пустила бы к себе под одеяло женщину. Почему я так думаю? Да просто приятно думать именно так. Не могу же я в самом деле думать, что Светлане было приятнее спать с Жанной, чем со мной.

216

Киев. 8 марта 2016 года.

С утра то капал дождик, то светило солнце. Приветливый ветер гладил лицо. Непривычная тишина в аэропорту Борисполь удивляла. Но все было понятно. Весь аэропорт терпеливо ждал спецрейса из Будапешта. Остальные самолеты были «отодвинуты» и накручивали круги где-то на подлете к Киеву, ожидая снизу, от диспетчеров, «добро».

Над моей головой молодой помощник держал зонтик. Слева стоял другой помощник с двумя букетами желтых роз. Вся остальная свита толпилась за спиной. Несмотря на оцепление, введенное на подъезде к аэропорту, внутрь умудрились просочиться сотни корреспондентов. Так что придется показаться и им, но только на мгновение. А потом – венчание во Владимирском соборе, посещение избирательного участка, и только тогда мы сможем отдохнуть от вспышек, вопросов, взглядов и шума.

Небольшой самолетик зашел на посадку. Легко коснулся бетонной полосы и покатился в нашу сторону.

За спиной зашептались. Я увидел, что вокруг меня светит солнце, один я стою в тени от зонтика. И хмуро обернулся к помощнику. Он все понял без слов. И тотчас на мои щеки легли теплые солнечные лучи.

А самолет приблизился и остановился. К нему сразу поспешили двое, толкавшие трап на колесах. Еще двое бежали следом, неся свернутую ковровую дорожку.

Я тоже зашагал к самолету. Под ногами то и дело хлюпали мелкие лужицы, но я не смотрел под ноги. За спиной гудело от армии сопровождающих меня ног.

Трап установили у овала дверцы низенького самолета. Ковровая дорожка была уже раскатана. Я замер, ступив на дальний от трапа край этой дорожки. И подумал: хорошо, что она не красная, а какая-то домашняя, с темно-синей волнистой линией по бокам и едва заметными украинскими «рушниковыми» орнаментами между линией и окантовкой.

Овальная дверца открылась, и на трап первой вышла стюардесса. На ее лице сначала появился испуг, потом улыбка. Она явно не ожидала такого нашествия. Или не понимала, кто летит в ее самолетике.

Второй на трап вышла Нила, за ней – Лиза. Я выхватил у помощника оба букета и побежал к ним, чувствуя, что вот-вот зарыдаю от счастья. Они были здесь. Они были моим спасением. Они были и спасением страны, но это было не важно. Ни Ниле с Лизой, ни мне! Просто так совпало. Просто страна решила воспользоваться моим счастьем в своих корыстных интересах.

«Наши президенты не бегают!» – прозвучал из памяти голос Догмазова.

«Господи! – успел подумать я, – кажется, я молодею! Ко мне возвращается память!»

Я добежал до трапа как раз в тот момент, когда обе мои девочки ступили на ковровую дорожку. Обе были напуганы, и только остановив свои взгляды на мне, они оттаяли, ожили, уцепились за мое лицо взглядами, как за спасательный круг во время океанской бури.

Мы обнялись и дружно заревели. Точнее, заревели они, а я заплакал от счастья. Склонив головы, обхватив друг друга руками так, чтобы наш треугольник стал кругом спасения, мы и стояли. И плевать нам было на телевизионные камеры, пристально изучавшие нас и наши чувства своими объективами, словно для передачи «Из жизни животных». Плевать мне было на всех, остановившихся вокруг нас. На тех, кто глазел с любопытством, и на тех, кто, стесняясь, смотрел в сторону. На всех мне было плевать!

Пошел дождь, а мы все еще прятались от мира в нашем маленьком, только что родившемся семейном кругу, отгородившись от всего спинами. И не сразу подошел к нам помощник с зонтиком, тоже, вероятно, не зная, что делать, не умея вести себя в неофициальной человеческой ситуации.

Львович попытался рассадить нас по разным «мерседесам», но, встретившись с моим сердитым взглядом, согласился, чтобы мы все сели вместе, в одну машину.

И кавалькада тронулась по Бориспольскому шоссе. Бесконечной цепью по обеим сторонам лучшего украинского автобана стояли по стойке «смирно» курсанты и милиционеры, мимо которых летели со скоростью ветра десятки машин. Светило солнце, освободившись от назойливых маленьких весенних туч. Воскресенье обещало быть лучшим в моей жизни.

