Андрей Курков

Тонкая математика страсти (сборник)

Любимая песня космополита

– Кажется, я слышала взрыв… Как раз перед заходом солнца.

– Наверное – эхо, – сказал он, оторвав взгляд от исписанного мелким почерком листа бумаги. – Какой-нибудь обвал в горах… Принеси ликера!

– Ты дописал! – догадалась она и тут же радостно предложила: – Может, тогда лучше шампанского?!

– Нет, – произнес он. – Сегодня нельзя праздновать. Полнолуние! Сегодня можно лишь напиться.

Он сдвинул только что законченную рукопись на край красного пластмассового столика и, обернувшись к морю, закурил.

– Он все равно не смог бы здесь жить… – шептали его губы.

А с неба на террасу лился желтый лунный свет, и где-то далеко выл волк.

Эпиграф вместо эпилога

Это был прекрасный город. Единственный в своем роде. Двумя величественными горами он был прижат к теплому южному морю. Вычурные домики, отели, магазины начинались в десяти шагах от линии прибоя и поднимались на тысячу метров вверх.

Однажды я забрался достаточно высоко и оттуда около часа любовался невероятным сказочным видом – эти домики, как зверушки, пришедшие на водопой, терпеливо стояли друг за другом, с завистью заглядываясь на корабли, катера и даже мелкие рыбацкие лодки. Ярко светило солнце, и земля под его лучами безропотно испаряла солоноватую приморскую влагу. Было утро, и испаряющаяся влага превращала воздух в перламутровое стекло. На моих глазах низенькие одноэтажные домики тяжело вздыхали известняковыми боками и спросонья щурили узенькие оконницы. Кипарисы потягивались и подравнивали свои ветви. А вышедшие на улицы люди казались медлительными, нехотя плывущими по воздушному течению птицами.

Это был чудесный город. Немилосердная жизнь гоняла меня по десяткам городов, по высокомерно насупленным столицам великих государств, по разоренным и процветающим селам, по равнинам и по взгорьям, но все эти мытарства, во время которых мне несколько раз приходилось менять военную форму, остаются грудой скомканных впечатлений на одной чаше весов. А на второй – в сиянии южного солнца, окаймленный ожерельем гор и пронзительной синью моря, лежит этот город, единственный встретившийся мне МИРНЫЙ город. Город, освободивший меня от того, что казалось мне неизбежностью – от необходимости пожизненно и посмертно принадлежать той земле, по которой ты идешь.

В этом городе я стал потихоньку избавляться от единственной своей болезни – от врожденного абсурда моей жизни. Эту болезнь я получил по наследству, и, мне кажется, я имею право винить ее во всем, что происходило со мной. Этот абсурд начался незадолго до моего появления. Начался он со случайной встречи моей будущей матери – палестинки по рождению, и отца – польского контрреволюционера, сосланного в Сибирь. Они были вместе несколько дней. Потом Адель, так звали мою мать, взяла у Мечислава, моего отца, адрес его родных и каким-то чудом добралась до Польши, где и произвела меня на свет. Проведя в Польше целый год, она исправно кормила меня грудью, но однажды в один день собрала вещи и, оставив меня, уехала. Позже мои польские родственники объяснили мне, что она уехала сражаться с евреями, которые в 1948 году с благословения Сталина создали свое суверенное государство на палестинской земле. Больше я не видел своей матери. А отца помню только по фотографиям, которые показывала мне бабушка. Мы как раз в то время уезжали в Америку, и бабушка пересматривала семейные фотоальбомы, решая, какие снимки брать, а какие выбрасывать. Она очень спешила уехать, предвидя, какие в скором будущем выстроятся очереди перед посольствами развитых стран. Правда, бабушка признавалась потом, что мы поспешили. Можно было пожить в Польше еще лет пять-шесть, но, как говорят на родине отцовской ссылки, – «после драки кулаками не машут».

В Америке я получил достаточное образование, чтобы иметь обо всем собственное суждение. С Америкой же связано мое первое и, слава Богу, последнее великое заблуждение о сути патриотизма. Поддавшись на «патриотические» воззвания, я оказался в первом эшелоне ограниченного контингента американских войск во Вьетнаме. Плывя по океану, мы пели прекрасные бравурные песни. Чувствовали себя героями-конкистадорами. Мы плыли защищать хороших вьетнамцев от плохих вьетнамцев. Но мы-то не знали, что внешне хорошие вьетнамцы ничем не отличаются от плохих, как не отличаются внешне и хорошие американцы от плохих американцев. Прозрение пришло ко мне, но прежде я убил несколько «плохих» вьетнамцев, укокошивших моего приятеля. С трудом я тогда избавился от поразившей меня первобытной бациллы мщения.

Так я разлюбил Америку. Я ушел к «плохим» вьетнамцам. Я предложил им свою помощь. Хотел учить их английскому, польскому языкам. Но они просили меня научить их побеждать американцев. Так я разочаровался и в них.

Оказавшись меж двух воюющих сторон, я представлял собой третью – невоюющую и этим, должно быть, сильно раздражал обе стороны. Обе стороны объявили награду за мою голову, которая в данном случае никакой стратегической или иной ценности не имела, тем более что никаких секретов, известных мне, не было. И я бежал, скрываясь от всех вооруженных людей.

Я бежал несколько лет. Бежал в сторону Ближнего Востока. По дороге мне шесть раз предлагали участие в военных действиях за «правое дело». В пяти случаях отказаться было невозможно, отказ был равнозначен самоубийству. И я снова надевал какую-то военную форму, получал какое-то оружие и в очередной раз ожидал удобного момента, чтобы дезертировать из неизвестной мне армии. Однажды я забыл сбросить форму и несколько дней пробирался по руслу высохшей реки, пока не добрался до маленького селения. Я постучал в первую попавшуюся мне глинобитную хижину, хотел попросить воды. Открывшая дверь арабка так громко завизжала при виде меня, что в следующие две минуты за моей спиной собралась вся деревенька. Они так радостно галдели, показывая на меня пальцами и что-то рассказывая своим детям. Потом они начали меня одаривать лепешками и урюком. Дошло до того, что меня на руках отнесли в самую высокую хижину, где и оставили на ночь. Однако поздно ночью, когда я видел один из самых мирных своих снов, эти же люди меня растормошили, знаками показав, что мне надо срочно убегать. Когда я в темноте с мальчонкой-проводником выходил из деревеньки, до моих ушей донесся гул танков, подходивших с другой стороны. Мальчонка довел меня до русла высохшей речки и умоляюще заглянул мне в глаза, одновременно схватившись своей ручонкой за автомат. Я понял его просьбу и снял автомат с плеча. Пройдя километров пять, я услышал стрельбу со стороны покинутой мною деревни. Позже я сообразил, что причиной радости местных жителей была не снятая вовремя военная форма. После этого я стал внимательнее относиться к деликатному вопросу самовольного ухода из рядов неизвестных мне армий.

Как бы там ни было, но спустя годы я оказался на родине моей матери, где мне тут же повязали на шею теплый серо-белый платок и вручили короткоствольный автомат и несколько гранат. На следующий день я, будучи под контролем «однополчан», подорвал гранатой израильский патруль, за что был сразу награжден непонятной бронзовой медалью, испещренной мелкой арабской вязью. На стороне палестинских патриотов я воевал дольше, чем обычно. Объясняется это довольно легко – меня ни на минуту не оставляли одного, и я уж было испугался, что эта невидимая линия фронта окажется для меня последней. Но вскоре «однополчане» решили мне доверить «великую миссию Аллаха». Они поручили мне пробраться через Саудовскую Аравию в Иран и убить аятоллу Хомейни, позволившего себе нелестное высказывание в адрес старшего брата палестинцев Ясира Арафата. Не трудно угадать, что со мной приключилось дальше. Уже на границе Ирана меня переодели в форму стража исламской революции и в числе других мусульман, возвращавшихся со священного хаджа в Мекку, отправили на не менее священный ираноиракский фронт. Военные действия на этом фронте меня позабавили тем, что солдаты постоянно смотрели в небо и в зависимости от увиденного перепрыгивали из одной воронки в другую. На этом фронте я похудел килограмм на восемь. «Повоевав» таким образом с недельку, я спокойно, без всяких трудностей покинул линию фронта и ушел в горы. Слава Аллаху, никакие посты на ночь не выставлялись. Видно, аятолла полагался на высокую мусульманскую сознательность правоверных. В них он не ошибся.

Следующий и последний мой фронт оказался в Афганистане, куда я вышел после недели пешего перехода по ущельям. Дехкане встретившегося мне на пути аула ласково приняли меня, накормили, напоили, а когда я уже заснул на заботливо постеленной мне циновке, добрые местные жители тщательно связали меня и поволокли на осле назад в горы. Очнулся я, когда какой-то европеец в чалме пытался заговорить со мной, используя полтора десятка незнакомых мне языков. Он был весьма озадачен, но когда я поинтересовался у него по-английски, чем я могу быть полезен, он радостно подскочил. Узнав, что я в некотором роде американец, европеец предложил мне развлекательную экскурсию в какое-то живописное ущелье, предупредив при этом, что мне придется взять с собой автомат, так как в ущельях сейчас много стреляют.

Эта экскурсия окончилась плачевно. Местные жители, с которыми мы шли, оглушили нас по дороге, связали и передали в руки какой-то джирге. Я так и не понял, что обозначало это слово. Во всяком случае это не было название местного суда или подобного карающего органа. «Джирга», представлявшая собой трех седобородых горцев, отвезла нас в городок, где случилось непредвиденное: такие же горцы расстреляли сопровождавшую нас «джиргу», перегрузили нас на других ослов и снова уволокли в горы.

В конце концов мы попали в то же ущелье, из которого отправлялись на «экскурсию». Вечером, оставшись один, я нашел какую-то военную форму зеленого цвета, которую горцы использовали вместо подушки. Я надел эту форму и спустился с гор. До сих пор я считаю, что это был самый разумный мой поступок в этой жизни. Около двух дней я спускался с гор и вышел к военному лагерю, в котором находились европейцы в такой же зеленой форме. Уже подходя к воротам, я заметил нескольких притаившихся дехкан, вытаскивавших из длинного деревянного ящика небольшую ручную ракету. К этому времени я уже понял сущность восточного гостеприимства, поэтому снял автомат с плеча и попробовал их обойти. Увы, я так и не научился ходить незаметно. Первый же мой шаг был услышан правоверными, и слава Аллаху, что я успел разрядить в них автомат быстрее, чем они сообразили запустить в меня ракету. На стрельбу сразу же прибежали бойцы из военного лагеря. Четверо душманов оказались прошитыми одной моей очередью. Один из них уже был в гостях у Аллаха, другие только собирались. Симпатичные ребята в зеленой военной форме принялись меня обнимать. Потом подошел офицер, крепко поцеловал меня, при этом чуть не поцарапав мой нос жесткими усами. Мне дали медаль с нормальным европейским текстом. Кроме медали мне тут же объявили отпуск на 20 суток. Они подумали, что я контужен и поэтому не разговариваю с ними и не отвечаю на их вопросы. Меня отвезли на джипе в Кабул, а оттуда я уже был переправлен к морю, в самый удивительный, самый мирный в мире город. У этого города не было имени. У него было название:

ГОРОД ДЛЯ ОТДЫХА ГЕРОЕВ ВРАЖДУЮЩИХ АРМИЙ.

Это был прекрасный город. На моих глазах низенькие одноэтажные домики тяжело вздыхали известняковыми боками и спросонья щурили узенькие оконницы. Кипарисы потягивались и подравнивали свои ветви. А вышедшие на улицу люди казались медлительными, нехотя плывущими по воздушному течению птицами.

Через день после приезда у меня возникло впечатление, что я обрел давно утраченную родину. Я приехал утром. Вышел из машины и тут же увидел перед собой белый, как фата невесты, дом. Я подошел к нему и погладил ладонью известняковую стену, еще не прогретую восходящим солнцем. А потом соединил ладони в молитвенном жесте и ощутил приятную шершавость оставшихся на коже известняковых крупинок. Если ваша судьба не напоминала шарик для пинг-понга, то вы не поймете меня. Просто любая война ощущается сначала ладонями, потом глазами. Она приучает ваши ладони к холодному металлу, к гладким бокам снарядов, к грязи, в которую приходится бросаться во время обстрелов. Ваши ладони постепенно огрубевают, и тогда может наступить самое страшное – атрофия чувствительности, когда ваша ладонь не сможет отличить разгоряченный ствол пушки от нежной женской руки. Если это уже произошло – можете прощаться с жизнью, вам ее больше никогда не полюбить. Вам покажется, что жизнь – это короткая передышка между атакой и контратакой. Со мной, слава Богу, этого не произошло. Я не дал приучить свои ладони к войне. И теперь меня радует каждое касание к дереву, к стене дома, к женщине, пытающейся понять меня. Я знаю, что я живой, и это, пожалуй, главное.

Первые дни я просто бродил по городу, изучал его, глазел на море и горы, на мужчин, сплошь одетых в спортивные костюмы, на девушек, прогуливающихся по набережной. Я уже знал кое-что об этом городе. Вся его история состояла из двух хронологических дат: «XII век – основан и построен мусульманами, XX век – освобожден европейцами». Вся остальная история – это сегодняшний день.

Как только я приехал, водитель отвел меня в ратушу, где первым делом поинтересовались, на чьей стороне и где я воевал. Вместо ответа я показал обе свои медали. Мне тут же объяснили, что носить медали в городе запрещается, равно как и носить военную форму, оружие и все прочие предметы, имеющие прямое или косвенное отношение к военным действиям.

За прошедшие годы я не раз пытался дать свое определение, более полное и подробное, всем возможным военным действиям. Постепенно границы этого понятия в моем сознании расширялись соответственно обогащению моего вынужденного военного опыта, и в конце концов я понял, что военные действия включают в себя не только и не столько маневры, атаки, расстрелы и бомбежки, но и вооруженный грабеж, бандитизм и любые другие виды агрессии. Если человек гласно или негласно объявляет войну другому человеку, закону, обществу, все его дальнейшие действия можно смело называть военными. К этим же действиям я отношу военные игры детей, с ранних лет приучаемых к игрушечным автоматам, танкам и пушкам, к шуточным расстрелам и обыскам. Я в своей жизни не встретил еще ни одного ребенка, который не мечтал бы побыстрее вырасти и повоевать. А сколько раз я задавал детям вопрос: «Кто твой враг?» и в ответ слышал не имена мальчишек с соседней улицы, а названия стран и национальностей, о которых эти дети и понятия не имели. Я было уже совсем потерял надежду найти какую-нибудь мирную страну и стать ее гражданином, но моя пинг-понговая судьба сжалилась и привела меня в этот город, где я в первый же день облачился в казенную спортивную форму и принял образ жизни отдыхающих героев враждующих армий.

Поселился я в небольшой гостинице, расположенной далековато от моря, но рядом с кипарисовой рощей. Портье мне объяснил, что в этом городе все услуги, включая еду и кофе, бесплатные, а также пообещал подселить ко мне какого-нибудь симпатичного парня, так как номер был двухместный.

Перед тем как выйти, он как бы вспомнил что-то очень важное и, обернувшись ко мне, спросил:

– А вы знаете все пять правил поведения в этом городе?

– Нет, – признался я.

– Тогда послушайте, – сказал он мягко, подошел к висевшему на стене динамику и нажал кнопку.

– Герой! – чуть ли не выкрикнул динамик настоящим командирским голосом, отчего я вздрогнул. – Добро пожаловать в наш город! Внимательно прослушай правила, строгое соблюдение которых поможет нам сделать твое пребывание здесь приятным и безопасным праздником. Правило первое: твой приезд сюда – это награда за подвиг, совершенный в военных условиях. Но помни, здесь отдыхают только герои, поэтому будь скромным. У нас не принято говорить о подвигах. Это правило не касается генерала Казмо. Правило второе. Этот курорт создан для отдыха героев всех воюющих армий. Естественно, что ты очень гордишься своей родиной и тебе наверняка кажется, что твоя страна самая лучшая и самая справедливая, но (!) для укрепления духа настоящего интернационализма и международного братства любая политическая пропаганда здесь строго запрещена. Героям армий Ирана и Ирака не рекомендуется также беседовать между собой о мусульманских пророках. Это правило не касается генерала Казмо. Правило третье. Все мы здесь – отлично подготовленные солдаты. Следовательно, нет никакой необходимости в проведении военных маневров или других упражнений, целью которых является поддержание себя в хорошей боевой форме. Хождение строевым шагом строго запрещено. Это правило не касается генерала Казмо. Правило четвертое. Здесь мы все равны, поэтому не стоит подчеркивать свою индивидуальность с помощью ношения военной формы, наград и оружия. Это правило не касается генерала Казмо. Правило пятое. Здесь мы все равны, так что нет никакой необходимости пользоваться военным или командирским голосом. Пародирование моего голоса строго запрещено. Это правило касается и генерала Казмо, хотя он имеет право нарушать это правило. Благодарю за внимание и желаю хорошего мирного отдыха!

– Ну вот теперь вы все знаете! – улыбнулся портье, подходя к двери. – Если нужна помощь – всегда к вашим услугам!

Я остался один в небольшом номере на двоих с широким окном, за которым виднелись домики города, сбегавшие вниз к пускающему на солнце блики морю. Ветра не было. Южная волшебная тишина проникала в комнату. С непривычки она меня настораживала, и уже я сам боялся нарушить ее, словно был окружен врагами и не хотел выдать себя ни вздохом, ни шорохом. Вскоре страх прошел, но вместо него появилось некое уважение к тишине и теперь я не хотел ее нарушать совсем по другой причине, по причине, которую трудно было бы объяснить словами.

Я присел на кровать. Звякнула металлическая сетка под матрасом. Посидев еще немного, я поднялся – сетка еще раз звякнула – и вновь подошел к окну.

Там внизу, совсем недалеко от берега, кто-то учился управлять яхтой. Яхта была крошечная, но даже над ней кружилась чайка.

Наблюдая за галсами этой яхты, я поймал себя на совершенно порочной мысли – мысли о том, что в такую маленькую яхту попасть из пушки береговой артиллерии, должно быть, совсем нелегко. Закрыв глаза, я легко представил себе ту же самую маленькую яхточку под обстрелом, но тут же прогнал сей плод больного воображения.

Начиналась иная жизнь, и начиналась она со всего, замечаемого мною в этом городе. С улыбок незнакомых мне людей, о которых я знал лишь одно – герои, отличившиеся в мастерстве убивания врагов своей страны, своего правительства или племени, со светлых просторных кафе на широкой набережной, с полного отсутствия стариков и старух, в ином месте заполнивших бы скамеечки, с которых так приятно и успокоительно наблюдать за приближением морских волн и их постоянным единоборством с песком и камнями этого южного берега.

Начиналась иная жизнь, и единственное, во что я не верил и не хотел поверить, так это в то, что жизнь эта продлится всего лишь двадцать дней.

Зайдя в первое попавшееся мне кафе, я присел за столик к русоволосому парню.

Молодая девушка подошла ко мне почти балетной походкой – принесла кофе и спросила: не желаю ли я пирожного или взбитых сливок.

Я усмехнулся сам себе: меня никогда еще не спрашивали – не желаю ли я чего-либо! Только в самом раннем детстве бабушка могла побаловать меня подобным вопросом.

– Сливок с орехами и шоколадом! – произнес я, чувствуя некоторую неловкость, словно собирался съесть чей-то военный паек, оставив неизвестного мне человека голодным.

– Минуточку! – каким-то удивительно певучим голосом пропела девушка и той же почти балетной походкой прошла к стойке.

Мы разговорились с русоволосым парнем. И интересно то, что лишь после начальной стадии разговора, из которой мы узнали, что взгляды наши на многие вещи и материи совпадают, решили представиться друг другу. Его звали Вацлав. Да, первый мой знакомый в этом городе, наверное, не мог не оказаться поляком. Эта нация, к которой я сам частично причисляю себя, повторяет историю еврейского народа, только при полном отсутствии гонений со стороны фараона или иных египтян.

Девушка принесла заказанные мною сливки и совсем убила меня вопросом относительно последующих моих желаний. Я чуть было не признался в желании поцеловать ее.

Прекрасный крепкий кофе, взбитые сливки, прозрачная стеклянная стена кафе, улица, собранная из средневековых домов, краешек моря, выглядывающий из-за невысокой магнолии, и вдруг: статный старик в генеральской форме появляется перед стеклянной стенкой кафе и смотрит на нас, нет, больше чем смотрит – он разглядывает нас в полевой бинокль, потом переводит свой увеличенный многократно взгляд на мои еще недоеденные сливки.

– Генерал Казмо, – негромко сообщает мне Вацлав, кивая на старика.

Так вот он каков, человек, имеющий право нарушать все правила проживания в этом городе. Интересно, за что ему такая честь?! Чем он заслужил ее?

Старик опустил полевой бинокль и смотрел уже «невооруженным» взглядом на меня и Вацлава.

Вацлав кивнул ему приветливо, на что генерал улыбнулся и решительным, если не сказать военным, шагом направился ко входу.

– Только не перебивай его и не спрашивай ни о чем! – шепотом успел предупредить меня мой новый друг.

Генерал уселся за наш столик. Тут же возникла наша «кофейная балерина», как я ее окрестил, и застыла в ожидании желаний нового, судя по всему именитого посетителя.

– Кофе с водкой и кусочек «наполеона»! – довольно мягким голосом произнес он и только после этого перевел свой взгляд на нас.

– Привет героям! – с явно выраженным сарказмом в голосе сказал генерал. – Хотя пусть мне вырвут все здоровые зубы, если в каждом из вас не сидит по скрытому пацифисту!

Я бросил быстрый взгляд на Вацлава, но выражение его лица было более чем спокойным – вполне дружелюбным по отношению к генералу.

– Как все-таки жизнь нас меняет! – продолжал после короткой паузы, сопровождавшейся громким вздохом, генерал Казмо. – Я раньше терпеть не мог пребывания в мирных условиях, а оказался единственным постоянным жителем этого города. Точно в ссылку сослали! А вы вот все войну ненавидите, а здесь – только в гостях! И наверняка, чтоб сюда угодить, героями притворились: кому-нибудь в спину стреляли! Была б моя воля – собрал бы вас в одну армию и таким вот ограниченным контингентом прошелся бы по европам и азиям, освобождая народы друг от друга и от диктатур. Как приятно, когда ты на коне или на танке… по дорогам чужой страны, а тебе девушки цветы подносят, старушки – яблоки, яйца и молоко, несмышленые ребятишки ручонками машут, а цыгане и евреи на скрипках играют. Нет, только в армии человек может почувствовать себя человеком. Но для того чтобы почувствовать себя человеком с большой буквы – надо не в одной армии послужить! Как можно успешно воевать против немцев, если до этого ты не воевал с немцами против французов или каких-нибудь еще врагов великого рейха?! Как можно сражаться против армии, в которой ты не служил и о порядках которой ты ничего не знаешь?! Конечно, офицерам полегче… они армии как перчатки меняют. Но ведь и вам ничего не стоит вернуться после отдыха в любую другую армию. Какая разница, где подвиги совершать: в Африке или в Азии?! Подвиг везде подвиг, если он, конечно, не липовый!.. Эй, где мой кофе с водкой?!

Генерал повернул голову в сторону буфета.

– Господин генерал, – донесся певучий голосок «балерины». – Ваша водка еще не нагрелась до нужного градуса.

– А до какого нагрелась? До ненужного?! – генерал оглянулся на нас, словно проверял: оценили ли мы его шутку.

Вацлав улыбался. Я последовал его примеру.

– Только двадцать семь по Цельсию, – оправдывалась «балерина». – Мы же ее в холодильнике держим.

– Да ладно, неси! – махнул рукой генерал.

«Балерина» почти подлетела к нашему столику с подносом на одной руке. Поставила на столик перед Казмо заказанный им кофе, рюмку водки, кусочек «наполеона» на блюдечке.

«Ты глянь!» – удивился я мысленно, заметив, что блюдечко было не одноразовое, а из настоящего фарфора.

– Ты знаешь, почему я обожаю «наполеон»?! – старик-генерал уставился в упор на Вацлава.

Вацлав дернулся, словно готовясь к побегу, но потом взял себя в руки и сказал:

– Многие пожилые люди в Европе любят сладкое из-за недостатка сахара в крови…

Прозвучало убедительно и вполне научно.

– Что за чушь?! – Казмо так широко раскрыл глаза, что мне показалось, они вот-вот выпадут. В моей жизни мне довелось однажды наблюдать за одним майором, вставлявшим себе каждое утро искусственный глаз. Иногда даже приходилось помогать ему вдавливать эту мерзкую пластмассовую копию человеческого органа в пустую, смазанную гигиеническим кремом глазницу. Так вот, в этот момент мне показалось, что Казмо просто собирался дать своим пустым глазницам отдохнуть от искусственных глаз и именно поэтому раскрыл глаза до физического предела.

– Да я просто люблю этого полководца! – рявкнул он, словно заранее зная, что мы не оценим по достоинству эту любовь.

Я пожал плечами и тут же понял, что совершил ошибку.

– Ты! – гаркнул генерал, глядя на мои замершие плечи. – Ты что, меня за маразматика принимаешь?!

– Никак нет! – испуганно вякнул я.

– Отставить! – скомандовал генерал. – Только я здесь имею право говорить по-военному!

– Извините! – произнес я, вспомнив о правилах поведения в этом городе.

– Черт с тобой! – вдруг смягчился Казмо и вновь обернулся к Вацлаву.

Вацлав глядел через стеклянную стенку на улицу, где в это время с маленькой рыжей собачкой на поводке прогуливалась молодая женщина. Ее черные как смоль волосы были собраны в косичку, торчащую вверх. Под спортивным серым костюмом угадывалась неплохая фигура.

Генерал тоже повернул голову в ту сторону.

– Хм?! – загадочно произнес он, допил одним глотком водку, запил ее, а если быть точнее – закусил кофейной гущей, остававшейся на дне его чашки и, не сказав ни слова, вышел из-за столика.

Девушка уже исчезла из виду, тут же в ее направлении прошел старик-генерал, а еще через минуту на всю улицу растявкалась собака, но вдруг ее тявканье потонуло в отборной ругани, загремевшей тоже на всю улицу. Голос принадлежал генералу Казмо. И Вацлав и я рассмеялись.

Вернувшись в гостиницу, я обнаружил, что у меня появился сосед по комнате. Звали его Иван, но он предпочитал, чтобы его называли: «Айвен». Был он типичным русским парнем: голубые глаза, русые волосы, толстые губы, густые брови, соединяющиеся над переносицей. Узнав, что я прибыл в этот город из Афганистана, он обнял меня и расцеловал трижды, назвав при этом «братишкой»! Я был озадачен. Но вскоре он поведал мне, что свой подвиг совершил в одной из стран Африки, выполняя интернациональный долг, и поэтому, мол, мы с ним можем быть полностью откровенными в отношениях друг с другом. Хорош повод быть откровенным! Потом он достал из своего чемодана военную полевую форму, погладил ее и спрятал на место. Все это он делал, как мне показалось, только из расчета, что я увижу то, чем он дорожит. В этот момент он дорожил военной формой, пистолетом «ТТ» и энциклопедическим справочником по птицам Африки на венгерском языке. Правда, чуть не забыл упомянуть хороший бинокль, кажется, даже еще более мощный, чем бинокль на груди у генерала Казмо. Я рассказал Айвену-Ивану о правилах поведения в этом городе, на что он ответил: «Эту чушь я уже прослушал!» Ей-богу, кажется мне, что между этим русским героем и генералом Казмо было что-то общее.

Потом, в знак дружбы, Айвен вытащил бутылку водки с красным перцем и одновременно включил в сеть странный прибор, именуемый в русском народе «кипятильник». С помощью этого прибора он за две минуты заварил крепчайший чай. Попытался разлить его по пластмассовым стаканчикам, стоявшим в ванной, но они почему-то обмякли и опустились бесформенными кусочками пластика на стол. Пришлось вытирать стол полотенцем и еще раз включать в сеть «кипятильник». Вторая заварка чая была более удачна – Айвен использовал вазу, выкинув из нее заботливо поставленные кем-то свежие розы.

Полчаса спустя мы оба были пьяны.

Пошли на набережную.

По дороге Айвен бросился на шею какому-то герою из африканской армии. Потом извинился. Сказал, что обознался. Наверное, в такой ситуации действительно легко обознаться.

Море немного штормило. Заунывно кричали чайки. На пристани висело объявление об отмене рейсов прогулочных катеров.

Айвен чуть не прослезился с досады.

– Я, – сказал он, – потратил полтора года, чтобы совершить подвиг и попасть сюда, а здесь из-за всякого пустяка отменяют рейсы прогулочных катеров!

– Полтора года?! – удивился я.

– Ну да! – подтвердил он. – У нас же это страшно сложно! Надо было записаться в очередь желающих совершить подвиг. Я был в этой очереди тысяча восемьдесят третьим. А у нас ведь совершение подвига или двух еще не делает тебя героем… Сначала надо написать рапорт командиру подразделения о твоем желании совершить подвиг, заполнить бланк в трех экземплярах с приблизительным описанием будущего подвига и если документы утвердят, тогда ты получаешь звание подгероя и все уже обязаны создавать тебе условия и возможности стать настоящим героем…

У меня не было слов, чтобы выразить свое отношение к этой странной русской системе.

– Так-то! – Айвен кивнул головой, осознав, должно быть, мое усилившееся уважение к нему.

Я был более чем поражен, но вскоре дар речи вернулся ко мне и наш дальнейший разговор был посвящен уже другому – возможной войне с военными силами инопланетян.

– Инопланетяне не пройдут! – под конец разговора твердо заверил меня Айвен, подняв кулак над головой.

Утром мой новый друг чувствовал себя неважно и на прогулку по городу я отправился в одиночестве. Без труда нашел вчерашнее кафе, но завтрак там не подавали. Вместо «балерины» за стойкой стояла женщина лет тридцати. Тоже симпатичная, но не настолько приветливая. Довольно безразличным голосом она объяснила мне, где можно позавтракать, и я направился в указанном направлении. Там, в более просторном кафе, увидел Вацлава и множество незнакомых ребят. Присел за свободный столик, и тут же мне принесли овсянку с изюмом, два гренка, вареное яйцо и стаканчик апельсинового сока. Господи! Должно быть, это единственное место на земле, побывав в котором можно понять, что такое РАЙ!

Уже допивая утренний кофе, заметил за одним из столиков вчерашнюю черноволосую девушку. Рядом с ней сидел генерал Казмо, но они не разговаривали. Потом она встала из-за стола и вышла, а генерал остался сидеть. Вид у него был довольно удрученный. Захотелось его утешить, и я, взяв еще одну чашечку кофе, подошел.

– Можно присесть? – вежливо поинтересовался я у генерала.

Он поднял на меня показавшийся мне усталым взгляд.

– Да, если ты честный солдат! – сказал он после короткой паузы.

Считая себя честным, я присел к нему за столик, и тут же на мои уши обрушился его громоподобный голос. Странно, что умные изобретатели ограничились изобретением глушителей только для оружия.

– Вы мне несомненно симпатичны! – неожиданно признался генерал. – И поэтому я исполню свое обещание, я расскажу вам то, о чем вы просили…

О чем я просил?! Ей-богу, не было этого! В лучшем случае генерал меня с кем-то перепутал, в худшем – у него явные признаки всех психических аномалий стареющего человеческого организма.

– Шел тысяча девятьсот седьмой год, – уже начал рассказывать он. – Как раз после моего славного участия в Балканской кампании я отдыхал у себя дома в Женеве и вдруг – телефонный звонок от принца Фердинанда из Сербии. Оказалось, пруссы захватили небольшую деревушку на востоке страны и арестовали всех ее жителей. Он спросил: могу ли я помочь? Он поинтересовался: соглашусь ли я командовать национально-освободительной армией? И что вы думаете? Конечно, я согласился! Не успел я собрать свой вещмешок, как раздался второй звонок. Звонил прусский канцлер. Он жаловался на сербов, захвативших у пруссов землю и быстро построивших там деревню. Канцлер сказал, что землю они отвоевали, но теперь сербы объявили всеобщую мобилизацию и предстоит серьезная война. Он спросил: соглашусь ли я помочь им? Конечно, я согласился! Просьба звучала искренне, претензии казались мне вполне справедливыми. Разве я мог отказать?! Конечно, мог! Но тогда надо было отказывать и сербам!

Слушая эту историю, я проникался все большим уважением к генералу и уже даже в мыслях не сетовал на его громкий голос и другие не столь приятные черты характера. Да, передо мной сидела воистину великая личность, и то, что эта личность и сама себя считала великой, придавало ей еще больше величия.

– Конечно, я понимал, что возникнут некоторые тактические трудности, – говорил генерал Казмо. – Но все эти люди боролись за справедливость, за свои исторические права… Я приказал построить мне командный пункт на верхушке холма, как раз посередине между позициями двух армий. Должен отметить, что командный пункт строили рука об руку прусские и сербские военные инженеры, и никакой взаимной ненависти у них я не заметил. Связисты обеих армий наладили великолепную связь, так что я мог командовать обеими армиями не выходя из укрепления. В девятнадцать ноль-ноль я приказал храбрым пруссам начать подготовку к утренней атаке на нижний лагерь сербов. Атаку назначил на пять часов утра, но уже в половине второго ночи великолепно подготовленная сербская разведка донесла мне о том, что в пять утра пруссы собираются атаковать сербские позиции. Я приказал сербам тщательно подготовиться к прусской атаке, укрепить позиции, выставить четыре новые линии заграждений. Через час я получил от прусской разведки планы новых сербских укреплений. Время атаки приближалось, и меня охватил настоящий воинский азарт! Единственный раз в жизни я был так взволнован! Сколько было крови! Сербы и пруссы погибали тысячами, но погибали смело, героически, ведь обе стороны сражались за справедливость, каждый солдат умирал во имя своей славной родины. Битва продолжалась три дня. Обе армии были настолько упорными, армии были просто великолепны, и я не мог выбрать из них лучшую, более достойную победы, чем другая. Это было просто невозможно…

– И чем же это закончилось? – нетерпеливо спросил я.

– Закончилось? Закончилось, можно сказать, случайно. Сербский снаряд попал в склад динамита, расположенный в той деревушке, за которую в основном все и воевали. От деревушки ничего не осталось. Видно, поэтому пруссы и сербы и решили закончить битву. Оставшиеся в живых офицеры и солдаты пожали руки своим достойным противникам и все возвратились на свои позиции, а я – в Швейцарию. Я вернулся непобежденным! Да, это была настоящая битва!!! Потом уже меня наградили правительства обеих стран. От сербов я получил орден Серебряного орла, а от пруссов – Золотой крест за смелость…

Он замолчал и с удовлетворением наблюдал за застывшим выражением моего лица. Да, должен признаться, рассказ действительно произвел на меня неизгладимое впечатление. Оттаял я минуты через три.

Генерал был доволен собой.

Я заметил, что в кафе, кроме нас, никого больше нет.

За окном моросил дождь.

Донесся шепот падавшей с неба воды, и я почувствовал себя участником той битвы между сербами и пруссами. И даже дрожь прошла по моей спине, настолько реально представил я себя в грязных траншеях, пригибающегося, вынужденного в спешке перебегать, наступая на раненых и убитых бойцов… Онемела рука. Так со мной уже бывало на одном из фронтов…

– Эй! Кофе с водкой и «наполеон»! – проорал генерал в пустоту обезлюдевшего кафе.

– Секундочку! – ответил откуда-то из недр помещения писклявый женский голос.

– Спасибо за рассказ, – я поднялся из-за стола и кивнул головой, стараясь таким образом вежливо откланяться.

– Что за спешка?! – спросил генерал.

– Мне душно, пройдусь немного… – сказал я и, чувствуя, что мой уход не огорчит старика, развернулся и пошел к выходу.

Мокрые булыжные мостовые тускловато поблескивали. На покрашенных стенах домов красовались подтеки воды. Слабый ветер сушил листья деревьев, стряхивая с них капли. Я шел не спеша. Шел к морю, как к самому близкому человеку, которому я мог сказать все, мог открыть свою душу и свои сомнения.

Набережная была пустынна. Море – спокойно. Волна, не выше комнатной собачонки ростом, мирно лизала песчаный берег. На расстоянии одной – двух миль от берега солнце, пробившись сквозь ослабевшие тучи, запускало в море свои лучи.

Я оглянулся на город, на две горы, поджимавшие его к морю. На вершинах обеих гор вовсю старался ветер, совершенно не ощутимый здесь – он перепихивал через каменные хребты облегченные после дождя тучи. «Давай-давай! – подбодрил я его мысленно. – Нам здесь не нужен дождь».

А город, заметив отсутствие дождя, стал понемногу оживать. На улочках появились люди. Долетел до меня чей-то смех. Еще пару минут, и мое одиночество будет растворено в звуках шлепающих по мокрому булыжнику ног, в разноязыких разговорах, в пении птиц и криках чаек.

Солнечный луч вошел в самую середину города.

В другом конце набережной я увидел медленно идущую мне навстречу девушку с маленькой рыжей собачкой на поводке. Черные волосы собраны в косичку, торчащую вверх. Я уже видел ее. Видел дважды.

Я отошел от воды и тоже, выйдя на набережную, пошел не спеша ей навстречу. Мне показалось, она не будет против того, чтобы улыбнуться мне в ответ на мою улыбку. У нее овальное восточное лицо и глаза, форму которых называют миндальной.

До места нашей встречи оставалось метров двадцать, но в это время она свернула на улочку, карабкающуюся назад в верхний город.

Набережная вновь пустынна.

Город накрыт солнечным светом.

Я сел на все еще мокрую скамейку и закрыл глаза.

И вспомнил тот единственный случай, когда одна из войн закончилась при мне, буквально в моем присутствии. Было это в Южной Азии. Окопы, которые мы углубляли перед последней атакой противника, были наполовину заполнены грязной водой.

Между нами и противником было огромное поле практически без растительности. Уже два или три месяца шла позиционная война со слабыми попытками атак, вследствие чего на поле оставались лежать многие убитые и раненые. Ни тех, ни других не подбирали. Раненые иногда пытались доползти до своих, но «свои» не спешили им на помощь, и я не помню ни одного случая по нашу сторону окопов, чтобы хоть один раненый добрался. И вдруг неожиданно пришло известие о том, что война окончена. Никто, как я понял, в это не поверил, но тут все обратили внимание на окопы противника, точнее на то, что противники повылазили из окопов и, не боясь прицельного огня, ходили, курили, что-то кричали. Этого хватило солдатам, чтобы тоже вылезти из грязной жижи, в которой они просидели несколько месяцев, и размять затекшие, в язвах, ноги. Через некоторое время я услышал шум мотора, и тут же со стороны тыла подъехал танк, потом рядом с ним остановился грузовик с прицепом. В кузове грузовика сидели женщины, а на прицепе были навалены какие-то инструменты. Уже позже я понял, что на позиции привезли бригаду соседней сельхозфермы. Солдаты окружили женщин, смеясь, весело говорили о чем-то, а потом начали стаскивать с прицепа то, что оказалось глубокопочвенными плугами. Два из них прицепили к танку. На топливные баки танка забрались две девушки-крестьянки с корзинами, плетенными из рисовой соломы. Танк зарычал и тронулся с места. Плуги врывались на всю глубину ножей, и земля отваливалась на бок длинным отрезанным ломтем, а девушки, набирая пригоршни каких-то семян, бросали их уже в отверзшуюся твердь. Ошарашенный, я стоял, все еще сжимая в руке лопату – в той армии мне не доверили оружия, – но вдруг до моего сознания дошло, что сейчас распахивается то самое поле битвы, на котором лежат сотни погибших, а среди них, может, кто-то еще живой, жаждущий помощи. Я всмотрелся и не поверил своим глазам – танк ехал прямо, не стараясь объезжать лежащие у него на пути трупы. Все перепахивалось, отрезанные ломти земли удобрялись кровью. Девушки, оставшиеся стоять у грузовика, запели песню. Солдаты ее подхватили. Я не ожидал услышать таких веселых голосов. А танк был уже на середине поля. Гул его двигателя заглушался песней. Со стороны окопов бывшего противника кто-то махал какой-то тряпкой, нацепленной на палку, – приветствовали танк?!

Ко мне подошел низкорослый офицер, со спины – мальчишка лет тринадцати. Похлопал по плечу, жестом предложил подойти к краю поля. Потом наклонился, взял в ладонь кусок черной жирной земли, размял ее, понюхал и с видимым удовольствием показал мне. Потом аккуратно опустил земляную грудку на место и сделал широкий жест рукой, показывая, должно быть, что я – свободен.

Танк теперь ехал навстречу. Солдаты сбросили гимнастерки и возились с другим прицепным плугом.

У грузовика остановились еще два танка.

Мне страшно захотелось побриться: моя беспорядочная борода раздражала кожу. Сияло солнце. В небе кружила большая птица. Кружила над полем. Я смотрел на эту птицу и старался обо всем забыть.

Но, как назло, тяжелые многослойные воспоминания опускались передо мной, и не было в этих воспоминаниях ничего хорошего, ничего радостного.

Промелькнуло еще одно поле битвы, виденное мною на Ближнем Востоке. Память навязывала мне сравнения.

На том поле среди десятков убитых мы искали по фотографии одного человека. Я не знаю, зачем палестинцам так нужен был его труп.

И еще я только что заметил, что постоянно в моем сознании, в воспоминаниях, я сам фигурирую как часть какого-то «мы». Но ведь не был я никогда добровольно такой частью. Я всегда хотел оставаться единицей.

А над полем уже кружилось несколько больших птиц. И три танка, тужась, резали землю.

«Может быть, они правы», – подумал я и пошел в ту сторону, где, по моим расчетам, должно было садиться солнце.

Стало жарко и, открыв глаза, я сразу сощурил их, а потом, приложив ладонь козырьком, осмотрелся.

Набережная, проснувшаяся раньше меня, ожившая от мельтешения разноцветных одежд, текла, звучала, смеялась, заглушала примолкшее море.

Что-то изменилось. Вместо спортивных костюмов на многих молодых людях были обычные парусиновые брюки, джинсы, тенниски. Может, я проснулся в другом сне, в другом городе?!

– Братишка! – донесся до моих ушей знакомый голос, и тут же рядом на скамейку опустился Айвен. – А я думаю, куда ты пропал?! Тут такие новости! Либерализация правил поведения!

– В смысле спортивных костюмов?! – спросил я.

– Ага! Так что иди переодевайся! У тебя есть во что?

– Кажется, нет, – ответил я, припоминая.

– Ну пойдем, я тебе подарю! – Айвен вскочил и буквально осветил меня улыбкой.

Уже в гостиничном номере, разложив свои вещи на кровати, мой сосед, поразмыслив недолго, вручил мне вельветовые брюки и футболку с символикой Московской Олимпиады.

Я переоделся и действительно почувствовал себя несколько свободнее. Дело в том, что спортивная форма, как ни крути, все-таки остается формой, чем-то обязательным к ношению, а обычные брюки, пусть они даже на два размера больше и поэтому затянуты ремнем, освобождают не только тело. Поблагодарив Айвена, я поинтересовался причинами либерализации.

– Это очень просто, – Айвен отвлекся от укладывания своих вещей в сумку. – Сюда собирается Генеральный секретарь ООН, а к приездам генеральных секретарей всегда все улучшают, подкрашивают, добавляют демократии… Это не значит, что после его отъезда нас снова не заставят выглядеть спортсменами!

– Не думаю! – Я не разделял опасений Айвена. – Здесь все-таки не совсем обычное место…

С последней моей мыслью Айвен согласился, и на этом наш разговор окончился.

Я вновь спускался к морю и чувствовал себя другим человеком. Просто невероятно, сколько ступеней у ощущения свободы! Приехав в этот город, я считал себя самым счастливым человеком, но из-за какой-то мелочи, из-за каких-то брюк и футболки с блеклым рисунком и невразумительной кириллицей, неожиданно понял, что стал я еще счастливее! А ведь для меня уже несколько лет слова СЧАСТЬЕ и СВОБОДА означали одно и то же.

Солнце то пряталось за туманной пленкой полупрозрачных облаков, то выглядывало и наблюдало за тихой и медленной жизнью этого города, который я так хотел назвать своим, или по крайней мере – нашим. Но, будучи реалистом, я понимал, что любой ограниченный срок когда-нибудь истекает, и постучит однажды в дверь моей комнаты вежливый портье, зайдет, поздоровается и скажет, что внизу меня ждет машина, а также все мое военное обмундирование, бережно хранившееся в камере хранения на протяжении всего отпуска.

Вниз проехал джип, перекрашенный из хаки в грязно-голубой цвет. За рулем сидел парень в панаме.

Я позавидовал ему. Мне тоже захотелось прокатиться на таком джипе по набережной. И чтобы слева от меня сидела девушка с черными как смоль волосами, а за спиной лаяла ее собачонка.

Дойдя до кафе, в котором я впервые услышал генерала Казмо и увидел первую забавно-симпатичную девушку, прозванную мной «балериной» за свою кокетливо-быструю походку, я зашел внутрь и присел за тот же столик лицом к улице. Между мной и улицей была лишь стеклянная стенка. «Кто так хорошо моет стекла?» – подумал я, удивившись прозрачности стенки и доступности улицы моим глазам.

– Не желаете ли чего-нибудь? – пропел из-за спины знакомый голосок.

Я мог не оборачиваться – это была она. И тут же я понял, что в тот раз обратил внимание лишь на ее походку, а теперь, как результат, не мог вспомнить ни лица, ни глаз. Я обернулся.

Мягкий овал прелестного личика, зеленые глаза, русые волосы. В музеях такие лица смотрят на людей с древних камей. Это словно знак вечности. Какой ужасной ни была бы эпоха, всегда появляются эти зеленые глаза, и когда ты в них смотришь – не возникает больше тяжелых раздумий и переживаний об очередной пропасти, вырытой для себя безумным человечеством.

– Может быть, кофе и взбитые сливки? – чуть растерянно предложила она, не дождавшись моего ответа.

– Может… – повторил я, все еще думая о ее глазах.

А потом, спохватившись, чтобы не дать ей так быстро уйти, я продолжил:

– Может… два кофе и сливки для двоих…

– Хорошо, – она кивнула.

Тишина этого кафе дала мне возможность вслушаться в звук ее шагов. Тишина была магической. В ней ощущалась такая скрытая сила, что, будь мой стул без спинки, я бы мог спокойно откинуться назад и прильнуть спиной к этой тишине.

Ее шаги донеслись до моего слуха и я, не оборачиваясь, чувствовал ее приближение, пока она не остановилась сбоку от меня, опуская на стол две чашечки кофе и два широких бокала со взбитыми сливками.

Я отодвинул одну чашечку и бокал чуть в сторону. Я хотел, чтобы она присела.

– Вы кого-то ждете? – спросила «балерина».

Я чуть было не сказал «вас». Это было бы до крайности глупо и банально.

– Да, – ответил я. – Но мне кажется, что мой друг опаздывает. Может быть, вы пока посидите со мной? Мне очень одиноко.

Она охотно опустилась на стул.

– В этом городе все себя чувствуют одиноко, – сказала она.

– Пожалуйста, пейте кофе! – предложил я.

– Хорошо, – произнесла она, и я заметил, что голос ее изменился, как только она присела за стол. – А когда придет ваш друг, вы закажете официантке еще одну чашечку…

– Да, – согласился я.

«Балерина» улыбнулась. И даже улыбка в этот момент у нее была другая.

– У вас, должно быть, очень необычное имя? – обратился я к ней.

Ее взгляд коснулся моих глаз. Сразу показалось, что в кафе стало жарко.

– Нет, – сказала она. – Совсем обычное – Ирина.

– Русское?!

– Нет, – она покачала головой. – Имя не может принадлежать одной нации.

Интересно, а я всегда полагал, что лишь очень умные мужчины и самые красивые женщины являются достоянием всего человечества, а не какой-либо нации. Может, действительно красивые имена тоже входят в этот список?

– Вы можете со мной не соглашаться! – произнесла Ирина.

– Нет, я очень хочу согласиться с вами, – я смотрел ей в лицо и привыкал к ее взгляду.

Взгляд ее зеленых глаз в какие-то моменты становился очень твердым и сильным, выдержать его было нелегко, особенно если в нем не светились искорки улыбки.

Мы разговаривали. Моя рука время от времени машинально двигала по поверхности столика пустую кофейную чашечку на блюдце. Ее пальцы иногда дотрагивались до ножки широкого бокала, тоже пустого, со следами съеденных взбитых сливок и без следов губной помады. Почему я обратил на это внимание? Наверное, в детстве моем в Америке я видел в разных бистро и кафе множество чашечек и стаканов с этими красными отпечатками и это всегда заставляло меня с опаской и настороженностью относиться к слабому полу. В тот момент я поймал себя на радостном чувстве облегчения, оттого что Ирина не оставляла красный след на краешке бокала. Не все можно объяснить, особенно если оно связано с детством и тогдашним восприятием красочного мира, который имеет привычку становиться тусклее с прожитыми смотрящим человеком годами.

– Я чувствовала, что мы больше с ним не увидимся, – рассказывала Ирина историю своей жизни. – Хотя он так обещал вернуться… Он наверняка делал все, что мог, но я почти уверена, что среди живых его больше нет…

Я, кажется, даже не заметил, как наша беседа стала настолько доверительной и искренней. Теперь я знал об Ирине много крат больше, чем она знала обо мне. Вероятно потому, что она долго молчала и никто не предлагал ей выговориться. Ее пребывание в городе не было случайным. Сюда она приехала вслед за своим героем, и те двадцать дней, которые они провели вместе, стоили, по ее рассказам, двух жизней, прожитых врозь. Но потом он возвратился в свою армию, пообещав как можно скорее вернуться в город. Ирина осталась его ждать, добровольно взяв на себя этот труд в кафе. Потом она слышала, что армия, в которой служил ее Кристоф, попала в окружение и многие погибли. И то, что уже несколько месяцев в город не прибывали на отдых герои из этой армии, подтверждало наихудшие опасения. Я не почувствовал по ее рассказу, что она до сих пор ждет Кристофа. Но поняв, как сильно она ждала его, я позавидовал парню, несмотря на то, что его, может быть, уже нет на этой земле.

– Я сварю еще кофе, – поднявшись, сказала она и уже совсем другой, свободной походкой пошла в глубь пустынного кафе.

Я сидел за столиком, пытаясь понять, почему человек так быстро может изменить в себе почти все: и голос, и взгляд, и походку. Должно быть, та походка, за которую я прозвал девушку из кафе «балериной», принадлежала официантке, а присев за мой столик, девушка сразу стала Ириной и, как я потом узнал, Ирина говорила другим голосом и с другими интонациями, она была другим человеком, человеком, который, наверное, понравился мне даже больше «балерины», но, если, думая о «балерине», я не становился задумчивым и серьезным – во мне возникала легкость свободной жизни, и с этой легкостью я хотел увлечь в свободное паренье над этим миром чувств и ощущений симпатичную легконравную девчушку, то уже думая о Ирине, я понимал, насколько я тяжелее воздуха и слабее ветров, которые могли бы подчиниться ее зеленоглазому взгляду.

– Ну вот, – она поставила чашечки на стол и присела. – А твой друг так и не пришел?

Она сказала «твой»! Это меня больше чем поразило. Но, с другой стороны, я знал теперь о ее жизни столько, сколько может знать о ней лишь человек, с которым она давно на «ты». И это тоже надо принять спокойно. Здесь неуместны ни американская эмоциональность, ни северная сдержанность, ни восточная слащавая улыбчивость, за которой, как позади восточных базаров, кроется лишь сыпучий песок.

– Может, мы что-то перепутали! – допустил я, не желая признаться в том, что упоминание о друге было простым детским обманом.

И вдруг в кафе вошел Вацлав. Увидев нас, он прямиком направился к столику.

Ирина вспорхнула со стула и застыла.

– Кофе и что-нибудь еще! – заказал, садясь на только что освобожденный стул, мой друг.

Ирина кивнула и легко, той самой балетной походкой, удалилась.

Я смотрел на Вацлава и едва сдерживал себя от того, чтобы не сказать ему какую-нибудь гадость. До чего все-таки хорошо уметь себя хотя бы иногда сдерживать.

– Привет, старина! – радостно воскликнул Вацлав, уставившись мне в глаза. – Ты, кажется, в полете?

Я кивнул.

По улице за стенкой кафе прошли люди, и это как бы разбудило меня, возвратило на землю.

В кафе зашла троица мужчин, срели них был портье моего отеля. Он приветливо кивнул мне. Уселись они в противоположном углу зала.

«Балерина» принесла Вацлаву кофе с пирожным и упорхнула к новым посетителям.

– Ты чего погрустнел? – спросил Вацлав удивленно.

Я посмотрел на него, дружелюбно улыбаясь. Все-таки он неплохой парень. Простой и незлобивый, желающий всем добра. О чем он спросил меня? А, он спросил: «Ты погрустнел?»

Я кивнул.

Он посмотрел на меня немного озадаченно. Вероятно, я опоздал с кивком. Ладно.

В кафе мы просидели еще с полчаса. За это время посетителей прибавилось. «Балерина» порхала между столиками. Она была уже совершенно не похожа на ту Ирину, с которой я познакомился. Один раз за это время она подошла и к нам, но мы больше ничего не заказывали, а вскоре после этого вышли на улицу и пошли вверх, туда, где, как я узнал, находилось старинное мусульманское кладбище. Чтобы добраться до него, следовало подняться на самую вершину одного предгорья, но погода благоприятствовала нам – безоблачное небо успокаивало глаза, а солнце грело умеренно, не стараясь выжечь траву или ослепить всех, глядящих вверх.

Уже покидая верхнюю часть города, я обратил внимание на двухэтажный особняк с широкой террасой, с которой, должно быть, можно было видеть все, что происходит на море, на набережной или в городе. На террасе по углам стояли деревянные кадки с невысокими пальмами, а посередине за ярко-красным столом сидел мужчина в халате. Он сидел спиной к нам и что-то писал.

– Похоже, что здесь есть и постоянные жители! – сказал я.

– Есть, – кивнул Вацлав. – Я бы и сам здесь поселился…

Эта мысль приходила и ко мне. Приходила не раз, и я думаю, что каждый нормальный парень, из тех, кто здесь в отпуске, если только он не круглый патриот какой-нибудь армии, пускай хотя бы раз, но задумывался об этом.

– Ты только не говори никому, – Вацлав перешел на таинственный полушепот, – но здесь есть ребята, которые серьезно об этом думают…

Вот это уже было новостью.

– И как же они об этом думают?! – поинтересовался я.

– Если тебе это действительно интересно, – запоминай дорогу на мусульманское кладбище. Завтра к семи вечера придешь туда и все узнаешь.

Дальше мы шли молча по узкой извилистой тропинке, которой, казалось, было уже столько лет, сколько лет существовал этот город. Вацлав шел впереди, время от времени оборачиваясь и заботливо произнося «Здесь осторожнее!» или «Не споткнись!»

Как ни странно, но в это время я не думал о будущей встрече с желающими остаться в городе навсегда. Гораздо больше занимала меня мысль о живших здесь в давние времена мусульманах, и даже не о них самих, а о том, как им удавалось перенести покойника из города на кладбище по этой совершенно непредсказуемой тропинке. Пожалуй, такая похоронная процессия могла бы достичь цели только в том случае, если бы сам покойник глядел под ноги несущим гроб, предупреждая их о каждом последующем шаге.

Мои размышления внезапно прервал Вацлав.

– Пришли! – сказал он, и только тогда я оторвал свой взгляд от тропинки и заметил, что мы на самом деле достигли вершины этого предгорья.

Перед нами на довольно небольшом пространстве из земли поднимались позеленевшие камни. На ближайшем ко мне таком камне я разобрал арабскую вязь. Этот камень лежал, едва отрываясь своей верхушкой от бедной, слегка покрытой слабосильными травинками поверхности земли.

Я подошел к другому могильному камню. Наклонился. Разглядел глубоко врезанный в камень орнамент.

– Ты лучше вниз посмотри! – сказал мне Вацлав.

Я обернулся.

Сделал глубокий вдох – и ощущение необъяснимой гордости заполнило меня. Я стоял над морем, над городом, над всеми, кто бродил сейчас по улицам или же сидел по своим номерам. Я стоял и с высоты мертвых строителей этого города смотрел вниз, на жизнь, временной частицей которой я сам был.

А внизу, на песчаном пляже, загорали люди. Кто-то купался, кто-то плавал на доске с парусом, но ветер был слабый и этот кто-то то и дело соскальзывал в воду, а потом снова и снова вскарабкивался на доску. Жизнь мирного города была, без сомнения, райской.

Жизнь мирного города звала вниз, и возникшая внезапно боязнь потери, боязнь того, что, выйдя из города, я никогда не смогу в него вернуться, чуть ли не заставила меня раскинуть руки и, закрыв глаза, прыгнуть вниз. Господи, я даже не думал, что за эти несколько дней я научусь так дорожить миром, я смогу так оттаять, что в случае приближений новых военных холодов, замораживающих все человеческие чувства, скорее всего предпочту обычную смерть холодному металлу разрушения.

– Я однажды побывал в похожем месте, – произнес Вацлав, и в голосе его прозвучала грусть, тоска по прошлому. – Мы с родителями ездили тогда в Крым, туда, где долго жил Адам Мицкевич. И вот, потратив часа два или три, мы поднялись на вершину Ай-Петри. И я, помню, не хотел спускаться вниз. Я думал: ну как же так, ведь я с таким трудом поднялся на эту высоту и теперь – вниз?! Мой отец торопился, он хотел успеть забежать в винный погребок, прежде чем тот закроется, а мать меня понимала. Она отправила отца вниз одного и осталась еще на час со мной на этой вершине, и я был ей очень благодарен. Ты понимаешь, я был, кроме всего прочего, разочарован в отце, я не мог понять, почему он так спешил вниз, но потом, уже годы спустя, когда он окончательно спился, не то чтобы ко мне пришло прозрение, но я просто понял, что людей можно различать по направлению их стремлений. Мой отец всегда стремился вниз, и даже, когда уже не поднимался с постели, он говорил мне: «Не сердись на меня, мне не надо было иметь семью, ведь всю жизнь я ожидал смерти и поэтому спешил выпить, чтобы можно было подумать о чем-нибудь другом или помечтать». Он сказал тогда, что мечтать так и не научился. А мать была терпеливой женщиной. Она дождалась, пока я проголодался, и пошли вниз мы только после того, как этого захотел я. Мне было стыдно и всю дорогу с горы я промолчал…

Слушая Вацлава, я пытался вспомнить что-нибудь из своего детства, но, увы, город, отвлекавший мой взгляд, отвлекал и мои мысли, и я хотел идти вниз совсем не из-за того, что проголодался, и не из-за желания выпить, я просто хотел вернуться назад и успокоиться, обнаружив, что город меня снова принял и он нисколько не обижен на меня за то, что я ненадолго покидал его. Не знаю, может, это мое желание заставило Вацлава прийти к выводу, что я – человек, стремящийся вниз? Не знаю…

Но, вопреки моему желанию, спускались мы медленно. Тропа не позволяла спешить. Мы ее видели только на два шага вперед, потом она уходила то вправо, то влево, то ныряла под какой-нибудь нависающий над городом камень, и мы послушно следовали за ней.

Вскоре я снова увидел тот двухэтажный особняк с широкой террасой. Красный пластмассовый стол был сдвинут к одной из кадок с пальмой, а в центре террасы теперь стоял шезлонг и в нем загорала девушка. Я чуть не покатился вниз из-за этой девушки. Хорошо, что Вацлав, заметив, что я «пытаюсь» сойти с тропы, вовремя ухватил меня за руку. В шезлонге загорала девушка с черными как смоль волосами. Рядом, свернувшись в клубок, лежала ее рыжая собачка. Девушка была обнаженной, но воздух над террасой, как и над всем городом, плавился на солнце и мешал ее рассмотреть.

– Здесь осторожнее! – ворвался в мое сознание обеспокоенный голос Вацлава. – Ты что, хочешь, чтобы я один вниз вернулся?!

Я с трудом оторвал взгляд от террасы красивого особняка.

Силы воли мне хватило, чтобы, глядя только себе под ноги, дойти до истока первой верхней улочки, упиравшейся своими булыжниками в гладкую скалу. Как только мы ступили на нее, я все-таки снова обернулся на тот особняк, но террасы уже не увидел. Над крышей какого-то другого дома едва возвышалась одна из пальмочек, а за ней – занавешенные окна верхнего этажа.

В городе было невыносимо жарко.

– Хочу мороженого! – твердо, словно требуя хлеба, произнес мой друг.

А я посмотрел вверх, туда, откуда мы спустились. Древнее кладбище разглядеть отсюда было невозможно. Обычная вершина обычного предгорья. Трудно было бы даже представить себе, что там есть небольшая пологая площадка и что на ней растет какая-то трава. И стоят, полулежат и просто опрокинуты навзничь надгробные камни со словами, которые древнее доброй половины нынешних великих государств.

– Пойдем к твоей подружке в кафе! – скомандовал Вацлав.

Первые шаги я сделал, все еще глядя вверх. И наткнулся на Вацлава, который посмотрел на меня, довольно странно прищурившись.

– Высокогорная болезнь? – иронично спросил он. – Или так понравилась собачка загоравшей на террасе хозяйки?

Я пожал плечами.

В кафе было много людей, но Ирины не было. Вместо нее разносила кофе уже знакомая мне равнодушная дама лет тридцати. Мы с Вацлавом переглянулись и молча вышли на улицу. Потопали вниз, к набережной.

Прошли мимо небольшой спортивной площадки, на которой герои армий Ирака и Ирана играли в волейбол. Я позавидовал им: они, казалось, вообще никогда ни о чем не думают и не беспокоятся. Мне бы такого Аллаха!

– Эй!!! – прокричал нам в спину кто-то.

Я оглянулся первым и увидел машущего рукой со спортивной площадки Айвена. Как это я только не заметил его среди арабов?

– Вы где пропадаете? – спросил он. Остальные игроки терпеливо ждали, опустив мяч на землю.

Вацлав показал рукой на горы.

Айвен понимающе кивнул и прокричал: «До завтра!»

На следующий день, когда спала полуденная жара, я карабкался в одиночку по уже знакомой тропинке. На ходу я задумывался о том, что влекло меня вверх: желание узнать о возможной пожизненной свободе, связанной с превращением в жителя этого города? Желание ли снова смотреть вниз и набирать полные легкие охлажденного и богато сдобренного кислородом горного воздуха? Или же желание остановиться на полпути, чтобы оглянуться на террасу красивого особняка, возвышающегося над городом, над морем и, как казалось, даже надо мной. Это может показаться смешным, но я словно ощущал внутри себя присутствие вымуштрованного солдата, для которого именно в этом доме располагался штаб и который постоянно находился в ожидании приказа, в страстном ожидании приказа. И не поступи этот приказ – солдат потеряет себя, почувствует себя ненужным и растворится; я не знаю, как растворится, в воздухе ли, в море, но я предчувствую, что с ним случится что-то ужасное, что-то изымающее его из этой жизни и превращающее его в пустоту. И было мне стыдно и за себя, и за этого солдата, вдруг проснувшегося во мне, в человеке, настоящее воинское звание которого – дезертир, а любимый флаг – белый. Было стыдно, но этот стыд не давил на совесть, не заставлял замедлить шаг, и я сам удивился той легкости, с которой я пробирался вверх по извилистой своенравной тропе. Вот уже появилась терраса, но за красным столом, стоящим посередине, опять спиной ко мне сидит мужчина и что-то пишет. Кто он? Кто она, та, которой сейчас здесь нет? Где она? Наверное, не спеша идет вдоль набережной со своей собачкой. Боже мой, какая классика! Дама с собачкой! Лик вечности, миндальные глаза, тонкие черты балерины прошлого века! Что за наваждение: я никогда не любил балет, но здесь словно больше не с чем сравнивать походки и лица… Легкость, грация, Греция… и балет… Будь проклят этот человек, пишущий что-то, сидящий ко мне спиной! Я никогда не видел его лица, да и не хочу. Он мне не нужен, он мне больше чем не нужен. Я боюсь, что именно он окажется препятствием даже для воображаемого мною знакомства с девушкой, которая умеет так быстро и легко растворяться в перламутровом горячем воздухе этого города. Я не желаю этому человеку добра. И тут же сам на себя злюсь за это глупое чувство, за эту первобытную ревность, на которую я ни права, ни ума не имею. Господи, я закрою глаза, а ты выведи меня наверх, к древнему кладбищу, где у меня возникнет воистину нормальный выбор: смотреть вниз или слушать тех, кто придет туда.

Я не закрыл глаза. Потому что не почувствовал руки Господа. Я сам смотрел себе под ноги и так поднимался, пока не остановился, увидев перед собой надгробия в страдальческих позах.

На старинном мусульманском кладбище пока никого нет. Здесь тихо и только звонко жужжат цикады, звонко, но не громко. Они словно стараются украсить тишину. Медленный ветер, поднимаясь от моря, несет с собой солоноватый привкус. Я дышу этим ветром, и вот уже приятная соленость ощущается на языке. Солнце сегодня добрее обычного. Может быть, потому, что время склоняется к вечеру и инерция солнечной энергии уже слаба, а лучи охлаждены медленным ветром, несущим распыленное в воздухе море.

Как, должно быть, дико для этих камней чувствовать, если они могут, присутствие человека в мешковатой футболке, на которой изображены пять колец и что-то написано. Как, должно быть, удручающе для них, посланцев вечности, несущих на себе арабские «вязаные» слова, видеть здесь меня, живого, несущего на себе «кириллицу» чуждой страны, кириллицу, не имеющую здесь никакого значения и смысла. Я готов извиниться перед ними за то, что я здесь, за то, что я живой и еще не стал таким вот камнем, которому перейдет в наследство мое имя, чтобы понес он это имя через века, в иллюзорную «вечную память» незнакомым и не нуждающимся в памяти обо мне потомкам. Я готов извиниться, я даже готов стать на колени, но этот жест уже более относится к городу. Это перед ним я готов стать на колени и поблагодарить его за все, что он сделал для меня, и попросить его не прогонять меня, оставить меня здесь навечно, и даже пообещать ему, что никогда более не покину я его пределов, и даже на эту гору больше не заберусь, и, плавая в море, буду держаться, пусть ногами, но за берег, за дно, чтобы не смогли никакие подводные течения увлечь меня от этого города, от набережной, от известняковых стенок домиков, чтобы не смогли они избавить город от меня, а меня от жизни.

Но возникают в цикадной тишине шаги карабкающегося вверх по тропе человека, и с этими шагами вторгается в атмосферу кладбища что-то чужое, и нет больше у меня желания ни извиняться, ни становиться на колени. Я смотрю на краешек, из-за которого вот-вот поднимется чье-то лицо, я жду с нетерпением, и нетерпение мое не может не быть вознаграждено.

Над краешком горы поднимается пилотка цвета хаки, а вслед за ней лицо: голубые глаза, русые волосы, толстые губы.

– Здравствуй! – говорит мне Айвен, и я киваю ему в ответ.

– Еще никого нет? – он удивленно смотрит по сторонам, и я отрицательно мотаю головой в подтверждение его слов.

– Ты давно здесь? – спрашивает он, возвратив свой взгляд на меня.

– Да, – говорю я и чувствую кожей, как ослабевает солнечное тепло, лившееся сверху.

– Ну ничего! – произносит серьезно Айвен. – Сейчас придут.

Я молча соглашаюсь.

– А я рад, что ты с нами! – вдруг улыбается он.

Потом подходит к другому краю и с высоты вершины этого предгорья смотрит вниз на город. Его профиль становится гордым и словно просится на медаль. Интересно, у всех ли смотрящих вниз с высоты возникает это ощущение своего превосходства, блаженства и предвкушения величественного полета, которому никогда не дано состояться. Точно так же стоял и я недавно на этом же месте, над этим же городом.

Они пришли чуть позже, дав Айвену гордо постоять на краю еще минут пятнадцать. Среди пришедших был Вацлав и еще человек пять, не знакомых мне. Вид у них был бравый. Один, так же, как и Айвен своей пилоткой, демонстративно нарушал правила поведения в городе маленькой бронзовой медалью, прицепленной к полосатому летнему пиджаку.

Разговор шел решительный, и я понял, что события, о которых говорили собравшиеся, очень скоро станут явью.

– И только один вопрос остается нерешенным! – уже к концу разговора произнес Айвен.

Встретив вопросительные взгляды, он сглотнул слюну и сказал:

– Нам нужен вождь. Вождь, которому все мы смогли бы доверить вести нас к выбранной цели…

Прошла минута задумчивого молчания, потом вторая, третья…

Не дождавшись ответа, Айвен предложил:

– Я думаю, генерал Казмо нас устроил бы в этой роли?

Вацлав кивнул, остальные – вслед за ним. И я тоже.

– Я надеюсь, что это будет бескровная революция?! – произнес один из парней, коренастый, одетый в парусиновый костюм голубого цвета.

– Я тоже надеюсь, – вздохнул Айвен, но в словах его и не было уверенности.

– Господь нам поможет… – негромко сказал Вацлав.

– Я сам поговорю с генералом! – пообещал Айвен. – Но сначала нам следует обсудить будущее вольного города.

– Надо посмотреть по каким принципам живет Западный Берлин, – предложил я.

Со мной согласились, но неожиданно выяснилось, что немцев среди нас нет и, следовательно, выяснить эти принципы оказалось делом невозможным.

– Тогда мы сами должны все выработать. Итак, предлагаю всем, кто хочет войти в будущее правительство, остаться еще на пару часов здесь. Остальные могут вернуться в город.

Было очевидно, что в город возвращаться пока никто не спешил. Я смотрел на это будущее правительство и ни о чем не думал. Я просто разглядывал лица, руки, жесты, глаза. Никогда мне еще до этого не представлялось возможности быть так близко к правительству, пусть не к нынешнему, но уж точно к будущему. Но вот пришедшее откуда-то снизу беспокойство заставило задуматься, и я, отойдя от правительства на несколько шагов, почувствовал себя свободнее. Я понял, что не хочу быть ни министром, ни политическим деятелем. Мне нравится просто быть, жить в городе, рядом с этими ребятами. И, конечно, полностью одобряя их цели, я сделаю все, что в моих силах, чтобы город стал вольным, а я стал его свободным гражданином. Я, наверно, даже не буду против взять в руки оружие, чтобы эта цель осуществилась, взять ненадолго, но с осознанием своей частицы ответственности за будущее.

Оставив будущее правительство наверху, я спускался в город. Идти было легко. Я, казалось, уже знал на память все коварные повороты тропинки, и знал небольшой выступ, с которого можно было взглянуть на террасу красивого особняка. Именно с этого выступа я и посмотрел туда. Но терраса была пуста. Видно было, как ветерок шевелит широкими листьями расставленных по краям террасы пальм.

Южный вечер, освобожденный солнцем, ушедшим за вершину горы, вступал в свои права. И хоть солнце напоследок еще освещало морской горизонт, но чайки уже молчали, не спеша прогуливаясь по берегу вдоль спокойно дышащей воды. Штиль, наступивший внезапно, создавал такое ощущение уюта, какое возможно лишь на холстах художников европейского ренессанса.

Спускаясь к морю, я встретил Ирину и предложил ей прогуляться.

Она охотно согласилась, взяла меня под руку, и мы пошли к набережной.

Южные сумерки зажгли лампы на красивых литых столбах, и набережная вознеслась над темною водою моря.

Говорить не хотелось. Не то чтобы не хотелось говорить именно с Ириной, но просто звуки города, его дыхание были настолько тихими…

Но Ирина заговорила первой.

– Ты знаешь, там, на горе, сегодня решается наше будущее, – сказала она доверительно.

«Наше будущее?» – мысленно повторил я вслед за ней. Я снова был удивлен тем, как легко она произнесла «наше». Но, впрочем, может, она имела в виду совсем не то, о чем я подумал. Может, «наше» – это будущее жителей этого города? Да ведь действительно, как кто-то на горе может решать мое и ее будущее?

На небе проклюнулись первые яркие звезды.

Откуда-то сверху донеслась музыка. Захлебывающийся ударник. Где-то там, недалеко от гостиницы, работала дискотека.

«Герои любят танцевать», – подумал я.

– А что ты будешь делать, если все получится и ты станешь постоянным жителем? – спросила Ирина.

– Буду жить… – улыбнулся я.

– Да, но что ты будешь делать?

– Кем я буду работать?

– Да.

– У меня нет профессии, – признался я. – Но, конечно, научусь чему-нибудь. Начну, может быть, с официанта или дворника, а там…

– Ну, это хорошо, что ты готов к худшему… – произнесла она.

– Это худшее?! – я не поверил своим ушам.

– А ты что, сомневаешься в нашей победе?

По своему опыту я знал, как опасно сомневаться в «наших победах».

– Нет, не сомневаюсь! – уверил я Ирину.

И мы снова замолчали, слушая собственные шаги, и далекое диско, и шаги людей, проходящих мимо.

Тот вечер окончился в моем гостиничном номере, куда мы с Ириной пришли около полуночи.

Поднимаясь вверх, я думал: «Лишь бы Айвена не оказалось в номере!»

И действительно, его не было.

– Зайди ко мне завтра, я дам тебе ширмочку! – сказала Ирина, присев на мою кровать. – И выключи свет!

Во вновь наступившей темноте я обнял ее, я прижался к ней что было сил. Я не хотел ее отпускать.

– У нас пыльные одежды, – прошептала она. – В городе было очень жарко.

Я ослабил объятия, и Ирина стащила с меня мою смешную футболку.

Мы не спали всю ночь. Айвен так и не пришел.

Я каждый час вспоминал ее слова о «нашем будущем» и уже позволял себе придумывать более приятные для меня значения этого словосочетания.

– Как ты думаешь, он жив? – посреди ночи, после долгого молчания вдруг спросила она.

Я подумал о нем.

Я хотел бы, чтобы он оказался жив. Но тогда «наше будущее» снова меняло смысл. Я хотел бы ее утешить, но тогда она еще больше будет думать о нем. А ведь я не знал, что она все еще думает о нем. А может, она была права и он уже давно числится в списках погибших или пропавших без вести. Но если я скажу ей: «Думаю, что он мертв», это только укрепит ее память…

– Не знаю… – прошептал я.

Утром, уже после рассвета, я заснул, а когда проснулся – Ирины не было. На своей кровати, лежа одетым поверх одеяла, храпел Айвен.

Я встал, стараясь не разбудить его. Оделся и уже подходил к двери.

– Подожди! – окликнул меня сонный голос соседа.

Я оглянулся.

Опухший от недосыпа Айвен присел на своей кровати, протер глаза. Потом снова глянул на меня.

– Ты знаешь, мы всю ночь проторчали там, – и он повел подбородком вверх. – Оказалось, это не так просто – организовать правительство… Но самое сложное позади. Завтра будет готов герб – один венгр, Тиберий, он был вчера там, умеет немного рисовать… А тебя я хотел попросить о… Ты в музыке разбираешься?

– Ну, в общем, на флейте играю и на фортепиано немного. В детстве учили…

– Значит, я не ошибся. Попробуй написать гимн. Такой, чтоб всем понравился… ВСЕМ, понимаешь, и русским, и палестинцам, и израильтянам…

– Ну?! – промычал я, пытаясь понять, как же это возможно сделать гимн, который объединит ВСЕХ этих героев.

Айвен вздохнул, пристально посмотрел на меня.

– Что, непонятно? – спросил он.

– Что-нибудь космополитическое?

– Я же тебе об этом и говорю!

Я действительно, хоть и был на ногах, еще спал, а мозг мой – тем более.

– Хорошо, – пообещал я, наконец поняв, чего от меня хочет Айвен.

– Ну пока! – выдохнул он удовлетворенно и снова рухнул на кровать – видно, здорово утомился, решая проблемы будущего.

Я вышел на улицу.

«До чего интересны эти русские! – думал я, шлепая по булыжнику мостовой мимо низеньких домиков. – Такая нация менеджеров, почему мир еще не подумал о том, как бы более мирно использовать их талант?»

А солнце опять светило, нагревая город.

Навстречу мне прошли несколько героев из арабских армий. Они несли какие-то коробки, довольно тяжелые. Но лица их светились счастьем. Может, и они готовились к превращению в постоянных жителей этого города. Как бы там ни было, но мне показалось, что один из них даже кивнул мне, улыбнувшись сладко, во весь рот. Такого со мной еще не бывало. Ведь я не был знаком с ними, а сами они всегда держались особняком, отдельно от европейцев. Из всех европейцев только Айвен нашел с ними общий язык. Может, это был русский язык? Не знаю…

Подойдя к кафе, в котором работала Ирина, я решил не заходить туда. Хотелось побыть одному, подумать о гимне – все-таки задание довольно ответственное, кто знает, может это будет гимн на века! Я направился по узкой улочке в незнакомую мне часть города. Вацлав говорил, что если минут сорок идти в ту сторону, то можно выйти к заброшенному ботаническому саду, где до сих пор растут редкие растения и деревья. Мне сейчас хотелось очутиться в каком-нибудь заброшенном месте, в саду или просто среди средневековых руин. В таких местах всегда плодотворно думается и никто не отвлекает.

Прошел мимо маленького магазинчика. Двери его были открыты, и из проема доносилась классическая музыка.

«Нет, – подумал я машинально. – Такая музыка для гимна не годится!»

Через полчаса узенькая улочка перешла в грунтовку, а по бокам неровною аллеею росли магнолии и кипарисы.

Я беспрерывно думал о гимне, но ни мелодии, ни подходящих слов в моем воображении не возникало, и это начинало меня беспокоить: а не зря ли я согласился попробовать вообще?

Перебирая в мыслях значительные гордые слова, достойные лечь в первую строку «государственной песни», я все больше огорчался, но вдруг кто-то окликнул меня из-под раскидистого фигового дерева, стоявшего в неровной шеренге магнолий и кипарисов – явно не на своем месте, как если бы полковник стоял в шеренге после сержанта.

Остановившись, я пригнул голову, заглядывая под дерево.

Мне улыбался генерал Казмо, сидевший на квадратной подстилке. Рядом с ним стояла бутылка вина. За ней – несколько плодов этого самого фигового дерева.

Я поздоровался.

– Иди выпей! – сказал мне он командирским голосом, и я подошел и присел рядом.

Налив вина в свой стакан, он протянул его мне. Я глотнул.

Сладко-кислое виноградное вино охладило горло и отвлекло меня от поиска значительных слов.

– Куда идешь? – спросил генерал.

Я пожал плечами.

– Гуляю…

– А почему один?

– Да думаю… о… важном… – как-то вяло произнес я, не желая рассказывать генералу о том, что, возможно, еще было для него тайной.

– И я думаю о важном, – вздохнув, сказал он. – Давай еще выпьем!

Мы выпили еще по полстакана.

– Предложили мне президентом стать… – развел руками старик Казмо.

– Соглашайтесь! – посоветовал ему я. – Хорошее предложение…

Он сощурил глаза, глядя на меня и думая, наверно, что я шучу или ехидничаю.

– Да-да, соглашайтесь! – закивал я еще раз. – Мне вот предложили гимн написать – и я согласился…

– Гимн?! – лицо генерала приняло серьезное выражение. – Ну и как идет работа над гимном?

– Никак, – признался я. – Ни мелодии нет, ни даже первых слов.

– Возьми для начала мелодию какого-нибудь военного марша и попробуй под нее найти слова, а потом, когда слова уже готовы, замедли ритм, вот тебе и гимн будет! – со знанием дела посоветовал генерал.

– А слова какие должны быть?

– Ну такие… – генерал сжал кулак, подняв его над бутылкой. – Жесткие слова, цепкие, мобилизующие и в меру воинственные… Вот так я думаю!

Я, к его сожалению, думал иначе. По-моему, в мире уже написано излишне много воинственных, мобилизующих и не в меру цепких гимнов. Мне хотелось чего-нибудь другого. Я подумал даже, что во многом именно слова гимна определяют мораль и ценности государства, именно слова гимна показывают, что является главным для народа и страны. Гимны, которые мне приходилось слышать, ну там типа: «Славься, Отечество наше свободное» или «Еще Польска не сгинела» обманывали и продолжают обманывать граждан стран – певиц этих гимнов. И отечество оказывается давно не свободным, и Польска, как вдруг понимает кто-нибудь, давно уже «сгинела». Нет, надо было искать что-то совершенно другое, что-то более человеческое и менее государственное, но как это найти? Как написать главную песнь государства, которая при исполнении не напрягала бы мускулы своих граждан для будущей обязательно кровавой защиты отечества от кого-угодно, думающего посягнуть на святость границ?!

– А что, если вот так… – заговорил вдруг после паузы генерал – он в это время, должно быть, тоже думал, тоже подыскивал нужные слова. – «Гордись, народ свободный, великою страной…» и так дальше?..

Я скривил губы. Где же здесь великая страна?

– Не нравится? – сразу же отреагировал генерал и тоже скривил губы уже в мою сторону.

– Очень похоже на остальные существующие гимны, – ответил я.

– А-а-а, – протянул генерал и снова задумался.

Понимая, что мыслительный процесс генерала врядли мне поможет, а скорее всего приведет к тому, что мы рассоримся, я предложил старому вояке выпить еще по полстакана его виноградного вина. Он живо согласился, и печать думы мгновенно сошла с его лица.

– Так стать президентом или нет? – выпив вино, спросил он.

– А почему нет? – удивился я. – Вы когда-нибудь были президентом?

– Нет! – отрезал он.

– Так надо же когда-нибудь попробовать? Не каждому улыбается такая удача!

Он опять напряженно глянул на меня, но, не найдя в моей мимике признаков ехидства, вернул свой взгляд на бутылку.

– Я же человек военный… как командовать, знаю, а как управлять…

– Зря беспокоитесь, – перебил его я. – Президент – это лицо государства. Он обычно ничего не делает. Только подписывает указы, ездит с официальными визитами. А делают все министры, премьер-министры и прочие деятели, так что вам нечего бояться…

– Бояться?! – гневно сверкнул глазами генерал, и я тут же понял свою ошибку. – Я никогда ничего не боялся! Те, кто боялся, давно уже лежат в братских могилах!!! И здесь я говорю с вами не потому, что мне совет нужен, а потому, что скучно тут!

– Извините, генерал! – попросил я прощения. – Не то слово употребил. Конечно, это слово не подходит…

– Ну ладно, – генерал был как всегда отходчив. – Так думаешь, мне стоит попробовать?

– Да.

– Наверное, ты прав. Президент Казмо… Ничего, хорошо звучит.

Я поддакнул кивком головы.

– А можно называться еще – президент генерал Казмо?! – предположил он, вслушиваясь в произносимые им самим слова.

Я не согласился.

– Не стоит, генерал.

– Почему это?!

– Президент – это гражданский генерал или даже маршал, поэтому если вы себя так называете, получается «генерал-генерал Казмо» или «маршал-генерал Казмо». Что-то вроде звания Ким Ир Сена выходит: «дорогой папа-маршал Ким Ир Сен»…

– Да?! – переспросил старик. – Тогда пусть будет просто президент…

Интересно, что когда генерал соглашался со мной – мне это было чрезвычайно приятно. Не знаю, возникло ли это из-за моей долгой бытности рядовым или же попросту от моего уважения к Казмо.

– А неплохо было бы стать президентом в двух странах одновременно! – мечтательно произнес генерал. – Этого ведь, пожалуй, еще не было в истории!

– Кажется, не было… – сказал я.

Взгляд генерала ушел куда-то высоко, туда, где видел он себя президентом двух, а то и трех государств. Воспринимая Казмо совершенно серьезно, я то и дело ловил себя на мысли, что этот человек, в принципе, доверчив, как ребенок. Так, может, он и добр, как ребенок, и ласков по отношению к миру? Во всяком случае, зла он в городе никому не причинял. Но это было и естественным – в городе мира никто никому не причинял зла, это исходило из пяти правил поведения. И хотя он имел права нарушать все эти правила, то, что он нарушал их, тоже не причиняло никому зла. Да и нарушения эти казались дозволением ребенку шалить, словно люди, писавшие правила, настолько были уверены в генерале, насколько может быть уверен только заботливый артиллерист в исправности своей пушки!

– Да-а-а… – наконец выдохнул он и возвратил взгляд на землю, на недопитую бутылку вина.

Я налил еще полстакана и протянул генералу.

– Ну давай, за президента! – и он осушил стакан.

Потом выпил я. Тоже «за президента».

– Хороший ты парень, – генерал улыбнулся мне. – Но, скажу тебе честно, этот русский мне нравится больше… Он – настоящий боец, а ты ведешь себя, как дипломатишка, соглашатель… Но в моей стране дипломатишки тоже нужны…

Последние слова генерала меня почти обидели, но, подумав о них, прежде чем обидеться, я пришел к выводу, что генерал прав. И не так уж плохо считаться «дипломатишкой» после того, как годы потратил беспросветно, по-рядовому, то в грязи, то в боях, то в дезертирствах, хотя последнее всегда поднимало мой бойцовский дух, которого, если быть абсолютно честным, в иных ситуациях я был полностью лишен.

Генерал снова посмотрел на к тому времени полностью опустевшую бутылку и сказал мне: «Все, можешь идти!»

И я пошел, пошел дальше по этой загородней аллее в сторону заброшенного ботанического сада. Я даже не попрощался с генералом, но думаю, что он не обиделся. Он не нуждался в каких-то там мямливых «до свидания» или «пока». Он был ГЕНЕРАЛОМ до последнего седого волоска, торчащего из ноздри, до кончика шнурка его громоздких походных ботинок. Ему было бы приятнее, если б я лихо развернулся кругом, щелкнул каблуками и зашагал прочь, чего я не сделал, подчиняясь вышеупомянутым правилам поведения, да и если б не было этих правил, все равно бы не сделал, уже по другим, собственным соображениям.

Теперь по дороге меня одолевали другие сомнения. Какой гимн может быть у государства, возглавляемого генералом… или тогда уже президентом Казмо. Если гимн будет отвечать характеру президента – то это будет уже не гимн, а военно-полевой марш. Поэтому я старался больше не думать о Казмо. После него будут другие президенты, и они вполне могут оказаться не генералами, а обычными цивильными людьми, для которых война – не в крови и даже не в характере. И тогда я представил себе этакого президента, полненького, лет пятидесяти, типичного либерала, потирающего руки перед подписанием какого-нибудь гуманного закона. И представляя себе такого президента, я снова стал думать о гимне.

А слова все не придумывались. И дорога, окаймленная по бокам магнолиями и кипарисами, вела меня дальше, прочь от столь любимого мною города, вела над морем.

Вскоре я остановился перед проемом в высоком поржавевшем заборе. В этом месте, должно быть, стояли ворота, которые закрывались на ночь и открывались утром. Здесь же валялся квадрат жести, с разъеденной временем, дождями и жарой надписью на каком-то языке или даже на нескольких. Только с краю можно было прочитать: «гарден»… Сад, одним словом.

Зайдя на территорию ботанического сада, я увидел перед собою несколько когда-то аккуратных дорожек, узеньких и изворотливых, обходящих бывшие клумбы и места произрастания редких растений. Я пошел по той, что вела вниз, к морю.

Тропинка словно водила меня за нос, крутилась то в одну, то в другую сторону, и в какой-то момент мне даже показалось, что она закручивается спиралью, заставляя меня ходить сужающимися кругами, но впечатление такое возникло то ли от усталости, то ли от вина, выпитого в компании с генералом. Когда голова действительно закружилась, я остановился, глядя себе под ноги, подождал, пока головокружение прекратится, а только потом огляделся вокруг. И сказка возникла в пространствах, меня окружающих: из земли высовывались причудливые камни, взобравшись на них, цвели кактусы, цвели они невероятно обильно и у многих размеры цветков были таковы, что закрывали полностью тела этих колючих уродцев, а чуть выше взвивались вверх по стволам кустов и деревьев буйные африканские суккуленты, толстые листья которых, опав, тут же укоренились и дали новые бесконечные побеги и уже казалось, что это зеленое воинство атакует небо и не уйти небу никуда, даже низкие облака, если прогонит их с моря ветер, не спасут родину звезд и луны от упорно рвущейся вверх зелени. А там, среди мощных ветвей высоких деревьев, названия которых были мне не известны, среди лианистых паразитов, оплетавших эти ветви, открывали свои агрессивно-прекрасные зевы разноцветные орхидеи. Я почувствовал себя в Африке, и восхищение мое смешалось с искренним любопытством. Я разглядывал широко открытыми, чуть пьяными глазами раскрывшийся предо мною зеленый мир и уже с легкостью представлял себе то или иное растение в горшке, стоящем на подоконнике моего гостиничного номера, а потом даже – на многочисленных подоконниках и террасе моего особняка, – это когда я уже стану постоянным жителем города. Я снова становился свободнее, хотя не так давно верил, что уже более свободным человек быть не может. Но, видимо, нет пределов у ощущения свободы и – только захоти, только попроси меня – ей-богу, сделаю два прыжка для разгона и, расставив руки в стороны, как крылья, воспарю над этим заброшенным ботаническим садом, над этим заброшенным миром, отказавшимся от своих естественных ценностей, от памятников старины, от памяти великих и малых наций. И поднявшись над ним, затаив дыхание, буду искать глазами свое счастье, свое место в этом мире, город, приютивший меня, террасу красивого особняка на склоне горы, спускающейся к морю. А потом, уже найдя глазами все это и насмотревшись вдоволь, опущусь на булыжник возле кафе со стеклянной стенкой и, зайдя и присев на свое (обязательно всегда свое!) место за столиком, буду ждать прихода Ирины, несущей мне кофе со взбитыми сливками, бодрость и ясность мысли, дарящей мне даже то, чего я не заслуживаю!..

Да, коктейль из заброшенного ботсада и виноградного вина был великолепен, такой легкости я в себе не чувствовал уже давно.

И, не спеша идя дальше по той же дорожке, я упивался изысканностью и совершенством мира, растущего вокруг.

И снова я подумал о гимне, но теперь эта мысль показалась мне такой мелочной, такой незначительной на фоне искрометной флоры, что как-то само собой ушло на этот день из моей головы слово «гимн», освободив меня от раздумий и поисков.