Наше венчание транслировалось из Владимирского собора всеми украинскими телеканалами вживую, в «реальном времени», как любил говорить один из моих бывших пресс-секретарей. Это уже потом мне рассказали, что сразу после трансляции диктор напомнил телезрителям о том, что в это воскресенье проходят выборы президента. И телезритель действительно пошел и проголосовал. Проголосовал за меня ничуть не хуже заключенных и солдат. Бедный коммунист набрал всего шесть процентов.

В квартире на Десятинной сразу, с понедельника, стало намного веселее. Я щедро поделился с Нилой и Лизочкой своей служебной жилплощадью. Только ванную комнату с видом на прошлое и на Андреевский спуск оставил исключительно за собой. В другом, дальнем конце квартиры находилась еще одна ванная комната. Я не помню, чтобы когда-нибудь ее использовал, но теперь пришло и ее время. Помощников и блуждающую челядь я выселил в служебные помещения этажа и приказал без вызова не появляться. Этажный охранник сразу понял изменившиеся правила моей личной жизни и стал браво отдавать честь не только мне, но и Нилочке, что ей особенно понравилось.

Началась новая жизнь. И у меня, и у всей страны. И я решил: пока я счастлив, я буду делать все, чтобы и страна чувствовала себя счастливой.

Эпилог

Киев. 15 марта 2016 года.

Новости последних двух дней не могли не обеспокоить меня. Сначала из Нью-Йорка пришло сообщение о том, что на аукцион Сотбис был выставлен диван майора Мельниченко. Рекламировал его сам постаревший майор, несколько раз присаживаясь на него и забрасывая руки на спинку дивана. Торг, правда, не состоялся, и диван был продан по начальной цене бывшему украинскому премьеру Лазаренко, только что освободившемуся из мест американского заключения. CNN несколько раз крутило этот репортаж, сопровождая его картой Европы с указанием точных географических границ Украины.

Львович позволил себе посмеяться над этой историей, пока я, сидя в гостиной, внимательно отсматривал видеозапись. Мне было не смешно. Украденный диван был чем-то вроде украденной национальной чести. Виновных ведь так и не нашли.

Вторая новость, как я сразу понял, собиралась иметь куда более серьезные последствия для Украины. Московский патриархат заранее объявил о своем подарке Украине в честь двадцатипятилетия Независимости. Подарок предназначался для Киево-Печерской лавры, и подарком этим были мощи святого великомученика Владимира Ульянова. Российские телеканалы показали утвержденный маршрут, по которому мощи святого понесут на своих плечах истинно верующие православные из Москвы в Киев. Маршрут, виляя и изгибаясь, проходил через все крупные города Восточной и Южной Украины. Чем закончится такой крестный ход, можно было только догадываться.

Но для анализа последствий и догадок существовало достаточное количество специалистов и в службе генерала Светлова, и в Администрации президента. Так что я мог пока об этом не беспокоиться. Главное – беременность Нилы протекала хорошо, и, несмотря на ранний срок, врачи делали самые благоприятные прогнозы.

Втайне я подумывал о собственном будущем. «Дистанционку» от моего сердца я все-таки отдал на вечное хранение Светлову. И теперь представлял себе, как после рождения младенца потихоньку уйду в отставку. Любить маленькое родное существо куда легче, чем пытаться любить целую страну. Легче и приятнее, не говоря уж о том, что ребенок обычно отвечает на любовь взаимностью. В отличие от страны.

Послесловие

Хорошая история никогда не заканчивается. Вот и эта закончилась только частично. Если вы действительно хотите узнать, что было и будет дальше, напишите мне, вашему рассказчику. И я снова сяду за рабочий стол, чтобы восстановить прошедшее и додумать будущее.

С уважением Автор

Content

Андрей Курков
Последняя любовь президента

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42

43

44

45

46

47

48

49

50

51

52

53

54

55

56

57

58

59

60

61

62

63

64

65

66

67

68

69

70

71

72

73

74

75

76

77

78

79

80

81

82

83

84

85

86

87

88

89

90

91

92

93

94

95

96

97

98

99

100

101

102

103

104

105

106

107

108

109

110

111

112

113

114

115

116

117

118

119

120

121

122

123

124

125

126

127

128

129

130

131

132

133

134

135

136

137

138

139

140

141

142

143

144

145

146

147

148

149

150

151

152

153

154

155

156

157

158

159

160

161

162

163

164

165

166

167

168

169

170

171

172

173

174

175

176

177

178

179

180

181

182

183

184

185

186

187

188

189

190

191

192

193

194

195

196

197

198

199

200

201

202

203

204

205

206

207

208

209

210

211

212

213

214

215

216

Эпилог

Послесловие