В одном месте я присел на корточки и разглядел в зелени деревянные таблички с вечной латынью имен и фамилий жителей этого сада. Я сам себе произнес эти имена и вспомнил слова Ирины о том, что красивые имена не могут принадлежать одной нации. Эти имена явно принадлежали всему миру и это подтвердило правоту моей «балерины». Я даже присмотрелся к другим табличкам, внутренне готовясь увидеть на одной из них выписанное латинскими буквами имя ИРИНА, или ИРИНИЯ, но имена растений были длиннее и барочнее, среди них красовались Артензии, Астрофитумы, Эуфорбии.

Краски, звуки, окружавшие меня в этом месте, были совершенно земными, но это было совершенно не похоже на то, что встречалось моему взгляду на протяжении всей предыдущей жизни, это было другим, словно есть и было две земли: одна собственно ЗЕМЛЯ, а другая – место обитания ГОМО САПИЕНС, место, которое заслужил этот вид, настолько талантливый, насколько и порочный.

Идя дальше, то и дело останавливаясь, дыша запахами орхидей и экзотичных смол, я приблизился к указателю, который настойчиво советовал повернуть налево и пойти вдоль другой тропы. К сожалению, надпись, некогда украшавшая указатель, исчезла. Может, будь я в состоянии прочитать эту надпись, мой интерес к указанному направлению был бы невелик. Но ржавчина поверх уже невидимого слова создавала тайну, загадку, а идти мне было легко, спешить я не спешил, и вот так, даже и не задумываясь, я ступил на рекомендованную молчаливым указателем тропу и покарабкался вверх.

Тропа, впрочем, не только поднималась, но и приспускалась к морю. Шла она примерно на одном уровне, колеблясь в пределах десяти метров. И привела меня к большому щиту перед открытыми навечно железными воротами. На щите было что-то нарисовано. По сохранившимся линиям я смог определить, что там некогда изображено было животное, но угадать – какое именно животное нарисовано – оказалось выше моей догадливости.

Войдя в ворота, я уткнулся носом в ржавый барьер, над которым монументально, и самое удивительное: при полном отсутствии ржавчины, красовалась надпись на английском языке: «Животных не кормить!»

Я подошел ближе и заглянул сквозь ржавую сетку внутрь вольера. Было совершенно глупо ожидать увидеть здесь животных заброшенного зоосада. Тем более, что кто-то просил их «не кормить», кто-то, кто явно не кормил их уже много лет. Но глаза мои отыскали бывшего жителя этого вольера – крупный белый скелет, на котором кое-где еще держались кусочки пергаментной кожи с клочьями шерсти, лежал в правом дальнем углу. Я инстинктивно втянул носом воздух этого места, готовый сделать шаг назад, почувствовав отвратительный запах разложения, но воздух был тот же и даже показался мне чуть слаще, чем среди орхидей.

Медленно бредя вдоль бесконечно сменяющих друг друга вольеров, я отыскивал глазами белые кости бывших обитателей и тут же шел дальше. Странное ощущение возникло во мне, сменив радость от пребывания в ботсаду. Ощущение-догадка о том, что человек, придумавший концлагеря и лагеря для интернированных лиц, был большим любителем животных и очень частым посетителем зверинцев. Может, он любил и людей, может быть, он любил и людей не меньше, чем животных. И, возможно, иногда по воскресеньям отправлялся с семьею на автомобиле к заграждениям ближайшего лагеря, и там они – он, его жена и двое подрастающих детей – гуляли вдоль колючих заграждений, вдоль человеческих вольеров, над которыми так же возвышался плакат-предупреждение: «Животных не кормить». И, нагулявшись вдоволь, он заводил мотор своего автомобиля и вез свою семью в ближайший ресторанчик, где, перед семейным воскресным обедом, взяв друг друга за руки, уже сидя за столом, они шептали молитву, благодаря Господа за пищу, данную им днесь. А потом ели. И что-то еще было у них вечером: может, театр, может, кино. И так шла жизнь, оставляя заброшенную флору цвести, а заброшенную фауну – вымирать.

Пройдя еще несколько вольеров, я хотел было повернуть назад, но тут донесся до меня звук, похожий на рычание зверя. И так неожиданно он прозвучал в этом месте, что я остановился как вкопанный и замер. И снова услышал его, теперь уже более отчетливо. И даже определил направление, откуда он доносился. Медленно я развернулся и прикипел взглядом к вольерчику, стоявшему чуть в стороне от остальных. И тут же заметил за сеткой движение.

Не веря собственным глазам, я подошел туда и увидел пару волков. Серебристых волков, скаливших зубы и раздраженно глядевших на меня. Вид у них был сытый и ухоженный. Возле широкого тазика с водой лежали еще не полностью обглоданные кости какого-то животного. Сначала я было подумал, что – человека, но это скорее от испуга. Кости были широченными и длинными, и принадлежать они могли лошади или быку.

«Не кормить», – вспомнил я хорошо сохранившуюся надпись над барьером у входа. Но кто-то ведь кормит этих волков! Кто-то приносит им мясо, наливает воду. И они знают своего добродетеля, иначе давно бы уже и его съели. Кто-то их любит…

Я сделал несколько шагов назад и рассматривал этих опасных красавцев с расстояния. Рассматривал и думал: почему они живы, когда остальные обитатели зоосада давно мертвы? Почему сам зоосад оказался заброшенным так же, как и сад ботанический? Почему город, так любимый мною, не позаботился об этом ближнем для него свете, оставив на произвол мир природы, даже не освободив его перед тем из клеток и вольеров?

Уже выходя из этого грустного зоопарка, я увидел останки семейства дикобразов, живших в широкой, но очень низкой клетке, специально низкой, чтобы дети могли наклониться и сверху рассматривать красивые трехцветные колючки. Колючки, торчащие в разные стороны, лежали теперь на земле в нескольких местах, из-под них выглядывали маленькие тоненькие косточки, тоже отбеленные и отшлифованные жарой и ветром.

С радостью я вернулся в «царство растений», но как приятный хмель, так и радостное настроение мое ушли безвозвратно. Хотя, конечно, говоря такое громкое слово «безвозвратно», я имею в виду всего лишь – до утра или до завтра. Человеку свойственно преувеличивать свои ощущения и эмоции, а мне это свойственно тем более. Я, может, и живу еще только благодаря этим преувеличениям. Может, на самом деле мир мне только нравится, но себе я громко заявляю: «Я люблю этот мир, ЛЮБЛЮ!» Так же я думаю, должно быть, и о Ирине; наверняка трудно преувеличить мои чувства по отношению к городу, но ведь если я не могу быть уверен: насколько я искренен внутри себя, то кто же мне скажет правду? Кто? Орхидеи? Артензии? Эуфорбии? Ирина?..

Изменчива природа человеческих настроений, и вот уже, чтобы отвлечь свою зрительную память от мрачных картин заброшенного зоосада, я возвращаю себе слово «гимн» и заставляю его крутиться в моих мыслях, играть разными неслышимыми мелодиями, подбирая одну из них для себя, для еще ненаписанных и непридуманных слов, которые, возможно, когда-нибудь и мне помогут собраться из осколков эмоций в нечто целое, поднять решительно голову и жить дальше, жить, несмотря ни на что и вопреки всему, не согласному со мной. Когда-нибудь… Но все-таки это не будет ни военная песнь, ни песнь о могуществе. Но что это будет? Как найти слова? Где искать их? Еще бы полстаканчика того вина. Только полстаканчика, и не надо рядом генерала Казмо, не надо рядом никого. Полстаканчика вина – и мыслям – отдых, глазам – розовое марево, опускающееся на город, воображению – черноволосую девушку с маленькой рыжей собачкой, медленно плывущую в этом розовом мареве…

Когда я вернулся в гостиницу, уже вечерело. В коридоре негромко звучал четкий голос, сообщавший кому-то вновь прибывшему правила поведения в городе.

В номере горел свет. Айвен распаковывал какие-то ящики – они лежали на полу и было их до десятка.

– А, привет! – оглянулся он на меня. – Тут к тебе приходили и оставили вон то…

Он показал взглядом на сложенную китайскую ширмочку, стоящую подле моей кровати.

– Как дела с гимном? – спросил Айвен.

– Медленно… – признался я, преувеличивая результаты. На самом-то деле дела с гимном обстояли никак.

– Ничего, – ободрил меня мой сосед. – Главное, чтобы ты не запоздал к принятию декларации о суверенитете.

– А когда это будет?

– Дня через четыре… – задумчиво ответил Айвен.

Я прислонил ширмочку к стенке – в этот вечер она мне была не нужна. Присел на кровать. Моя психика заканчивала переваривать впечатления от прошедшего дня, и веки были не против сомкнуться.

– Ну-ка глянь! – прозвучал глуховатый, чуть ли не утробный голос, и я поглядел на Айвена.

Его глаза весело смотрели на меня через круглые очки новенького противогаза.

– Ну как? Класс? – спросил он.

– Откуда у тебя? – удивился я.

Он ткнул рукой в посылочный ящик.

– Мама прислала, я попросил…

– ?! – я только открыл рот, а вымолвить так ничего и не смог.

– Она у меня на военном заводе работает, вот и… – и он развел руками, полагая, что такого объяснения мне достаточно.

– Щелкни-ка меня, отошлю ей фото на память! – Айвен протянул мне фотоаппарат.

Я сделал два снимка.

– Чуть-чуть жмет, – признался сосед, стаскивая с головы маску противогаза. – Надо бы разносить… был бы я сейчас в роте – кто-нибудь из молодых мне бы его за два дня разносил! Ну ничего…

От висков вниз у Айвена шли красные полосы от жесткой резины маски.

Я захотел спать. Зевнул так, что Айвен зевнул вслед за мной.

– Я настольную включу, а ты ложись! – с пониманием произнес он.

Настольная лампа показалась мне намного ярче, чем плафон из матового стекла, свисавший с потолка, и я все-таки поставил ширму.

Уже лежа на кровати и готовясь ко сну, я слышал, как Айвен вскрывал другие посылки и доставал оттуда что-то железное, завернутое в бумагу. Удивительно, как много могут сказать звуки…

А поздно ночью, я даже не знаю, в котором часу, пришла Ирина. Пришла и подвинула меня к стенке. Я сначала не мог понять, что со мной происходит, принимая все за сон, но ей удалось разбудить меня. И я снова был счастлив, впитывая кожей ее тепло, целуя и почти облизывая ее лицо, гладя ее волосы, шепча ей десятки нежных пушистых слов.

Утром она снова ускользнула, и я проснулся уже один, проснулся оттого, что сну моему кого-то недоставало, недоставало тепла, недоставало дыхания Ирины.

Я проснулся, сходил позавтракать и зашел в ее кафе.

Мы пили кофе, и она спросила:

– Как дела с гимном?

– Пока никак.

– Ничего, – сказала она. – Это трудно… но когда ты его напишешь, о тебе все узнают!

И в голосе ее прозвучала будущая гордость за меня.

Я вздохнул. Может, Господь не оставит меня без помощи в этом трудном и ответственном деле. Я надеялся.

И вот уже я снова на набережной, один на один со своими мыслями, один на один с желанием создать гимн, которым смогу гордиться.

Легкие облака плывут по небу, притупляя острые солнечные лучи. Кричат чайки, кружа над яхточками и прогулочными лодками. С трех пирсов отдыхающие герои удят рыбу.

Город тих и спокоен. Он дремлет в счастливом неведении, он блаженствует, не зная, какая судьба ему готовится его же гостями. Он стар, даже более чем стар – древен, и все эти мимолетные странички его же истории его не волнуют.

Может, начать гимн со слов о древности города и о его истории?!

Нет, не годится! Из его истории нечего брать. Вся история – лишь сооружение из камней храмов и их последующее разрушение. Какой храм разрушит грядущая революция? Что о ней скажут потомки? Или так же, как в России, будут проклинать создателей нового, строителей куполов, увенчанных рубиновыми звездами?!

Но разве в гимне главное – материализованное государство? Нет, главным должен стать народ… Но опять и это слово мне не нравится, и звучит оно как-то деревянно. Человечество, массы, люди, человек…

Вот я, кажется, и нащупал верное слово. Главным в гимне должен стать каждый человек государства, каждый житель города…

ЧЕЛОВЕК… Как написать о тебе хорошую песнь? Как оставить от тебя в будущем гимне только хорошее и куда деть все порочное, которого намного больше? А, человек?

Но, глядя на идущих мне навстречу гуляющих героев и девушек, приехавших вслед за этими героями, я вижу счастливые открытые лица, добрые, желающие всему миру процветания, улыбки. Вот оно, хорошее, то, что сверху и видимо. Вот об этом и надо писать. Вглубь не смотреть, в душу не заглядывать…

(«Животных не кормить!» – вспомнилось мне почему-то.)

За всю свою жизнь я написал только одну песню, и, как назло, эта песня была пропитана воинственностью, гордостью и патриотизмом жителя великой империи. В нашем полку во Вьетнаме она настолько прижилась, что мне приходилось ее слышать почти каждый день и помню, как меня тошнило от ее слов, особенно перед тем, как я принял окончательное решение дезертировать.

Не знаю, сколько раз я прошел туда и обратно по набережной, сколько мыслей и идей побывало в моей голове, которая уже начинала гудеть, как гудят провода на линиях высоковольтных передач. Но тут меня окликнул Вацлав и я охотно отвлекся от своих размышлений.

Последнее время он как-то глуповато по-английски начинал свои разговоры. Обращал внимание собеседника на чудесную или же, наоборот, отвратительную погоду, хотя последней, по большому счету, не случалось, и только затем из его рта вылетали нормальные человеческие слова. В этот раз о погоде он забыл.

– Сегодня праздник! – сообщил он весело. – День арабской культуры!

– Арабской культуры? – переспросил я, и он, заметив недоумение на моем лице, пояснил:

– Инспектор по правилам поведения разрешил им…

– И что там будет?

– Посмотрим! Наверное, что-то вроде арабского народного гуляния.

– А где?

– На площади Святого Лаврентия.

– И такая есть? – я удивился еще больше.

– Да, это единственная площадь в городе. Вверх по лестнице от твоей гостиницы, – объяснил Вацлав. – Знаешь, там есть пьедестал от какого-то памятника и надпись на нем сбита молотком… так вот сразу за ним и вверх. Минут пять идти…

Насколько надо быть ленивым человеком, чтобы не изучить этот в общем-то крохотный город!

Предупредив, что праздник арабской культуры начнется через час, Вацлав захотел пригласить туда еще кого-то из своих друзей. Он ушел, и я опять остался в полном одиночестве на набережной. Но больше в этот день о гимне я не думал. Я смотрел на горизонт и ждал обещанного праздника.

Площадь Святого Лаврентия я нашел быстро. В ее центре были сложены какие-то картонные коробки. Я подумал, что это декорации для будущего праздника.

Возле коробок дежурили несколько парней из восточных армий. Они весело переговаривались, улыбались и время от времени озирались по сторонам, проверяя, собирается ли народ на праздник их культуры.

Прошло еще минут двадцать, прежде чем площадь начала заполняться зрителями и участниками. Подошел и Вацлав в компании с будущим правительством – теми самыми ребятами, остававшимися на вершине предгорья обсуждать светлое будущее. Потом кто-то положил мне руку на плечо. Я обернулся.

– Привет! – Айвен улыбнулся. – Тоже праздника захотелось?

– А кому не хочется? – дружелюбно заметил я.

– У нас скоро свой праздник будет! – твердо заявил Айвен. – И запомни: главная песня праздника – твоя!

Я кивнул.

– А с этими ребятами, – Айвен кивнул на арабов, – может быть, придется трудновато. Я уже говорил с ними, но их устраивает только исламская революция с присоединением города к Ирану. Нам с ними явно не по пути.

– Да, – согласился я. – Мы пойдем другим путем.

– О! – усмехнулся Айвен. – И ты историю любишь?

В центр площади в этот момент вышел статный герой и что-то громко сказал, после чего все арабы воздели взгляды к небу и сотворили молитву. Когда молитва завершилась, они стали в некое подобие хоровода вокруг картонных коробок и, запев что-то небыстрое, стали медленно ходить по кругу.

– Очень похоже на русский хоровод! – сказал Айвен.

Танцующие остановились и стали двигаться в другую сторону.

А в это время трое других представителей арабской культуры оказались в середине круга и принялись доставать из коробок какие-то толстые книги, которые тут же опускали себе под ноги.

В конце концов на булыжнике площади возвысилась метра на полтора гора книжек, обложенная по бокам пустыми картонными коробками. Кто-то из парней вылил на книги что-то из канистры и бросил горящую спичку. Тут же в небо рванулось пламя, охватившее книги. А мужской хоровод стал двигаться быстрее и ритмичнее, и даже послышалось пение.

Айвен сожалеюще причмокнул языком.

Я обернулся к нему.

– У меня на родине за такое количество макулатуры можно получить три загранпаспорта! – сказал он, негромко возмущаясь.

– Три загранпаспорта?! – Я посмотрел на соседа, как на немножко больного человека.

– Да, – он пожал плечами, не понимая, что меня, собственно, удивляет в его словах. – У нас не хватает бумаги на паспорта и поэтому, если ты хочешь ехать за границу – надо сдать 60 килограммов хорошей бумаги. А после этого тебе за день выписывают загранпаспорт, и ты себе спокойно едешь!

Танец продолжался, но песня теперь звучала другая. И книги, сгорая, почему-то распространяли по площади запах горящих автопокрышек.

– Дорогое издание, – пояснил кто-то из европейцев, – корешки на каучуковой основе…

– А ты что, издателем был? – переспросили этого умника.

– Нет, переплетчиком, – ответил он, и на этом разговор прекратился.

– А что хоть там сжигают? – не утерпел и спросил я у ребят, стоявших рядом.

– Какую-то неправильную книжку про Аллаха, – ответил мне невысокий парень с вытатуированным якорем на предплечье.

– А что будет потом?

Что будет потом, парень не знал.

– Пионерский костер! – мечтательно, словно вспоминая что-то дорогое сердцу, произнес Айвен. – Взвейтесь кострами синие ночи, мы пионеры, дети рабочих…

Последние слова он уже пел.

А я спросил его: что такое пионеры? Это какое-то особое название детей рабочих?

– Нет, – он махнул рукой, – это детская политическая партия на моей родине. – И тут же продолжил эту, судя по всему, детскую песенку: – Близится эра светлых годов. Быть пионером всегда будь готов…

– Забавные слова, – заметил я, – если «мы уже пионеры», то зачем надо быть готовым еще раз быть пионером?

– Ты этого не поймешь! – сказал Айвен мягко, стараясь не обидеть меня.

Книги догорали, но теперь зрители тащили и бросали в огонь сухие ветки кипарисов. Темнело. Хоровод разошелся, но теперь возле костра включили магнитофон и подыскивали мелодию повеселее. Наконец нашли и врубили ее на полную мощь двух колонок. Тут же арабы и многие из европейцев ударились в танец.

Я отошел на край площадки, освобождая пространство для танцующих. Ко мне приблизился Вацлав. По его лицу было видно, что настроение у него скверное.

– Во всем этом меня радует только одно, – сказал он упавшим голосом. – На этот шабаш не пришел генерал Казмо!

«Да, – подумал я. – А ведь генерала действительно не было. Ну что ж, будущий президент должен беречь свою репутацию и не посещать сомнительных праздников…»

На следующее утро в городе здорово пахло гарью.

Этот запах просто ворвался в наш номер, как только я распахнул окно. Удивительно, что Айвен не проснулся. Будь я на его месте, я бы мигом вскочил, подумав, что в гостинице пожар.

Но сосед мой негромко сопел, уткнувшись в подушку. «В принципе, ему это не страшно», – подумал я, вспомнив про новенький противогаз.

Уже выходя из номера, я чуть было не упал, споткнувшись о два посылочных ящика, оставленных почтальоном под нашей дверью.

Хорошо все-таки иметь родственников, которые заботятся о тебе, что-то присылают, пишут письма…

Город еще спал – я даже не знаю, почему я проснулся так рано в то утро.

Было так тихо, что я устыдился звука своих шагов, гулко разносившегося по улице, и старался ступать мягче.

Уже изученной улочкой, ведущей вниз, я шел к набережной.

Солнце только-только стало опускать свои лучи с крыш домов на окна вторых и третьих этажей – теперь там, наверное, начинали просыпаться люди.

А набережная была пустынна, и море, стараясь не шуметь, плескалось рядом с песочным берегом.

Солнце тяжело и величественно поднималось над горизонтом, и мне показалось, что я вижу, как оно поднимается. Я даже чуть повел головой вверх через какую-то минуту – словно провожал взглядом светило, стремящееся занять свое царское место на небесном троне.

На горизонте виднелась малюсенькая точка какого-то рыбацкого баркаса. Жаль, не было у меня ни подзорной трубы, ни бинокля. А так хотелось приблизить к себе этот баркас и посмотреть на рыбаков, на их улов.

Баркас уходил вправо, вдоль линии горизонта, и точка его постепенно растворялась в этой линии. Я повернулся спиной к морю и посмотрел на гору – она вся была в солнечном свете, и зелень деревьев своей яркостью ослепляла меня.

И снова пришли мысли о гимне, а с ними – и мысли о человеке, для которого и о котором этот гимн должен быть написан. И мысли эти не были мне приятны. Но я снова и снова терпеливо искал слова, а слова словно избегали меня. И было тихо вокруг, и в городе, и над городом. А потом, буквально через несколько минут, странный звук перечеркнул тишину, раздавшись у меня за спиной. И я, напуганный, резко обернувшись, увидел мужчину лет сорока в черном рабочем комбинезоне с метлой в руках. Метла ритмично шуршала по асфальту набережной, а мужчина, на мгновение остановив на мне свой, как мне показалось – грустный, взгляд, сам не остановился и продолжал двигаться вдоль набережной.

Я еще долго смотрел ему вслед, а солнце тем временем поднималось и проснувшийся город шумел от шагов спешащих к завтраку героев. Горизонт был чист. Мне тоже захотелось поесть, и я покинул набережную.

В кафе мне повезло – я сел за один столик с Вацлавом. Собственно, мы были одними из первых посетителей и поэтому могли рассчитывать на самую свежую еду.

Кусок мяса, довольно большой, политый зеленоватым мятным соусом, занимал больше половины широкой тарелки. Я уже не буду говорить подробно о гарнире, чтобы не приняли меня за француза. Но я видел, как Вацлав посмотрел на свою, точно такую же порцию. Клянусь, что и его глаза блеснули.

Разворачиваясь, официантка сладко проговорила: «Слонятина…»

Потом она поднесла нам еще кусочки лимона и черничный напиток.

– Ты знаешь, Казмо, кажется, согласился! – сообщил радостным голосом Вацлав, покончив со своим куском слонятины.

– Да?! – сыграл я удивление, не желая расстраивать друга тем, что новость эта мне знакома.

– Ага! – подтвердил Вацлав.

Потом подвинул к себе чашечку кофе с медом и пригубил.

– И когда он вступит в должность? – поинтересовался я.

– Ну, это не совсем просто… – Вацлав облизал губы. – Во всяком случае сегодня или завтра Айвен сообщит всем нам дату…

Я добрался до своей чашечки кофе и воспользовался ею как поводом продержать недолгую паузу в разговоре, обдумывая свою ситуацию с написанием гимна.

И тут совершенно некстати Вацлав спросил:

– А как там у тебя с гимном?

Мне ничего не оставалось, кроме как сказать:

– Плохо…

– Почему? – искренне удивился Вацлав. – Ведь гимн – это просто песня!

Я, допив кофе, принялся объяснять ему природу всех трудностей, которые усложняли работу над гимном, а вместе с этой работой усложняли мою жизнь.

– Но послушай, – кивая, произнес Вацлав. – Если так трудно, то просто поищи что-нибудь из уже написанного. Ведь полно случаев, когда гимном становится какая-нибудь древняя песня…

Эта идея мне понравилась. Я сразу же попытался вспомнить что-нибудь из песен, но в этот момент к нашему столику подошел парень, про которого я знал лишь то, что он – венгр, и, нагнувшись к Вацлаву, что-то прошептал ему на ухо. Потом отошел.

– В три часа собираемся в кафе у Ирины, – сказал мне Вацлав, отвечая на мой вопросительный взгляд. – Будет серьезный разговор.

Новость о серьезном разговоре меня поразила меньше, чем то, как он назвал это кафе. «У Ирины»?! Я-то думал, что только мне известно ее имя, но выходит, что… Хотя, может быть, я снова преувеличиваю. Ведь Вацлав видел меня с нею, когда мы первый раз говорили о ее жизни… Не мы, она говорила, конечно… И он прервал своим появлением наш разговор… Ну ладно, у Ирины, так у Ирины.

Договорившись о встрече, мы встали из-за стола. Вацлав вышел на улицу, а я, подойдя к официантке, озадачил ее вопросом.

– Извините, – обратился я к ней, дружелюбно улыбаясь. – Не мог бы я взять с собой один кусочек мяса… слонятины?

Она бросила на меня любопытный взгляд.

– Вам понравилось? Вы могли бы и здесь съесть еще одну порцию, хотя, честно говоря, это не молодая слонятина…

Я продолжал улыбаться ей, и это возымело действие: она зашла на кухню и вынесла мне кусок мяса, пожалуй, вдвое больше того, что съел я за завтраком.

Я взял со стола салфетку и, завернув в нее мясо, вышел на улицу.

Выходя, я не оглядывался, хотя и ожидал ее вопрошающего взгляда вослед мне.

Идея, которая пришла мне на ум, не была уж настолько странной, но именно в тот момент я почему-то подумал, что она не совсем обычна.

Неся кусок слонятины в правой руке и ощущая его увесистость, я шагал по уже знакомой мне «неаккуратной» аллее в сторону заброшенного ботанического сада. Шел я, конечно, не к заморским цветкам и деревьям, а немного дальше. Я шел в «сад выбеленных костей» – именно так поэтически назвал я для себя то место, пребывание в котором так быстро перечеркнуло мое тогдашнее настроение. Я шел в вымерший зоосад, чтобы покормить единственных его обитателей – серебристых волков. Я шел и думал о гимне, но теперь я уже не пытался жонглировать звонкими словами. Я думал об уже написанных песнях и для начала перебирал в памяти песни о любви, ибо были они, как мне казалось, ближе по смыслу к будущему гимну, чем военные марши и прочие нервно-паралитические песнопения, обычно исполняемые мужским или смешанным хором.

Осталось позади раскидистое фиговое дерево, под которым я пил вино из одного стакана с будущим президентом. Хорошо бы, чтобы дерево это жило подольше!

Песни о ревности и о несчастной любви я откинул сразу. Я даже не предполагал, сколько подобного мусора хранится в моей памяти.

А вот и ржавые заборы, разбегающиеся направо и налево от меня, прячущиеся в кустах и деревьях и умудряющиеся даже ржавчиной своей маскироваться под цвет коры старых кипарисов.

Здравствуйте, Эуфорбии и Артензии! Я, ей-богу, чуть не произнес этого!

И снова, кружа по нижней тропинке ботанического сада, я думал о любви, о песнях, ей посвященных. И опять мне не нравились их слова, я не верил в искренность этих слов и постепенно приходил к мысли о ложности моих поисков. Ведь искренность и чистоту нельзя встретить в таких песнях, исполняемых накрашенными, страдальчески кривляющимися певицами и напудренными, выглаженными до блеска певцами.

Передо мной предстала уже знакомая надпись, запрещающая кормить животных. Я, ведя себя совершенно по-детски, поднес поближе к этой надписи завернутый в салфетку кусок мяса, словно хотел, чтобы надпись понюхала и поняла, как я к ней отношусь. А потом зашагал вдоль вольеров.

Уже угадывалось впереди, в знакомом вольере, движение, и я прибавил шагу.

И внезапно вспомнил одну песенку, которую частенько по утрам напевал себе под нос Айвен. Вспомнил и остановился, пораженный. Ведь слова этой песенки я знал и раньше. Наверное, не все, но припев – точно! И эта песня возникла в тот момент передо мной, как единственно верный путь к спасению, как что-то совершенно живое. И, наверное, не только потому, что эта песня была детской. Хотя, если и говорить о чистоте и искренности, то надо говорить о детях.

И так я стоял, не дойдя нескольких шагов до волков, почуявших приближение кого-то чужого и нервно метавшихся вдоль ржавых решеток вольера.

А я вдохнул побольше воздуха и негромко запел, прислушиваясь одновременно и к своему голосу, совершенно не музыкальному, и к словам, чтобы еще раз удостовериться в своей правоте.

– Пусть всегда будет солнце, – пел я, держа кусок мяса уже в обеих ладонях. – Пусть всегда будет небо, пусть всегда будет мама, пусть всегда буду я!!!

Я пропел этот припев еще несколько раз, и наступило в моей душе великое облегчение. Собственно, других слов и не надо!

Не сходя с места, я бросил кусок слонятины за решетку вольера. К моему удивлению волки не кинулись на еду. Один из них не спеша подошел, понюхал и вернулся на свое прежнее место.

Я приблизился к решетке и заглянул внутрь вольера. Волки напряженно смотрели на меня.

– Пусть всегда буду я! – прошептал я им и, развернувшись, направился к выходу из «зоосада».

Без пяти три я остановился у кафе и, помедлив, вошел. К моему удивлению, там никого не было. Я сел за любимый столик, сел довольно громко, так, чтобы меня услышали.

Но прошла минута, другая, а ко мне все еще никто не спешил. И тогда я замурлыкал слова будущего гимна, раздумывая о том, понравится ли он ребятам.

А минутная стрелка уже пробежала трехчасовую отметку и заспешила на следующий круг.

Взволнованно поглядывал я на входные двери; уж не случилось ли что-то с ребятами? Хотя трудно было представить себе, что что-то может здесь случиться. Так было тихо и солнечно на улице, так было прохладно и уютно в кафе. Что могло произойти в этом райском месте?

– Кофе? – прощебетал знакомый голос за моей спиной.

– Конечно! – воскликнул я и обернулся, радостно улыбаясь.

– Секундочку! – сказала «балерина».

Я решил подождать, пока она вернется, а потом попросить ее послушать слова гимна.

За стеклянной стенкой кафе показалась маленькая рыженькая собачка. Она подбежала к чугунному фонарному столбу, понюхала его основание, потом просеменила к открытой входной двери – я даже увидел в проеме ее мокрый нос, постояла так минутку, тоже, должно быть, внюхиваясь, и вдруг резко выскочила на улицу, покрутила мордой по сторонам, словно кого-то искала, и побежала дальше. Я задумался: где-то я видел эту собачонку раньше.

А «балерина» принесла чашечку кофе и, поставив ее передо мной, ушла.

За стеклянной стенкой наконец появились ребята. Зайдя в кафе, они направились ко мне. Для того, чтобы всем разместиться за одним столиком, принесли еще стулья. Получилось тесновато, но сразу я почувствовал сплоченность и решительность собравшихся.

– Не будем терять времени! – строго произнес Айвен и обвел всех проницательным взглядом. – Начнем с герба!

Парень, тот самый венгр, который сообщал Вацлаву о нынешней встрече, выложил на стол маленькую папочку, развязал тесемки и протянул Айвену несколько листочков с различными вариантами будущего символа государства.

Айвен разложил их перед собой и, сощурившись, рассматривал.

«Балерина» расставляла кофе.

Все молча косились на эскизы.

Я сидел напротив нашего предводителя и поэтому терпеливо ждал, пока Айвен насмотрится и пустит рисунки по кругу, чтобы все смогли определить свое отношение.

Наконец все четыре варианта герба «поползли» по краю стола в мою сторону.

Парень-венгр напряженно следил за выражениями лиц собравшихся, а я никак не мог оторвать своего, словно разбитого параличом взгляда от его «государственного творчества». Было бы непростительно с моей стороны не описать хотя бы коротко эти четыре варианта. Итак:

ВАРИАНТ 1: Внутри яйцеобразного овала над пшеничным полем, по краям которого стоят стройные пальмы, восходит пурпурное солнце.

ВАРИАНТ 2: В центре круга из синевы моря торчит вверх гора, на вершине которой стоит кипарис.

ВАРИАНТ 3: Снова овал, внутри которого посреди пшеничного поля можно увидеть лошадь и человека, идущего за ней.

ВАРИАНТ 4: Квадрат. Внизу угадывается кусочек земного шара, а над ним восходит лучистое треугольное солнце.

«Минута молчания» длилась довольно долго.

– Ну-у-у… я не знаю… – пожал плечами Айвен. – Я не художник… Решайте!

– Вот этот вроде ничего! – показал один из парней на герб с лошадью и человеком.

Венгр облегченно вздохнул.

– А что там лошадь делает? – спросил еще один парень.

– Пашет, – ответил венгр.

– Но там же уже выросла пшеница? – все еще чего-то не понимал тот парень.

– А разве это важно? – спросил венгр. – Это же символ… Свободный труд…

Айвен, слушая этот разговор, хмыкнул нетерпеливо и предложил всем проголосовать, чтобы выяснить, какой вариант герба соберет больше голосов.

Вацлав был против голосования.

– Лично мне нравится треугольное солнце! – сказал он.

– Почему? – удивился Айвен.

– Это же имеет исторические аналогии. Здесь есть что-то и от Древнего Египта, и от масонов…

– А кто это – масоны? – поинтересовался кто-то.

– Евреи, – коротко бросил Айвен.

Опять возникла пауза, и я заметил, как было неуютно венгру в этой напряженной, недружественной тишине. Он уже не смотрел на лица своих соратников – взгляд его был потуплен и только дыхание, порывистое и тяжелое, говорило о его нервозном состоянии.

– Я думаю, что Тиберию придется сделать еще пару вариантов! – произнес наконец Айвен.

Венгр кивнул.

– Вот и хорошо, а теперь перейдем к следующим вопросам. – Айвен расправил плечи и, допив кофе, сказал: – Завтра мы объявляем о нашей независимости. Текст декларации уже отпечатан, осталось только расклеить его по городу и передать по радио. А что у нас с гимном?

И Айвен уставился мне в глаза так, что я почувствовал себя прижатым к стенке.

– Есть, – кратко ответил я. – Я решил взять за основу припев одной русской песни…

– Какой?

– «Пусть всегда будет солнце».

Айвен пожевал губами, подумал, потом снова глянул на меня.

– А какая мелодия?! – спросил он.

– Та же, только чуть медленнее.

Айвен попробовал напеть этот припев в замедленном ритме – остальные внимательно слушали. На словах «пусть всегда буду Я», он непроизвольно, чуточку по-детски улыбнулся и улыбка эта осталась на его лице.

– Интересно! – произнес он. – Я бы никогда не подумал, что это может стать гимном, но припев действительно хорош!

– Да! – поддакнул Вацлав.

Остальные пока не решались высказать свое мнение.

– А ну-ка послушайте еще! – твердо предложил Айвен и снова запел.

Подошла Ирина, держа в руках поднос, заставленный чашечками с кофе. С интересом прислушалась.

– Нравится? – спросил у нее Айвен, закончив петь.

Ирина кивнула, улыбаясь немножко заискивающе.

Нет, в этот момент она не была собою, она была «балериной», очаровательной и почти бессловесной официанткой.

– Через пару дней ты уже будешь здесь хозяйкой, и вывеску новую повесим… – пообещал ободряющим голосом Айвен, и я заметил, как при этих словах изменилось выражение лица моей «балерины». Даже показалось, что ее полненькие, словно налитые соком губы стали тоньше, и взгляд как бы заострился, словно сквозь некую плотность реальности видела она сейчас, чуть сощурившись, свое уже близкое будущее. Интересно, называла ли она сейчас в мыслях это будущее «нашим», как иногда, когда мы бывали наедине?

Мой сосед по номеру так долго смотрел на Ирину, что мне стало как-то не по себе. И почувствовал я себя раздраженно, словно приревновал.

– Я уже говорил с генералом Казмо, – Айвен, к моему облегчению, вернулся к делам. – И хочу вам высказать некоторые соображения об экономическом будущем нашего вольного города. Как вы понимаете, никакой экономики здесь не было и, похоже, не будет. Но зато есть великолепные возможности для организации международного туризма и отдыха. Эти планы мы еще разработаем подробно, но уже то, что жителями города будут только герои из разных армий мира, одно это – прекрасная реклама, не говоря уже о климате, море, горах! Таким образом, тем из нас, кто не войдет в правительство, предстоит работать в сфере обслуживания. И, кроме этого, думали мы с генералом и о том, как поддерживать порядок. И пришли к мысли о создании добровольных дружин, в которые будет входить все мужское население и которые по очереди будут патрулировать город и поддерживать в нем мир… Еще предстоит решать многие вопросы, но главное – начать! И начнем мы завтра… Я уже сообщил вам о декларации…

Все так внимательно слушали Айвена, что не заметили, как к столику подошел генерал Казмо и остановился за спиной у говорящего.

– Ну как дела, ребята? – спросил он бодрым голосом, опустив правую руку на плечо Айвена. – Тряхнем завтра стариной?

– Конечно тряхнем! – ответил Айвен.

– Ну, тогда мне кофе и водки! – самодовольно произнес Казмо, присаживаясь на услужливо поставленный кем-то из ребят стул.

«Балерина» засеменила в глубь кафе, а генерал кашлянул и заговорил:

– Я не знаю, о чем вы тут говорили, но я должен сказать, что вы мне нравитесь и я полностью вам доверяю, особенно министру обороны! – и он, протянув сильную руку, дружески хлопнул Айвена по плечу. – И как ваш президент я приготовил маленький праздник для узкого круга будущих министров… Так что через пару часов жду вас у себя на вилле. Айвен знает дорогу. А пока желаю вам плодотворно трудиться. Эй, где мой кофе и водка?

«Балерина» уже спешила к столику, неся на маленьком подносе чашечку с кофе и рюмку водки.

Генерал с видимой поспешностью одним глотком уничтожил водку и с такой же скоростью залил себе в глотку кофе, после чего встал из-за стола, слизывая языком с зубов кофейную гущу, произнес не очень отчетливо «до встречи!» и зашагал к выходу.

После его ухода все немного опешили. И у меня возникло такое ощущение, будто над столиком пронесся ураган и хотя он уже исчез, но в ушах все еще завывал ветер.

Первым «оттаял» Вацлав и попросил еще кофе. Следом за Вацлавом и я захотел кофе, а там уже и все остальные.

Так мы и сидели потом молча, попивая кофе и обмениваясь многозначительными взглядами – со стороны, должно быть, можно было подумать, что это сидит группа заговорщиков и терпеливо ждет означенного часа для совершения чего-то таинственного. Впрочем, так оно и было на самом деле. Деловой разговор как-то не вязался. Айвен в конце концов назначил всем встречу через полтора часа на площади Святого Лаврентия, и мы разошлись.

Я хотел было остаться в кафе, чтобы поговорить с Ириной и разузнать, что значила фраза Айвена о том, что Ирина станет хозяйкой кафе, но потом решил сначала прогуляться по набережной. Погода способствовала прогулке – было не так жарко, и небо, украшенное полупрозрачными облаками, смягчало солнечный свет.

Проходя мимо чугунного литого столба, я заметил приклеенную к нему бумажку и из любопытства остановился, чтобы ее прочитать.

«ПРОПАЛА МАЛЕНЬКАЯ РЫЖЕНЬКАЯ СОБАЧКА.

ОТКЛИКАЕТСЯ НА КЛИЧКУ ЭСМЕРАЛЬДА.

НАШЕДШЕГО ПРОСИМ ПРИНЕСТИ ЕЕ ПО АДРЕСУ:

«Авеню Цесаря, 45, вилла «КСЕНИЯ»

Прочитав, я вспомнил и даму с собачкой, и собачку отдельно, заглядывавшую в кафе и искавшую кого-то на улице. Все меньше и меньше оставалось у меня сомнений, что это именно та собачка, о которой шла речь в объявлении. И если это было действительно так, то на авеню Цесаря под сорок пятым номером располагался красивый особняк с широкой террасой, по краям которой росли пальмы, а в центре ее, контрастируя по цвету с пальмами, стоял красный пластмассовый столик с такими же дачными стульями.

Первой мыслью после прочтения этого объявления было пойти и разыскать заблудившуюся собаку, чтобы вручить ее черноволосой хозяйке и таким образом услышать ее голос, посмотреть ей в глаза вблизи и, может быть, даже узнать: кто она, эта таинственная, по-восточному красивая девушка. Но довольно быстро я понял, что одно дело – искать в этом городке танк или большой грузовик, и совсем другое дело – маленькую собачонку, которая могла спрятаться в любой подворотне, а то и вообще сбежать в холмистые и лесистые окрестности. Но пойти на эту авеню так хотелось, и я подумал, что, возможно, хозяйке будет интересно узнать о том, где я видел ее собачонку. Так я и решил сделать и уже знакомой дорогой направился в верхнюю часть города. Интуиция меня не подвела, и как только я ступил на авеню Цесаря, я увидел впереди выглядывающий из-за поднимающихся в гору крыш других домов краешек знакомой террасы. Сам удивляясь той легкости, с какой я решился на этот визит, я тем не менее не шел, а почти бежал вверх по улице, и когда остановился перед деревянными массивными воротами, пришлось потратить несколько минут, чтобы отдышаться. Уже придя в себя, я дернул за бронзовую цепочку, свисавшую из дырочки в воротах, и тут же услышал мелодичный звон колокольчика. В особняке хлопнула дверь, и за воротами прозвучали шаги. Заскрипел плохо смазанный дверной засов – я весь напрягся, ожидая увидеть перед собой, впервые так близко, ту таинственную незнакомку, о которой так часто думал и мечтал, – но врезанная в ворота калитка отворилась, и я уперся взглядом в пожилую женщину, одетую в темносинее легкое платье, очень напоминавшее покроем наряд монахини католического монастыря.

– Я по объявлению… – только и смог промямлить я, так быстро и резко сброшенный на землю с высоты своего воображения.

– Господи! – радостно воскликнула женщина, сложив ладони в молитвенном жесте. – Вы нашли ее!

– Нет… – поспешил разуверить ее я. – Но я видел собачку буквально вчера… Может, хозяйке будет интересно узнать, где я ее видел?

Лицо пожилой женщины приняло смиренное выражение и голосом великомученицы она произнесла:

– Оставьте свой адрес, когда Адель вернется, я скажу ей… Боже, она так измучилась! С утра до ночи ищет Эсмеральду, а потом всю ночь плачет!

Эта женщина с таким истинным состраданием проговорила все это, что я сам чуть не выдавил из себя слезы. Я всегда был немножко сентиментальным и достаточно мне было только услышать, что кому-то плохо, как я уже вовсю переживал за этого человека.

Благо нашел я в своих карманах и ручку, и кусок бумаги, на котором нацарапал свой гостиничный адрес, понимая, что полетит этот клочок бумаги скорее всего в корзину для мусора, потому что не пойдет нормальный человек просто так послушать рассказ другого человека, последним видевшего пропавшую, пусть даже горячо любимую, собаку.

Вниз по авеню Цесаря я шел очень медленно. На душе было немножко противно. Именно противно, а не грустно, но я никак не мог понять, откуда во мне возникло такое ощущение. Я «перелистал» впечатления этого дня и нашел самое неприятное – это когда мне показалось, что после упоминания Айвеном о том, что моя «балерина» станет хозяйкой кафе, у нее вдруг стали тонкими обычно полненькие губы. И тут я понял, почему мне это показалось и откуда взялась на душе эта «противность». Конечно, сегодня у Ирины губы были накрашены. Яркая красная помада, именно она отравила сегодняшний день, вызвав из прошлого, без моего на то желания, мои детские комплексы. А теперь еще этот глупый визит сострадания, окончившийся ничем… Оставалось только надеяться, что «праздник» на вилле генерала Казмо очистит мое настроение от губной помады и моей собственной глупости.

Придя на площадь Святого Лаврентия, я увидел уже удаляющихся ребят и понял, что немного опоздал. Догнал, извинился и зашагал вместе с ними. Айвен вел нас по незнакомым мне узеньким улочкам, пока мы вдруг не вышли на «неаккуратную» (как я ее назвал) аллею и уже по ней пошли дальше в сторону заброшенного ботанического сада.

Так вот, оказывается, почему я встретил здесь генерала, пившего в гордом одиночестве приятное сухое вино! Стало быть, у него где-то здесь вилла!

– Направо, направо! – скомандовал Айвен, показывая на проем между двумя близко растущими магнолиями.

Ступив на едва заметную тропинку, мы начали спуск к морю. Прошли еще метров триста по легкому склону, который, без сомнения, обрывался и летел вниз совсем близко от нас. И действительно: на краю перед обрывом мы остановились на минутку полюбоваться открывшимся птичьим простором для парения – обрыв был глубиной метров в пятьдесят, а внизу, среди скал и желтого песка, на зеленом сказочном островке, соединенном с берегом черным металлическим мостиком, маленьким средневековым замком возвышалась вилла генерала Казмо: трехэтажный домик с арочными окнами, две башенки по бокам, терраса не меньше чем та, на авеню Цесаря, и маленькая пристань, у которой качались на волнах две небольшие яхточки.

Дальше тропинка шла почти по краю обрыва, и мы гуськом, стараясь не заглядывать на ходу за этот край, не спеша двигались по ней, пока она не привела нас к более пологому каменному спуску; в монолите этой горы были выбиты ступеньки. Камень был невероятно гладким и отполированным и, чтобы не соскользнуть вниз, нам приходилось спускаться как по лестнице-стремянке, держась руками за верхние ступеньки и нащупывая ногами нижние.

– А-а-а! – донесся до нас радостный крик генерала, когда мы подошли к мостику. И тут же в небо полетела, шипя, зеленая ракета.

Генерал стоял на своем островке и махал нам правой рукой, в которой держал ракетницу.

Перейдя через мостик, мы оказались на гладко подстриженной лужайке, перечеркивая которую, ко входу в дом вела дорожка, выложенная из красного шестиугольного кирпича. Дальше по ней мы уже шли за генералом.

За парадными дверями с витражными стеклами нас ждали ковры, лестница из красного дерева, ведущая на верхние этажи, древние картины, висевшие на стенах, и, конечно, другие, менее величественные, но столь же прекрасные деревянные двери с инкрустациями из полированного ореха и самшита.

– Я вам тут кое-что покажу! – задорно и немного хвастливо произнес Казмо, приглашая жестом следовать за ним под лестницу.

Там, открыв низенькую дверцу, настолько низенькую, что, проходя в проем, нам приходилось пригибаться, он включил свет и повел нас вниз по высоким бетонным ступеням.

– Я вам покажу мое именное оружие, – негромко и не оборачиваясь сказал он.

Мы с интересом ожидали увидеть обещанное, и вот, открыв еще одни двери, он впустил нас в большую комнату, стены которой были закрыты полированной древесиной, и на этих стенах, точнее на разных крючках и в различных пазах, и горизонтально, и вертикально висели, лежали и стояли десятки карабинов, винтовок, автоматов, огнеметов, и особенно я был поражен тем оружием, назначения которого я не знал и не мог понять. Айвен ходил вдоль стен, причмокивая от удовольствия. У остальных тоже глаза горели. Кто-то гладил приклад винтовки с оптическим прицелом, кто-то трогал холодный металл огнемета. Проснулись военные инстинкты героев, ничего не скажешь!

– А там, – Казмо ткнул рукой в сторону еще одной двери, – там есть патроны ко всему, что здесь!

Я не ходил вдоль стен, как Айвен, и не трогал пальцами красиво украшенный чернью ствол старинного или сделанного под старину ружья, как это делал Тиберий. Я стоял и наблюдал за будущим правительством. Это было намного интереснее. Одному Господу было известно, о чем они в этот момент думали, о чем вспоминали. Но здесь присутствовала такая торжественность, такая многозначительная молчаливость, что вообразил я себе происходящее, как некий ритуальный танец, исполнение которого было необходимо для благополучного совершения завтрашней революции.

– Ну хватит любоваться! – поторопил гостей хозяин виллы. – Теперь пойдем наверх.

Наверху, прямо на террасе, появился длинный стол, а на нем этакими цветочками-ромашками были разложены открытые жестяные консервные банки и из каждой торчало по ложке. Там же на столе стояли, по одной с каждого края, большие деревянные тарелки с грубо нарезанным хлебом.

– Присаживайтесь! – скомандовал довольно вежливо генерал. – Сейчас подадут остальное.

Пока мы сообразили, на что присаживаться, прошло минуты две – просто сразу не было видно, что под столом в две шеренги стояли деревянные крепкие табуретки.

На террасу вышел седоватый мужчина лет сорока пяти во фраке с подносом в руках. На подносе стояли стаканы, бокалы, фужеры; казалось, что все они разные.

Когда этот человек, по-видимому, слуга генерала, приблизился к столу, я заметил что-то странное в его походке, и каково же было мое удивление, когда я увидел, что одна нога у него была деревянная! «Боже! – подумал я. – Неужели нельзя сейчас, в конце двадцатого века, сделать ему нормальный протез, чтобы он не мучился со своей деревяшкой, более подходящей для участия в фильмах о пиратах».

Расторопно расставив стаканы, бокалы, фужеры, слуга ушел с террасы, но буквально через пару минут вернулся, на этот раз принеся стопку тарелок и две бутылки вина.

– Это для начала! – генерал кивнул на бутылки. – А вы давайте раскладывайте! Здесь лучшая тушенка, какую я только пробовал. А вот та, самая широкая банка, – гвоздь программы! Ей сорок восемь лет – американская лендлизовская помощь Западной Европе. Замечательная вещь! Не то что всякие ресторанные куры и фазаны!

– О! – воскликнул удивленно Айвен, держа в руках промасленную банку, размером поменьше ленд-лизовской. – Наша, ей-богу наша!

– От родины не уйдешь! – полушутя-полусерьезно произнес Вацлав.

Слуга принес еще шесть бутылок на подносе и поставил их на стол.

– Садись с нами, Феликс! – по-отечески сказал ему Казмо.

– Слушаюсь! – отрывисто ответил Феликс и, выкинув деревянную ногу вперед под стол, опустился на табуретку, а потом придвинулся поближе к краю стола.

– Налили? – спросил Казмо.

Ребята торопились. Бутылки громко булькали, делясь содержимым. Наконец все застыли, держа бокалы и стаканы в руках.

– За успех! – сказал Айвен.

– Подожди! – оборвал его генерал. – Сначала скажет президент…

И он замолчал, задумавшись, но все терпеливо ждали его слов.

– Я хочу торжественно пообещать вам, – наконец заговорил Казмо, – делать все для процветания и счастья нашего города! И, если надо, я готов взять в руки любое оружие, чтобы с ним в руках повести вас на защиту отечества, на защиту наших интересов!.. Давайте выпьем за нас, за наш город и за наше великое будущее!

Стекло, из которого были сделаны бокалы и стаканы, звенело очень глухо. Все-таки не хрусталь.

Генерал, допив вино, положил себе на тарелку большой кусок ленд-лизовской тушенки, разломал его вилкой и, заедая хлебом, стал жевать громко и смачно.

Мне попалась банка с японскими иероглифами. С осторожностью я выложил из нее кусок чего-то на свою тарелку и понюхал.

– Китовое мясо в соевом соусе! – заметив мои сомнения, сквозь набитый едою рот, сообщил мне генерал. – Только вы не подумайте, – дожевав, вновь заговорил хозяин виллы, – не подумайте, что я так каждый день питаюсь, да и вообще, что это всегда было моей любимой едой. На фронте я любил ресторанную кухню, а эти вот консервы терпеть не мог. Это нормально: на фронте что-то должно тебя связывать с мирной жизнью, ну а здесь, в мирном городе, у меня всегда возникала необходимость в чем-то военном… И мне, слава Богу, всегда шли навстречу…

Мы пили и закусывали. Китовое мясо отличалось почти полным отсутствием вкуса, и если бы не соевый соус, его, должно быть, вообще нельзя было бы есть. Добросовестно доев кусок японского кита, я для разнообразия положил себе немного русской тушенки, но в этот раз мой выбор заставил меня скривить губы – русская тушенка оказалась жиром с редкими сгустками мяса, настолько редкими, что я так и не разобрал его вкус.

Как раз под эту чертову русскую тушенку кто-то предложил тост за генерала, что, конечно, Казмо очень понравилось и он потребовал налить «по полной». Заедать вино жиром было малоприятно, и я дотянулся до ленд-лизовской банки.

– Феликс, а помнишь наш последний бой? – обратился слегка захмелевший генерал к своему слуге.

Феликс и так был бледным, но после этих слов как-то весь сжался и еще больше побледнел – воспоминания, должно быть, были не слишком приятны.

– Это было уже двадцать три года назад, – продолжал генерал. – Даже не верится! Да, двадцать три года назад. Я как раз обедал, – я это прекрасно помню, – в палатке-шатре стоял крепкий дубовый стол на одну персону… мой стол, одним словом. А Феликс тогда приготовил удивительное блюдо – поросячьи ушки в… в каком-то сногсшибательном соусе…

– В апельсиново-спаржевом… – подсказал глухим голосом Феликс.

– Да-да… Ты-то, конечно, помнишь! – генерал на мгновение замолчал, будто сбился с мысли, но тут же, сделав большой вдох, продолжил: – Феликсу было нелегко работать, ведь в той обстановке он должен был постоянно иметь на плече автомат. А попробуйте приготовить что-нибудь изысканное, когда у вас такая тяжесть болтается и мешает и рукам, и спине! Но он все-таки приготовил эти ушки! Я до сих пор чувствую во рту их вкус… Эта память неистребима! И я сидел за столом и ел их специально медленно, чтобы продлить удовольствие. А запивал я обед настоящим «Шато де Мутон». Это был удивительный букет. И вот в тот момент, когда я только-только принялся за третье ушко – а было их не меньше двенадцати, – поганый неприятель решил атаковать… не наши, а именно мои позиции. Они не пошли на специально для них построенные укрепления, но покарабкались, черт побери, на тот самый холм, который я облюбовал для своего командного пункта. И вот тогда мой верный Феликс совершил свой подвиг. Он с автоматом в руках оборонял мою палатку, чтобы враг не смог прервать мой обед. Когда бой был уже позади, я специально вышел из палатки, чтобы посмотреть; чем же там все кончилось. И что я увидел?! Это было невероятно: двенадцать вражеских трупов и в двух метрах от палатки истекающий кровью Феликс – последний, уже к тому времени смертельно раненный враг бросил гранату… И вот с тех пор мой Феликс уже двадцать три года живет без ноги… Но живет здесь, потому что я не предаю и не бросаю настоящих друзей! Да, Феликс?

– Так точно, – кивнул слуга.

Мне показалось, что слуга даже улыбнулся – видно, ему было приятно, что генерал рассказывает о его подвиге. И бледность куда-то пропала с лица Феликса, или, может быть, ее заменил пьяный румянец?

– А помнишь, я просил тебя отдать мне свою оторванную ногу? – Казмо повернулся и пристально смотрел на Феликса. – Просил! Но ты отказал! И совершенно зря!..

Уловив после этих слов странные взгляды гостей на себе, генерал поспешил объяснить:

– Я хотел высушить ее и оставить на память, как свидетельство его подвига, но Феликсу взбрело в голову похоронить ее со всеми воинскими почестями… И я пошел у него на поводу. Мы заказали маленький гроб, положили туда его ногу и забили гроб гвоздями, а спецкоманде объявили, что там останки убитого разрывом снаряда офицера… Ну а действительно, сколько вы найдете останков, если снаряд упал прямо под ноги! Шиш вы найдете, а не останки! Но, во всяком случае, похороны были торжественные, с залпом в небо, как полагается. Феликс плакал, я тоже не удержался от слез… Это было просто невероятно – хоронили часть живого человека! Там теперь памятник безымянному герою и, наверное, местные жители приносят иногда цветы…

В глазах у Феликса блеснули слезы. Мне стало как-то не по себе. Что-то неладное творилось с желудком, подташнивало, и я стал подозревать в этом коктейль из тушенки.

– Давайте выпьем, друзья! – закончил свой рассказ Казмо. – За президента!

Выпили, хотя я только пригубил. За столом поднялся шумок. Вацлав спорил о чем-то со своим соседом, Тиберий расспрашивал Феликса о его жизни. Генерал молча жевал тушеное мясо, заедал его хлебом, и взгляд его был направлен в сторону горизонта. И был этот взгляд какой-то застывший и холодный.

Я встал из-за стола и подошел к бортику террасы. Внизу на волнах качались две яхты. Низко летали чайки, то и дело ныряя в воду и иногда выныривая с мелкой рыбешкой в клюве.

– А ты мне дашь рецепт поросячьих ушек в том соусе? – донесся до моих ушей голос Вацлава.

Постояв минут пять, я не почувствовал себя лучше и решил уйти. Слава Богу, никто на меня не смотрел, и я, спустившись по деревянной лестнице, нашел выход из дома и, перейдя черный мостик, стал подниматься по выбитым в камне ступенькам. Поднявшись к той тропинке, что бежала по краю обрыва, я посмотрел на виллу генерала – застолье продолжалось, Феликс, выбрасывая вперед свою деревяшку, нес на подносе еще несколько бутылок вина, а генерал так же неподвижно сидел, уставившись в горизонт. Но только с этого расстояния ничего, кроме крика чаек, не было слышно, и поэтому картина казалась более привлекательной и даже соблазнительной в каком-то смысле. Пир над морем…

В город я возвратился, когда солнце уже начало краснеть, наклоняясь все ниже и ниже к земле. Было тихо и спокойно. И голова моя, после того как нашел я наконец гимн, пребывала в состоянии просветления. Брожение в желудке прекратилось, настроение опять приподнялось, а вместе с ним появилась уверенность, твердая уверенность в завтрашнем дне, в том, что с завтрашнего дня жизнь моя станет еще лучше и свободнее. Подумал было зайти к Ирине в кафе, но снова в душе возникло непонятное сомнение, и поэтому, чтобы не попасть в разлад с самим собой, я отложил встречу с моей «балериной» на завтра, если она, конечно, не придет ко мне ночью, а этим вечером решил погулять вдоль моря по своей излюбленной набережной.

Я шел и смотрел на сгущающиеся воды моря. Сумрак опускался так медленно и мягко, что, если смотришь не моргая, то и разницы не замечаешь между светом дня и светом вечера, пока вдруг не ударит тебя по глазам густой южной темнотой.

Уже вернувшись в свой номер, я отгородился от кровати Айвена ширмочкой и, выключив свет, улегся. Первые минут пятнадцать бодрился и заставлял себя не закрывать глаза, ожидая и в то же время побаиваясь прихода Ирины. Но было так тихо вокруг, что очень скоро мои веки сомкнулись. Через открытое окошко в комнату струился прохладный и чистый воздух, откуда-то сверху, может быть, с неба, доносилось едва различимое жужжание, и подумалось мне, что это восходящий морской воздух соприкасается с раскаленными добела звездами.

А в коридоре и на улице было тихо, и тишина эта усыпляла и создавала некую сказочную иллюзию, готовя меня к вступлению в сон, который опустит меня на совершенно другую землю и еще раз докажет, что нет пределов ни мечтам, ни желаниям.

И действительно, пролетело как будто несколько мгновений, и я уже вступал в иной, сказочный мир, полный зелени и неба. И был я сильным и счастливым, а навстречу мне, приветливо улыбаясь, шла русоволосая Ирина. И я шел навстречу ей и чувствовал на себе еще один чей-то взгляд, и ощущение это могло сравниться только с ощущением солдата, пробирающегося ночью к позициям противника и вдруг освещенного лучом мощного прожектора. И я обернулся и тут же увидел недалеко от себя на невысоком холме девушку с черной косичкой, торчащей вверх. На руках она держала маленькую рыжую собачонку. На лице ее не было улыбки.

Я остановился. Показалось, что расстояние между мной и каждой из девушек было равным, но Ирина шла мне навстречу, а та, вторая, имени которой я не знал, стояла на месте, и взгляд ее, словно сотканный из равнодущия и одиночества, пронизывал меня насквозь, пропитывал мои чувства жалостью к ней, жалостью, в которой она, возможно, и не нуждалась.

Но Ирина приближалась, и я уже мог считать, сколько шагов осталось ей преодолеть, чтобы дотронуться до меня.

И она дотронулась, она взяла меня за руку, и я послушно пошел за ней, все еще кося взглядом на ту, оставшуюся стоять. И слышал, как отрывисто и кратко взвизгнула собачонка, – может быть, ее хозяйка, повинуясь собственным мыслям, совершенно случайно, но довольно больно ущипнула ее?

А я шел за Ириной по зеленому лугу и вслушивался в звуки жизни насекомых, и вылавливал взглядом среди зелени желтые пятна одуванчиков.

И вдруг услышал вокруг себя леденящий топот марширующих ног, обутых в тяжелые походные ботинки. Бросил взгляд на Ирину, но она, казалось, ничего этого не слышала. А топот тем временем нарастал, и я даже сквозь сон почувствовал, как меня бросило в холодный пот, и наволочка, и простыни мгновенно пропитались им, и я заерзал от неприятных ощущений, будучи не в силах проснуться окончательно, когда движения тела тебе полностью подчинены. Так мой сон неожиданно превратился в заурядный кошмар, продержав меня в том состоянии до утра.

А утром в окно снова светило добродушное солнце, и начинавшийся день ничем не отличался от предыдущих.

Айвена в кровати не было, и я подумал, что он вовсе не приходил в номер – может быть, так и заночевал у генерала, а может быть, после моего ухода они со всей серьезностью разрабатывали план действий на сегодняшний день? Во всяком случае, если в городе в этот утренний час что-то и происходило, то лишним шумом оно явно не сопровождалось.

Выйдя на улицу, я тут же обратил внимание на развешанные на дверях и стенах домов листки бумаги. Только начав читать один из них, я сообразил, что это и было то воззвание, или, если быть точнее – Декларация о независимости города, о которой я уже слышал от Айвена. Но кроме этой декларации никаких изменений, по крайней мере внешних, в пространстве, доступном моему взгляду, я не наблюдал.

Захотелось есть, и ноги сами привели меня в то просторное кафе, где три раза в день кормились если не все, то уж наверняка почти все герои, отдыхавшие в городе.

Внутри кафе было непривычно спокойно. Только несколько столиков были заняты посетителями, да и то – посетители эти, вопреки уже утвердившейся в городе традиции, ели молча и, казалось, как-то сосредоточенно.

Я присел за свободный столик и принял позу нетерпеливо ожидающего клиента: уперся локтями в полированную поверхность стола и покрутил головой, отыскивая взглядом следы официантки.

Она не заставила себя долго ждать. Но вместо того чтобы предложить мне меню, она опустила на столик поднос и молча поставила передо мной тарелку овсянки, два кусочка хлеба и стакан чая.

Я поднял на нее вопросительный взгляд, но она была невозмутима и только перед тем как уйти, проговорила тем же глуховатым голосом, которым однажды произнесла «слонятина…»: «Если бы не объявили ночью о своей независимости, то и продукты бы вовремя прислали…»

Вкус овсянки напомнил мне о моем недавнем прошлом, и я, еще не доев ее, уже забеспокоился – нынешнее меню пахло приближающейся войной.

Я поискал среди посетителей кафе знакомые лица, но никого из друзей не увидел.

Вышел на улицу, вспотевший после чая.

Город был тих и ласков. Он лежал, расслабившись под лучами солнца, на относительно пологом спуске. В мареве, стоявшем над землей, линии стен и крыши домиков теряли правильность и ровность, они пульсировали, дышали, тяготясь, возможно, этой влажно-соленой жарою.

Этот город за пару минут успокоил мои нервы лучше валерьянки и я, поначалу медленно, а потом все свободнее и раскованнее, зашагал назад, к своей гостинице, с надеждой встретить там Айвена или Вацлава и разузнать у них, что происходит.

В гостинице было безлюдно. Деревянный пол коридора поскрипывал под моими ногами, и из-за того, что кроме своих шагов я ничего не слышал, на душе снова стало немного тревожно.

В моих дверях торчала записка и, взяв ее, я заметил, что пальцы мои дрожат.

«Очень жаль, что вы не застали меня. Если возможно, придите сегодня вечером. Адель».

Я зашел в комнату, перечитывая на ходу эти два предложения.

Конечно, это было больше чем неожиданностью.

Убрав ширмочку, я присел на кровать и задумался.

В голове не укладывалось, что сегодняшний день, такой до странности обычный, должен был изменить мою жизнь.

Я встал с кровати и выглянул в окно. И увидел Айвена, Вацлава и других ребят, деловитою походкой двигавшихся по другой стороне улицы. Держа в руках какие-то бумаги, они на ходу о чем-то спорили.

Оставив записку на кровати, я выбежал из номера. Догнал всю компанию, остановил их и потребовал, именно потребовал сообщить мне, что происходит.

– Самое интересное ты проспал! – сразу ошарашил меня Айвен. – Еще ночью мы взяли телеграф, радиостанцию и все остальное.

– Как «взяли»?! – вырвалось у меня.

– Совершенно спокойно… – ответил Айвен.

– И без единой капли крови! – добавил Тиберий.

– А телеграфист даже поздравил нас с независимостью и в нашем присутствии отстучал на своей машинке текст декларации, который мы направили во все основные информационные агентства мира…

– Только арабы нас подвели… – чуть грустновато произнес Вацлав. – Ушли все ночью…

– Черт с ними! – махнул рукой Айвен.

– Не черт, а Аллах! – поправил его кто-то.

– Прошли ночью маршем через весь город! Напугали всех! Те, кто спал, – подумали, что войска вводят! – сказал коренастый парень с татуировкой в виде якоря на предплечье.

– А в остальном – все в порядке! – подытожил Айвен. – Теперь ждем, когда нас начнут признавать другие державы… Вечером приходи на площадь Святого Лаврентия – будем праздновать День Независимости. Будет, кстати, первое исполнение нашего гимна!

– Ну а сейчас вы куда? – спросил я, поняв, что самое важное к этому часу уже произошло.

– Выбираем дома для правительства, штаба и т. д., – объяснил Вацлав, – потом будем выбирать дома для себя…

– Не бойся, о тебе тоже не забудем! – пообещал Айвен бодрым голосом.

– Ага, – кивнул я сам себе, переваривая новости.

– Ну, до вечера! – крикнул мне Вацлав, и вся компания будущих министров и просто жителей вольного города, отвлекшись от меня, направилась дальше.

Я еще постоял минут пять, пытаясь разложить по полочкам несколько сумбурные мысли, возникшие в моей голове после разговора с ребятами.

Наконец, начав привыкать, а главное – уже твердо поверив во все происшедшее, я вспомнил о той неожиданной записке, оставшейся на кровати в моем номере.

«Ну, – подумал я, – если происходят чудеса, то обязательно много и сразу!»

Записка была для меня чуть ли не официальным приглашением, и я, перед тем как пойти вверх на авеню Цесаря, вернулся в гостиницу и так долго мылся под душем, словно старался очистить себя не только снаружи, но и изнутри.

Наконец я даже погладил свою цивильную одежду – подарок Айвена – и только после этого снова вышел на улицу.

Поднялся к уже знакомому особняку (интересно, а не выберут ли его ребята под какое-нибудь административное здание?) и дернул цепочку колокольчика. Затем услышал легкие спешащие шаги.

– Хорошо, что вы меня застали! – вздохнула, увидев меня, девушка по имени Адель. – Я же просила вас прийти вечером!

Я стоял перед открытой калиткой и чувствовал себя полным идиотом. Ведь в записке действительно шла речь о вечере, а я сорвался и прибежал сюда, совершенно забыв об этом.

– Проходите! – девушка сделала шаг в сторону, освобождая для меня аккуратную, посыпанную золотистым песком тропинку, ведущую к ступенькам крыльца.

Тропинка была узкая, я шел впереди, а Адель, сопровождая меня, неслышно ступала за моей спиной, но все-таки не след в след, потому что иногда, повернув голову, я мог видеть ее загорелое округлое плечико.

Я старался идти как можно медленнее, растягивая это расстояние во времени. Но как я ни старался, а через минуту мы уже входили в особняк, потом поднимались по широкой винтовой лестнице и в конце концов оказались на той самой террасе, возвышавшейся над городом и морем.

– Присаживайтесь! – мягко произнесла хозяйка. – Я через минуту вернусь!

Я присел за красный столик, посмотрел по сторонам, словно хотел проверить: на месте ли те четыре пальмы, потом оглянулся и разыскал глазами извилистую тропинку, по которой я забирался на вершину одного из предгорий, на мусульманское кладбище и, найдя эту тропинку, вскочил. Я не знаю, что за сила подбросила меня, но, подавив дрожь, возникшую в руках и коленях, я понял, что причиной этому было то, что я сидел не на своем месте. Ошибиться я не мог: у округленного треугольника красного стола стояли всего лишь три маленьких стульчика и только сидя на одном из них, можно было отвлечься от города и моря, только один из них позволял сидеть спиной ко всем, кроме сидящих за этим же столиком. Именно на этом месте и сидел тогда тот мужчина, сидел и писал что-то, даже не догадываясь, что кто-то, совсем ему неизвестный, готов был испепелить его своим взглядом. За что? Почему? Эти вопросы я задавал себе несколько раз и ни разу не смог на них ответить вразумительно. И вот сейчас, вскочив со стульчика и, успокоившись, присев на другой, я не мог себе объяснить собственного поведения. Эта ревность была сродни глупости…

– Извините, – спешащей походкой Адель вошла на террасу. – Я никак не могла найти Софью, а она, оказывается, убирала в саду. Сейчас она сделает кофе…

Девушка присела рядом, но тоже не на тот стульчик, с которого я вскочил.

– Меня зовут Адель… – сказала она. – Я знаю, Софья сказала, что вы приходили сюда… Вы видели мою собачку?

– Да, – я кивнул, глядя девушке в глаза. Потом опустил свой взгляд на ее плечи и руки.

На ней было блекло-пурпурное короткое платье, державшееся на двух тесемочках.

– Расскажите… – попросила она.

«Неужели ей действительно хочется услышать о том, где и когда я видел ее собачонку?» – подумал я.

– Вы ее видели в городе? – снова прозвучал ее негромкий голос.

– Да… Она бежала по улице и, кажется, кого-то искала. Я сидел в кафе…

– В каком кафе? – перебила меня Адель.

– Я даже не знаю, есть ли у этого кафе название… Оно находится на углу улочки, ведущей вниз к набережной. В этом кафе еще полностью стеклянная стенка и вся улица хорошо видна…

– А-а… – выдохнула Адель, по-видимому припомнив это место.

– И вот она бежала по этой улочке, очень медленно бежала, а потом вдруг остановилась у открытых дверей кафе и заглянула внутрь.

Я следил за выражением лица хозяйки, ожидая, когда же она прервет мой рассказ и спросит что-нибудь более существенное или, может быть, сама расскажет мне что-то…

– А кто в это время был в кафе? – спросила девушка.

Я задумался, припоминая.

– Я, Ирина…

– А кто это?

– Официантка… Потом еще подошли ребята, но собака к тому времени уже убежала.

– А эта Ирина видела ее?

– Не думаю… – я замотал головой.

К столику подошла уже знакомая мне пожилая женщина, поставила передо мной чашечку кофе, сахарницу и маленький, кажется серебряный, кувшинчик со сливками. Из кармана жесткого фартука, надетого поверх светлого комбинезона, торчали ручки больших садовых ножниц.

– Софья, не уходи пока! – попросила ее Адель. – Этот человек видел Эсмеральду…

– Прошло уже четыре дня, – девушка смотрела на меня, и в ее глазах блестели слезы. – Я даже не знаю: жива ли она? Это так тяжело, потерять самое близкое существо…

Наступила тишина, и в тишине этой вдруг всхлипнула Софья.

Я глотнул кофе и, ставя чашечку на блюдце, чуть не уронил ее.

– Это я виновата… – зашептала Софья. – Я оставила калитку открытой… только на минутку… и вот…

«Самое близкое существо… – повторил я в мыслях слова Адели. – Значит, тот, чью спину я видел с тропинки, – не самое близкое существо! Значит, он кто-то еще, кто-то менее близкий Адели, чем рыжая Эсмеральда.»

– Я уже два раза обошла весь город, – заговорила снова Адель. – Я осмотрела все дворы, все закоулки… Ведь в городе почти нет собак…

– А вы ходили в ботанический сад? – неожиданно спросил я и едва сдержал себя, чтобы не описать красоту этого места и не предложить себя в спутники.

– А где это? – в глазах девушки засветилось удивление.

– Как, вы действительно не знаете? – удивился я. – Надо идти по загородной аллее в сторону виллы генерала Казмо…

Адель кивнула. Неужели она знает, где расположена вилла генерала?

– А дальше? – спросила она.

– В самый конец этой аллеи, там, где она упирается в ботанический сад…

– Странно, – произнесла Адель. – Я никогда не слышала об этом саде… Надо будет обязательно пойти туда, может, бедная Эсмеральда заблудилась там…

Софья снова всхлипнула.

Я допил кофе.

О ее собачонке я больше ничего не знал, а другие темы ее, казалось, не интересовали. Конечно, теперь я понимал, что для нее значила Эсмеральда, но то, что меня позвали сюда только как человека, видевшего эту собачонку, не могло не огорчить.

– Ну вот, – я заговорил с прощальной интонацией. – Пожалуй, больше мне вам нечего рассказать…

– Может, выпьете еще кофе? – спросила она.

Наверное, целую минуту я боролся между «да» и «нет» и все-таки сказал «нет».

– Спасибо, – произнес я как можно более дружелюбным тоном. – Но у меня еще есть планы на сегодня… Надо идти.

– Я провожу вас, – Адель поднялась, и мы вместе прошли в дом, спустились по винтовой лестнице и остановились только у калитки.

– Если я увижу ее или что-нибудь узнаю, обязательно сообщу вам, – пообещал я.

– Благодарю, – кивнула Адель и подала мне руку.

Она подала руку слишком высоко для рукопожатия, и я прикоснулся к ней губами.

Ожидал услышать хотя бы еще пару дающих надежду слов, все еще держа ее руку в своей. Но Адель молчала, и я, отпустив руку, попрощался и пошел вниз по авеню Цесаря.

Конечно, все мои мысли и чувства были так перепутаны, как может быть перепутана не смотанная в клубок нить. Привязанность Адели к своей собачонке хоть и казалась мне немного странной, но в то же время не могла не вызвать уважения. И опять же эта привязанность заставляла задуматься об отношении Адели к людям и, конечно, о том мужчине, сидевшем спиной к городу на ее террасе. Кто он? Откуда? Она вела себя так, словно была единовластной хозяйкой особняка. Может, это был гостивший у нее родственник? Брат? Дядя? Даже не знаю: так ли уж было важно для меня узнать что-нибудь о нем? Но думаю, он не был очень близким ей человеком, иначе бы она хотя бы раз, но упомянула его.

Город к этому времени уже основательно прогрелся, и находиться на солнце было довольно тяжело. Хотелось в тень, но, как назло, вдоль авеню Цесаря росли только кипарисы, а так как солнце зависло в этот полуденный час прямо над городом, то, естественно, никакой тени они дать не могли. Единственное, что я мог сделать, – это идти быстрее.

Желудок, в штыки воспринявший утреннюю овсянку, требовал полноценного обеда, и я решил, не заходя в гостиницу, сразу пойти в кафе.

Внутри было прохладно и пусто. Я присел за угловой столик подальше от окон и наслаждался ощутимой в этом месте сыростью.

– Извините, – прозвенел за моей спиной голосок официантки. – Но обед у нас сегодня невкусный…

Я обернулся и, видимо, выражение моего лица было настолько удивленным, что она поспешила добавить еще несколько слов:

– Машина не привезла продукты, и мы можем вам предложить только перловую кашу и чай…

– Какая машина? – заторможенно спросил я.

– Ну, которая дважды в день привозит продукты… – пролепетала девочка в белом фартуке и такой же белоснежной шапочке-панамке. – Говорят, это связано с объявлением независимости…

В голосе ее не было ни огорчительных ноток, ни раздражения. Похоже, она была не меньше моего озадачена отсутствием машины.

– Ну хорошо… – голосом припертого к стенке человека произнес я. – Давайте то, что есть.

– Минутку! – сказала она.

Что можно сказать о перловой каше, особенно, если она сварена до состояния дробинок, которые легко катаются на языке, но никак не лезут в глотку? Этот вид еды может быть тоже причислен к холодному, а впрочем, даже и к горячему оружию, потому что любая попытка съесть перловую кашу сопряжена с борьбой, с огромной тратой энергии, которую такая еда вряд ли компенсирует. Обед напомнил мне глотание таблеток, при этом роль таблеток исполняли крупинки, и почти каждую из них приходилось запивать глотком к тому времени уже остывшего чая. Но официантка была добра и терпелива и даже слова не сказала, когда я попросил ее принести четвертый стакан. Может быть, она даже сочувствовала мне?

В кафе зашло еще несколько человек, но большинство из них сразу же вышли. Только двое остались позаниматься этим пищевым мазохизмом.

После обеда я направился на поиски Вацлава и Айвена. Причина, из-за которой я их искал, была, может быть, смехотворной, но все-таки я хотел им сообщить о том, что машины с продуктами не прибыли, и это значит, что жители уже свободного города могут остаться голодными. Мне почему-то казалось, что никто из ребят, собиравшихся совсем недавно на мусульманском кладбище, чтобы обсуждать сегодняшний день, не знает об этом. Может быть, они едят у генерала, а с сегодняшнего дня – у президента Казмо, может быть, где-нибудь еще…

Но чем дальше я шел, тем меньше оставалось у меня надежды найти их. Улицы были пустынны. Среди немногочисленных загорающих и купающихся на городском пляже я не увидел ни одного знакомого лица. Оставалось только пойти на виллу генерала, но по такой жаре туда идти не хотелось, а вечером, когда станет прохладнее, они сами появятся на площади Святого Лаврентия, чтобы отпраздновать первый в истории этого города День Независимости.

Утомившись от бесплодных поисков, я повернул к гостинице, и вдруг воздух завибрировал в моих ушах. Сначала слабо и едва ощутимо, но буквально с каждой секундой эта вибрация нарастала, и я остановился, пытаясь понять, что происходит. Остановился и интуитивно задрал голову вверх. И тут же по мне прошлась тень низко летящего вертолета, и встревоженный воздух растрепал волосы. А сверху уже сыпались какие-то листки бумаги, белые как снег. И падали они вокруг меня, и на крыши домов, и на ветви деревьев. А я стоял в оцепенении, то ли оттого, что за прошедшие недели отвык от шума, то ли просто от испуга.

Один листок лег мне прямо на плечо, и я взял его в руки.

«Всем военнослужащим, находящимся в кратковременном отпуске, приказывается срочно покинуть город и вернуться в расположение своих армий. В 18:00 в город будут введены войска, и военнослужащие, не покинувшие к этому времени город или оказывающие сопротивление, будут расстреляны на месте».

Дочитав, я выронил листок, и он упал мне под ноги.

Неужели моя свобода снова оказалась кратковременной? Неужели мне никогда не дано найти себе постоянное пристанище, в котором меня никто не будет трогать, никто не будет приказывать, и я, естественно, никого не буду слушаться? Где же ты, моя родина, которую я еще не знаю, но которая никогда не потребует моей крови? Где мне тебя искать?

Я стоял, беспомощно опустив руки, а мимо кто-то бежал и кричал мне: «Сматывайся! До шести осталось два часа!»

И воздух был спокоен и недвижим: вертолет улетел, оставив город в безветрии.

Затихли шаги бежавшего парня, и я почувствовал, как изнутри охватывает меня нервная дрожь. Я сцепил руки в «замок», напрягся, словно в ожидании удара, и от этого напряжения, от окружавшей меня враждебной тишины чуть не закричал, чуть не заметался из стороны в сторону, как волк, окруженный охотниками. Так захотелось быть не здесь, быть где-то далеко, вдали от всех и вдали от самого себя, оставив свой человеческий облик и свою причастность к человечеству, под какой-нибудь кирпичной стеной ожидать расстрела, а второй, звериной своей половиной мчаться в мир, где царствуют инстинкты, и хищнику неизвестно, что он – хищник!

И, с опаской посмотрев по сторонам, я понял вдруг, что бегу, что бегу так, как бегут преследуемые собаками, едва успевая выбрасывать вперед ноги, постоянно отстающие от туловища.

А по обе стороны улицы навстречу мне неслись дрожащие приземистые домики, и были они, казалось, не меньше моего напуганы, и прижимались стенами и краешками крыш друг к другу, словно ожидали друг от друга помощи и спасения.

Ноги несли меня дальше. Проскочившие мимо домики остались позади, и теперь мне навстречу неслись деревья. А я все еще не чувствовал усталости, и дыхание мое очистилось, но глаза заливал холодный пот, и даже ладонь правой руки никак не могла утереть его.

С аллеи я бросился в знакомый проем меж двух деревьев и, не рассчитав, ударился левым плечом о крепкий ствол магнолии. Следующие несколько метров я пролетел пьяным зигзагом, но благо теперь под ногами была узкая тропинка, и я смог выровнять свой бег по ее линии.

Ветер ударил мне в лицо.

С обрыва, по краю которого бежала дальше эта тропинка, я посмотрел на море.

Волны неровными шеренгами наступали на берег.

На горизонте дымил большой корабль.

На террасе виллы Казмо перед бортиком на табурете сидел Феликс, закинув свою деревянную ногу на здоровую.

Перед выбитыми в каменном спуске ступеньками я остановился и перевел дух.

И тут же заторопился вниз к черному чугунному мостику.

Под ногами что-то зашуршало; я оглянулся и увидел свой след на сброшенной с вертолета листовке. Значит, и здесь они сыпались с неба.

Зашел в дом. Закрывшись за мной, громко хлопнула дверь.

– Кто там? – крикнул кто-то сверху.

Я, не ответив, перепрыгивая через ступеньки, поднялся на второй этаж.

И все понял по выражению лица встретившего меня там Тиберия.

– Это ты… – сказал он. – Что там в городе?

– Ничего… – ответил я. – Тихо и жарко.

– Иди умойся, ты весь мокрый! Потом поднимайся к нам.

Он показал мне на дверь в ванную комнату и, не спеша преодолевая ступеньки, исчез наверху.

Минут пять спустя мы все молча сидели за столом в маленькой тесной полукомнате-полукоридоре, ведущем на террасу.

На столе стояли две бутылки вина, но никто не пил.

– Надо быть решительней… – негромко произнес Казмо, не поднимая глаз. – У нас есть оружие.

– Осталось сорок пять минут, – совершенно спокойным голосом сообщил Айвен, положив перед собой на стол снятые с руки часы. – Если что-то делать, то делать надо сейчас.

Казмо поднялся.

– Хорошо, – сказал он. – Пошли в подвал!

Мы встали из-за стола и спустились в арсенальную комнату генерала Казмо, где хранилась коллекция его именного оружия.

– Я знал, что оно мне еще послужит, – улыбнулся генерал, с любовью оглядывая свое огнестрельное собрание. – Сколько нас?

– Здесь шесть, не считая Феликса, – заговорил Айвен.

– Да, Феликса считать не надо! – кивнул Казмо.

– И в городе еще человек тридцать, – продолжил Айвен. – Я им сказал, где ждать…

– Хорошо, – снова кивнул генерал. – Здесь должно на всех хватить. Сначала выбирайте себе, а потом возьмем для тех тридцати…

Тиберий подошел к стене и взял в руки казавшееся странным ружье, ствол которого был украшен чернью.

Айвен снял со стенки многозарядный карабин.

Коренастый парень с татуировкой в виде якоря на предплечье – к сожалению, я до сих пор не знал его имени, – закинул на плечо тяжелый огнемет.

– Ну а вы что? – обратился ко мне и Вацлаву генерал. – Берите, у нас мало времени.

Я протянул руку к винтовке с оптическим прицелом, а Вацлав, еще чуток помедлив, повесил себе на шею короткоствольный автомат.

– Все? – спросил Айвен, оглядывая нас. – Теперь надо взять еще тридцать единиц для ребят.

– Берите все подряд! – сказал Казмо.

Мы снимали оружие со стен и складывали его в ряд на полу.

Генерал затягивал на поясе ремень с кобурой и карманчиками для патронов.

– Вы считаете? – спросил он, бросив взгляд на разложенное по полу оружие.

– Да, – четко ответил Айвен. – Ровно тридцать.

Генерал вдруг наклонился, поднял с пола обычный с виду автомат и снова повесил его на стенку.

– Этот я не дам, – сказал он. – Возьмите другой!

Казалось, что все посмотрели на Казмо с некоторым удивлением, но он, как ни в чем не бывало, открыл дверь в соседнюю комнату, зашел туда и через минуты две вышел, волоча по полу тяжелый рюкзак.

– Боеприпасы! – объяснил он.

Обвешанные оружием, мы вышли из особняка.

– Феликс! – закричал генерал, задрав голову.

С террасы выглянул одноногий слуга.

– Ужин сегодня не готовь! – приказал ему генерал.

– Слушаюсь! – донеслось сверху.

Перешли через мостик, и, только преодолев несколько выбитых в камне ступенек, я ощутил всю тяжесть висевшего на спине металла. Плечевые ремни тянули назад, заставляли пригибаться, чтобы сохранить равновесие, но впереди с рюкзаком, набитым боеприпасами, поднимался Тиберий, и походка его была настолько нетвердой, что, казалось, подует ему сейчас в лицо ветер, и свалится он на меня, придавив так, что я и не встану.

– Быстрее, быстрее! – подгонял всех идущий сзади Айвен. – Осталось полчаса!

До города мы умудрились дойти за двадцать минут, но этот марш-бросок сразу дал о себе знать – ныли плечи, а в руках я не ощущал никакой силы, даже коробок спичек показался бы мне тяжестью в тот момент.

Айвен теперь бежал впереди – ему было полегче, ведь кроме своего карабина он тащил только три автомата.

– Сюда! Сюда! – на ходу кричал он.

За ним следом мы забежали во двор ничем не приметного домика, где он постучал условным стуком в ворота гаража.

Ворота открылись, и оттуда выглянули напряженные лица парней.

– Выходи и стройся в шеренгу по одному! – скомандовал Казмо.

Ребята высыпали из гаража и прямо в этом дворике построились.

– Раздайте оружие! – крикнул нам генерал и тут же снова повернулся к шеренге.

– Приказываю вам сражаться до последнего патрона! Наша святая обязанность – отстоять город! Свобода или смерть!!!

Я удивленно посмотрел на Казмо. Но он был совершенно серьезен, его глаза блестели и этот блеск вполне мог вызвать дрожь у любого из нас.

Казмо подождал, пока каждый в шеренге получил оружие, потом самолично раздал боеприпасы.

– У нас еще пять минут, – уже несколько нервно произнес Айвен.

– Смирно! – скомандовал генерал. – Вацлав! Ты с первым десятком занимаешь позицию в конце набережной! Вперед!

Вацлав отсчитал десять человек, стоявших в начале шеренги, и они побежали вслед за ним на улицу.

Как только топот их ног утих, вторая десятка во главе с Тиберием помчалась к главному въезду в город.

– Георгий! – крикнул генерал, и парень с татуировкой в виде якоря на предплечье вытянулся, как струна. – Ты с третьей десяткой возьмешь на прицел площадь Святого Лаврентия!

Через минуту в этом южном заросшем виноградом дворике мы остались втроем.

– Ты, – генерал посмотрел на меня в упор. – Выбери крышу повыше где-нибудь в центре и оттуда будешь уничтожать неприятеля! Исполняй!

– Слушаюсь! – выдохнул я и, держа винтовку в руке, выбежал со двора.

На улице никого не было, и снова единственное, что я слышал, – это собственные шаги. Все еще ныла спина, но короткая передышка в южном дворике пошла на пользу, и я шел все быстрее и быстрее в сторону своей гостиницы, время от времени бросая взгляд на спокойное безоблачное небо.

Первым делом зашел к себе в номер, опустил винтовку с оптическим прицелом на кровать Айвена, а сам присел на свою. И на минутку забылся, заслушался тишиной. Захотелось закрыться изнутри и переждать весь этот грядущий ужас, но двери в гостинице замков не имели. Захотелось хотя бы что-нибудь сделать перед тем, как лезть на крышу и стрелять, хотя бы что-нибудь, не имеющее смысла! И я, достав свой спортивный костюм, переоделся в него, а брюки и футболку, подаренные Айвеном, положил себе под подушку. Больше я ничего не мог сделать и, взяв винтовку и полученные от генерала Казмо тридцать патронов, вышел из номера и поднялся на плоскую крышу гостиницы.

На крыше аккуратными рядами стояли топчаны, а в центре возвышался небольшой шахматный столик, на котором лежал ящичек с фигурами.

Я подошел к столику, вытащил из ящика несколько фигур и расставил их на нарисованной шахматной доске.

Потом перевернул ящик, высыпав все фигуры на доску, расставил их и обнаружил отсутствие двух черных офицеров и белого ферзя.

Оставив фигуры в ожидании игры, отошел на край крыши и заглянул вниз.

Привычная картина открылась моему взору: безлюдная улица, украшенная тянущимися в небо стрелами кипарисов.

С другого края крыши можно было легко обозревать ту часть города, которая примыкала к морю. И само море лежало как на ладони, украшенное ползущими к берегу линиями волн.

Прозвучала автоматная очередь, и эхо тут же повторило ее несколько раз.

Я напряженно смотрел на город, но никакого движения там не видел, а стрельба снова зазвучала, и снова эхо подхватило звуки выстрелов и понесло их вверх, к вершинам гор.

Я крутил головой, не понимая, в какой части города идет бой.

И вдруг увидел в море, совсем недалеко от берега, небольшую яхту, под надутым ветром парусом легко разрезающую волны.

Поднял винтовку. Не для того, чтобы выстрелить, а чтобы через оптический прицел рассмотреть эту яхточку.

В узком окуляре прицела увидел спину мужчины, тянущего шкант на себя.

Парус переметнулся на другую сторону, яхта грациозно развернулась, сделав правый галс, и на какое-то мгновение я увидел лицо яхтсмена.

Это был Феликс.

Закрыв глаза, я легко представил себе эту яхточку под обстрелом. И это уже был не плод больного воображения: со всех сторон звучали выстрелы, а солнце ласкало лучами море; звенели разбитые стекла, осыпаясь на булыжные мостовые, а теплый ветер заставлял яхточку нестись вперед с бешеной скоростью, сделав парус похожим на живот завсегдатая пивной.

Зажужжали моторы далеких машин.

Но горизонт был чист.

У набережной грохнули два взрыва, и я безошибочно определил: осколочные гранаты.

Я снова поднес окуляр прицела к правому глазу и посмотрел на набережную.

У бетонной лестницы, спускающейся на пляж, лежал убитый.

Промелькнул кто-то в военной форме и спрятался за бортиком причала для прогулочных катеров.

Я смотрел на этот бортик, ощущая указательным пальцем неприятный холод курка.

«Не высовывайся!» – просил я мысленно этого солдата.

А по причалу медленно прошлась тень, и я, опустив винтовку, увидел военный вертолет, летевший над набережной.

– Сопротивление бессмысленно! – вещал с вертолета металлический голос. – Вы воюете против собственных армий! Приказываю вам сложить оружие и выйти на улицы с поднятыми руками!

И тут я заметил, как после нескольких раздавшихся выстрелов разлетелось вдребезги стекло кабины вертолета и сама машина вздрогнула, остановилась на мгновение и стала медленно и неуклюже разворачиваться. Когда она повернулась другим боком, в глаза мне бросился человек в штатском с такой же, как и у меня, винтовкой в руках. Ствол его винтовки был направлен куда-то вниз и, не отрывая глаза от оптического прицела, он медленно повел ладонью вниз, показывая пилоту, что надо еще немного опуститься. И вертолет стал снижаться.

Будь этот человек в форме, я, может быть, не взбесился бы так. Но своим видом и самоуверенными жестами напомнил он мне хладнокровного наемного убийцу из одного фильма, который нам показывали во Вьетнаме, и я, рывком подняв винтовку и почти не целясь (целиться было бесполезно, потому что я чувствовал, как дрожат мои руки), нажал на курок.

Честно говоря, я не ожидал попасть, просто состояние мое было таково, что если бы я не выстрелил, пришлось бы долго еще в себе носить эту возбужденную злость. Но после выстрела мне мгновенно стало легче и уже совсем другим, не ненавидящим взглядом, я увидел, как дернулся, вскинув руки к голове, пилот вертолета, резко обернулся к нему стрелок в штатском. А машина, завалившись на бок, летела вниз, к земле, и через мгновение высекла искры из асфальта набережной все еще крутящимися лопастями винта, перед тем как взорваться, покрыв город грохотом. Куски железа, вырванные взрывом из тела машины, долетели и до моей гостиницы – зазвенели разбитые окна и посыпалось вниз стекло.

Потом восстановилась на минуту тишина – видимо, и наши, и нападавшие приходили в себя после гибели вертолета.

И в этой тишине я почти услышал, как дрожат мои руки, как стучит, словно в истерике бьется, мое сердце. И я бросил винтовку перед собой, а сам отошел к шахматному столику.

«Влип! – думал я, массируя пальцами надбровные дуги, чтобы сдержать слезы. – Снова влип! Опять разделил этот мир на «наших» и «ненаших»!.. Нет, хватит! Пошли они все к черту! Это был самый последний раз и, пусть хоть четвертуют меня, хоть акулам скормят, но никакого стреляющего железа я в руки больше никогда не возьму!»

А шахматные фигуры стояли как положено и, глядя на них, я чувствовал все более усиливающееся раздражение, теперь это раздражение относилось к ним. И, подойдя вплотную к столику, я занес над ним правую руку, готовый смести все эти молчаливые фигуры, но в этот момент замер, подумав о том, что глупо злость на самого себя вымещать на ком угодно, пусть даже на шахматах. Но все равно меня что-то не устраивало на доске и, чуть-чуть успокоившись, я понял, в чем дело. И уже более спокойным, но сильным жестом, я освободил доску от офицерского воинства, и белого, и черного, оставив на доске только пешки. Теперь пешки противостояли пешкам и было это больше похоже на жизнь.

А внизу снова стреляли. И по улицам ехали какие-то машины, рыча моторами, и что-то они везли в своих закрытых маскировочным камуфляжем кузовах, но я уже не играл в эту игру.

Я спустился в свой номер, бросил прощальный взгляд на удобную кровать и побежал вниз по лестнице.

Выйдя из гостиницы, я сразу повернул за угол, избегая открытых пространств, и пошел по тропинке, петлявшей между кустов и деревьев и ведущей к набережной.

На пересечении тропинки с улицей пришлось остановиться, чтобы пропустить три грузовика, два из которых не были военными. Это меня удивило – на открытых кузовах машины везли кирпичи, металлические строительные леса и, кажется, мешки с цементом.

Оглядевшись по сторонам, я перебежал улицу и нырнул в продолжение этой тропинки.

Перестрелка еще продолжалась, но очевидно дело шло к концу. Вместо автоматных очередей звучали одиночные выстрелы, да и они тонули в шуме моторов въезжавших в город машин.

И вдруг совсем рядом раздался знакомый голос:

– Стоять! – по-командирски рычал на кого-то генерал Казмо. – Смирно!

Я осторожно пробирался на голос и внезапно остановился, пораженный.

На улочке перед генералом выстроились в шеренгу семь или восемь солдат. Все они были в военной форме, которую я сам однажды носил во Вьетнаме.

– Сержант! – рявкнул генерал. – Ваше отделение должно прочесать все постройки в конце набережной! Пленных не брать!

– Слушаюсь! – в свою очередь рявкнул сержант и побежал со своими подчиненными выполнять приказ.

Мне захотелось убить генерала, но тут же я вспомнил о данном себе пять минут назад обещании.

А в это время снова зазвучал его голос.

– Ко мне! Быстро! – кричал он, но я не видел, к кому он обращался, пока перед ним не остановился Тиберий и еще один парень из его десятки.

– Где остальные? – строго спросил генерал.

– Там! – Тиберий показал рукой на небо.

– Патроны остались? – спросил Казмо.

– Нет, – сказал Тиберий.

– Хорошо! – генерал выглядел очень самоуверенно. – Быстро на виллу, передайте Феликсу приказ: выдать еще боеприпасов. Уйдете в горы! В плен не сдаваться! Исполняйте!

Тиберий и второй парень побежали за угол двухэтажного домика, стены которого радовали взгляд ласковым розовым цветом. Бежали они медленно, и видно было, как Тиберий припадает на правую ногу, а второй парень пытается поддержать его, не дать ему упасть.

Генерал тем временем посмотрел по сторонам и пошел себе спокойной походкой посередине улицы в сторону моего любимого кафе.

Я, наплевав на осторожность, пересек дорогу прямо за его спиной, но он не обернулся.

Тропинка вывела меня в задний дворик какого-то домика и там, увидев сарай и вход в погреб, я решил спрятаться.

Двери в сарай оказались наглухо забитыми, но зато погреб был открыт, и я спустился по мокрым бетонным ступенькам вниз, аккуратно прикрыв за собой крышку. Все сразу погрузилось в полную темноту, и я застыл на предпоследней ступеньке, боясь сделать следующий шаг. Но очень быстро глаза мои стали привыкать к темноте, и уже через минуту или две я смог различить самое светлое место в погребе – рядом с винными бочками в потолке находилось отверстие вентиляционной трубы, выходящей наружу, но, по-видимому, из-за того, что сверху эта труба была прикрыта зонтиком-колпачком против дождя, яркий свет в погреб не проникал. Но все равно под этим отверстием темнота была более разреженной, и я подошел туда, еще раз осмотрел небольшой погреб, пытаясь найти табуретку или хотя бы что-нибудь, на чем можно было бы сидеть, но ничего не увидел, и прислонился к бочкам, прислушиваясь к жизни наверху, в городе. Но там было тихо, или, что вполне возможно, никакие звуки просто не проникали в погреб.

Я стоял в этой тишине и сырости, и ощущал, как холод обволакивает меня, как зябнут пальцы на ногах.

А на город сейчас опускается вечер, и покрасневшее солнце готовится покинуть небосвод.

Я смотрел на стоявшие на полках бутыли с вином и, отвлекая свои мысли от холода, удивлялся, что даже в такой темноте стекло может порождать блеск, матовый, но заметный для глаз блеск.

Как раз, наверное, в это время на площади Святого Лаврентия должен был бы звучать выбранный мною гимн города, который так и не стал вольным. Подумать только, что именно сегодня должен был быть отпразднован первый День Независимости…

Все-таки это была прекрасная мечта! И вот только там, в погребе, я смог по-настоящему ее оценить. Даже обидно стало, что, наслаждаясь собственной свободой и мечтая о том, чтобы она продлилась до конца моей жизни, я практически ничего не сделал для этого. Даже проблема создания или поиска гимна была для меня довольно обременительной, а о чем-то еще я и думать не хотел: каждому свое – мне был поручен гимн, Тиберию – герб, остальным – бескровная или «кровная» революция и последующее построение свободного города-государства. Еще одна утопия окончилась приказом «пленных не брать!»

Это была прекрасная мечта. Наверное, единственная в своем роде.

И именно за ее неудавшееся осуществление отдали свои жизни ребята, получившие из рук генерала Казмо боеприпасы, а из уст его – весь набор призывающих к подвигу слов. «До последнего патрона… святая обязанность… свобода или смерть…» Ферзи никогда не погибают. В крайнем случае они сдаются. Погибают пешки…

Но все-таки это была прекрасная мечта.

Я провел рукой по торцевому кругляшу бочки – гладко обтесанный дуб, – потом опустил ладонь на деревянный краник, находившийся почти на уровне днища. «Интересно, – подумал я, – неужели вино в бочках не дает осадка?»

А холод уже огрубил кожу моих рук, лишив ее гладкости.

Но ведь никто не отменял сегодняшнего праздника. Никто не объявлял о том, что он не состоится. Просто те, кто знал о нем, или погибли, или убежали, или, как я, где-то прячутся… И никто не может мне помешать отпраздновать этот день здесь, в чьем-то погребе… Никто? Это я опять преувеличиваю. Могут, очень даже могут помешать, обнаружив меня здесь и помня о приказе: «Пленных не брать».

Но я не собираюсь лишать себя этого, может быть, последнего для меня праздника!

И я открыл краник и услышал, как зажурчал ручеек вина, проливаясь на пол погреба. Я подставил сложенные лодочкой ладони, подождал, пока они наполнились почти «до краев». Потом поднес ко рту…

– За свободу! – произнес я и окунул губы в прохладное, чуть-чуть терпкое вино.

После двух жадных глотков мой «ручной бокал» опустел, и я снова подставил его под журчащую струю.

Кажется, вино помогало от холода. Во всяком случае я больше не думал о сырости.

Я пил, пока не почувствовал, как отяжелел мой язык. А когда почувствовал это, то решил, что пришла пора петь гимн. И, выпрямившись, вытерев мокрые от вина ладони о спортивные брюки, я запел, безбожно фальшивя, но совершенно искренне:

Пусть всегда будет солнце,

Пусть всегда будет небо,

Пусть всегда будет мама,

Пусть всегда буду Я…

Ну вот, думал я, допев гимн, торжественная часть праздника окончена и теперь можно расслабиться. А как можно расслабиться, если ты сидишь в темном погребе, сидишь ночью, и только в одном тебе повезло – это винный погреб.

И я снова подставляю ладони под струю и, набрав в них вина, умываю лицо. Потом снова набираю и пью, пью. Потом облизываю ладони ленивым языком и снова подношу их под краник.

Жаль, что не на чем сидеть. Но ничего, еще немножко вина, и я смогу комфортабельно устроиться прямо на полу, но, конечно, не в винной луже.

А праздничное настроение уже при мне, и я даже внутренностями своими чувствую эту долгожданную независимость…

Эту полную независимость сегодняшних событий от меня…

И мою полнейшую зависимость от них…

И еще немного вина в мои ладони… Я выпью это вино в другом углу погреба. Я совсем забыл, что спустился сюда по ступенькам.

Присаживаюсь на холодный бетон и думаю о том, что напоследок необходимо произнести хотя бы один значительный тост.

А глаза слипаются и мысли мои скорее напоминают кроссворд, чем связную идею.

Но все-таки я разглядываю этот мысленный кроссворд и шепчу – произносить громко мне уже не под силу – тост, кажущийся мне удачным:

– За День Зависимости!..

А глаза слипаются; отяжелевшие руки устали держать в сложенных лодочкой ладонях вино, но вылить его на пол жалко, да и стыдно не выпить после такого тоста.

Еще один глоток, и я снова вытираю мокрые ладони о свои спортивные брюки, а глаза уже закрываются и я сдаюсь. Не осталось во мне больше бодрости, чтобы сопротивляться наступающему сну. И, опустив голову на поджатые под себя колени, я ухожу в завтра.

Моя ночь длилась недолго. Холод оказался в конце концов сильнее сна.

Еще находясь в состоянии полудремы, чувствуя винную тяжесть в голове, я попытался вырваться из этого холода и, превозмогая дрожь в коленях, поднялся по бетонным ступенькам погреба к выходу и распахнул дверь.

Низко свисавшие звезды заглядывали мне в лицо. Теплый, ласковый, как женские пальцы, ветерок дотронулся до щек, до подбородка.

Густое черно-синее небо начиналось сразу над головой, и я мог дотянуться до него руками.

Выбравшись из погреба, я присел на скамеечку, вкопанную в землю около сарая, и, наслаждаясь южным ночным теплом, снова закрыл глаза.

Я не спал и даже не дремал. Я слушал ночь и слышал в ней что-то чужое, но не очень громкое. Может быть, это был шум вчерашнего боя, все еще звеневший в моих ушах и моей памяти.

Невесомое тепло воздушными потоками кружилось вокруг меня, укачивало, как ребенка, но в то же время пробуждало во мне бодрость.

И отчетливее издалека звучали, отдаваясь эхом, чьи-то разговоры и какой-то шум.

Я сидел с закрытыми глазами, пока не услышал пробуждающуюся жизнь. Сначала это была маленькая птичка, спрятавшаяся в винограде, потом – чайки.

А черно-синюю густоту неба уже растворяли первые солнечные лучи, и звезды гасли на моих глазах, сначала поднимаясь высоко-высоко над землей, а потом исчезая, будто кто-то вытягивал их на ниточках вверх, на другую сторону неба. Может быть, просто так, а может быть, для того, чтобы начистить их до блеска для следующей ночи.

Город не спал. Он и ночью, кажется, не спал, а сейчас те самые шумы и голоса звучали еще громче.

Но ни выстрелов, ни взрывов слышно не было, и мне вдруг показалось, что не было никакого боя. Ведь весь вчерашний страх ушел из моей головы вместе с хмелем.

Я поднялся и выглянул на улицу.

Какие-то люди в синих рабочих комбинезонах копошились у двухэтажного домика всего в нескольких шагах от меня.

– Поторапливайтесь! – говорил один из них, держа на ладони карманные часы. – Мы должны все закончить к приезду отдыхающих…

Я вышел на улицу, перешел на другую сторону и оттуда посмотрел на рабочих.

Один из них, стоя на деревянной лестнице, вставлял новые стекла в окна второго этажа. Двое других замазывали цементом выбоины от пуль в стене. Рядом на тротуаре стояла банка с краской.

Да, похоже, в городе начиналась новая жизнь, которая ничем не отличалась от старой. Здесь снова ждали отдыхающих.

Еще раз посмотрев по сторонам и убедившись в полном отсутствии людей в военной форме, я не спеша пошел по улице.

Минут пять спустя я прошел мимо еще одной бригады в синих комбинезонах, старательно занимавшейся уничтожением следов вчерашних событий.

На меня никто не обращал внимания, и это придало мне смелости. Дальше я шел уже твердым шагом, так, как ходил по этим улицам до вчерашнего дня.

– Эй, парень! – неожиданно окликнули меня.

Я вздрогнул, но, обернувшись, увидел на другой стороне улицы еще одного работягу. Это он меня звал.

– Что? – спросил я его.

– Помоги, пожалуйста! – попросил он, показывая рукой на деревянную лестницу, приставленную к стене.

Я подошел. Стал у основания лестницы, чтобы она не съезжала, а работяга, повесив на плечо ящик с инструментом и взяв в одну руку квадрат стекла, полез наверх.

Глядя, как быстро и умело он работает, я даже позавидовал. Мне самому еще никогда не приходилось брать в руки молоток и гвозди.

– А ты, парень, кто? – спросил, спустившись, работяга. – Отдыхающий?

– Ага, – я кивнул.

– Рановато приехал… – по-простецки сказал он. – Вот если б не спешил так, а приехал бы часика через три, – это был бы не город, а конфетка! Или уже так устал, что не мог больше ждать?

– Да, – сказал я. – Устал.

– Ну ничего, – улыбнулся рабочий. – Здесь отдохнешь! Здесь прекрасное место. Только вот каждый год приходится приводить все в порядок, стекла вставлять, дома ремонтировать. Бывают люди как люди – приедут, отдохнут и уедут. А бывают, один на сотню, приедут и только и думают о том, как бы здесь навсегда остаться! Одного не понимают, что отдых не может быть постоянным! Но в семье не без урода… В прошлом сентябре один чех восстание поднял. Целую неделю стреляли. Два дома пришлось наново отстраивать. И вот вчера тоже… Но вчера хоть быстро справились – хорошо, Америка и Советы помогли, а то б тоже без пожаров не обошлось… А ты хоть город знаешь?

– Нет, – соврал я. (Откуда вновь прибывший может знать город?)

– Ну тогда тебе надо до гостиницы добраться. Это здесь рядом. Пройдешь еще один квартал по этой улице, а потом свернешь вверх на… Эй, Жора! – закричал вдруг работяга появившемуся недалеко человеку в таком же синем комбинезоне. – Как ту улицу переименовали сегодня?

– Какую? – переспросил Жора.

– Ну в честь того, что на вертолете разбился!

– А-а, – кивнул Жора и на мгновение задумался, а потом прокричал: – Муталибекова!

– Ну вот, – снова обернулся ко мне работяга. – Значит, свернешь на улицу Муталибекова и пройдешь еще два квартала, а потом там же на углу слева увидишь гостиницу. Часа через два она откроется, ты уж подожди там…

– Спасибо! – сказал я.

– Давай отдыхай! – добродушно произнес работяга и по-дружески хлопнул меня по плечу.

И я пошел дальше, в сторону улицы Муталибекова.

Свернул на нее, но, пройдя один квартал, снова повернул направо.

Зачем мне гостиница? Кто меня там ждет? Свое я уже отдохнул, а что делать теперь – не знал.

И поэтому шел дальше по узенькой улочке, обе стороны которой были уставлены низенькими одноэтажными домиками. И окна в этих домах были целы, и следов от пуль на стенах не было видно. И хозяев у этих домов, наверное, не было. А куда они делись? Или куда их дели, перед тем, как превратить этот город в курорт для отдыхающих героев? Кто знает?

Солнце уже поднялось достаточно высоко, а я думал о том, что уже много лет не слышал детских голосов.

Со стороны моря, привычные слуху, доносились крики чаек.

А я, стараясь не слышать их, пытался представить себе голоса моих собственных детей. Которых не было.

Нет, не получалось.

А если уж даже вообразить трудно эти голоса, то стоит ли надеяться, что в этой жизни меня кто-то маленький назовет «папой»?

И опять замельтешили, забегали в моей голове беспокойные мысли. И, повинуясь их импульсам, я опасливо огляделся по сторонам, но никого не увидел. А ноги, словно были сами по себе, вдруг свернули за угол, на другую улицу, и в конце этой короткой улицы я увидел начало той самой «неаккуратной аллеи». Ноги помнили эту аллею, они знали, что мне эта аллея нравится.

Расстояние между последними домиками города и моей спиной увеличивалось с каждым шагом. И дышалось мне легче среди кипарисов и магнолий, а беспокойные мысли таяли, но вместо них ничего не возникало, а оставалась какая-то пустота. И нельзя было назвать эту пустоту гнетущей, но и радости она не приносила. Может быть, потому, что для радостных мыслей просто не было причин. А то, что я остался жив? Неужели это не причина? Неужели это не счастье? Странно, я даже понять не мог, почему меня самого не радует то, что я остался жив. Ведь я страшно люблю жизнь и умирать, пусть даже за самые светлые идеалы, никогда бы не согласился.

Мои ноги остановились вдруг перед узеньким проходом между двумя магнолиями, перед началом тропинки, ведущей к вилле генерала Казмо.

Не раздумывая, я ступил на эту тропу, и повела она меня по краю обрыва, с которого, полное глубокой синевы, виднелось море, спокойное и словно очищенное от волн. На его отутюженной глади белели треугольные паруса двух яхточек, застывших у маленького причала островка, на котором игрушечным замком стояла вилла генерала. И черный мостик, соединявший берег с островком, тоже казался игрушечным. И столик на террасе.

Опускаясь по выбитым в камне ступенькам, я не сводил глаз с этого сказочного островка. Трудно было поверить, что в нем кто-то живет.

Но вот я подошел к черному мостику, и вся сказочность исчезла, оставив меня в тревожном состоянии. Я не знал, что меня ждет здесь.

Но я все-таки пошел через мостик.

Парадные двери легко открылись. Внутри было прохладно и тихо.

Лестница из красного дерева звала меня подняться наверх.

Скрипнули ступеньки под моими ногами.

Остановившись на втором этаже, я услышал звяканье посуды.

Оно доносилось из-за узкой, покрытой лаком двери.

Я прислушался, надеясь услышать чей-нибудь голос, но там завтракали молча.

Сделав глубокий вдох и собрав все свое мужество, я постучал в дверь и открыл ее.

На меня сразу уставились две пары глаз.

Это была кухня. На стенах висели начищенные до блеска бронзовые сковородки – они висели «по росту», от самой маленькой – для яичницы из одного яйца, до огромной, сантиметров восемьдесят в диаметре. Дальше висели ножи. Тоже «по росту». Полки с посудой, блюда, соусницы, супницы, дуршлаги… И среди этого кухонного развала, за маленьким квадратным столиком на табуретках сидели Айвен и генерал. Оба были в трусах. Оба ели яичницу и запивали ее молоком. И лица у обоих были опухшие. То ли от бессонной ночи, то ли от вина.

– О! – первым заговорил Айвен. – А мы думали, куда ты пропал!

Я молча смотрел ему в глаза. Не верилось, что он действительно обо мне думал.

– Да, – кивнул генерал. – Мы думали, ты сбежал…

– А почему вы думали, что я сбежал?

– Среди убитых тебя не было, значит, ты был среди живых… – произнес Айвен.

И все-таки его интонация была странной. Он словно оправдывался.

– А когда вы видели убитых? – поинтересовался я, несколько озадаченный последними словами Айвена.

– Часа два назад… – медленно ответил он. – Мы только вернулись, приняли душ и сели поесть. Со вчерашнего дня не ели…

– А кого вы видели?

– Всех, – устало выдохнул генерал. – Всех, кроме тебя и Тиберия.

Я замолчал. Генерал, подумав, что мои вопросы окончились, снова принялся за яичницу.

– Может, ты есть хочешь? – спросил Айвен, отпив молока из глиняной кружки.

– Нет. Спасибо.

– Как хочешь, – небрежно бросил мой бывший сосед по номеру.

– Лучше поешь! – посоветовал генерал, прожевывая яичницу.

Я еще раз вежливо отказался.

Ножи и вилки звякали о фарфор. Глиняные кружки тяжело опускались на дерево стола.

А меня беспокоило мое неведение. И, нарушая «благородные» столовые звуки, я спросил:

– А что будет дальше?

Генерал посмотрел на меня удивленно.

– Все будет хорошо, – сказал он. – Да, инспектор? – и он обернулся к Айвену.

– Какой инспектор? – я тоже уставился на Айвена, ожидая объяснений.

– С сегодняшнего дня, – заговорил генерал. – Айвен – инспектор по правилам поведения в городе.

У меня отнялся язык. И они, кажется, это почувствовали.

– Ты тоже без дела не останешься! – генерал улыбнулся, но улыбка его была натянутой и неохотной.

– Радуйся! – покончив с яичницей, чуть ли не приказал мне Айвен. – Мечта исполнилась!

– Мечта? – переспросил я.

– Ты мечтал остаться здесь навсегда? Мечтал! И я мечтал. И теперь мы останемся здесь… – говорил он. – Ты машину водишь?

– И машину, и танк… – ответил я.

– Мой курьер вчера погиб… – грустно покачал головой генерал, – хороший был парень. Будешь вместо него… Согласен?

– А что… все будет по-старому… и мне ничего не будет… за вчерашний… – в моей голове никак не соединялись воедино день вчерашний с днем сегодняшним и то, о чем говорили генерал и Айвен, казалось бредом сумасшедшего.

– Забудь о том, что было вчера! – настоятельно посоветовал генерал. – Раз тебя не убили, значит, ты не виноват ни в чем! Сегодня – новый день. Представь, что ты только что приехал в город и тебе предложили в нем остаться. Представил?

Я представил себе эту картину и кивнул генералу.

– Теперь я тебя спрашиваю: ты согласен остаться? – продолжил он.

– Да, – сказал я.

– Вот и хорошо, – облегченно выдохнул генерал.

– А где я буду жить?

– Пока там же, в гостинице, но без меня, – ответил Айвен. – Чаю выпьешь?

– Да.

– А о ребятах мы не забудем! – задумчиво склонив голову набок, сказал Казмо. – Это были настоящие герои, и они умерли за правое дело… Это судьба…

– А в городе все будет так, как и прежде? – снова спросил я, все еще не веря, что это возможно.

– Да. Сам увидишь, – генерал допил молоко и встал из-за стола.

– А где Феликс? – спросил я, обратив внимание на его отсутствие. Все-таки было необычно видеть генерала, который сам себя обслуживает за едой.

– Спит, – сказал Казмо. – Он до трех часов ночи на яхте катался. Теперь отдыхает. Да садись ты за стол, тебе же не приказывали стоять!

Я нашел глазами табуретку в правом углу кухни и, поставив ее к столу, присел.

Чай пили молча. Из таких же глиняных кружек. Грязный фарфор грудился в центре столика.

Каждый смотрел в свою кружку, не поднимая глаз. Может, и генерал, и Айвен только сейчас поняли свою вину? Я-то все время ее чувствовал, но после этого разговора казалось мне, что их вина больше моей.

Чай не был очень горячим, но мы так долго пили его и такими маленькими глоточками, словно боялись обжечь горло.

Прошло, наверное, полчаса, прежде чем мы встали из-за стола.

– В одиннадцать тебе надо быть в гараже, – твердо, по-командирски сказал мне Казмо. – Примешь джип, посмотришь: все ли в порядке с мотором. Знаешь, где гараж?

Я отрицательно мотнул головой.

– Как теперь эта улица называется? – генерал обернулся к Айвену.

– Вацлава Вишневского, – ответил новый инспектор по правилам поведения.

– Улица Вацлава? – переспросил я.

– Да, – подтвердил Айвен. – Ночью, когда заседал штаб победителей, они хотели переименовать все улицы города только в память о своих погибших… Мы с генералом заявили, что Вацлав погиб, пытаясь остановить революцию, и одну улицу отвоевали.

– Правда, паршивая улица… – недовольно буркнул генерал. – Короткая…

– Да, – вздохнул Айвен. – Там только три дома и гараж. Но зато ее очень легко найти – как раз напротив кафе, где мы завтракаем…

– Разрешите идти? – спросил я у генерала, понимая, что отныне я – его подчиненный.

– Иди! – сказал генерал.

Я развернулся и пошел к двери.

– Стой! – скомандовал за моей спиной Казмо.

Я остановился.

– Если увидишь в городе военных – не пугайся! Они подчиняются инспектору, – говорил мне в спину генерал. – Теперь в городе будет постоянно находится патрульная рота… Сейчас это американцы. Хорошие ребята. Теперь можешь идти.

Я спустился по деревянной лестнице. Вышел из дома. Перешел через мостик.

И, не оглядываясь, шел дальше, в город, который еще вчера утром я так любил.

Тропинка вливалась в «неаккуратную» аллею. Аллея впадала в низкорослую улицу. А улица стремилась к морю.

Было еще довольно рано. Что-то около восьми утра.

Я без труда нашел улицу Вацлава, прошел ее за полторы минуты. Вернулся и заглянул в кафе.

Морально я уже был полностью готов к овсянке и жидкому чаю, но, к моему удивлению, мне подали «дореволюционный» завтрак.

Рыбные палочки с французской горчицей, апельсиновый сок, тост с красным чеддером и хороший крепкий кофе.

За соседним столиком завтракали два парня, одетые в спортивные костюмы. Их лица были мне не знакомы. Оба ели жадно, не пользуясь ножами. Они разламывали рыбные палочки вилками и, окунув в горчицу, отправляли их в рот. И глотали, даже как следует не прожевав.

Это был их первый завтрак в городе мира.

Я это очень легко определил: по апельсиновому соку. Они выпили его за минуту и теперь давились рыбными палочками, стесняясь или не зная, что они имеют право попросить еще сока. А официантка, пребывавшая в лирической задумчивости, не замечала, что их стаканы пусты.

У одного из парней на правой руке было только два пальца: указательный и большой.

Поев, я вышел на улицу.

Город уже нагревался лучами утреннего солнца.

Город был чист и опрятен, и свеж, как только что испеченный торт. Даже деревья казались тщательно причесанными и подстриженными.

Город оставался таким же, каким он был позавчера, и, наверное, десять и двадцать лет назад.

Это моя жизнь снова изменилась. Снова полетел я под откос, неполные двадцать дней побыв свободным человеком. Утешало меня лишь то, что мои новые обязанности исключали участие в боевых действиях.

Но все равно, был я, кажется, еще не готов, если не сказать – совсем не готов, к исполнению новых обязанностей. И мое безропотное «да», сказанное генералу, являлось всего лишь обратным отражением моего внутреннего «нет». Я просто пребывал в том странном состоянии, когда смерть, по-дружески пожав мне руку, вдруг исчезла, отложив наше с ней свидание на более позднее время. Она словно испугалась кого-то, и теперь я чувствовал себя в долгу перед этим инкогнито. Я хотел благодарить, но не знал, кого. И хотя здравый смысл подсказывал, что над всеми нами висит дамоклов меч случая, и что жив я остался совершенно случайно, мне в это не очень-то верилось. С одной стороны, я сам сделал все, чтобы выжить: бросил винтовку, крадучись, пробирался городскими тропинками, прятался в погребе. Но это было вчера. А сколько сотен дней я отстреливался, наступал и отступал, не зная, за что и с кем воюют люди, поставившие меня в строй. И каждый раз пули не трогали меня. Они проносились мимо, и падали на землю наступавшие со мной, а я оставался.

Неожиданно раздался гул шагов – знакомый звук, отбиваемый сотней пар походных ботинок о булыжники мостовой.

Я занервничал. Не хотелось встречаться с теми, против кого мы вчера воевали. Я быстро свернул на соседнюю улочку, бегущую к набережной, и направился в сторону своего любимого кафе.

Первое, что меня поразило, это новая яркая вывеска над входом: «У ИРИНЫ». Опешив, я замер на месте.

Неужели, не смотря ни на что, она стала хозяйкой этого кафе? А ведь и Вацлав пару дней назад говорил мне: «Встретимся у Ирины»? Странно, революция подавлена, а ее цели достигнуты? Айвен заварил всю эту кашу, чтобы остаться в городе навсегда, и остался. И я остался, правда, в другом качестве. Ирина мечтала стать хозяйкой кафе, и, похоже, стала? Я ничего не понимал. Кажется, была разыграна какая-то удивительно сложная шахматная комбинация, в результате которой, после принесения в жертву нескольких десятков пешек, победителями были объявлены обе стороны. Какую-то роль в этой игре, по-видимому, сыграл и я, но, будучи пешкой, я не знал заранее своих ходов, а когда ходил, то думал, что хожу самостоятельно и только туда, куда считаю нужным.

Я осмотрел кафе. Стеклянная стенка, всегда удивлявшая меня своей прозрачностью, отсутствовала. Но внутри все было по-старому. И даже столики стояли там же, где и раньше.

Я зашел через отсутствовавшую стенку и сел на свое обычное место лицом к улице.

В этом кафе всегда была какая-то особенная, расслабляющая атмосфера. Так уютно я больше нигде себя не чувствовал. Для меня это место значило то же, что для верующего человека – храм. Здесь я всегда был открыт для исповеди и готов был слушать исповеди других. Здесь обитала моя «балерина», легкая, порхающая между столиками, не скупясь на улыбки.

Но в это утро в кафе было пусто и тихо.

Я сидел, локтями упершись в поверхность стола и опустив лицо на ладони. Я вспоминал прошлые дни.

Скрипнули двери – кто-то зашел в кафе. Шаги затихли в другом углу, там, где прежде очень любил сидеть предыдущий инспектор по правилам поведения.

Не поднимая головы, я покосил глазом и увидел двух солдат. Они уже сидели за столом, о чем-то негромко разговаривая.

Внутри кафе вдруг что-то звякнуло, и по едва слышным щелчкам высоких каблуков я узнал ее прежде, чем она появилась. Сначала она подошла к солдатам. Потом ко мне.

– Кофе покрепче, – попросил я.

«Балерина» удивленно смотрела мне в лицо. Ее ротик был открыт, словно она хотела спросить о чем-то.

– Ты здесь? – наконец шепотом выдохнула она.

Я молча кивнул.

– Только что привезли свежие пирожные… Будешь? Очень хороший «наполеон».

Я молча кивнул.

– Сейчас… – прошептала она и ушла.

Минуты через две она присела рядом.

– Поздравляю! – произнес я, поднося ко рту чашечку кофе.

– Ты уже знаешь? – Ирина опять была удивлена. – Откуда?

– «У Ирины», – сказал я, показывая рукой в сторону дверей. – Так что, нетрудно быть хозяйкой?

Она махнула рукой.

– Никакая я не хозяйка. Это только новая вывеска! Я думала, ты о другом…

– О чем? – спросил я.

– Он был здесь… – сказала Ирина. – Оставил письмо.

– Он? – переспросил я недоуменно. – Кристоф?!

– Да.

– Когда?

– Вчера.

– Он был среди… – я не договорил, заметив, что Ирина опустила взгляд.

Было и так ясно, что сюда он мог попасть только в военной форме. По крайней мере вчера.

– Что он пишет?

– Обещал скоро приехать. Его рота будет патрулировать город через три месяца…

На улице напротив кафе затормозил грузовик. Я уловил запах выхлопных газов. На мостовую спрыгнули трое рабочих в синих комбинезонах и стали снимать с кузова широкую панель, упакованную в картон и перетянутую несколько раз жестяными полосами. Я узнал одного из рабочих – это он мне утром объяснял, как дойти до гостиницы.

– Что ты будешь делать? – спросила Ирина.

– Ездить на джипе, – ответил я машинально, наблюдая, как рабочие распаковывали свой груз.

– Я не об этом… – грустно произнесла она.

– А о другом я ничего не знаю… – монотонно проговорил я. – Буду жить, наверное…

Когда рабочие сняли весь картон, я увидел, что привезли они новую стеклянную стенку. Они приставили ее к проему. Двое держали стенку снаружи, третий, мой знакомый, зашел внутрь. Пользуясь ручками-присосками, они установили ее в резиновые пазы, повозились еще минуты три, подравнивая и укрепляя ее. Работяга, который трудился внутри кафе, вышел на улицу и, бросив удовлетворенный взгляд на только что поставленную стенку, заметил меня. Помахал мне рукой, широко улыбаясь. Что-то сказал.

Я замотал головой, показывая указательным пальцем на свое ухо. Стенка была слишком толстой, она не пропускала звуки.

Он закивал и, еще раз махнув рукой на прощанье, залез в кузов грузовика.

Машина уехала.

Я повернулся к Ирине, но ее уже не было рядом.

В дальнем углу все еще болтали солдаты.

Я подождал несколько минут, но Ирина больше не появлялась. Вместо нее, конечно, могла бы прийти «балерина», спросить, «не желаю ли я чего-нибудь?» и через минуту принести кофе и взбитых сливок. Но я уже ничего не желал. Надо было уходить, и я встал из-за стола, громко отодвинув стул.

Вернувшись на улицу Вацлава, я зашел в ворота гаража и посреди небольшого тесноватого двора увидел Айвена. Он энергично беседовал с мужчиной лет сорока, одетым в черный комбинезон.

Я подошел и стал чуть сбоку, не прерывая их разговора, а просто ожидая, когда на меня обратят внимание.

Разговор касался запасных частей для двух грузовиков, и Айвен твердо обещал мужчине, который оказался главным механиком гаража, что требуемые запчасти на следующий день прибудут в город.

Чего я не мог понять, так это одного: какое отношение инспектор по правилам поведения может иметь к снабжению гаража запчастями.

– Ты вовремя! – бодро сообщил мне Айвен, глядя на свои часы. – Познакомься, это Георгий, он здесь главный.

Меня Айвен представил этому мужчине в более простых выражениях:

– А это наш новый курьер! – сказал он и дружески похлопал меня по плечу.

Через минут пять я уже держал в руке ключи зажигания от джипа и слушал наставления главного механика.

– Скорость по городу – сорок миль в час, – инструктировал меня Георгий. – За городом – сколько хочешь. По своим делам можешь ездить, если нет других поручений. Дальше семидесяти миль от города не выезжать – там военные посты, и могут быть неприятности. Никаких документов с собой не иметь. За пределами города попутчиков не брать и, тем более, в город никого не подвозить. Заправляться будешь у военных на восточной трассе. Там же будешь забирать почту для города. Остальное по ходу дела. А пока можешь покататься, привыкнуть к машине. Вечером поставишь джип во дворе. Ворота всегда открыты.

Я подошел к машине, завел мотор и выехал со двора.

Ехал сначала совсем медленно – все-таки года два за рулем не сидел. На булыжнике трясло неимоверно, но чувствовал я себя за рулем уверенно и уже через минут десять выжимал сорок миль по узким улочкам города.

Машина всегда хорошая игрушка для мужчины. Держась за руль, легко забыть обо всем, даже о женщине. Хотя опять я преувеличивал. Об Ирине я думал каждую минуту после нашего последнего разговора в кафе. Даже слушая инструкции Георгия, я думал о ней. И, поворачивая с одной улочки на другую, я смотрел по сторонам в надежде увидеть ее. Так хотелось увидеть ее у дороги, остановить машину и предложить ей проехаться. Детские мысли, конечно, но куда денешься от ребенка, постоянно в тебе живущего? Если машина – игрушка, то уж тот, кто ее ведет, просто должен иметь что-то детское в своем характере. Иначе он не получит никакого удовольствия от этой игрушки.

Но на улицах города я увидел всего лишь пару человек – из новых отдыхающих. Заметив джип, они так резво прыгнули в сторону, чуть ли не прижались к стене дома, вытянувшись как по команде. Видно было, что они прибыли из очень дисциплинированной армии.

Покатавшись в свое удовольствие почти по всем городским улочкам, я поехал в верхнюю часть города.

Я мчал на авеню Цесаря, но все равно постоянно думал об Ирине.

Было ясно, что я ее потерял.

Было ясно и то, что ее любимый герой вчера сражался против меня, Вацлава, Тиберия и остальных ребят. И, может быть, он даже убил кого-то из наших. Но это не заставляло меня думать о нем с ненавистью. Вчера шла война, и можно было считать эту войну честной. Никто никого не обманывал.

Но огорчала меня другая мысль: не начнись вчера революция – не появился бы и Кристоф со своими однополчанами. А тогда бы и Ирина не узнала о том, что он все еще жив. Но все уже произошло. Неудавшаяся революция лишила меня друзей. Лишила она меня и Ирины. И надо было уже забывать о ней. Сначала надо было забыть ее имя, оставив лишь то ласковое прозвище, которым я наградил ее в первый день своего пребывания в городе. Пускай останется «балериной», пускай спрашивает о моих желаниях, и я буду рассказывать ей, что мои желания обычно состоят из хорошего кофе, взбитых сливок с тертым шоколадом и изюмом и прочих сладких вещей. Пускай мы будем улыбаться друг другу, но улыбки наши должны быть легкими, ни к чему не обязывающими. И надо будет вернуть ей китайскую ширмочку – боюсь, она мне уже не понадобится.

Я выехал на авеню Цесаря и дальше, вверх по ней, поехал помедленнее. Я не хотел так быстро оказаться у ворот виллы «Ксения». Я хотел остановиться первый раз на полпути к вилле, там, откуда хорошо видно террасу. Я очень хотел увидеть Адель, загорающую среди своих четырех пальм. И только насмотревшись на нее, я поехал бы дальше и остановился у ворот. Может, ее собачка наконец нашлась, и если она там, она наверняка учует меня и залает, обратив внимание своей хозяйки на неожиданного гостя.

Впереди из-за крыш домов вынырнула знакомая терраса.

Я остановил джип, стал на подножку машины, но ничего, кроме пальм, не увидел.

И из-за этой неудачной попытки мое желание увидеть Адель еще больше усилилось, и я, оставив машину, прошел между домами с левой стороны авеню и вышел на тропинку, которая вела на мусульманское кладбище.

Я карабкался по ней вверх с такой скоростью, словно с детства занимался скалолазанием. И все это время я смотрел под ноги, не позволяя себе даже глазом покосить на террасу. Я помнил то место, с которого я уже однажды видел Адель, и только там я собирался остановиться и оторвать свой взгляд от тропинки.

А солнце уже поднялось на середину неба, и разморенная под его лучами земля слушала песни насекомых. Поднимаясь, я то и дело встречал настороженно-любопытные взгляды ящериц, гревшихся на камнях. Из-под ног выпрыгивали кузнечики. Ветер шевелил высохшие желтые травы.

На душе снова было спокойно. Я наслаждался остатками своей свободы. Я поднимался над городом, оставив внизу машину, патрульную роту, свои новые обязанности. И было немного грустно, потому что пропало приятное ощущение тесной связи с этим городом, пропал страх потерять его или потеряться.

Но город был по-прежнему красив. Он лежал под солнцем барельефной мозаикой, ласкающей взгляд удивительными южными красками. Он отражал лучи своими окошками и морем, послушно и мирно лежащим у его берегов. Он звал к себе, но было в этом манящем зове что-то странное, что-то от пустынного миража. И, любуясь городом, я начинал понимать, что его теплота, его доброе гостеприимство, его очарование – все это зиждется на моем воображении. Все эти человеческие качества приписаны городу моей мечтой о своей неизвестной, не выбранной до сих пор родине, родине, которая в реальном мире просто не существует, если это только не какой-нибудь необитаемый остров, ждущий меня. Но что мне может предложить остров? Полную свободу? Покой? Полное одиночество?

Тропинка нырнула налево, потом направо, забралась на каменную площадку – маленькую, не больше квадратного метра. И здесь я остановился. Разогнул спину и обернулся к лежавшему внизу особняку.

На его террасе за пластмассовым столиком спиной к городу сидел мужчина в шортах, пил кофе и что-то писал.

Мне стало холодно. Холод пришел откуда-то изнутри.

Я смотрел на этого мужчину и старался ни о чем не думать.

А холод уже опускался в ноги, словно вместо крови по сосудам лился только что вынутый из холодильника апельсиновый сок.

И вместе с этим холодом ко мне приходила свежесть. Я почувствовал, каким легким стало вдруг мое дыхание. И мысли мои стали яснее и возник в них незнакомый мне прежде порядок.

А чувства… они покинули меня. Вернее сказать, они ушли в память, став частью прошлого. Я, конечно, помнил. Помнил и Ирину, и Адель. Помнил ту радость, которую мне доставляли мысли и мечты, связанные с ними. Помнил созданную мной самим таинственность Адели, эту игру в тайну, разгадку которой я растягивал как можно дольше. Впрочем, эта тайна осталась неразгаданной и поныне. Если человек хочет наслаждаться тайной, он не должен пытаться раскрыть ее. Разочарование неизбежно. Я избежал его и был этому рад.

– Ну как машина? – спросил меня Георгий, когда я вернулся в гараж.

– Хорошая, – ответил я.

– Сейчас можешь быть свободен, а утром в десять часов поедешь за почтой. Я тебе завтра все объясню.

Выйдя из ворот гаража, я прошел мимо «обеденного» кафе даже не остановившись – не было аппетита.

Свернул на улицу, ведущую к гостинице, и поплелся по ней вверх под нещадно палящим солнцем. Охлаждающая свежесть, которую я ощущал полчаса назад, сменилась на усталость. Хотелось закрыться в своей комнате и лежать, глядя в потолок, но даже это желание невозможно было исполнить полностью: двери в номерах замков не имели.

В холле гостиницы сидели несколько парней в спортивных костюмах, таких же казенных, как и тот, что был на мне. Они сидели в креслах, а рядом на полу лежали сумки с вещами и один чемодан, которому на вид было лет сорок: он был полностью оклеен переводными картинками – девичьими мордашками, украшенными старомодными прическами. Новички ждали расселения. Не дай бог, подумал я, чтобы ко мне кого-то из них подселили!

Поднялся в номер. Распахнул окно и лег на кровать.

Потолок был хорошо оштукатурен – ни одной трещинки, ни одной грязной точки. Его стерильность начинала раздражать меня, и я повернулся на бок.

Надо было успокоиться, представить себе что-нибудь хорошее из недавней свободной жизни, но перед глазами – хоть закрывай их, хоть нет – за красным пластмассовым столиком спиной ко мне сидел мужчина в шортах и что-то писал.

Я пытался думать о чем-нибудь другом, но внезапно понял, что я не думаю о нем, он просто застрял в моей зрительной памяти, как иногда на киноэкране застывают какие-нибудь кадры и их дергает то вверх, то вниз, пока не порвется пленка и хвостик ее не мелькнет, оставив экран белым. Я мог думать о чем угодно, но этот мужчина все равно сидел ко мне спиной и что-то писал. Хотя бы увидеть его лицо! Посмотреть, что он там пишет.

Опять со мною было что-то не в порядке. Зародившееся внутри возбуждение росло, будто я только что выпил пять чашек крепкого кофе. Я крутился с одного бока на другой, пытался лежать на животе – думал, что, уткнувшись в подушку, я смогу успокоиться, может быть даже задремать. Но тут же новая волна раздражения подкатывала к горлу, и уже на кончике языка ощущал я реальную горечь, а вместе с ней охватывала меня и другая горечь, близкая к отчаянию, горечь от потери друзей, от того, что и сам я уже был, кажется, окончательно потерян, горечь оттого, что и свобода моя, и любовь, а если даже и не любовь, то уж точно – искренняя влюбленность, оказались столь кратковременными и ненадежными. Все ушло, осталось за календарной чертой вчерашнего дня. И только я, оставив все это в прошлом, чудом перекочевал в день сегодняшний, избежав пули. Банальная мысль пришла мне в голову: а не лучше ли было геройски погибнуть, или даже не геройски, а просто «по-человечески»? Стать невинной жертвой и лежать на чьей-нибудь совести красным пятном до конца его дней? И странно, что не возмутился я этой мысли, не сказал себе: «Чушь»! А снова повернулся, лег на спину, покосился на окно в ожидании вечера. Но на улице было светло и солнечно.

А он все сидел за этим красным столом и писал что-то. Я видел, как рука его плавно передвигалась от начала строчки до ее конца, а потом к началу новой строчки. Кто он такой? Писатель? Может быть… Сколько писателей творили под южным солнцем, наслаждаясь горами, морским бризом, загорелыми красавицами. Может, и этот один из них? Новый Хемингуэй? Чехов?..

Я уже чувствовал дрожь от накопившегося во мне раздражения. Сел на кровати, снова лег, снова уставился в потолок. А вечер никак не наступал.

Я почему-то был твердо уверен, что низко опустившиеся звезды на ночном небе подействуют на меня успокаивающе. Наверное, потому, что имел привычку легко засыпать в любой темноте, даже если это было в три часа дня и просто окна были хорошо зашторены.

Но все еще было светло, и свет этот резал глаза.

Я опять уткнул лицо в подушку.

Я хотел спать, но мое тело было настолько наэлектризовано нервной энергией, что, возьми я в руку обычную лампочку, она бы наверняка зажглась.

Я уже жалел о своей поездке на авеню Цесаря и, конечно, о последующем карабкании вверх по тропинке. В своем нынешнем состоянии я был сам виноват.

А он потянул со стопки бумаги еще один листок, отложив исписанную страницу в тоненькую стопку слева от себя. И снова писал, чуть наклонившись вперед, чуть нависая над бумагой. И вдруг в комнате, дверь и окна которой выходили на террасу, зажгли свет и сразу стало желтее. Именно желтый свет залил террасу, и небо над ней сразу стало красивее, глубже и ближе.

Я лежал и уже не пытался убрать эту картину с моих глаз. Я был утомлен и беспомощен: мое ужасное состояние побеждало меня. Но я все-таки лежал, уткнув лицо в подушку и, сцепив зубы, молча наблюдал за спиной пишущего человека.

Кажется, это длилось вечность. Но в конце этой вечности я расслабился и почувствовал, что приближается сон. Нервы как бы успокоились, и я терпеливо ждал тепла, которое свяжет мое тело и мое сознание в один узел. Но тепло не приходило. Длилось состояние ожидания тепла. Было оно несомненно приятней предыдущего состояния.

Но он все еще писал, и стопка бумаги слева от него росла, в то время как вторая стопка, та, что была справа, уменьшалась.

Первый раз в своей жизни я чувствовал приближение умопомешательства. Первый раз я не мог ничего себе приказать, и, естественно, ничего не мог делать. Я только лежал и ждал. И то, чего я дождался, меня еще больше удручило.

Я не ориентировался во времени и заметил только, что у мужчины, сидевшего ко мне спиной, в этот момент закончились в ручке чернила и он, встав из-за красного стола, ушел с террасы.

Он ушел, а я услышал вдруг снизу, с улицы этого города, какой-то до боли знакомый звук. Даже не один звук, а целое собрание звуков, которое создает как бы атмосферу места. Основным звуком в этом собрании был топот нескольких десятков пар походных ботинок. Но остальные составные повергли меня сначала в панику, а потом просто в ужас.

Это была песня. Если быть точнее – походный марш. Этой песне было уже много лет, родилась она в 1967 году, и с тех пор я ее ненавидел, и когда я думал о ней, то также ненавидел и себя. Потому, что это была моя первая и единственная песня. Потому, что она так понравилась моим братьям по оружию, что они пели ее всякий раз, когда находились в строю.

Я помнил очень хорошо свою неудачную попытку написать слова и музыку гимна. Это была мука, и если бы не русская детская песенка, мне бы не избежать позора. В отличие от гимна, ту песню я написал за полчаса, и мне не пришлось думать над ней ни минутой больше. Слова сами просились на бумагу, ритм был известен, мелодия сама родилась из интонаций, с которыми я читал сам себе эту песню первый раз, сразу после ее написания.

И вот теперь, столько лет спустя, она звучала здесь, под окном моего номера. Патрульная рота – теперь я уже знал, что это были американцы – маршировала на ужин.

А песня звала в бой, срывала с плеча карабин, предупреждала о низкорослых стрелках, прячущихся в рисовых чеках.

Холодный пот залил лоб и я вытер его о наволочку.

А рота орала так громко, словно маршировала на месте.

И некоторые слова в песне уже звучали по-другому, видно, были кем-то изменены. Наверное, каждая рота поет эту песню по-своему.

Я молил Бога, чтобы наступила тишина. И она наступила через несколько минут, но в моих ушах эта песня звучала до утра. Я так и не заснул, пребывая в каком-то полуобморочном состоянии. Иногда мне казалось, что губы мои нашептывают слова из этой песни.

Утро я встретил с облегчением и головной болью. С трудом встал с кровати.

Умываясь, посмотрел в зеркало, и стало мне себя жалко. Таким я, кажется, еще никогда не был.

Есть не хотелось. Ничего не хотелось, но надо было идти в гараж и ехать куда-то за почтой.

Шатаясь, я вышел на улицу. Надеялся, что свежий утренний воздух взбодрит меня.

В гараже меня ждал Георгий.

Мы поздоровались.

– Вот тебе карта дороги. Приедешь сюда, в эту точку, там военный городок. Скажешь им, что за почтой для Джалты. Это как пароль, а потом привезешь почту сюда. Если будут посылки, то развезешь по адресам, а письма отдашь мне. Вопросы есть?

– Никак нет… – устало проговорил я, взял из рук Георгия планшет с картой и поплелся к джипу.

Дорога до военного городка оказалась слишком короткой. Практически там, где кончался город, в двух милях от последнего фонарного столба на набережной, начинался военный городок. Длинные одноэтажные бараки стояли торцевыми стенами к морю, чуть глубже за ними находилось несколько сборных складских зданий, и самую выгодную позицию с военной точки зрения занимал небольшой домик штаба: задней стенкой он соединялся со склоном горы. Туда я и подъехал.

За дверью меня встретил часовой.

– За почтой для Джалты, – объявил ему я, опережая возможные вопросы.

Часовой кивнул и показал мне ленивым жестом на вторую дверь справа.

За нею, в довольно маленькой комнате, на полках, идущих в несколько рядов по трем стенам, были разложены посылки, бандероли, запечатанные сургучом ценные пакеты и обычные холщовые мешки.

За маленьким столиком сидел солдат – его точно специально подобрали для этого помещения: он тоже был удивительно малого роста.

– Джалта? – переспросил он меня, поднимаясь из-за столика.

Подставив стремянку к правой стенке, он забрался на лесенку, подозвал меня и нагрузил на мои подставленные руки три посылки и запечатанный мешок с письмами.

Посылки я бросил на заднее сиденье и тут же посмотрел, кому они предназначались. Как и следовало ожидать, все три были посланы Айвену. Рядом с кириллицей тот же адрес был написан латинскими буквами. Адрес у этого места был странный: ЗАКРЫТАЯ НЕЗАВИСИМАЯ ТЕРРИТОРИЯ, ЮГ-0991, авеню ЦЕСАРЯ, 11, АЙВЕНУ ГРЕМИЦКОМУ.

Опять авеню Цесаря. Хорошо, что это где-то в начале улицы. По крайней мере оттуда я не увижу террасы.

Дорога от военного городка до набережной была залита асфальтом. Машина катилась по ней мягко. Асфальт еще не успел расплавиться под лучами солнца.

А в голове моей все еще стоял шум, легкое гудение из-за бессонной ночи. Вот сейчас я бы смог заснуть без проблем, если бы не служба. Но надо было ехать на авеню Цесаря – интересно, что там делает Айвен? – потом возвращаться в гараж и спрашивать, есть ли другие задания…

Колеса джипа снова запрыгали по булыжнику узеньких улочек, и я поменял скорость. Теперь машина ехала медленно, но зато не так трясло.

Выехал на авеню и остановился около одиннадцатого номера. Этот номер на овальной табличке был прибит к воротам высотой в полтора человеческих роста. Я нашел звонок и нажал на кнопку.

Здесь было тихо.

Ожидая, пока кто-нибудь подойдет к воротам с другой стороны, я с опаской, медленно повернул голову и бросил взгляд в сторону террасы.

И облегченно вздохнул – отсюда ее не было видно.

Напряжение продлилось, может быть, минуту и тут же отпустило меня, оставив во власти легкой головной боли.

Еще раз нажал на кнопку звонка.

Услышал тяжелые гулкие шаги – к воротам подходил мужчина.

– О! – обрадовался, увидев меня, открывший калитку Айвен. – А ты как меня нашел?

– По адресу на посылках… – ответил я.

– А, посылки… Ну давай, тащи их сюда! – и он пошел по дорожке к видневшемуся в глубине двора большому дому, с одной стороны украшенному башенкой, поднимавшейся на несколько метров выше конька крыши.

Я взял с заднего сиденья посылки и зашел в калитку.

Айвен открыл двери и пропустил меня в дом.

– Сейчас налево! – говорил он мне в спину.

Я зашел в просторную комнату и остановился.

– Положи их в угол и пойдем бахнем вина! – предложил Айвен.

Я опустил посылки на пол.

– Хотя ты же на службе, – вдруг припомнил мой бывший сосед. – Ну давай выпьем чаю! Пошли!

Мы поднялись на второй этаж, прошли тесным – двум встречным не разойтись – коридором и снова – вверх по узкой винтовой лестнице.

Мне уже казалось, что эта винтовая лестница никогда не кончится. Даже голова моя закружилась от спирального вращения.

– Ну вот! – произнес поднимавшийся впереди меня Айвен. – Теперь можно и за стол сесть.

Преодолев последние ступеньки, я очутился в совершенно круглой комнате, посреди которой, как и положено, стоял круглый стол. На стене, а в этой комнате, благодаря отсутствию углов, была только одна стена, висело несколько фотографий мужчины в зрелом возрасте с роскошными седыми усами, орлиным носом и самоуверенным взглядом.

– Садись к столу, я сейчас самовар поставлю! – сказал Айвен.

Я обернулся и увидел, что он действительно включил электрический самовар.

– Здесь у меня «русская комната», – продолжал Айвен. – По вечерам я здесь пью чай и слушаю радио… Ты, кстати, какой национальности?

Я пожал плечами, присаживаясь к столу.

– Еврей? – спросил Айвен.

Никогда бы не подумал, что пожимание плечами может обозначать национальность.

– Нет, – произнес я, считая, что если я еще раз пожму плечами, это может ввести Айвена в полное заблуждение.

– Ну а родители у тебя кто? – продолжал он, добавляя в самовар воды из большого кувшина.

– Отец – поляк, мать – палестинка…

– А! – кивнул сам себе Айвен. – Значит полуславянин!

– Нет, – не согласился я, – скорее на три четверти славянин…

– Почему?! – искренне удивился инспектор по правилам поведения.

– Потому, что мой отец долго жил и умер в Сибири, – ответил я.

– А-а, – снова кивнул Айвен, присаживаясь на стул рядом со мной, – значит, у тебя есть и русские корни…

Я усмехнулся.

– У меня здесь краснодарский чай, – похвастался Айвен. – Ты когда-нибудь пробовал?

– Нет, – признался я.

Айвен встал, подошел к тумбочке, на которой стоял самовар, выдвинул верхний ящик и вытащил оттуда квадратную пачечку чая. Высыпал, должно быть, полпачки в никелированный чайник для заварки. Потом поставил на стол сахарницу и две большие чашки.

– Уже закипает! – произнес он успокаивающим тоном. – А отсюда хороший вид на окрестности. Посмотри!

Я подошел к одному из четырех маленьких окошек этой комнаты. И увидел рядом внизу край крыши дома и нижнюю часть авеню Цесаря и крыши домиков, спускающихся к морю.

– Этот дом построил себе один австрийский архитектор, – говорил Айвен. – Думал встретить здесь старость… А в этой башне у него была читальная комната. Жалко, что я не люблю читать, а то б тоже сидел бы здесь по вечерам и читал что-нибудь.

– Так ты здесь уже хозяин? – дошло вдруг до меня.

– Да! – спокойно ответил Айвен.

Закипел самовар, и новый хозяин этого дома поспешил к тумбочке.

Я отошел к другому окну и увидел знакомое предгорье, и каменную площадку, с которой я смотрел на… я отвел взгляд от этого камня и теперь разглядывал уходящую вдаль полосу берега, линию, по которой проходила граница желтого песка и синей воды. Отсюда все выглядело сказочно. Идиллия без примет нынешнего времени. А ведь там дальше, за лысым холмом, покрытым выгоревшей травой, стоят бараки военного городка…

Сделав шаг назад, я обратил внимание на большую фотографию в золоченой рамочке. На пожелтевшем снимке стояла группа молодых людей. Лица из прошлого смущенно улыбались. Сверху, над их головами, аккуратными графическими литерами было выведено «БАУХАУС».

– Ты не знаешь, что такое «БАУХАУС»? – спросил я, узнав в одном из молодых парней на старом снимке бывшего хозяина этого дома.

– Нет, – ответил Айвен. – Хаус – это по-английски «дом». Наверное, какой-то дом… Чай налит!

Я вернулся к столу.

– Тебе сколько сахара? – спросил Айвен.

– Я без.

Он хмыкнул и высыпал в свою чашку три чайных ложки искристого песка.

– Я так устал вчера… – вздохнул он, поднося чашку ко рту и фукая на горячий чай. – Пришлось все правила переписывать…

– Зачем?

– Вставлять везде эту патрульную роту… теперь везде: «Это правило не касается солдат из патрульной роты и генерала Казмо». Генерал так недоволен… Получается, что эти солдаты важнее его…

Бедный генерал, подумал я, глядя в окошко напротив. До окошка было метра два с половиной и, естественно, ничего, кроме неясных очертаний крыш, стрел кипарисов и стремящейся вверх горы я увидеть не мог. Но в этой картинке – а пейзаж за окошком очень напоминал акварель в рамке под стеклом – светилась красная точка. Она была едва заметна, но мне этого было достаточно, чтобы снова вспомнить кошмар вчерашнего вечера и последовавшей затем ночи. Я отодвинул свой стул в сторону и получилось, будто я отодвинулся от Айвена.

Он посмотрел на меня удивленно.

– Жарко… – произнес я.

– Да, – согласился Айвен и отпил еще чая.

Я успокоился немного. Окошко осталось слева от меня. Но тут что-то заставило меня прищуриться, и я опять почувствовал растущее внутри меня раздражение. Мне могут не поверить, но я действительно в этот момент встретился взглядом с фотопортретом бывшего хозяина дома, висевшем на стене напротив. И я не выдержал его взгляда, хотя и пытался.

– Больше всего мне не нравится, – говорил Айвен, – то, что следующая патрульная рота прибудет сюда из Союза…

– Ты этому не рад? – не поворачиваясь к Айвену, спросил я. – Ведь это твои земляки… Может, встретишь друзей…

– Когда вокруг слишком много русских – я теряю себя, – сказал он. – Знаешь, почему мне в Африке нравилось? Потому, что я один был белый, а весь отряд – черный. Нас растасовали, как карты, – каждому местному отряду по одному воину-интернационалисту. Представляешь, ты один такой, а остальные все другие и похожи друг на друга… И здесь еще ничего, терпимо: я один – русский, а остальные – иностранцы или вот такие, как ты… А если сюда приедут еще сто русских… – и Айвен закрыл лицо ладонями.

– Ничего, – я попытался его утешить. – Приедут и уедут через месяц.

– Ты нас не знаешь! – Айвен покачал головой. – Я же тоже приехал только на месяц и не уехал отсюда… Ты бы поехал на свою родину, зная, что там разруха, тоска и ржавые трамваи, и матерятся все на каждом шагу?!

– У меня нет родины… – напомнил я новому хозяину дома.

– Значит, тебе легче, – пришел к выводу Айвен.

Вот в этом я был с ним согласен.

Допив чай, я извинился и объяснил, что меня ждут в гараже.

– Заходи, адрес теперь знаешь! – сказал на прощанье Айвен.

Настроение его было пасмурным, но, проведя меня до калитки в воротах, он все-таки улыбнулся по-дружески.

Развернув джип, я поехал в гараж. Бензин был почти на нуле, и я уже представлял себе, как в одиночку толкаю беспомощную машину по булыжной мостовой.

И вдруг над городом снова зазвучало знакомое собрание звуков, именуемое маршевой песней. И показалось мне, что доносится эта песня откуда-то сверху, с неба. Наверное, я слышал эхо, подхватившее эту песню и теперь бумерангом возвращавшее ее в город.

Я свернул на улочку, ведущую к «обеденному» кафе, и увидел впереди марширующую на месте роту.

Они уже не пели. Они дружно маршировали, улыбаясь и ожидая своей очереди просочиться в узкие двери, из которых вливался в уличный воздух сладко-пряный кухонный запах.

Я почувствовал дрожь в коленях и едва сдержался, чтобы не нажать на педаль газа и не въехать на всей скорости в эту марширующую голодную толпу.

И понял, что сам я тоже голоден. Голоден до злости. Это было неудивительно, ведь я не ел уже почти сутки.

Остановив машину и подождав, пока все вояки не просочились внутрь, я тоже зашел в кафе.

И увидел, что все столики уже заняты. И все посетители одеты в форму цвета хаки.

Я растерялся.

Ко мне подошла молоденькая официантка, вся в белом, как ангел.

– Сейчас спецобслуживание, – сказала она. – Приходите через час.

Я проглотил эту новость почти спокойно. Когда тебя уже облили водой с ног до головы, еще одно ведро не имеет значения.

Я вышел, сел в джип и, повернув на улицу Вацлава, въехал во двор гаража.

Мешок с письмами отнес в офис главного механика. Положил ему на стол.

Вернулся к машине. Георгия в гараже не было, и я решил рискнуть и поехать на восточную трассу заправиться.

Развернул планшет и нашел на карте бензоколонку. До нее было не больше четырех миль. Я завел мотор и выехал на улицу.

Первый раз за последние три дня я почувствовал, что удача не покинула меня окончательно, когда я остановил машину у военной передвижной заправочной станции и понял, что именно в этот момент в цилиндрах двигателя сгорела последняя капля бензина.

Я вышел, взял в руку заправочный пистолет и сунул его в отверстие бака.

– Эй, ты! Сейчас же вынь! – закричал мне по-английски один из двух солдат, то ли служивших, то ли загоравших здесь, прямо на станции. – Это же публичное место!

Оба рассмеялись.

Я сделал вид, что не понимаю английского.

– Джимми, ты когда-нибудь видел такой акт? – смеясь, выкрикнул второй.

Бензин лился, но напор не был сильным, и приходилось терпеливо ждать, пока все шестьдесят литров заполнят бак. Приходилось слушать праздные глупые остроты, которыми веселили друг друга эти двое бездельников.

– Том, я клянусь, что этот парень вот-вот кончит! Посмотри, как он держит пистолет! – снова кричал придурок по имени Джимми.

– Да скорее бензин кончится, чем он кончит! У него не машина, а бездонная бочка! – кривлялся теперь второй вояка. – Эй ты, кончай! Хватит! Вытаскивай эту штуку!

Последние слова были обращены прямо ко мне, но я продолжал играть иностранца. А придурок по имени Джимми хохотал, верещал, как поросенок, дергался и запрокидывал в смехе голову.

Наконец бак заполнился. Я вставил пистолет на место и, сев в машину, рванул с этой заправочной станции так, что правыми колесами занесло в песок, и позади меня всклубилось облако пыли.

В город я влетел со скоростью шестьдесят миль в час и, поворачивая на другую улицу, чуть не снес фонарный столб. Резко затормозил, вышел из машины и увидел широкую царапину на левой задней двери. Вылез из-под содранной голубой краски защитный зеленый цвет. Умом я понимал, что на этот раз все обошлось благополучно, но руки дрожали.

Успокоившись немного, снова завел мотор и со скоростью пешехода доехал до гаража.

Вышел из джипа и думал пойти наконец пообедать, но тут меня окликнул Георгий.

– Где тебя носит? – недовольным голосом спросил он.

– Заправлялся! – ответил я, стараясь быть как можно подчиненнее.

– Тебя генерал с утра ищет! Срочно езжай к нему! Знаешь куда?

– Так точно, – ответил я.

– Давай! – выкрикнул главный механик и торопливой походкой направился к своему офису.

Делать было нечего. Я опять ходил под приказом. Прикажут стоять – стану, прикажут ехать – поеду.

Снова зарычал двигатель джипа. Я откинулся на спинку сиденья, крепко сжав руками руль, словно от этого что-то зависело.

Медленно выехал на улицу Вацлава. Медленно проехал мимо кафе, в котором никак не мог пообедать, и медленно поехал дальше, на улицу, вливающуюся в «неаккуратную» аллею.

А внутри опять что-то клокотало. И с ненавистью я думал о тех двух болванах на бензоколонке, и о «русской комнате», которую Айвен устроил в башенке дома, принадлежавшего неизвестно куда исчезнувшему архитектору, и о улице Вацлава, увековечивающей «подвиг», который Вацлав не совершал. И я, кажется, начинал понимать, что меня так бесит. Я прозревал через эту боль, через бессонницу и злобу. Я чувствовал и видел, как на моих глазах город мира превращается в обычный военный городок, как он наполняется цветом хаки, как вместо шума прибоя и крика чаек со всех улиц доносится гулкий шум походных ботинок.

Свежий воздух дохнул в лицо, когда я выехал на аллею, оставив позади городские кварталы и улочки.

Сухая земля, песочные крошки и камешки шипели под шинами.

Я посматривал на правый ряд деревьев, боясь пропустить начало тропинки, ведущей к вилле генерала.

Нет, не пропустил. Остановился как раз у истока этой тропинки и, хлопнув дверцей джипа, потопал по ней, подгоняя себя мысленно, повторяя губами слова Георгия: «Тебя генерал с утра ищет! Срочно езжай! Ищет с утра!..»

Короткий взгляд вниз с обрыва над морем – у причала виллы покачивается на волнах одна яхточка. А где вторая? Опять Феликс катается? Бедный генерал. Феликс будет уставшим, и придется Казмо самому жарить яичницу на завтрак.

Ступеньки, ступеньки, ступеньки… Отшлифованные, скользкие, сглаженные тысячами и сотнями тысяч ног. Ведь им сколько лет, этим ступенькам? Где здесь археологи? Где историки? Расскажите мне!

А вот и чудный черный мостик! Топ-топ-топ – и ты на острове!

Точнее – я на острове.

Без стука зашел, поднялся по лестнице из красного дерева.

(Обычно красное дерево идет на мебель, а здесь какой шик – целая лестница!)

Я уже поднялся на третий этаж и стоял на ковре, постеленном поверх камня, когда дерево лестницы скрипнуло последний раз.

Сначала выглянул на террасу, но там было пусто.

Потом, услышав глухой звук двигаемой мебели, постучал в дверь, ведущую на кухню.

– Да! – рявкнул оттуда знакомый голос.

Я зашел.

Генерал действительно пытался поменять интерьер – задвигал зачем-то в угол с виду тяжелую кухонную тумбу.

– Я тебя с утра ищу! – раздраженно заговорил он, увидев меня.

Эти слова я уже знал.

– Сейчас же возьмешь в холодильнике два куска мяса и отвезешь… Ты знаешь, где здесь ботанический сад?

– Заброшенный? – переспросил я.

– Да.

– Знаю.

– Значит, не сворачивая поедешь по центральной дорожке сада, пока не упрешься в ворота старого зоопарка. Там свернешь направо и будешь ехать, пока не увидишь в одной из больших клеток двух волков. Бросишь им мясо и вернешься сюда! Эти идиоты их уже три дня не кормили!

– Разрешите исполнять? – спросил я.

– Стой ты! Иди сюда!

Я подошел.

Генерал открыл холодильник, вытащил оттуда сначала один здоровый кусок мяса – фунтов пятнадцать – и положил на подставленные мною руки, потом достал второй такой же кусок.

– А ты что такой зеленый? – вдруг спросил он, уставившись мне в лицо.

– Из-за бессонницы, – признался я. – Что-то с нервами…

– И у тебя? – голос генерала зазвучал мягче. – Постой минутку!

И Казмо, наклонившись, выдвинул нижний ящик одного из кухонных шкафчиков и вытащил оттуда упаковку каких-то таблеток.

– Вот! – протянул он мне эту упаковку. – Полтаблетки – и двенадцать часов сна гарантировано. На себе испытал. Держи!

Конечно, заботливость генерала меня тронула, но если бы я протянул руку, то оба куска мяса шлепнулись бы на пол.

– А, да, извини, – генерал понял, в чем дело, и сам сунул таблетки в кармашек моих спортивных штанов. – А теперь иди!

Я спускался по лестнице, уже не прислушиваясь к ее скрипу.

Приходилось идти, немного отклоняясь назад, – если нижний кусок мяса я кое-как поддерживал ладонями, то верхний кусок лежал на нижнем и на моей груди, и холод, неприятный влажный холод от этой ноши проникал сквозь быстро пропитавшуюся оттаивавшей на ходу кровью спортивную куртку.

Пока я дошел до каменных ступенек, верхняя часть моих штанов тоже пропиталась неприятной кровянистой влагой. Это было похоже на пытку – я видел, как с мяса капает мне под ноги, я едва удерживал равновесие, поднимаясь вверх, и нервы мои снова были на пределе. Если бы я поскользнулся и покатился вниз, больше бы мне не встать.

Но последняя, верхняя ступенька приближалась, и я уже был уверен, что преодолею ее.

Уже остановившись у машины, я бросил мясо на землю и открыл заднюю дверцу.

Спортивная куртка прилипла к телу и я стащил ее с себя.

Кожа на животе и груди была липкой и мерзкой. Я дотронулся до нее пальцем, и брезгливое ощущение заставило меня скривить губы. Я словно сам стал жабой. Страшно захотелось броситься в воду, отмыться, но до воды было далеко. До воды надо было возвращаться тем же путем по тропинке, потом по ступенькам. И чувство усталости победило.

Я переложил мясо на резиновый коврик между задними и передними сиденьями и сел за руль.

Снова зашипела под колесами дорога.

Машина ехала медленно.

В воздухе пахло морем.

Впереди показался заброшенный ботанический сад, и я, предчувствуя его краски и ароматы, успокаивался и пытался ни о чем не думать.

И вот я снова в зеленом царстве заброшенной, а если точнее – то наконец оставленной в покое природы.

Аллея бежит прямой линией, но теперь это уже не аллея, а центральная дорожка сада. Она узковата – грузовик бы здесь не проехал, но джипу это удается, хотя мне и кажется каждую минуту, что вот-вот я соскользну на землю правыми или левыми колесами.

Здесь ничего не меняется. Здесь все так же прекрасно. Здесь легко уживаются вместе естественная жизнь и естественная смерть. И никто не плачет по умершим птицам и засохшим цветам. И нет здесь ничего лишнего.

Когда-нибудь, наверное, этот диковинный сад-лес разрастется и обовьет своими лианами деревья, которые вырастут и среди ржавых вольеров.

И главное – чтобы заросли тропинки, чтобы никто из тех, кто ходит по ним, не смог больше приходить в эти места.

А вот и воззвание, достойное нашего века.

«Животных не кормить!»

Въехав в ворота зоопарка, я повернул направо.

Плавно проплывали по обе стороны дорожки ржавые решетки вольеров.

В царстве белых костей только шум мотора нарушал тишину.

Но и этот шум скоро умолк. Я остановил джип перед знакомой клеткой и спрыгнул на землю.

Волки встретили меня негромким рычанием. Они стояли посередине клетки, и голод легко читался в блеске их глаз.

Я подошел вплотную к решетке и смотрел на них.

А они рычали все громче, и в их рычании слышалось требование мяса. Они словно знали, что я привез им еду.

Самец приблизился ко мне и я услышал его дыхание.

Я сделал шаг назад.

– Сейчас, сейчас вы получите свою порцию… – шептал я, наблюдая за волками.

И уже перед тем как повернуться к машине, опустил на мгновение свой взгляд вниз и тут же застыл на месте. Я еще не понимал, что я вижу, но нервная дрожь уже охватывала меня, и горечь подкатывала к горлу.

Внутри клетки под самой решеткой валялись клочки рыжей шерсти, оскаленная мордочка Эсмеральды с замершим тупым взглядом в никуда и рядом, отдельно, обглоданные до костей четыре лапки, связанные капроновым шнуром.

Я все еще стоял без движения и пялился на этот шнур. Это было похоже на страшную мученическую казнь никому не мешавшей собачонки. Я просто не мог представить себе, чьи руки могли завязать этот капроновый узел? Я не мог представить себе, что эти руки спокойно держат вилку и нож три раза в день в том же «обеденном» кафе около гаража. Что эти руки машут кому-то на прощанье… И пожимают при встрече другие руки…

Медленно, уже не слушая и не обращая внимания на волчье рычание, я попятился к машине и остановился лишь тогда, когда почувствовал спиной разгоряченное солнцем железо.

Казмо сказал, что их не кормили три дня? Похоже, что Эсмеральда была их последней едой.

И снова старый вопрос прозвучал в моих мыслях.

Почему они должны жить, если все остальные обитатели зоопарка давно мертвы?

Мысль о равенстве мертвых завладела моим сознанием, и я уже думал, как могу я, поклявшийся больше никогда в жизни не брать в руки оружие, уравнять этих волков с другими обитателями зоопарка.

И думал я над этим долго, но ответа не находил. Без оружия я ничего сделать не мог.

Но нарушать свою клятву я тоже не собирался.

А нагревшийся металл джипа жег мне спину, и я, не выдержав, повернулся лицом к машине. Взгляд мой упал на кусок мяса. Нет, думал я, хоть и тяжело мне было тащить эту мертвечину, но вам она не достанется. Я не знаю, сколько вам надо дней без еды, чтобы вы умерли сами, но сюда я больше не приеду.

Самец, высунув свой нос через прутья решетки наружу, громко рычал на меня, а волчица теперь спокойно лежала посреди клетки.

Я завел мотор и, развернувшись, поехал обратно.

На душе было скверно, но и тело мое снова выходило из-под контроля. Было просто гадко, и я ощутил на языке вкус крови, а в коленях – дрожь.

Солнце все еще стояло высоко, а я уже видел мрачную тень следующей бессонной ночи, нависшей надо мной.

И я прибавил скорости, пытаясь выскользнуть из-под этой надвигающейся на мое сознание тени.

Пронеслись мимо и остались позади ржавые решетки вольеров.

То правые, то левые колеса соскальзывали с узкой дорожки ботанического сада, и я всякий раз резко бросал машину в противоположную сторону.

И слышал, как, хлюпая по днищу джипа, катаются два куска оттаявшего мяса.

А тень тоже набирала скорость и обходила меня с двух сторон, пытаясь зажать в клещах темноты.

И я выжал полный газ. Двигатель ревел во всю мощь. Джип трясло так, словно он собирался взлететь.

И мне показалось, что тень отстала.

Но теперь мне не хватало воздуха, и я слышал, как тарахтит мое сердце.

И понял вдруг, что, убив рыжую собачонку, кто-то просто мстил Адели. За что – я не знал, но мог догадываться. За то, что Эсмеральда была для нее самым близким живым существом.

В этот момент я хорошо понимал Адель. В этот момент – будь у меня собака – я бы тоже назвал ее самым близким мне существом. Но собаки у меня не было. А значит, и не было никого из близких.

Я был один и прекрасно понимал, что этот мир во мне не нуждается.

Он нуждается лишь в тех, кто готов брать в руки оружие, кто не может жить без приказов, кто просто психически не в состоянии идти вне строя. Именно их здесь любят! Только их здесь ценят, и для них весь этот расслабляющий временный мир.

Машина вынеслась на аллею, и я отпустил руль.

Встречный ветер пытался высушить мой грязный, оскверненный кровью пот.

А внутри у меня царствовал хаос. Энергия злости снова расправляла свои колючие крылья. И горечь снова поползла вверх, ко рту, к гудящей голове.

Вспомнив о пачке таблеток, я вытащил ее из кармана и, не глядя на несущуюся навстречу дорогу, высыпал эти таблетки на ладонь и бросил их в рот.

Теперь я был уверен, что тень не догонит меня. Теперь я был чуть-чуть спокойнее и, подняв руки, посмотрел на свои ладони. Левая – это то, что дано судьбой, а правая – то, что сбудется. Где-то здесь, перед моими глазами, на правой ладони плясала линия жизни. Но я не знал, была ли это линия, поднимающаяся от запястья вверх к большому пальцу, или другая, горизонтальная, обрывающаяся на середине ладони?!

Я опустил руки на руль. И почувствовал, что он сам, без моей помощи, ведет машину, то беря чуть влево, то вправо.

Какое это счастье – знать, что ты совершенно здесь не нужен и даже машина, эта железяка с мотором и четырьмя колесами, сама может держаться дороги!

Я не убирал ноги с педали газа, но показалось мне, что скорость уменьшилась и перестало трясти.

И спокойнее стало на душе. Я чувствовал приближение внутреннего мира и согласия с самим собой.

Оглянулся назад и не увидел тени, преследовавшей меня. Она безнадежно отстала.

Теперь я был свободен. Который уже раз! Я был свободен, и эта нынешняя свобода была совершенно другой. Она была легкой и воздушной, и сам я, словно потерял вес или вдруг перестал подчиняться закону всеобщего тяготения, почувствовал необоримое желание взлететь, стремление влиться в воздух, в небо, в его голубую ткань, окутавшую эту грязно-зеленую землю.

Я встал ногами на сиденье и почувствовал кожей встречное мощное движение воздуха.

Я наклонился вперед, расставив руки в стороны, ладонями к земле.

Я вдохнул воздуха полные легкие.

И приближавшиеся домики города стали вдруг уходить, проваливаться вниз, больше не увеличиваясь в моих глазах.

И ноги мои ни на чем больше не стояли.

Я был свободен.

Рядом летели птицы.

Город уменьшался, съеживался, скручивался калачиком, как испуганный ежик.

А впереди показалось то самое предгорье, с вершины которого я любил смотреть вниз и чувствовать… чувствовать именно то, что чувствовал я сейчас: удивительную легкость и свое единение с голубой тканью неба, свою отныне и навеки неразрывность с этим воздушным миром, пропитанным солнечными лучами и лунным свечением, звездной пылью и ворсинками птичьих перьев.

Вершина предгорья приближалась, и я узнавал покрытые мхом камни, как раньше узнавал людей.

Я опустился на самом краю вершины лицом к склонившемуся в скорбящей позе камню.

И прочитал написанное на нем, удивляясь тому, что арабская вязь перестала быть мне непонятной:

«Аль-Шамари Мохамед умер в 1411 году. Никто не может умереть иначе, как по разрешению Аллаха, согласно Книге, определяющей срок жизни каждого. И нет победителя, кроме Аллаха».

Рассказы

Грустный рассказ о родной природе номер шесть

Киев задыхался от августовской жары. Днем в городе было пусто, и в воздухе витали сочные пары расплавленного асфальта. Только под вечер на улицах появлялись люди. Они прохаживались в поисках охлаждающего вечернего ветерка, но очень часто не находили его и возвращались по домам, иногда по дороге предварительно зайдя в пивную или в бар.

В тот день мне пришлось выехать в центр города в самый разгар жары – от нечего делать я более тщательно пролистывал газеты объявлений и нашел одно, касающееся продажи НЕДОРОГОГО прибора ночного видения. Как-то странно было, что мысль о приобретении такого прибора посещала мою голову регулярно, примерно раз в неделю, на протяжении последнего года. Но когда я звонил по подобным объявлениям, цена прибора отпугивала меня мгновенно – просили от двухсот до трехсот долларов, что для безработного гражданина являлось настоящим состоянием. В этот раз я тоже ожидал какой-нибудь невероятной цены, не очень-то доверяя слову «недорогой». Но разговор с невидимым продавцом меня вдохновил. Он не хотел денег. В оплату он хотел какую-то услугу, и, чтобы выяснить – могу ли я оказать ему эту услугу, я ехал в центр, где была назначена встреча. В маленькое стоячее кафе «У Георга», располагавшееся рядом с городским ломбардом.

Двери кафе были раскрыты настежь. Внутри было приятнее, чем снаружи. Облокотившись о стойку, рядом с выходом стоял мужчина лет сорока в бордовой футболке и белых парусиновых брюках. У его ног лежала довольно большая брезентовая сумка. Это был ОН, а по моему быстрому взгляду в его сторону он сразу понял, что я – это Я, тот самый, с кем назначена встреча.

Мужчина пил красное вино из одноразового пластикового стаканчика. Пил медленно, делая маленькие глотки.

Я тоже взял сто граммов «Каберне» и, подойдя, поставил свой стаканчик на стойку рядом с ним.

– Вы – Николай? – спросил я.

Он кивнул. Осмотрел меня с головы до ног.

– Как вас зовут? – спросил он.

– Саша, – ответил я и тут же перешел к делу. – Так какая услуга?

Николай, видимо, не был настроен на быстрый разговор, что, впрочем, легко объяснялось жарой, замедлявшей не только любые движения, но и сам мыслительный процесс.

– Услуга… – повторил он. – Услуга несложная… У меня на Байковом похоронен друг. На днях будет годовщина со дня смерти. Я обещал вдове ухаживать за могилой и перед каждой годовщиной приводить могилу в порядок, приносить венок и все такое… Но у меня есть враги, они знают и про годовщину, и про мое обещание, поэтому я не могу появляться на Байковом, иначе там и останусь. Понятно? Услуга заключается в простой уборке и украшении могилы. Вы согласны?

Я кивнул. Мне бы и в голову не пришло, что от меня потребуется такая малость.

– Хорошо, – удовлетворенно произнес Николай, отпил еще вина, потом ногой дотронулся до брезентовой сумки. – Вот здесь прибор. Можете взять его сейчас. Я вам доверяю, тем более, что у меня записан ваш телефон. У меня аппарат с определителем номера. Я вас буду ждать завтра в одиннадцать утра на углу Федорова и Красноармейской.

– Зачем? – удивился я.

– Там я вам передам венок и объясню, как найти могилу, – спокойно ответил он. – Берите! – он кивнул на брезентовую сумку.

Я поднял сумку – на вес в ней было килограмма четыре.

Дома меня ждали Марина, горячий обед и два телефонных привета от старых знакомых.

Сначала я поел, а потом мы вместе с Мариной рассматривали прибор, меряли очки-маску, читали инструкцию, написанную суконным языком военного устава.

Той же ночью мы испытали прибор, занавесив все окна шторами, чтобы посторонний свет ночных фонарей и блики не помешали нам. Конечно, в моем воображении этот прибор должен был позволить видеть все ночью в дневном свете, но все оказалось не так. Видны были силуэты, черное на сером фоне. Заметны были любые движения, а когда глаза более или менее привыкли, то серый фон посветлел, проявились предметы.

На следующий день я встретил Николая в условленном месте. Он передал мне схему, на которой была указана нужная могила, номер участка и фамилия погребенного. Передал он мне и венок из свежих сосновых веток, густо опутанных траурными лентами – темнокрасной и черной. Венок был тяжеловат.

– Я позвоню на днях, – пообещал Николай. – Проверю, все ли в порядке.

Мы расстались. Я легко нашел нужную могилу – она действительно была не очень-то ухоженной. На холмике в беспорядке валялись высохшие прошлогодние цветы. На небольшом гранитном камне над выбитой фамилией умершего зиял овал от исчезнувшей траурной фотокерамики.

Оставив венок у могилы, я сходил к центральным воротам кладбища, купил у бабок могильных цветов и, вернувшись, рассадил их вокруг холмика. Потом прислонил венок Николая к граниту и с чувством исполненного долга ушел.

Николай позвонил через день. Спросил, все ли я сделал. Я кратко описал ему результаты своего труда. Он сказал «спасибо» и повесил трубку.

Пару дней спустя Марина, ездившая к своим родителям за продуктами, которыми они охотно с нами делились, вернулась в необычайно радостном настроении. Как только мы перегрузили содержимое ее двух сумок и небольшого рюкзачка в холодильник, она поставила чайник на плиту и, усевшись за кухонный столик напротив меня, просто засияла, словно переполненная неизвестной мне гордостью.

– Ну, в чем дело? Выкладывай! – торопил ее я, действительно заразившись вирусом ожидания необычных новостей.

Она помолчала еще немного, доведя меня до слегка раздраженного состояния. Потом, наконец, заговорила.

– Мы можем заработать кучу денег… У нас же есть этот твой прибор…

– Ну?

– Я у мамы телевизор смотрела. Там объявили об отлове ежиков. С завтрашнего дня на Вокзальной площади будут стоять специальные приемные пункты, и за каждого живого ежа будут платить по триста тысяч.

– А зачем им ежи? – удивился я.

Марина пожала плечиками.

– Может, они вред приносят?! Помнишь, как в Китае воробьев отлавливали?

Я вздохнул и задумался. Последнее время появлялись уже по Киеву разные приемные пункты, в которых принимали то улиток на килограммы, то зеленых лягушек. Ежей, правда, еще ни разу не принимали.

– А я знаю место под Киевом, где ежей просто тысячи! – продолжила Марина, поправив каштановую челку. – Они же днем прячутся, а ночью гуляют. И мы с этим прибором можем их столько наловить!

– Ладно, – сказал я. – Если по триста тысяч за штуку платят – это дело стоящее. Но подходить к нему надо серьезно. Где это место?

– Белогородский лес, там рядом у Костюковых дача.

– Хорошо. Сколько весит средний еж?

– Может, килограмм? – предположила Марина.

– Значит, если мы возьмем по полотняному мешку, то в принципе можем собрать их довольно много. Еще надо будет взять у твоих тележку, с которой они на свой огород ездят.

– Хорошо, я возьму.

На ежиный промысел мы выехали под вечер в понедельник. Жара уже спадала. Пригородный автобус был полупустой, и наша тележка никому не мешала. С собой мы взяли прибор, два мешка и строительные рукавицы. У Костюковых взяли ключи от их дачи. Собственно, именно туда мы сначала и ехали.

Приехав, разожгли камин, посидели в романтической тишине, освещаемой лишь бликами живого огня. Обняли друг друга. Наша любовь пришлась на тяжелое время, но все эти социальные невзгоды нам не мешали. Скорее, помогали, так как жить приходилось разнообразно, каждый день по-новому. Мы оба были щедры на идеи и богаты воображением.

Дождавшись полноценной лесной темноты, мы взяли мешок, прибор и вышли за общий забор дачных участков. Пройдя метров двести, я надел очки-маску, и мы замерли, спрятавшись за широкой сосной. Перед нами была полянка.

Минут через пять на сером фоне ночной полянки появилась жирненькая движущаяся точка. Я быстро надел строительные рукавицы и бросился вперед. Точка, испугавшись, замерла. Передо мной, свернувшись мячиком, лежал наш первый ежик. Марина поднесла мешок. Я аккуратно взял его рукавицами и опустил на дно.

Мы вернулись на дачу наших друзей перед рассветом. Нас встретила лаем собака на соседней даче – видно, страдала бессонницей или обостренным чувством долга. В мешке у нас было около тридцати ежиков.

Уставшие, мы быстро разделись, оставив мешок с ежиками на пороге. Легли на диван и, обнявшись, заснули.

Мне снилось, что у меня болят глаза, не привыкшие к ночному видению. Я несколько раз просыпался и слышал, как шевелятся и перешептываются завязанные в мешке ежи. Думал о том, что им, должно быть, неудобно, что они могут друг другу глаза повыкалывать своими иголками. Чувствовал себя виноватым, но тяжелое время оправдывало меня. Нам хотелось жить, нам нужны были деньги, но работы для нас не было. И, чтобы заработать, я был готов собирать все, что у меня примут в каком-нибудь приемном пункте и за что мне отсчитают положенное за килограмм или за штуку количество купюр. В конце концов, ежи бы меня простили, знай они о нынешних условиях жизни. Кроме того, я был уверен, что отлавливают их не для умерщвления, а для гуманных целей. Может, для экспериментов, может, еще для чего-нибудь.

Я засыпал и просыпался снова. И снова думал о ежах.

Мы проснулись в полдень. Погрузили мешок на тележку и отправились на остановку киевского автобуса.

На вокзал приехали часам к трем. Пункт приема ежей увидели сразу – это был ярко-зеленый трейлер с деревянной пристройкой, над которой был нарисован большой черный еж. В очереди к окошку стояло человек пятнадцать с портфелями и небольшими хозяйственными сумками. Я, подкатив тележку к очереди, сразу почувствовал собственное превосходство над стоящими впереди меня. Мы обменялись с Мариной торжествующими взглядами.

Когда подошла наша очередь, я поднял мешок на три деревянные ступеньки вверх и, надев рукавицы, передавал аккуратно по одному свернувшихся мячиками ежей в окошко приемного пункта. Там они переходили в руки приятного, по-чиновничьи одетого в костюм с галстуком молодого человека.

Расписавшись за полученные восемь миллионов четыреста тысяч купонных карбованцев, я уже поворачивался, чтобы освободить место следующему сдатчику, но тут приемщик ежей окликнул меня и вручил какую-то карточку.

Отойдя от пункта, мы с Мариной прочитали написанный на ней текст и выяснили, что это было приглашение прийти на Вокзальную площадь тридцатого августа к восьми часам вечера на какой-то митинг дружбы и концерт самодеятельности. Приглашение было невнятным, и я подумал, что исходило, оно скорее, всего от многочисленных американских миссионеров, обычно поджидавших людей в самых посещаемых местах, чтобы вручить им цветной буклетик типа «На пути к Богу» или «Он любит вас».

Чтобы не заезжать домой, мы закупили продукты в гастрономе и снова отправились на дачу Костюковых. Дело было очевидно выгодным, и надо было работать, работать и еще раз работать, чтобы потом, когда возможность зарабатывать на ежах исчерпается, можно было бы медленно проживать заработанные деньги.

Снова горел камин, мы сидели напротив и ожидали темноты.

Обнимая Марину, я думал о ежиках. Думал о том, что природа все-таки сглупила, научив их в случае опасности не удирать, не убегать и прятаться, как делают все остальные звери, а всего лишь сворачиваться, выставляя свои иголки. Может, природа просто не могла предвидеть, что на ежиков будут охотиться люди?

Последовавшей за этим вечером ночью мы наловили два мешка ежиков, и дорога на вокзал была для нас сущей пыткой. Правда, и вознаграждение за пытку было щедрым – на дачу Костюковых мы возвращались с восемнадцатью миллионами в одном из мешков – у приемщика не осталось крупных купюр, и он отсчитывал деньги банковскими упаковками по сто пятитысячных купюр. Там же на даче мы прятали деньги в трехлитровых банках, засовывая их за банки компотов и варений на нижней полке погреба.

Через три дня, сдав очередных ежиков почти на двадцать три миллиона, мы прочитали на пункте приема объявление о прекращении приема ежей. Лафа закончилась, но будущее для нас посветлело – на память о ежиной охоте осталось около шестидесяти миллионов.

Тем же вечером мы съездили на дачу Костюковых, забрали деньги и вернулись домой.

Жара спала. Город чувствовал приближение осени, теряя первые каштановые листья.

Мы бездельничали. Я просматривал газеты объявлений, подчеркивая карандашом номера телефонов, по которым звонить в принципе и не собирался.

– Сегодня тридцатое, – сказала Марина. – Помнишь, у нас приглашение?

– Тебе хочется проповедь послушать? – спросил я.

Она мило пожала плечиками.

– Просто повод прогуляться вечером по городу, – сказала она. – А то тут закиснуть можно, все время в четырех стенах…

– Ладно.

Мы выехали пораньше. Зашли в кафе, съели по мороженому.

На вокзал приехали без пяти восемь. Особого столпотворения я на площади не заметил – все было, как обычно.

Но ровно в восемь со стороны платформы первого пути невнятно пробубнил что-то мегафон, и мы, увидев, что на этот звук отреагировало большое количество людей, примкнули к потоку.

На первом пути стоял странный состав, локомотив которого был покрашен в два национальных цвета – от колес до середины – в желтый, а выше – в голубой.

– Друзья, – сказал в мегафон мужчина лет пятидесяти, стоявший на импровизированной трибуне. – Со словами благодарности мы обращаемся к вам за то, что в этот трудный для сельского хозяйства России час вы охотно пришли на помощь…

– О чем это он? – спросил я у Марины. Она пожала плечиками.

– …благодаря вашему упорному и нелегкому труду этот состав откроет новую страницу в отношениях наших двух стран, еще больше укрепит дружбу и солидарность между двумя нашими великими народами. Ежи, которых вы собрали, восстановят нарушенный природный баланс на российских полях и спасут урожай пшеницы от невиданного прежде нашествия грызунов. Ваш труд имел огромное политическое значение – сытая и стабильная Россия – это прежде всего стабильность в Украине, это мир с большой буквы, это дружба между нашими народами! Низкий поклон вам!..

Оратор отошел от микрофона, и тут на весь вокзал заиграл невидимый оркестр. Заиграл он «Прощание славянки». И состав зашипел, дернулся и медленно поехал.

– Ты понял? – толкнула меня в бок Марина. – Это наши ежики уезжают!

– Понял. – Я кивнул. – Значит, мы опять влезли в политику…

– Брось, – улыбнулась Марина. – Какая это политика!

– Э-э-э! – протянул я. – Подожди! Завтра ты об этих ежах услышишь! Парламент их, наверное, будет три дня обсуждать и искать виноватых!

– Ну и что? Ежам от этого хуже не будет. Лучше тоже.

– А кто их потом возвратит на историческую родину? – пошутил я.

– Какая у ежей родина? У ежей – лес!

Мы вернулись домой довольно поздно и еще долго сидели на кухне, пили чай, считали заработанные на ежах деньги.

Я думал, что человек обычно не знает о последствиях своей деятельности, что бы он ни делал. И никак это не изменить. Марина, когда я ей высказал эту мысль, со мной не согласилась.

А утром, открыв «Киевский вестник», я прочитал о взрыве на Байковом кладбище. Трое погибших и четверо раненых. Все пришли почтить память друга в годовщину смерти. Комментарий события был скупой, но успокаивал совесть – все пострадавшие, по мнению журналиста, имели связь с мафией и проходили по делу об убийстве депутата, правда, дело это было месяцем раньше закрыто.

Последнее приземление

(Краткая история одного внутреннего органа)

Холодной весной пятого года независимости я возвращался из Германии домой. Старый «боинг» международных украинских авиалиний, исписанный трафаретными китайскими иероглифами, объяснявшими, видимо, что надо делать в случае аварийной посадки, дрожа дюралюминиевыми крыльями, приближался к бетонной полосе Бориспольского аэропорта. Пухленькая стюардесса раздавала декларации. Мне тоже досталась одна, и я в очередной раз усмехнулся, прочитав требование «задекларировать» количество ввозимой национальной валюты.

Вскоре самолет соприкоснулся с бетонкой и побежал уже по земле. Жидко захлопал в ладоши один случайно затесавшийся в число пассажиров иностранец, но быстро прекратил, уловив напряженные взгляды в свою сторону.

Минут через пять после остановки двигателей к самолету подъехал автобус, и пассажиры поспешно заняли в нем места.

Комфортабельный предбанник таможенного зала зажужжал, зашуршал декларациями. Пассажиры разбились на две очереди. По привычке я стал в левую. Двигалась она неспешно, но и я не спешил.

Наконец я подошел к месту радиационного контроля, вдоль меня «прошлись» дозиметром, и дозиметрист, одетый в камуфляж, кивнул головой, мол, нормально. Дальше оставалось пройти общий рентген – таможенники искали перевозчиков опиума, и я уже знал, что опиум глотают в специальных мешочках на время пересечения границы. Вскоре я зашел в металлический бокс и послушно налег грудью на квадратную металлическую раму. Что-то невидимое звякнуло в боксе железом, и я почувствовал бегущие по спине мурашки.

«Еще минут пятнадцать, – подумал я, – и я вырвусь из этого аэропорта».

Наконец дверь бокса открылась, и я пошел дальше по нарисованной на полу желтой полосе, указывавшей путь.

– Паспорт? – вежливо попросил таможенник уже у стола досмотра багажа.

С улыбкой я протянул свой реликтовый советский документ.

– Андрей Юрьевич? – вслух прочитал таможенник и посмотрел на меня так, словно мне следовало кивком подтвердить его правоту. – У вас только одна сумка?

Я кивнул.

– Пожалуйста, пройдите вон туда, в те двери! – широким жестом руки он прочертил направление. – И сумку тоже возьмите!

За элегантными черными дверями я обнаружил что-то вроде комнаты отдыха, заставленной мягкой мебелью. В комнате никого не было. Я прошел к ближнему креслу и уселся.

Обвел взглядом обстановку и заметил в углу под потолком черную видеокамеру.

На душе было спокойно, и я сам себе удивился – отчего это я такой спокойный? Ведь для чего-то меня попросили пройти сюда?

Бесшумно открылась дверь. Вошел мужчина лет сорока пяти в дорогом темно-синем костюме. Правда, ярко-красный галстук и простое, тоже красноватое, лицо к костюму не очень подходили. В руках он держал рентгеновский снимок.

Подошел, присел на соседнее кресло.

– Андрей Юрьевич? – спросил.

Я кивнул.

Он посмотрел на меня, потом поднял снимок на уровень своих глаз и внимательно уставился на него.

– Вы что, врач? – спросил я.

– Нет, но пришлось пройти курсы рентгенологии… – шутливым тоном ответил он. – У вас проблемы со здоровьем… – И он показал мне что-то на рентгеновском снимке, обведенное красным маркером.

– Я знаю про свои проблемы… – сказал я.

– Андрей Юрьевич, я бы на вашем месте сейчас был бы очень нервным, так сказать…

– Почему? – удивился я.

– Ну как же, вы после серьезной операции возвращаетесь домой, на родину, так сказать, а вас почему-то задерживают. А дома жена ждет, нервничает…

Я посмотрел на него пристально. В чем-то он был прав, но после операции я действительно стал удивительно спокойным и невозмутимым, словно мне вырезали всю нервную систему.

Мой безымянный собеседник тяжело вздохнул.

– Знаете, Андрей Юрьевич, я не люблю спокойных тихих разговоров. Я к спорам привык, чтобы с криком, с эмоциями… Как раньше, а сейчас все это как-то не так, все слишком интеллигентно делается… Вы понимаете, о чем я?

– Нет, – признался я.

– Ну ладно, раз вы такой упрямый, расскажу я вам одну интересную историю. Полгода назад, может, помните – об этом много в газетах писали, пропал один кандидат в депутаты парламента от оппозиции… Ну пропал, так пропал, нет тела – нет дела. Так вот, через пять месяцев после этого один киевский писатель едет в Германию на серьезное лечение. Дело в том, что в юности он злоупотреблял коньяком – дешевый был коньяк – ну и, ясное дело, печень не выдержала. Печень – орган хрупкий. И вот едет господин писатель в Германию, везет туда на лечение свою больную печень. Хорошо, что там у писателя друзья, организовали для него медицинскую страховку и сделали вид, что печень у господина писателя именно в Германии заболела. Пусть, мол, немецкие налогоплательщики за него платят, или страховая компания пускай раскошеливается… Не важно. Важно, что посмотрели немецкие врачи на испорченную коньяком печень, покачали головой и сказали, что лечить такую печень без толку. Не вылечишь ее. Надо новую печень ставить. Ну хорошо, новое всегда лучше старого, да? Так вот, господин писатель охотно согласился на операцию. Поставили господину писателю новую печень, подлечили, на месяц в пансион устроили, на воды. Городок красивый, вокруг пышущие здоровьем пенсионеры гуляют. Ну и писатель среди них, как дома. Месяц прошел, заехали за писателем немецкие коллеги, отвезли в Кельн, прощальный ужин в ресторане «Марредо» организовали, по хорошему бифштексу с кровью скушали. А писатель – на диете, для него специально – бараньи котлетки и чтоб без жира. И салат, конечно… Потом переночевал господин писатель в отеле «Энгельбертц» и утром в аэропорт. Что-то вы, Андрей Юрьевич, все равно какой-то спокойный? Может, вам нехорошо? – с надеждой в голосе спросил мой собеседник.

– Да нет, нормально, – ответил я, хотя до меня стало медленно доходить то, что история, рассказанная этим человеком, была довольно точной. Это была моя история, а значит, за мной кто-то постоянно следил! Но зачем? Кто я такой, чтобы за мной такую подробную слежку устраивать?

– Ну вот, наконец-то вы задумались! – довольным голосом произнес мой собеседник. – А то сидели такой спокойный, будто за вами никаких грехов не числится! Ну ладно, отдохните пока. А мне надо выйти ненадолго.

Он поднялся и направился к двери.

– Постойте, – крикнул я. – А мне что же, тут сидеть? Мне домой надо. Вы при желании меня можете и дома отыскать!

– Нет-нет, вы уж останьтесь! – сказал он, обернувшись. – Вам уже спешить не положено. Вы еще не всю историю услышали!

Он вышел, и я услышал, как щелкнул замок в двери.

Я сидел в кресле. Был я действительно озадачен, но не более.

Из верхнего левого угла, из-под потолка на меня внимательно смотрел оптический глаз видеокамеры. Я ему подмигнул.

В комнате было очень тихо, эта тишина казалась мне какой-то стерильной, излишне медицинской, искусственной. В обычной жизни она не существовала.

Снова щелкнул дверной замок, и в комнату вошла молоденькая стюардесса. Она протянула мне точно такой же подносик с авиаобедом, какой я уже получал недавно в самолете.

– Приятного аппетита! – сказала она и вышла. Я сидел в кресле с подносом на коленях. Есть особенно не хотелось, но тишина располагала к какой-нибудь деятельности. И я, сняв со своего авиационного обеда упаковочный целлофан, взял в руки одноразовые вилку и нож и принялся за еду.

Минут через пять та же девушка в форме стюардессы принесла кофе. Вообще-то с кофе я покончил – моя старая печень кофе не переносила, но в этот момент мне было неудобно отказаться, да и печень у меня теперь была совершенно новая, так что опасаться за нее вроде не было необходимости.

Я поблагодарил девушку, она улыбнулась в ответ и ушла.

Вскоре вернулся мой собеседник.

– Ну как, подкрепились? – спросил он. И, не дожидаясь ответа, продолжил: – Я тоже немного перекусил, теперь мы оба свеженькие, и я продолжу рассказывать вам одну очень занятную историю… Помните, я упомянул о пропавшем кандидате в депутаты? Был он человеком спокойным, тихим, хотя придерживался довольно экстремистских взглядов. Кофе очень любил… Одним словом – западник, искренний националист. И вот – пропал… Не по своей воле, конечно. Искали его долго. А он тем временем еще живой был. Какие-то люди, назовем их бандитами, похитили его и сначала в одном сельском доме спрятали, недалеко от Киева. Потом, когда первая волна поисков прошла, отвезли его связанного на машине в Карпаты, там договорились с офицером одной погранзаставы… Офицер переправил их на военном вертолете в Польшу – недорого, всего за 300 долларов, но вы же понимаете, военные сейчас мало зарабатывают, так что любой приработок их радует… Там, в Польше, их уже ждала машина, и поехали они на север. Не доезжая Щецина, свернули на сельскую дорогу и приехали на небольшой хуторок… Интересно? Хороший сюжет для детектива, а? Вы запоминайте на всякий случай. Этот хутор лет пять назад купил киевлянин, президент одного инвестиционного фонда, которого уже не существует. Вы, должно быть, помните, что ваш отец вложил все свои деньги в три фонда и все потерял. Так вот это был один из тех трех фондов. Этот киевлянин теперь живет в Праге, а на хуторе хозяйничает его старший брат. Он переоборудовал все помещения, закупил дорогое медицинское оборудование. Когда-то он окончил мединститут и пару лет проработал врачом «скорой помощи». Потом он занимался оптовой торговлей спиртным, но недавно снова вернулся к медицине и, надо сказать, процветает… И вот на этот хутор привезли пропавшего кандидата, уложили, так сказать, на больничную койку, тщательно обследовали. Обнаружили некоторые проблемы и стали их устранять. Подлечили печень, я вам уже говорил, что она была немного подпорчена из-за злоупотребления кофе. Подлечили и другие органы. Интересная закономерность – умные люди почти никогда не следят за своим здоровьем. Вот вы, например, тоже… Надо быть внимательнее к себе!.. Ну ладно, вернемся в Польшу. Вам, кстати, интересно? – он пристально посмотрел мне в глаза.

– Да, – сказал я.

Мой собеседник действительно умел рассказывать, и в какие-то моменты я совершенно забывал, где я и почему.

– Когда кандидата подлечили, хозяин этого медицинского хутора провел, так сказать, инвентаризацию всех более-менее здоровых внутренних органов кандидата, после чего составил подробный список этих органов с описанием. Отправил этот список факсом на несколько разных номеров в Европе. Система, надо сказать, отработана у него великолепно. Талантливый организатор. Уже через полчаса он получил ответы. Будущее кандидата было решено. Следующим вечером под общим наркозом ему сделали операцию, так сказать. Разобрали его на отдельные органы, органы поместили в специальные сосуды с раствором. В этом растворе можно долго сохранять и печень, и почки… Недалеко от этого хутора расположен частный любительский аэродром. На него и прилетели несколько маленьких самолетиков за этими органами. Сердце, например, улетело во Францию, и теперь оно бьется в груди одного престарелого банкира. Одну почку пересадили австрийской оперной певице… Ну а печень… печень теперь у вас. Вы понимаете, что это значит?

Я испугался. По правде говоря, в Германии я не задумывался, да и не спрашивал, кто был донором моей новой печени. Мне просто сказали, что обычно органы берут у людей, погибших в автомобильных авариях. Да и думать об этом было как-то неприятно.

– Вот так-то, господин писатель. Теперь вы понимаете, почему вы здесь, а не дома?

– Так что ж мне делать? – спросил я. – Не будете же вы обратно из меня эту печень вырезать? Да и зачем она вам?

– Не будем? Как сказать… Тут дело тонкое. Понимаете, печень – это вещественное доказательство, часть тела. А когда есть тело – есть и дело, которое теперь можно будет закрыть… Народ надо успокоить, а то газеты расшумелись, что дело это политическое. Нет, нормальная уголовщина… Вы же сами видите! Да и семья покойного наконец успокоится – лучше уж горькая определенность, чем сплошное неведение. Думаю, что родственники кандидата хотели бы и могилку иметь, так что, вполне возможно, они потребуют от вас вернуть печень для захоронения… Видите, как вы влипли. Можно сказать – со всех сторон влипли!

– Постойте, – я внимательно посмотрел в глаза моему собеседнику. – Так, значит, вы все знали заранее, знали, куда и зачем повезут этого человека?

– Лично я? Нет, я занимаюсь только внешним отслеживанием внутренних органов. Из Польши и дальше. Ну а мои коллеги, конечно, кое-что знали. Но мы ведь не милиция, в наши обязанности входит лишь сбор конкретной информации и использование ее в экстремальных случаях. Если б вам, например, пересадили бы в Германии печень Куприненко Степана Захаровича – был такой лесник в Карпатах, вы бы сидели себе сейчас спокойно дома и пили бы с женой чай. Но печень Куприненко пересадили другому господину, немецкому профессору из Кельна. Печень Куприненко была получше вашей новой. Но и дороже. А так как вы получили печень с, так сказать, политической окраской, то тут уж ничего не поделаешь… Ну ладно, вам скоро ужин принесут, а мне домой пора. Всего доброго и до завтра!

Я опять остался один в стерильной тишине комнаты без единого окна. Мое самочувствие внезапно ухудшилось. Немного болела голова, и как-то отчетливо ощущалась печень. Нет, она не болела, но словно резко прибавила в весе и в размере – я ее ощущал, как что-то инородное, что-то чужое, от чего надо было срочно избавиться… Я поднялся с кресла и прилег на стоявший рядом диван с велюровой обивкой. Стало легче.

Через пару часов уже другая стюардесса принесла мне поднос с «авиаобедом», точно таким же, как и прежний. И снова минут через пятнадцать принесла и оставила мне небольшой термос с крепким кофе.

«Кандидат очень любил кофе», – вспомнил я и потрогал свою новую печень, историю которой я уже подробно знал.

Несмотря на крайне неудобный диван, спал я хорошо и крепко. Но, уже проснувшись, снова почувствовал себя неважно. Поднялся, пересел в кресло и посмотрел на часы. Часы стояли – я не поверил своим глазам! Новые швейцарские часы, подарок моих немецких друзей, с десятилетним гарантийным сроком и микробатарейкой на пять лет, остановились, замерли на прошедшей полуночи. Гарантийный талон с инструкцией лежали в моей сумке, и я автоматически полез туда, вытащил элегантную, больше по стилю подходившую к какому-нибудь колье с бриллиантами, коробочку из-под часов. Взял в руки инструкцию, подробную и многоязыкую. Стал искать английский вариант, и вдруг, к своему удивлению, заметил столбец кириллицы. Шрифт был слишком бисерным для освещения этой комнаты. Я приблизил инструкцию к глазам. «Последнее достижение швейцарской часовой мысли», «следуя многовековым традициям часовых мастеров», «самое удачное сочетание последних достижений науки и современного дизайна…» Инструкция больше походила на рекламный текст, и я уже хотел было сунуть ее обратно в роскошную коробочку, но тут внизу столбца увидел красный восклицательный знак, отодвинувший один абзац вправо.

«Предупреждение! – прочитал я. – Ваши новые часы, кроме всех выше перечисленных функций, обладают еще одним важным качеством: они способны сигнализировать вам о возможной опасности для вашего здоровья. В случае вашего приближения к опасным для здоровья местам (высокий уровень радиации, загрязненность воздуха и др.) часы немедленно останавливаются. В этом случае вам следует немедленно (как показано на рисунке 5) включить функцию экологического компаса, и тогда минутная стрелка укажет вам направление, обратное источнику опасности. После того как вы покинули пределы опасной для здоровья зоны, часы автоматически восстанавливают время и ход.

БЕРЕГИТЕ ВАШЕ ЗДОРОВЬЕ, ЧАЩЕ СМОТРИТЕ НА ЧАСЫ!»

Теперь я понял смысл этого подарка. От нечего делать я внимательно изучил рисунок номер пять и включил функцию экологического компаса. Минутная стрелка неуверенно прошлась по кругу, а когда я поднес часы циферблатом к лицу – стрелка ткнулась в небо и так застыла. Я понял, что часы работают. Они просто не показывают время.

Вскоре высокая стюардесса лет тридцати пяти принесла мне авиазавтрак и новый термос с кофе.

– Вы не скажете, который час? – спросил я.

– Полдесятого. Приятного аппетита, – ровным голосом произнесла она.

И вышла.

Уже с некоторой долей брезгливости я распаковал пластиковую тарелочку с теплым фасолевым пюре и двумя сморщенными сосисками. Съев свой одноразовый завтрак, налил в пластмассовую чашечку кофе из термоса. И тут же мне в нос ударил сильнейший кофейный аромат. Этот кофе был намного крепче вчерашнего. Я представил себе, насколько он может быть вреден для здоровья, для моей новой печени. Но одновременно возникла прежде мне неизвестная «кофейная» жажда, и я легко опустошил весь термос, насчитав в нем четыре с половиной чашки.

После этого внутри себя я ощутил движение жидкости. И не то, чтобы не было этого раньше, но сейчас происходило все как-то по-другому. Будто бы изменилось направление этого движения. И снова отдельной тяжестью я ощутил свою новую печень. Она словно бы специально хотела обратить на себя мое внимание.

«Наверное, – подумал я, – моим другим внутренним органам не очень уютно с новой печенью. Они должны к ней привыкнуть, может быть, даже как-то приспособиться… Но ничего, надеюсь, что сработаются…»

Открылась дверь, и в комнату вошел мой вчерашний собеседник.

– Здравствуйте, Андрей Юрьевич. Как спали?

Я кивнул в ответ.

Он прошел и сел в соседнее кресло.

– Как печень? – поинтересовался он.

– Ничего…

Он задумчиво кивнул.

– Да, – вздохнул, – вам не позавидуешь… Родственников кандидата уже поставили в известность. Дело движется к концу… Да, кстати, мой сын вас знает. Говорит, что бывал на ваших вечерах. Понравилось ему, говорит. Да ладно, вернемся к нашей истории. Собственно, вам уже все известно. Остается только сидеть и ждать решения, – он указал пальцем вверх, – касательно печени кандидата… Если вам интересно, могу вам еще одну историю рассказать, не про вас, не бойтесь… Совсем другую, но вам, как писателю, это тоже будет интересно…

В этот момент кто-то постучал в дверь. Мой собеседник выглянул на стук. Я услышал невнятный, но тревожный шепот. Дверь щелкнула, и я вновь остался один.

«Может, уже принято какое-то решение насчет моей печени?» – не без испуга подумал я.

Стерильная тишина раздражала. Мое вчерашнее самообладание покинуло меня.

«Нет, я не должен нервничать, – твердил я себе. – Ничего страшного не произойдет. Сейчас конец двадцатого века, а не кровавое средневековье…»

И тем не менее внутренняя нервная дрожь нарастала и превращалась в боль. Болело где-то в животе. Боль пускала волны, и я чувствовал их направление. Волны увеличивались в размере, и боль усиливалась. У меня внутри нарастала болевая буря. Но меня интересовало только одно – не связано ли это с моей новой печенью?

В какой-то момент болевая волна захлестнула меня с головой, и я потерял сознание.

Очнулся я в обычной больничной палате. Очнулся ненадолго.

И тут же услышал знакомый голос своего последнего собеседника.

– Извините, Андрей Юрьевич… Это вас по моей просьбе привели в сознание… Я тут одну вашу книжку купил. Детскую. Ничего, смешная. Подпишите на память…

Туман перед моими глазами немного рассеялся, и я увидел знакомое красноватое лицо.

– Подпишите! Меня зовут Тарас Белоненко…

Он вложил в мою руку фломастер и приподнял меня, повернув на бок. Перед собой я увидел мою последнюю детскую книжку.

– Вот здесь лучше, на второй странице…

Дрожащим почерком я вывел: «Тарасику от автора».

– Дату не ставьте, – попросил собеседник.

Я снова откинулся на спину и закрыл глаза.

– Спасибо, Андрей Юрьевич, – услышал я. – Ваш вопрос еще не решен. Может, все еще и обойдется. И еще, вы не подумайте, что мы действительно следили за вами в том, старом смысле. Просто вы сами рассказывали все вашей жене по телефону.

Я вдруг понял, что мой собеседник не хочет, чтобы я о нем плохо думал. Это меня тронуло, и я снял с кисти свои новые швейцарские часы и протянул ему.

– Это мне? – радостно улыбнулся он, принимая подарок.

Я кивнул и, насколько хватило сил, прошептал: «Они здесь не ходят…»

– Это ничего, – успокоил он меня. – У нас такие часовщики работают – починят!

Наутро следующего дня я умер. Вскрытие показало обширный инфаркт миокарда. Печень была в порядке, хоть немного и увеличена.

Моя жена быстро нашла общий язык с вдовой кандидата и, слава Богу, похоронить меня решили целиком.

На мои похороны собралось много мне не знакомых людей. Звучала чистая украинская речь. У могилы прошел митинг.

На мраморной плите над моей могилой выбили две фамилии – так уж условились между собою две вдовы – и с тех пор к памятнику постоянно приносят свежие цветы. У могилы собираются симпатичные молодые люди и подолгу говорят о будущем.

Я им сочувствую, но вообще-то я во всей этой истории ни при чем.

И цветы на могилу приносят не мне, а моей последней печени.

Март-апрель 1995,

Лангенброх, дом Генриха Бёлля

Странная кража

1

Осень в город пришла внезапно, 21 октября. Она могла прийти и раньше, но так уж случилось: то ли раньше у мэрии не было денег на осень, то ли были другие объективные причины. Во всяком случае, именно 21 октября утром в город заехали грузовики с закарпатскими номерами и стали рассыпать по тротуарам желтые осенние листья.

Из дому я вышел как раз после того, как мимо проехала листорассыпочная машина. Вышел и побрел медленно по тротуару, наслаждаясь звуком хрустящих под моими ногами листьев. Осень!

При этих радостных мыслях мой взгляд обежал округу и задержался на мгновение на рядах толстых и тонких пеньков, аккуратно стоящих по центру земляных «лунок» в асфальте. Прошлая зима оказалась непривычно холодной, и горожане потихоньку спилили все уличные деревья. Только рабочим станкозавода холод принес настоящую радость – всю зиму они в три смены клепали печи-буржуйки для замерзающего населения. И жестянщикам повезло. Многие жестянщики даже специально переехали на несколько месяцев в Киев, сняли квартиры в самом центре и при этом неплохо заработали. Гнули жестяные трубы для вывода дыма за окна. По вечерам, перед ранним зимним закатом, дети любовались на столбики дыма, поднимающиеся из обрезков труб, торчащих из окон.

Прогноз на эту зиму тоже был невеселый, но пока только-только началась осень и под ногами хрустела яркая закарпатская листва. А я шел в кафе «Свиточ» на Большую Житомирскую, куда пригласил меня сегодня утром по телефону старый знакомый, бывший бард и любитель-гитарист, а ныне – депутат горсовета и председатель какой-то «горсоветской» комиссии.

Прохладный ветер подгонял меня, и я, вместо того чтобы идти быстрее, просто поднял воротник теплой черной куртки.

Серега, увидев меня, приподнялся из-за стола, словно подумал, что я его не узнаю. Я кивнул в ответ. Проходя мимо стойки бара, заказал чашечку кофе и присел рядом с Серегой. Вид у него был то ли помятый, то ли болезненный. И взгляд его казался потерянным, словно он действительно потерял что-то важное.

– Ну что там у тебя? – спросил я. – Выкладывай!

– Ты только пообещай не смеяться, – попросил он и оглянулся мельком на двух девушек, сидевших за соседним столиком.

– Ну, обещаю.

После минутной паузы, во время которой Серега рассматривал сбоку свою кофейную чашку, уже пустую, с кофейным илом на дне, он наконец вздохнул и решительно поднял взгляд на меня.

– Знаешь, у меня украли сперму…

Я чуть не подавился смехом, закрыл себе рот ладонью и только через пару минут взял себя в руки.

– Вот видишь, – укоризненно проговорил Серега. – Я знал, знал, что так будет…

– Что украдут?

– Да нет, что рассмеешься… Я понимаю, как это звучит.

– А зачем ты мне это рассказываешь?

– У тебя же телефон не менялся? – спросил Серега. – Тот же – 445-55-44?

– Да.

– Запоминающийся номер… Я его из «Экспресс-объявы» переписал, и только потом понял, что это твой номер. Ты же давал объявление об услугах частного детектива?

– Давал, но это уже давненько было.

– Но что-то ведь ты делал в этом духе? Кто-то же звонил тебе?

Я вздохнул. У меня не было особого желания рассказывать о своем опыте частного детектива. Все мои достижения ограничивались двумя слежками за женщинами и синяком под глазом, полученным, как потом выяснилось, по ошибке. Вкратце я рассказал об этих своих недолгих похождениях, но Серегу мой рассказ неожиданно возбудил.

– Слушай, это то, что мне надо. Надо последить за женщиной! Точно!

– Так что ты хочешь? Вернуть украденную сперму?

– Да на фиг она мне нужна? Что я с ней делать буду?

– Я ничего не понимаю! – честно признался я. – Давай или ты все расскажешь подробно и человеческим языком, или попьем кофейку и разбежимся. Кстати, где мой кофе?

Я посмотрел на стойку бара и увидел там одиноко стоящую белую чашечку.

Это действительно был мой кофе, только уже остывший. И бармен на мой недовольный взгляд объяснил, что официантов у него нет, а кричать он не может, потому что и так простужен.

Бог с ним, думал я, потом возьму горячий…

– Понимаешь, у меня любовница есть, актриса в Театре драмы и комедии, сама она армянка. Ну и вот недавно засиделись мы у меня. Потом залежались. Сам понимаешь. Я после этого «плащик» снял и на пол бросил.

– Какой «плащик»? – спросил я.

– Ну, это она так нежно презервативы называет. Короче, сходил в ванную, вернулся и под ноги смотрю, чтоб не наступить на него. А его нет! Сама она лежит на диване как ни в чем не бывало. Глаза закрыла. Притворяется, что кайфует.

– А почему ты думаешь, что притворяется?

– Ты знаешь, когда кайфуют, то никуда не спешат! А она уже через две минуты: «Мне пора, у меня еще встреча в городе». И оделась за тридцать секунд – я в армии так быстро одеться не мог. Понимаешь?

– А дальше что было?

– Дальше она пошла в ванную, а я быстро комнату осмотрел и нашел «плащик» на стуле под ее блузкой. При этом узлом завязанный, чтобы сперма не вылилась.

– И что ты сделал?

– Я его под диван бросил. Она, когда из ванны вернулась, попросила меня на кухне чаю заварить. Сам понимаешь, чтобы я ничего не заметил. Я уже потом, после двухминутного чаепития, когда она уже убежала, под диван заглянул. Представляешь? Его там уже не было…

– Надо было его сразу выбросить! – сказал я задумчиво.

– Да кто же знал, что она под диван полезет!

История озадачила меня по-настоящему. Я бы еще понял, если бы украли деньги или документы, но сперму?

– Так как? – спросил Серега, глядя на меня с надеждой.

– Слушай, а зачем она ей? – вырвалось у меня.

– Я ведь для этого тебя и позвал! Я тебе ее адрес дам, фотография у меня тоже есть. Узнай, в чем тут дело, а то мне как-то неспокойно.

В этот момент меня словно кипятком ошпарило. Возникло ощущение, словно кто-то дышит в затылок. Я оглянулся и уперся взглядом в глаза мужика лет сорока в синей китайской куртке. Он сидел прямо за моей спиной, развернув стул в сторону от стола. В руке держал свернутую трубочкой газету. Видимо, он не ожидал от меня резкого поворота и теперь ерзал, принимая срочное решение. В конце концов он молча передвинул стул снова к столику и развернулся ко мне боком.

Я перевел взгляд на Серегу. Лицо его было бледным.

– Возьму еще кофе, – сказал он, заикаясь. – Тебе тоже взять?

– Мне лучше чаю, – попросил я. – Кофе мне на нервы действует.

– Хорошо.

Пока Серега общался с барменом, я пару раз глянул на этого мужичка, который все еще сидел за моей спиной. Неужели за Серегой следят? Интересно, во что это он вляпался? Тут, похоже, дело было не в сперме, а в чем-то другом. Но рассказ об украденной сперме, несмотря на всю абсурдность ситуации, был похож на правду.

В кафе мы посидели с Серегой еще с полчаса. Потом стали собираться, и тут мужик нас опередил, чуть ли не выбежал на улицу.

– Слушай, за тобой случайно не следят? – спросил я.

– Было дело по ошибке, месяц назад. С соседом по дому перепутали и два дня меня изучали. Но потом, видимо, поняли, что ошиблись…

– И что сделали? Извинились?

– Нет, соседа грохнули взрывчаткой вместе с его джипом, а меня оставили в покое.

– А ты мужика, который за мной сидел, раньше видел?

– А я и не посмотрел, кто там за тобой сидел, – пожал плечами Серега.

Перед расставанием он сунул мне конверт, в котором уже дома я нашел фотографию пышноволосой актрисы-армянки и ее визитку с домашним адресом.

2

Около девяти я подъехал на своем стареньком «москвиче» к ее дому и заглушил мотор. Я уже знал, что репетиция в театре начинается в одиннадцать, отсюда до театра можно было доехать минут за двадцать – тридцать, а это значило, что она могла бы еще час-полтора сидеть дома и смотреть в окно. На это серое осеннее небо, на листья, рассыпанные на тротуарах.

Приготовившись к длительному ожиданию, я закупил десяток свежих газет и уже подумывал, с какой бы из них начать чтение, как вдруг из парадного вышла она. Вышла в элегантном сером плаще с сумочкой мышиного цвета, на ногах – черные полуботиночки. Посмотрела на небо. Потом вокруг. И пошла по улице в сторону троллейбусной остановки. Я подождал, пока она дойдет до остановки и сядет в троллейбус. Потом только выехал на улицу.

Перед каждой остановкой приходилось притормаживать и смотреть – не вышла ли она. Это мне уже начинало действовать на нервы. Троллейбус ехал в сторону центра, а там, в центре, притормаживать вот так будет совсем неудобно. Конечно, можно каждый раз включать «аварийку», но так я могу вызвать ненужный интерес гаишников.

В конце концов актриса вышла возле метро «Университет» и пошла к боковому входу в Ботанический сад.

Свой «москвич» я втиснул между «мерсом» и «ауди» на стоянке у кафе «Бон-бон».

– Ты что, мужик! – искренне удивляясь, крикнул мне парень с бэйджем парковщика.

– Я заплачу! – пообещал я, закрывая дверцу машины на ключ.

Парень-парковщик смотрел на меня широко раскрытыми хохочущими глазами. Но в его поведении не было угрозы.

– Ну, ты даешь! – сказал он громко напоследок и мотнул головой.

А я побежал к бульвару Шевченко, боясь, что моя «клиентка» уже исчезла из поля зрения.

На этот раз мне повезло. Она стояла в арке прохода к Ботаническому саду и явно кого-то ожидала. Я тем временем остановился у киоска с пирожными, купил себе трубочку с кремом и наблюдал через бульвар за своей подопечной.

Минуты через три к ней подошел высокий парень в длинном черном пальто и твидовой кепке. Они поцеловались и неспешно направились к воротам ботсада. Я опустил недоеденное пирожное в урну и побежал к переходу. Нагнал их у самых ворот. Входные билеты покупал парень. По-русски он говорил с заметным акцентом. Когда я, купив себе входной, медленно обогнал их, идущих по аллее, то услышал, что разговаривают они по-немецки. Тут уж руки у меня опустились. Из иностранных языков я знал только польский письменный – тренировался когда-то на польских детективах – а посему, даже если бы удалось подслушать, о чем они говорят, то понять смысл я уже не смог бы.

Актриса прогулялась с немцем до задних ворот ботсада. Издалека они были похожи на любовников, имеющих друг к другу чисто физиологический интерес. Ни в их жестах, ни в мимике не было видно тепла, эмоций. Было только понятно, что знакомы они хорошо и что эта встреча состоялась просто ради поддержания отношений. Уже через полчаса парень посмотрел на часы, поцеловал актрису в щечку и ушел. Актриса присела на скамеечку, достала из сумки блокнот, записала что-то.

Я тоже присел на скамейку чуть поодаль. Рядом со мной сидела молодая мама. Перед ней в коляске мирно спал хорошо укутанный малыш. Наверное, со стороны можно было бы подумать, что я – отец этого ребенка.

Мимо прошли два вооруженных пистолетами садовника, и я тут же обратил внимание на то, что здесь, в ботсаду, на аллеях не было листьев. Зато деревья все были на месте. Правда, мне было бы трудно представить себе, насколько сильно должен замерзнуть человек, чтобы полезть за дровами в хорошо охраняемый ботанический сад.

Тем временем я продолжал наблюдать за армянкой и заметил, как она вдруг встрепенулась, полезла снова в сумку и достала пейджер. Прочитала сообщение и тут же заспешила к выходу.

Выдерживая дистанцию, я снова направился за ней. Время приближалось к одиннадцати. Ей бы уже пора было на репетицию, но шла она совсем в другую сторону. Выйдя на улицу Толстого, повернула налево. Там остановилась и оглянулась по сторонам.

Буквально через минуту рядом с ней, прямо под знаком «Остановка запрещена», тормознула черная «ауди» с затемненными стеклами. Актриса села в машину.

Я переписал номер машины – «КА9998А», и тут же меня прошибла неприятная догадка. Я притаился за колонной арочного входа на аллею, смотрел на машину, но она никуда не уезжала. К «ауди» подошел гаишник с сердитым выражением лица, нагнулся к окошку со стороны водителя, и тут же выражение его лица сменилось на виноватое. Он кивнул и перешел на другую сторону дороги, поигрывая в руке полосатым жезлом.

Прошло еще несколько минут, и машина тронулась с места. Я сразу бросился к стоявшему неподалеку такси. Чуть ли не впрыгнул на переднее сиденье.

– Давай за той «ауди»! – скомандовал я.

Водитель лениво оглянулся. Неспешно включил счетчик. Завел движок.

– Не нервничай, дальше светофора он без нас не уедет! – сказал он.

И действительно, перед улицей Горького мы чуть не уткнулись ему в багажник.

Машина довезла актрису до театра. Часы показывали без четверти двенадцать.

Посмотрев театральные афиши и фотографии, я сразу отметил, в каких двух спектаклях играла эта актриса. Если верить афишам, то и сегодня вечером я бы мог оценить ее игру в спектакле «Мелкий бес» в постановке Юрия Одинокого. Ну что ж, подумал я, никогда не поздно приобщиться к театральной жизни. Тем более, что об этом спектакле я уже читал много хорошего в газетах.

За стоянку моего «москвича» парень-парковщик потребовал тройную оплату. «За моральный ущерб, – пояснил он и показал на застекленную террасу кафе. – Представляешь, клиенты пьют кофе за пять долларов и при этом вынуждены смотреть на твою развалюху!»

Я молча расплатился и, стараясь не поцарапать соседние иномарки, выпятился задним ходом с места стоянки.

3

Перед поворотом на мою улицу вдруг появился гаишник и строго показал своей палкой на обочину. Я послушно остановился.

Изучив мои права и документы на машину, младший лейтенант задумался, потом пристально осмотрел передние колеса. Было видно, что он борется с собой, с одной стороны понимая, что с меня много не возьмешь, с другой стороны, видимо, думая о том, что и сам мало зарабатывает.

– Тормоза работают? – строго спросил он.

– Да.

– А если я проверю?

– Проверяйте! – я пожал плечами с искренним равнодушием. – Вы бы лучше иномарки чаще проверяли.

– Зачем? – удивился гаишник.

– Да вот меня десять минут назад одна так подрезала, что я чуть на встречную не вылетел. Я даже номер ее записал.

Услышав про номер, младший лейтенант навострил уши, но как только я показал ему записанный номер, он приуныл.

– Этим все можно, – сказал он.

– Кому этим?

– Сам подумай! Если не дурак, то догадаешься!

Не желая показаться в глазах гаишника дураком, я больше вопросов не задавал.

Младший лейтенант вдруг увидел черную «девятку», и его полосатая палка взметнулась вверх.

– А мне что делать? – спросил я.

– Ай! Езжай куда хочешь, – не оглядываясь, бросил гаишник.

И я приехал домой пообедать. Растворил в чашке кипятка три бульонных кубика «галины-бланки», накрошил туда несвежего бородинского хлеба и принялся уплетать свой обед с такой скоростью, будто вот-вот должен был бежать куда-то дальше. Правда, уже через несколько минут меня отпустило. И я замедлил движение ложки от бульонной чашки ко рту. Включил радио. Тут же в кухне зазвучала свежевеселая песенка «ай-яй-яй-яй-яй-яй убили негра». В ритме этой песенки я и доел свой бульон.

Посмотрел телевизор – в эти дни все новости были хорошие: приближались президентские выборы, и к ним приурочивались открытия новых сельских школ, газифицирование отдаленных районов страны тоже близилось к завершению, и одна шахта в Донбассе добилась невиданных со времен Стаханова результатов добычи угля. В общем, все было хорошо и собиралось быть еще лучше. Но тут зазвонил телефон.

– Ну что там? – спросил меня Серега.

– Очень интересно, – сказал ему я и тут же засомневался: а стоит ли ему обо всем рассказывать?

– Что интересно?

– Давай завтра увидимся, тогда я тебе и расскажу.

– Но ты что-нибудь узнал?

– Да, конечно. Больше, чем ты думаешь!

4

Вечером с букетом цветов я уже сидел во втором ряду партера и не без удовольствия смотрел спектакль. Армянка оказалась неплохой актрисой.

Особого плана действия у меня не было, но большие надежды я возлагал на интуицию и Провидение, а точнее – на случай. И после спектакля, заплатив старушке на служебном входе две гривни, я узнал, в какой костюмерной я могу найти актрису. Постучал, открыл дверь, и, не услышав ничего в ответ, зашел внутрь с букетом цветов в вытянутой вперед руке.

– Вы к кому? – обернулась она ко мне из-за туалетного столика. – Ко мне?

Я, что называется, раскланялся, рассыпался в комплиментах. Было видно, что цветы и внимание ей понравились.

– А вы кто? – спросила она нежным голосом.

– Я? – ее вопрос застал меня чуть-чуть врасплох, но первая пришедшая после вопроса в голову мысль не оказалась безнадежной. – Я в горсовете работаю, занимаюсь городской недвижимостью.

Актриса улыбнулась.

– Отвернитесь, пожалуйста, я быстренько переоденусь, – попросила она.

– Может, мне лучше выйти?

– Не надо, оставайтесь, только отвернитесь.

Я думал, мне предстоит стоять так лицом к двери минут пять, но прошло не больше минуты, как актриса снова окликнула меня.

«Действительно, быстро переодевается», – подумал я, вспомнив слова Сереги.

– Может, вы хотите меня на кофе пригласить? – спросила актриса, нежно улыбаясь.

– Да, конечно, – закивал я. – Я только боялся, что вы откажетесь.

– Почему же, с таким симпатичным мужчиной, к тому же театралом… Я с удовольствием. Хотите, подскажу хорошее кафе?

Короче, армянка сразу взяла бразды правления в свои руки, и тут уж никакой надежды не оставалось на случай или Провидение. Но мне это, тем не менее, нравилось. Раз она вела в этом «танце», значит, я мог спокойно изучать все ее возможные «па».

Привела она меня в приятный подвальчик на улице Заньковецкой.

Я взял по чашечке кофе с коньяком. Разговор шел ни о чем, но паузы при этом она делала длинные, вынуждая меня самого говорить больше и выбирать темы для продолжения беседы.

В какой-то момент в ее сумочке запищал пейджер. Она достала его, прогнала через экранчик сообщение. Ее лицо на мгновение стало удивительно сосредоточенным, как у генерала перед битвой. Тут же она легко и очень женственно вздохнула, спрятала пейджер обратно в сумочку и почти смущенно улыбнулась.

– Что-то случилось? – спросил я.

– Нет, ничего страшного. Я собиралась к маме заехать, но она простудилась и боится меня заразить. Так что я сегодня целый вечер свободна.

Разговор опять пошел о всякой ерунде, но несколько раз она поворачивала его в сторону городской недвижимости. Общих фраз и информации из городских газет мне хватило, чтобы предстать перед нею чиновником средней руки, который, вероятно, живет на такие же средние взятки, получаемые за право аренды исторических зданий.

– У меня дома есть бутылочка отличного шампанского, – сказала вдруг она. – Вы, конечно, можете отказаться, вам ведь на работу завтра. А мне сегодня как-то особенно одиноко.

– Ну почему же, я не против.

Мы взяли такси и приехали к ней. Внизу в парадном за столиком сидел охранник в военном комбинезоне. Он проводил нас пристальным взглядом до лифта.

– Раздевайтесь, – легко сказала актриса, как только я зашел в холл ее квартиры.

Я разулся и снял куртку. Тут же перед моими ногами появились замшевые шлепанцы. Сама она тоже быстро сняла плащ, прошла вперед и, пока я неуверенно переминался с ноги на ногу, она вернулась уже в черных джинсах и в легкой шелковой балахонистой блузке, подчеркивавшей ее выдающуюся немного агрессивно вперед грудь.

– Проходи, – с улыбкой бросила она и тут же немного наигранно смутилась. – Ой, извините, я случайно на «ты» перешла! Или, может.

– Да-да, конечно, – закивал я.

– Тогда проходи и чувствуй себя свободно! – сказала она и распахнула двойные двери в гостиную.

Я уселся в глубокое кресло изумрудного цвета и осмотрелся по сторонам. На стене висело несколько фотопортретов актрисы, старинные часы с гирьками и ее же карандашный портрет, сделанный в стиле Андреевского спуска.

– Мне один дипломат французское шампанское подарил, – певуче произнесла она, стоя перед открытым баром ко мне спиной. – Вот оно.

Звякнули бутылки, и она повернулась ко мне лицом.

– Расскажи мне еще про себя, – попросила актриса. – Хочется тебя узнать получше.

Мы пили потихоньку шампанское, и я рассказывал что-то о своем детстве. Она сидела в кресле напротив и пытливо смотрела мне в глаза. Словно просила о чем-то. От вопросов о недвижимости мне удавалось уходить довольно легко – я притворился до тоски уставшим от этой темы, да и сама актриса в конце концов согласилась, что нет ничего глупее, чем говорить с красивой женщиной о городском хозяйстве.

Как-то незаметно прошло два часа. Ее пейджер пищал еще несколько раз, передавая ей какие-то новости. Она то и дело потягивалась, отчего ее грудь приподнималась под блузкой и казалась еще острее и агрессивнее. Я непривычно расслабился и уж совсем не удивился, когда на кофейном столике рядом с двумя фужерами и уже пустой бутылкой действительно французского шампанского появилась малахитовая шкатулка. В какой-то момент ее рука легким движением сняла со шкатулки крышку, и внутри я увидел разноцветные презервативы, лежавшие вперемешку, словно конфеты. Она обронила быстрый, словно случайный взгляд внутрь шкатулки, потом подняла свои глаза на меня и как ни в чем не бывало спросила:

– А какой твой любимый цвет?

– Черный, – ответил я совершенно серьезно.

Тонкими пальцами она выудила из шкатулки черный презерватив и протянула мне.

– Я сейчас вернусь, – сказала она сладко, словно сквозь леденец.

Я остался в гостиной один. Было слышно, как в ванной зажурчала вода. Потом люстра над моей головой потеряла яркость, свет «затих», словно его, как звук в магнитофоне, прикрутили до минимума. В гостиную вернулась она, завернутая в большое темно-зеленое полотенце.

– Мне сегодня как-то особенно одиноко, – сказала она, приближаясь.

И я не устоял. Мы сцепились в объятиях, но ее руки показались мне сильнее моих. Потом мы грохнулись на диван, и то, что происходило потом на протяжении почти двух часов, можно было назвать чистым сексом. До исступления мы вжимались, вбивались друг в друга. Что-то было в этом от тяжелого шахтерского труда, и я мимолетно вспомнил сегодняшний выпуск УТН. Потом вдруг в очередной раз запищал пейджер, и актриса легко, по-спортивному бодро поднялась с дивана и заглянула в сумочку. Прочитала сообщение и снова прилегла рядом. Но, как оказалось, только на минутку.

– Сними «плащик», – попросила она, указывая взглядом на моего вынужденного «негритенка».

Я снял, поднялся с дивана и собирался пойти в ванную, но она приподнялась на локте.

– Положи на пол, я потом выброшу. Полежи пока еще чуть-чуть.

Это «пока» длилось ровно две минуты. Потом она резко встала, так же резко оделась и вопросительно глянула на меня. Я тоже оделся и собирался-таки поднять «плащик» с пола и выбросить его в унитаз, но актриса взяла меня нежно за руку и повела на кухню. Мы еще сидели там минут пятнадцать и пили чай. Потом она посмотрела на часы и сказала, что устала.

Только на улице до меня окончательно дошло, что и у меня украли сперму. Ощущение было совершенно идиотское, словно это был дурацкий розыгрыш.

Я приехал домой и позвонил Сереге, но его дома не было.

От шампанского в моей голове не осталось и следа. Мысли сами заработали логично, и я открыл деловой телефонный справочник Киева. Просмотрел списки медицинских учреждений, но ни одного «Банка спермы» там не было. Зато были две приватные клиники, где лечили от бесплодия. По теме это было уже близко, и я позвонил по первому же телефонному номеру.

– Мне нужна срочная консультация, – сказал я поднявшей трубку женщине.

– Именно вам? – спросила она.

– Да, да, именно мне.

– Хорошо, давайте я вас запишу на завтра, на девять тридцать утра.

Я записался на прием и лег спать, но выспаться мне в ту ночь так и не удалось. Я то вставал и ходил по темной квартире, то присаживался за кухонный столик и сидел там, окунув лицо в ладони.

Когда я появился в этой клинике, можно было подумать, что я серьезно болен. Глаза у меня были красные, под глазами мешки, как у человека с больными почками. И лицо к тому же отличалось удивительной бледностью.

Женщина-врач тут же, как только я вошел в кабинет, выразила мне взглядом сочувствие.

– Ну, рассказывайте, как давно у вас эта проблема, – обратилась она, приняв позу внимательного слушателя.

Медленно и сбивчиво я объяснил ей, что привело меня в клинику, и, к моему удивлению, она совершенно не удивилась.

– Нет, официального банка спермы у нас нет, – сказала она со знанием дела. – Пара лабораторий проводит, конечно, эксперименты с живой спермой, но доноры ее сдают на месте, то есть прямо там, в присутствии врачей. И сначала, конечно, делают анализ спермы, чтобы она была полностью здоровой. А вы знаете, это очень редко бывает.

– Что редко бывает? – я недопонял.

– Редко можно встретить здоровую сперму. Мужчины ведь ведут обычно очень нездоровый образ жизни.

С этим утверждением я легко согласился.

За полчаса нашего с ней разговора я узнал действительно много интересного и полезного, но самое интересное рассказала врач в самом конце беседы.

– В Америке бывали случаи, когда женщины похищали сперму у своих любовников-миллионеров, потом шантажировали их или же искусственно оплодотворялись этой спермой, рожали детей и предъявляли в суд иск. Конечно, в этих случаях отцовство легко доказывалось с помощью анализов ДНК. Но здесь этого быть не может. Наша медицина еще не настолько развита.

Последняя фраза врача меня не успокоила.

Выйдя из клиники, я поехал к Сереге. Слава Богу, он оказался дома, но вид у него был не лучше моего.

– Что это с тобой? – спросил я удивленно, глядя на его бледное лицо.

– Да вчера с этой актрисой перетрахались. У меня даже руки потом дрожали.

– Вчера? – удивился я. – А когда, в котором часу ты видел ее?

– Ну, когда, – Серега задумался. – Я к ней около полуночи приехал и до шести там оставался.

– Ты что, идиот? – вырвалось у меня. – Ты просишь меня разобраться, зачем она у тебя сперму украла, а сам снова едешь к ней!

– Но ты ведь еще не разобрался. Это когда ты разберешься, тогда я буду решать: трахаться мне с ней дальше или нет!

Тут уж мне оставалось только промолчать.

– Так ты мне что-то расскажешь? – спросил Серега.

Я отрицательно мотнул головой.

– Так на хрена ты пришел так рано?

– Ладно, иди досыпай!

Я вышел на улицу. Постоял под его домом, посмотрел на серое осеннее небо и пошел к своему «москвичу». Шуршавшие под ногами листья действовали мне на нервы.

«Ну его на фиг, – думал я по дороге домой. – Пусть сам разбирается с этой актрисой. А то и я влипну в какую-нибудь историю, и переедут меня пополам черным новеньким «ауди» с затемненными стеклами».

Прошло два месяца. Листья были уже засыпаны снегом, и я стал понемногу забывать об этой моей неудачной попытке сыграть роль частного детектива. Но однажды, ровно в полночь, меня разбудил телефонный звонок.

– Старик, – произнес хрипловатый мужской голос. – Ты в курсе, что от тебя одна африканская студентка забеременела? Вот к чему приводит любовь к черному цвету! Ты слушаешь меня?

– Да, – ответил я. Услышанное медленно усваивалось сонным разумом.

– Так вот, если ты хоть раз кому-то вякнешь об одной актрисе, ты понимаешь, о ком я говорю, то не только будешь нянчить своего мулата, но и отправишься на родину его матери!

После этого короткого разговора последовала еще одна бессонная ночь. Но потом все опять было тихо. И город, и я жили размеренной зимней жизнью.

Прошло еще несколько месяцев, и вдруг все газеты разродились сенсацией: арестовали крутого авторитета, давно уже ставшего легальным миллионером и предпринимателем. Потом был суд, и арестованного осудили к десяти годам строгого режима с конфискацией всех миллионов в пользу государства. Единственным свидетелем по этому делу оказался мой знакомый Серега. В суд его привозили и увозили в бронированном автомобиле с кучей автоматчиков. Я с живым интересом смотрел все выпуски новостей и думал: а имеет ли та история какую-то связь с нынешним процессом?

Ответ на этот вопрос я получил неожиданно. Через несколько дней, когда внимание журналистов переключилось с этого процесса на обострившуюся хроническую инфляцию, позвонил Серега.

– Ты знаешь, я был полным идиотом, – сказал он.

– Это я и раньше знал. Так что там с украденной спермой?

После минутного молчания на другом конце телефонного провода прозвучал тяжелый вздох.

– Мне сказали, что могут приписать мне любое изнасилование, и даже изнасилование с убийством, и никто не докажет, что я не виноват, – сказал Серега потерянным голосом. – Но теперь все позади. Я уезжаю.

– Куда? – спросил я.

– За границу. Далеко.

Он быстро попрощался и положил трубку.

Через пару минут мой телефон зазвонил снова.

– Старик, твоя черная подружка уже на пятом месяце! Не забывай об этом! Я буду тебя и дальше держать в курсе и обещаю прислать фото младенца.

С тех пор прошло уже добрых полтора года, но фото младенца мне так и не прислали. Это, конечно, не доказывает, что его нет. Но теперь, переходя улицу, я смотрю не только на приближающиеся автомобили, но и на те, что стоят у обочины. Однако моя любовь к черному цвету сохранилась, и только к черным моделям «ауди» я чувствую глубокую антипатию.

Тонкая математика страсти

1

Прошлое иногда догоняет будущее, и тогда ты понимаешь, что остался где-то во вчерашнем дне, который никак не дотянется до заката солнца.

Мне удалось пройти через все круги «Гербалайфа» и остаться в здравом уме. Наше время уже приобрело название – время потерянных людей. Говорили, что потерявшийся человек может найти себя где угодно – в коммерции, в охранной структуре, в том же «Гербалайфе». Или не найти себя нигде, и тогда впереди только надежда, что кто-то сам тебя найдет.

Мне повезло – удалось разобраться со своей жизнью без посторонней помощи. Теперь я жил и работал дома среди цветов и растений, которые меня и кормили.

Моя «тихая двухкомнатная заводь» располагалась на пятом этаже. Из дому я уходил обычно по двум причинам – или доставить цветы позвонившим клиентам, или чтобы привести домой женщину.

Так и продолжалась моя более или менее сытая, самодовольная жизнь. Я большей частью сидел дома, с любовью ухаживал за цветами и растениями, способными украсить любой интерьер, и ждал телефонных звонков от людей, прочитавших мои регулярные газетные объявления.

Она позвонила вечером, и уже тогда ее бархатный голос и странные вопросы заставили меня призадуматься.

– Какой у вас рост? – спросила она.

– Метр восемьдесят пять, – ошарашенно ответил я.

– А лицо чистое?

– В каком смысле?

– В смысле прыщей, оспы, шрамов…

– Послушайте, лицо у меня, как вы выражаетесь, чистое, но мне кажется, вы ошиблись номером. Я давал объявление о цветах, а не об услугах мужского стриптиза…

– Ну-ну, не обижайтесь, – игриво произнесла она. – Вы-то мне и нужны… Какие у вас цветы? Собственно, меня интересуют не цветы, а растения. У вас что-нибудь редкое есть?

– Есть, но… вы знаете виды растений по-латыни?

– Да, – выдохнула она. – Вы правы, по телефону этого не объяснить. Вы где живете?

Я назвал адрес.

– Я к вам подъеду завтра, часикам к одиннадцати, на кофе. Покажете, что у вас есть.

Опустив трубку, я с облегчением вздохнул. Я был больше чем уверен, что ни завтра, ни в другой день обладательница бархатного голоса не объявится. Это просто издержки профессии, когда работаешь по объявлениям. Обязательно позвонит кто-то то ли из-за одиночества, то ли ради шутки. Их можно понять – люди, дающие объявления, ждут звонков и от каждого звонка ждут чуда. Что им станется от одного пустого разговора или небольшого розыгрыша. Хуже, когда звонят со злым умыслом, когда заказывают три пальмы для интерьера офиса, записывают твой адрес и обещают приехать на следующий день. И никогда не приезжают, а ты сидишь, как идиот, среди трех пальм и не знаешь, куда их теперь девать. Им-то что? Их разве интересует, что ты потратил кучу денег на машину, заплатил за эти пальмы в теплице ботсада, где время от времени покупаешь то, чего у тебя нет. «Усадил» пальмы в красивую терракоту, сделанную знакомым керамистом. Посчитал все затраты, добавил двадцать процентов себе на жизнь и остался в глубоком минусе. Им-то что? Для них твоя маленькая жизнь, ты сам со своим то ли хобби, то ли бизнесом – просто шутка, какое-то недоразумение времен недоразвитого капитализма и коммерческих киосков.

На следующий день я все-таки убрал в квартире, навел порядок на своих подоконниках и на застекленном балконе, превращенном в небольшую оранжерею.

В одиннадцать, как я и ожидал, никто не пришел. Через пятнадцать минут я уже расслабился и стал планировать день.

Собственно, планировать день я бы мог, если б имел уже какие-то заказы. Но пока заказов не было. Последнее мое объявление было напечатано в позавчерашней газете. Следующее выйдет через два дня, в субботу.

На улице светило солнце, словно приглашало прогуляться, погреться под его лучами. И хоть это «приглашение» было явно не по адресу, я решил в этот день изменить своим привычкам и посмотреть на окружающий мир с высоты человеческого роста в один метр восемьдесят пять сантиметров, а не с высоты привычного пятого этажа.

Одевшись, я взялся за ручку двери, как вдруг в ухо ударила резкая трель звонка.

Открыв дверь, я увидел перед собой красивую, довольно высокую изящную женщину в ярко-красном плаще и таком же берете. Она была почти моего роста.

– Вы что, решили меня не дожидаться? – удивленно спросила она вместо приветствия, критически окинув взглядом мою старенькую осеннюю куртку.

Потом сняла с головы берет, и на ее плечи легким шелком упали длинные каштановые волосы.

– Здравствуйте, – я отступил назад в коридор.

Она зашла, сняла плащ, оставшись в полустрогом бордовом костюме деловой женщины – короткая узкая юбка выше колен и того же цвета обтягивающий тонкую фигуру жакетик.

– Где у вас вешалка? – она осмотрелась и остановила взгляд на мне.

Я вдруг сам почувствовал себя вешалкой. Взял у нее из рук плащ, повесил его на плечики в шкаф, стоявший тут же, в коридоре.

– Ну, где ваши растения? – она сама открыла дверь в комнату и, сделав шаг внутрь, оглянулась на меня, словно это я был гостем, а она хозяйкой.

Поспешно сбросив свою куртку и, в отличие от нее, разувшись, я догнал гостью.

Она уже подходила к подоконнику в первой комнате. Казалось, я ей был не нужен.

Я остановился и терпеливо ждал, пока она насмотрится на занимавшие подоконник растения. Потом, должно быть, у нее возникнет вопрос. Типа: «А эта штука с длинными листьями сколько стоит?»

За те несколько месяцев, что я жил среди растений и цветов, я уже научился различать несколько категорий клиентов. Эта красивая дама со свободной волной каштановых волос, которые она время от времени подбирала тыльными сторонами ладоней и мягко отбрасывала назад, за плечи, казалось, принадлежала к категории недавно разбогатевших домохозяек. Хотя бордовый костюм и намекал на ее деловитость, скорее всего это было доказательством соединения вкуса и решительного характера, чем вида деятельности или вообще доказательством самой деятельности.

Она вдруг обернулась, оборвав мои размышления. Ну вот, подумал я, вопрос созрел.

– Вы кофе не сварите?

Улыбка, сопроводившая этот вопрос, меня обезоружила. Мне ничего не оставалось, как выйти из комнаты и направиться в кухню.

Вернувшись минут через пять с подносом, я застал ее уже сидевшей в кресле. Она предварительно придвинула к креслу журнальный столик, так что мне ничего не оставалось делать, как поставить перед ней чашечку кофе.

Усевшись рядом на диван со своим кофе, я посмотрел на нее. Должно быть, взгляд мой был довольно вопросительный, потому что она снова улыбнулась. Посмотрела мне в глаза каким-то глубоким, сосредоточенным взглядом.

– У вас что, пальм нет?

– Здесь нет… Постойте, есть парочка маленьких на балконе… – я заговорил сбивчиво и поэтому сам себя заставил замолчать. Нельзя же вести себя так смущенно в собственной квартире только потому, что незнакомая красивая дама ведет себя в ней же как хозяйка.

– Хорошо, я после кофе посмотрю, – она кивнула и поднесла чашечку ко рту.

Чашечки были из китайского белого фарфора. Дешевый, но симпатичный кофейный сервиз, подаренный мне год назад коллегами по «Гербалайфу».

Я обратил внимание, как она сначала прислоняла верхний край чашечки к своей нижней губе, потом медленно опрокидывала ее. И так же медленно сначала возвращала ее в горизонтальное положение. Потом отводила от губы, и на чашечке оставался не очень яркий отпечаток помады.

– Ревлон, – произнесла она мягко.

Я вопросительно посмотрел ей в глаза.

Она повернула чашечку отпечатком ко мне и кивнула на него.

Стало ясно, что она внимательно следила за моим взглядом.

– Я обычно знаю, чего хочу, – заговорила она, улыбаясь. – Я могу не знать, как оно называется… Вы знаете, в Германии я видела в цветочных магазинах такие как бы обрубки пальм, которые пускают новые ростки. Толщиной, может, в пару сантиметров…

– Многие пальмы можно так разводить… Чаще всего это – Аккра. У нее острые длинные листья…

– Вот-вот, – она кивнула. – Такая мне и нужна.

– А какого размера?

– Мне надо четыре штучки, в высоту вот такие, – она опустила ладонь на уровень кофейного столика.

Я сразу прикинул, где их можно взять и во сколько это обойдется.

– В каких вазонах? Или в деревянных бочонках?

– В вазонах, конечно.

– Ну это… – я помедлил для солидности, – долларов сто десять – сто двадцать.

– Хорошо. Только мне нужно с доставкой в определенный день…

– Тогда плюс транспортные услуги. Это же в городе?

– Да, в центре. Только важно, чтобы все четыре пальмы были доставлены одновременно.

– Когда?

– Суббота, восемнадцатого сентября, в семь тридцать вечера.

– А когда вам будет удобно расплатиться? – спросил я.

Она снова улыбнулась, раскрыла сумочку и протянула мне сто пятьдесят долларов.

– Этого хватит?

Я кивнул.

Потом она достала из сумочки блокнот и ручку. Написала адрес, по которому надо было доставить растения.

– Это квартира или офис? – поинтересовался я.

– Квартира. Только, пожалуйста, когда будете туда ехать, побрейтесь, оденьтесь поприличнее, у вас есть хороший галстук, костюм?

Ее вопрос вызвал у меня странный смешок – последний раз мне говорили о необходимости надевать костюм и галстук на инструктажах «Гербалайфа».

– И еще, – добавила она. – Надушитесь обязательно. Вы пользуетесь мужскими духами?

– Я что, голубой?

Она неодобрительно покачала головой.

– Голубые пользуются дамскими духами, а я вас спрашиваю о мужских… Ладно. Я вам еще позвоню. Подайте мне плащ!

Закрыв за ней дверь, я вздохнул с давно забытым облегчением. Самому было удивительно, что такая красивая эффектная дама вызвала у меня скорее раздражение и недобрый скептицизм, чем хоть малейшее мужское желание. Даже мой утренний порыв прогуляться под солнечными лучами оказалось подавленным ею, хотя солнце все еще продолжало светить.

Я сварил себе еще кофе, сделал маленький бутербродец с сыром. Сам сел в кресло, где недавно сидела она. Взгляд мой упал на ее чашку. Я взял ее в руки, поднес к глазам, рассмотрел слабый отпечаток губной помады. Он был больше похож на отпечаток большого пальца, который предварительно сунули в подушечку с красной краской. А ведь я даже не заметил, что у нее толстые губы. Да нет, не толстые они…

Я еще разок внимательно осмотрел отпечаток. Уловил носом терпкий сладковатый запах каких-то духов. Хорошо, что взгляд мой в этот момент упал на две зеленые бумажки, а то кто его знает, куда бы завело меня мое настроение.

Отставив ее чашку в сторону, на другой край столика, я съел свой маленький бутербродец, запил его кофейком и, спрятав доллары в бумажник, вышел на балкон.

Солнечные лучи придавали листьям растений какой-то неземной ярко-изумрудный цвет. Я взял большой пульверизатор и прошелся им по зеленым обитателям моей оранжереи. Мельчайшие капельки воды оседали на листья, сам воздух увлажнился, потяжелел. Над растениями зависла маленькая радуга.

2

В пятницу утром меня вытащил из душа звонок в дверь. Закутанный в белое махровое полотенце, я приоткрыл дверь и увидел в проеме курьера, молодого парня, в одной руке державшего мотоциклетный шлем, в другой – небольшой мягкий пакет.

Расписавшись за получение, я оставил пакет на полу в коридоре и вернулся под душ. Тут мне пришло в голову, что в пакете может быть что-то срочное, ведь иначе никто бы не посылал курьера прямо ко мне домой. Наскоро вытершись, я пришел на кухню и вытащил из пакета коробку французских мужских духов «Paco Rabanne», темно-зеленый галстук, по которому бегали маленькие синие микки-маусы, и записку: «Заранее благодарна, до завтра. Алина».

Несколько озадаченный, я заварил себе чаю, выкурил сигарету.

Что-то меня завтра ждало по адресу, написанному на бумажке? Казалось, в этом было бы глупо сомневаться. Я попробовал представить себе возможное развитие событий. Ясно, что дело не закончится доставкой этих четырех пальм. И тот ее вопрос по поводу чистоты моего лица… А теперь еще галстук и духи. Она меня явно подстраивает под свой вкус. Если она замужем, значит, муж где-то далеко, а если не замужем… Дальше фантазировать можно было только в одном направлении – я ей подхожу. Может быть, даже нравлюсь. Я попробовал по памяти «переодеть» Алину во что-нибудь менее деловое. Примерил на нее легкое платье, потом джинсы в обтяжку и футболку на размер меньше, чем нужно, чтобы зависла она над оголившимся пупком. Дальше этого я себе ничего не позволил. Понюхал духи – ничего, хоть я и не разбираюсь в парфюмерии. Прикинул галстук.

Вечером погладил рубашку, нашел старый костюм, привел его в порядок и вывесил на плечиках на балконе, решив, что влажный оранжерейный воздух придаст ему свежести.

3

Вечером в субботу мы с приятелем-керамистом остановили на улице красный «форд-транзит» и, сговорившись о цене, привезли на нем пальмы по указанному адресу.

– Ты уверен, что это здесь? – спросил меня приятель, оглядывая массивный дореволюционный одноподъездный дом с мощными деревянными дверьми и переговорно-кодовым устройством.

– Тут так написано, – я показал ему записку.

– Крутой клиент… – сказал он.

– Клиентка, – поправил я его. Потом нажал кнопку нужной квартиры.

После двух длинных гудков дверной замок щелкнул. Я толкнул дверь – она открылась.

– Поможешь дотащить их до квартиры – и ты свободен! – игриво предупредил я приятеля.

Настроение у меня действительно было игривое. Кроме четырех пальм, я нес в сумке бутылку хорошего шампанского, а в нагрудном кармане пиджака лежали три презервативчика. Джентльменский набор.

Установив терракотовые вазоны с пальмами сбоку от тяжелой дубовой двери, мой приятель откланялся, пожелав мне хорошего вечера. Его шаги отстучали четыре лестничных пролета, и после того, как дверь парадного мягко щелкнула замком, я нажал на кнопку звонка.

Долго ждать не пришлось. Сначала посмотрели в глазок. Потом дверь открылась, и на меня вопросительно уставился парень лет тридцати крепкого сложения в джинсах и рубашке-ковбойке.

– Извините, это квартира семь? – спросил я, вынимая из кармана пиджака записку с адресом.

– Ну?

Я сглотнул слюну. Кажется, смысл этого вечера действительно состоял только из доставки пальм.

– Мне заказали доставить сюда растения, пальмы…

– Сейчас! – Парень пошел куда-то по длинному широкому коридору. Из глубины квартиры доносилась музыка.

Я придвинул пальмы прямо к дверному проему, чтобы больше мне никаких вопросов не задавали. Конечно, жалко было неоправдавшихся фантазий, но: сам фантазировал – сам и виноват. Надо быть реалистом!

Парень вернулся к двери в сопровождении высокого статного мужчины лет пятидесяти с элегантной проседью в коротко остриженных волосах. Он был в дорогом костюме, из нагрудного карманчика кокетливо торчал носовой платок. По мере того как он приближался к двери, на его лице затухала спокойная самоуверенная улыбка. Остановился он передо мной уже совершенно серьезный, и взгляд его стал таким же вопросительным, как и у парня.

– Что это? – спросил он, кивнув на пальмы.

– Заказали доставить, – проговорил я, протягивая хозяину квартиры записку с его адресом.

Он посмотрел на парня в джинсах.

– Ты проверил его?

Парень отрицательно мотнул головой и тут же получил легкий молниеносный удар по подбородку. Но хозяин явно не собирался причинить ему боль. Парень виновато кивнул, подошел ко мне, прошелся своими ладонями по моему телу, под пиджаком, по карманам брюк.

– Чистый, – сказал он, обернувшись.

Хозяин кивнул на пальмы.

Парень на моих глазах выдернул одну за другой пальмы из вазонов, потом вывернул землю на лестничную площадку.

– Шутка, что ли? – произнес вслух хозяин и пожевал в раздумье губами. Потом попристальнее всмотрелся в записку с адресом.

Парень тем временем взял в руки мою спортивную сумку, раскрыл, вытащил оттуда бутылку шампанского и посмотрел на хозяина.

– Ты что, в гости шел? – спросил меня хозяин.

Я кивнул, растерянно глядя на рассыпанную у ног землю.

– Ну да, – сам себе произнес мужчина. – У меня же, черт возьми, день рождения. Сорок семь лет. Кто-то решил подарить мне пальмы… Воткни их обратно в горшки! – кивнул он парню в джинсах. Потом посмотрел на меня. – Проходите! Я вас не могу, конечно, пригласить за стол, вы там все равно никого не знаете. Но вас накормят. На кухне, ты слышишь, Ваня?

Парень кивнул. Он ладонями сгребал землю с мраморного пола лестничной клетки и засыпал ее обратно в вазоны.

Я прошел за хозяином в просторную кухню. Уселся за круглый стол. Осмотрелся.

– Сейчас что-нибудь принесут, подождите! – сказал хозяин.

Первое, что мне принесли, так это четыре пальмы. Принес их Ваня, поставил под окном. Потом он поставил на стол передо мной большое блюдо с салатом и несколькими кусками ветчины.

– Приятного аппетита, – сказал он, внимательно рассматривая мой галстук.

Потом, помедлив, вышел.

Я принялся за салат – дурацкая ситуация, в которую я попал с этими пальмами, только усилила мой аппетит.

Когда я разделывался со вторым куском ветчины, зашел хозяин. Молча подошел, посмотрел на мой галстук, потом поднял глаза повыше, на мое лицо. Вид его был немного озадаченный.

Вдруг он наклонился ко мне чуть ближе и словно принюхался.

– «Пако Рабанн»? – спросил он, глядя на меня в упор.

Я кивнул.

Он недобро улыбнулся. Позвал Ваню. Приказал ему вывернуть мои карманы. Ванины руки выложили из моих карманов все, что там было, включая записку, сопровождавшую духи и галстук, и, конечно, три презервативчика.

Прочитав записку, хозяин расхохотался, но в его смехе не было радости.

– Алина? – почти выкрикнул он. – Алина! Ну она дает!!!

Потом он взял в руки презервативы.

– Ты что, СПИДа боишься?.. Ты вообще куда шел? Пальмы притащил! Почему четыре? Почему не три?

Я пожал плечами.

– Она заказала четыре.

– Ну дает! – выдохнул он, но я не понял, кто из нас «ну давал!»: я или Алина. – Так ты к ней шел, вот по этому адресу? – сквозь хохот спрашивал он, тыча мне в лицо ее записку. – Ну и подарочек ко дню рождения!.. Ваня, принеси его бутылку, пусть выпьет за мое здоровье!

Кто он ему был: охранник или слуга – я не знал, но Ваня быстро исполнил приказ, открыл бутылку, оглянулся на хозяина.

– Давай, из горла пей! За мое здоровье!

Ваня протянул мне бутылку. Я понял, что события приобретают характер драмы. Лишь бы обошлось без трагедии, подумал я.

Взял бутылку в руки, поднес толстое горлышко ко рту. Глянул с надеждой на хозяина, думал, вдруг он скажет, что пошутил. Но он не шутил. Он внимательно смотрел на меня.

– С днем рождения! – сказал я негромко и присосался к бутылке.

Первые несколько глотков прошли нормально, но потом все во мне забулькало, загазовало, только из ушей, казалось, не выходили с шипением пузырьки. А из носа – так почти что пена пивная лилась.

Хозяин снова захохотал, потом поднял руку, достал свой кокетливый носовой платочек из нагрудного кармана, и я вдруг заметил, что правая рука у него какая-то усеченная: только два пальца, большой и указательный. Трех пальцев не было.

«Почему четыре? Почему не три?» – прозвучал в моей голове его вопрос. Я, казалось, начинал что-то понимать. «Шутка?» Он сказал, что это шутка… В таком случае я оказывался в роли шута, которого здорово подставили.

Одновременно думать и пить шампанское из горлышка мне приходилось в первый раз. Кроме этого, я еще следил за выражением лица именинника. Казалось, он понемногу успокаивался.

Когда я поставил дрожащими руками на стол пустую бутылку, он обернулся к Ване и попросил его принести мне сладкого.

Как только Ваня ушел, хозяин наклонился ко мне.

– Она что, сказала, что здесь будет? Да? – спрашивал он.

– Там же в записке «до завтра»… – ответил я, все еще икая и вытирая под носом.

– Неужели придет?

На это я уже не ответил, тем более, что он вроде самого себя спрашивал.

– Ладно, придет, еще раз отпразднуем. Иди в ванную и хорошенько отмойся! – он показал покалеченной рукой на розовую дверь в коридоре.

Я зашел в ванную, закрылся. Дернул шнурок, свисавший с потолка. Включился яркий свет.

Теперь я почувствовал себя в безопасности. Можно было не спеша обдумать ситуацию.

Горячая вода с шумным напором побежала в ванну. Я медленно разделся, осмотрелся по сторонам, глянул в зеркало.

В глаза бросился точно такой же, как и у меня, флакончик мужских духов, стоявший на полочке над умывальником.

«Ну и шуточка! – я покачал головой. – Она что, больная на голову?»

В ванне я расслабился. Закружилась голова, словно пузырьки от шампанского попали в кровеносные сосуды. Совершенно не хотелось думать о происходившем. Как ни странно, хотелось еще шампанского, только не из горлышка, а из бокала.

Я не знаю, сколько времени продолжалось мое плавание. Я, может быть, даже подремал немного. Но стук в дверь прогнал мою расслабленность, заставил напрячься.

– Я сейчас! – крикнул я, выбираясь из ванны.

Одевшись, я вышел в коридор. Там никого не было.

Потом заглянул на кухню и застыл, как парализованный. На спинке стула поверх моего пиджака лежал яркокрасный плащ Алины. Ее берет лежал на столе.

Откуда-то с другого конца коридора послышался приглушенный женский смех.

Я прошел в направлении смеха и остановился перед двойной дверью.

– Ты, конечно, редкая стерва и садистка, но не дура! Придумать такое… – голос именниника был наполнен пьяной усталостью. – И этого идиота прислала… Мы его тут чуть не отправили…

– А я думала, что отправите…

По спине побежали мурашки. Я застыл, вжался ступнями в паркетный пол.

– Ну давай! – из-за двери раздался звон двух бокалов.

Этот звон «разморозил» мое оцепенение, и я попятился на носках назад, к кухне.

«Что я здесь делаю? Идиот! Надо бежать, бежать и как можно быстрее…» – думал я.

Дрожащими руками я открыл первую внутреннюю дверь, замер на мгновение, вслушиваясь в ночную жизнь этой квартиры. Потом отпер и тяжелые железные двери. Вышел на площадку, прикрыл их и сначала медленно, а потом уже прыгая через ступеньки, побежал вниз.

4

Домой я пришел замерзший, в мокрой от холодного пота рубашке, с этим идиотским галстуком. Было часов пять утра.

Приняв горячую ванну – уже вторую за эту ночь, – я улегся на диван и накрылся с головой тяжелым ватным одеялом.

Проснулся около двух. За окном светило солнце. Умываясь, глянул на себя в зеркало – ужаснулся. Я еще никогда, кажется, не был таким бледным и осунувшимся.

«Нет, надо быть умнее, и губы не раскатывать на каждую красавицу!»

Кое-как пришел в себя. Полил свою балконную оранжерею, потом напустил туда водяной пыли из пульверизатора. Мельчайшие капли осели на внутренние стекла балкона и заискрились, пропуская через себя солнечные лучи.

Раздался телефоный звонок.

«Вот хорошо, – подумал я. – Новый заказ! Как раз отвлечет меня от этого приключения!»

– Эй, парень, ты пиджак забыл! – раздался из трубки хриплый усталый голос. – И двери за собой не закрыл…

– Извините, – проговорил я оторопело. Помолчал. Потом добавил: – А пиджак не надо, пусть остается… – И резко опустил трубку.

Некоторое время сидел у телефона, боясь, что сейчас снова перезвонит недавний «именинник», но он не перезвонил.

Прошло две недели. Жизнь выровнялась и подбрасывала время от времени работу: то оформление цветами банкетного зала, то консультации по уходу за зимним садом, другие мелочи, которые соответственно и оплачивались. Но на жизнь этих заработков хватало. Только приятель-керамист печалился среди своей непроданной терракоты, иногда позванивая мне и спрашивая о делах. Но растений пока никто не заказывал, так что оставался он без дохода.

Потом пошли дожди, и сидеть дома стало намного уютнее. На второй день дождей зазвонил телефон – это был заказ на оформление богатой свадьбы. Настроение мое резко поднялось. Сорок больших букетов, отдельно оформление свадебного зала. Я назвал цену – тысяча долларов. Молодой парень на другом конце сказал «хорошо». Еще б не хорошо – закажи они эти цветы через любую крупную фирму, обошлось бы раза в два дороже.

Для одного меня работы было многовато, и я позвал в помощь приятеля-керамиста. Мы объехали на такси несколько базарчиков, закупили несметное количество цветов и вернулись ко мне, чтобы разобрать их на букеты. Целлофана у меня было много, цветных ленточек тоже.

На следующий день, в субботу, мы, как и было заказано, отвезли букеты и корзины с цветами в ресторан «Славянский». Там уже вовсю шла подготовка к свадебному застолью, хотя времени до него оставалось достаточно.

– Может, и нас накормят? – хитровато спросил приятель-керамист.

– Вряд ли.

– Кто из вас оформитель? – раздался за моей спиной резкий металлический голос.

Я обернулся.

Пожилой мужчина-метрдотель с каменным вежливым лицом протянул мне конверт, потом окинул меня критическим взглядом.

– Вам стоит больше обращать внимания на свою одежду, – произнес он несколько напыщенно и отошел.

В конверте лежала пачка купюр по пятьдесят долларов и приглашение на свадьбу, на три часа.

– Вот видишь, – я посмотрел на своего приятеля. – Похоже, что меня накормят. Ну а ты можешь и в другой ресторан сходить! – Я протянул ему два зеленых полтинника.

– Тебе постоянно везет! – вздохнул он. – То дама цветы на дом заказывает, то на свадьбу приглашают.

При упоминании о даме я скривил губы. Было так приятно и легко не помнить о той ночи, но приятель ничего не знал, а мне и не хотелось, чтобы он был в курсе моих злоключений.

Закончив с интерьером зала, мы вышли на улицу. Дождь едва моросил.

Приятель вскочил в остановившийся рядом автобус и оттуда уже помахал рукой – у него были свои дела. А у меня впереди было застолье, и я вспомнил, что сказал метрдотель о моей одежде. В кармане лежали деньги, и я решил присмотреть себе какой-нибудь костюм. Пошел в ближайший магазин.

Через полчаса я уже направлялся домой с большим пакетом, в котором лежала роскошная итальянская двойка темно-изумрудного цвета. Теперь можно было переодеться и без всякого стеснения возвращаться в «Славянский». На богатую свадьбу в богатом костюме.

5

Свадебное торжество началось несколько необычным образом. Без молодых. Официанты разносили подносы с бокалами и рюмочками. В центре зала стояли два длинных стола с тарталетками и микробутербродами, а дальше, большой буквой «П», ожидали своей очереди уже серьезно сервированные столы. Гости, казалось, и без молодых были рады пообщаться между собой, выпить и закусить. Только время от времени с иголочки одетый распорядитель с блестящими лакированными волосами объявлял, что прибытие молодых ожидается через пятнадцать минут. Потом через десять. Потом через пять…

Наконец обе половинки дверей ресторанного зала по-царски распахнулись, и в возникший проем вошли «молодые». От взгляда на них бокал с шампанским задрожал в моей руке, и я автоматически поднес его ко рту.

«Молодыми» оказались Алина и недавний именинник, за чье здоровье я выпил из горлышка собственную бутылку шампанского.

Гости пошли навстречу с цветами и подарками. Мои цветы уже украшали эту свадьбу, так что я, наоборот, сделал шаг назад.

Чуть позже «молодые» начали обход гостей с хрустальными бокалами в руках. Подарки складывались на пустом столике, стоявшем слева от дверей. Там же стоял уже знакомый мне Ваня, присматривавший, видимо, чтобы ни один из свадебных подарков не упал на паркетный пол.

Звенел хрусталь бокалов, и гости, выстроившиеся полукругом, с нетерпением ожидали, пока пара новобрачных приблизится к ним. Я тоже оказался в этом полукруге, и по мере приближения новобрачных сердце мое замедляло свой ритм.

И вот наступил момент, о которых в романах пишут просто и емко: «они встретились взглядами». Муж бросил на меня кислый незаинтересованный взгляд, но Алина улыбнулась так многозначительно, что я, словно защищаясь, вынес свой бокал навстречу ее бокалу, и зазвеневшая хрустальная трель вобрала в себя мое напряжение.

Потом, после многократных тостов и перемен блюд, были танцы. На один из них Алина пригласила меня. Было это уже не в разгар, а скорее ближе к закату торжества. Играл молодой веснушчатый саксофонист, которого я, казалось, несколько раз до этого видел в подземном переходе у главпочтамта.

– Мы покупаем загородный дом, – шептала она теплом в мое ухо. – Надо будет разбить вокруг него сад, посадить цветы… Я уже и садовника присмотрела. Пристроим ему к дому флигелек с отдельным входом… Ты сегодня не душился?..

Я отрицательно мотнул головой.

– Ну ничего, – продолжила она свой теплый шепот. – Ты знаешь, почему у Марка нет трех пальцев?.. Он сам виноват. Он мне дал руку на отсечение, что у него никогда не будет другой женщины. А я его поймала…

– Так это ты отрезала ему пальцы? – спросил я ошарашенно.

– Отрубила, – поправила она меня с улыбкой.

– А почему четыре пальмы?

– Чтобы помнил, что у него их еще семь осталось…

Я задумался.

– Три отрубленных плюс четыре пальмы получается семь… – прошептала она мне в ухо. – Пойдешь к нам садовником? Марк согласен.

– Я подумаю… – пообещал я, все еще озадаченный странной математической логикой Алины.

– А ты на пианино играешь? – спросила она вдруг.

– В детстве играл.

– Это заметно, – кивнула она.

Мелодия саксофона умолкла. Пары вернулись к столам. Я проводил ее взглядом. Она шла к Марку. Он стоял у столика с подарками и разговаривал с молодой блондинкой.

За окном уже стемнело.

В этот вечер, вернувшись домой, я вытащил по пьянке карту мира и долго рассматривал жирные точки больших городов, представляя, какая в них кипит жизнь. Где-то внутри у меня зависло желание бежать, уехать навсегда, исчезнуть. Я понимал, откуда взялось это желание. Это, видимо, был просто здравый смысл, инстинкт самосохранения, желавший уберечь не только меня, но и мои пальцы от начавшейся странной истории, в которой для начала мне предлагалось место садовника. Но что такое здравый смысл, когда красивая женщина и опасность становятся одним целым? Здравый смысл прячется, как ночной кухонный таракан при внезапной вспышке света. Он уступает место страсти, прекрасно понимая свое бессилие перед нею. Ему остается только пережидать, чтобы потом, как бы все ни кончилось, пробежаться мыслью по сознанию, повторяя извечное: «Я же понимал! Я же знал, что так и будет!» И так оно и будет. Притом всегда.

Не надо бояться высоты

1

Вечером возле главпочтампта остановился грузовик, а следом за ним на площадь въехал и автокран. На грузовике стояли впритык телефонные кабины – даже в вечернем сумраке было видно, что и металл их каркаса был покрашен в черный глянцевый цвет и сами стекла – затемнены. Двое работяг подошли к кузову грузовика и стали чего-то ждать. Вскоре стало понятно – чего. Автокран выдвинул железные лапы и уперся ими в брусчатку площади. Потом развернул стрелу и завис ею над кузовом грузовика.

Виктор сидел на мраморном бортике фонтана и допивал пиво. Он сегодня взял две бутылки, и пились они как-то излишне трудно, хотя и день позади был жаркий, и само тело вроде бы поначалу требовало пива. На башне, именуемой «членом профсоюза», реклама «Адидаса» сменилась сначала на «+20° С», а потом уже и на «21.30».

Виктор, дождавшись последнего электронного сообщения «члена профсоюза», сделал решительный и заключительный глоток и стал наблюдать за разгрузочными работами.

Вскоре две кабины были установлены на площади, справа от центрального входа в Главпочтамт, «спинками» к закованному брусчаткой прямоугольному газону.

На одну из кабин залез рабочий и что-то делал с проводами, которые, вылезая из торчащей вверх к небу защитной трубы-кожуха, уходили потом под козырек главного входа и там терялись.

Когда дело было сделано, грузовик с невыгруженными кабинами уехал с площади, а за ним, послушно вобрав в себя железные лапы, уехал и автокран.

Виктор подошел к кабинам – они пахли свежим металлом и краской. Открыл дверцу – она подалась мягко и бесшумно. Перед Виктором красовался необычный, видимо западной работы телефонный аппарат. Он потянулся к трубке, поднес ее к уху – и тут же услышал мягкий, чуть ли не нежный, какой-то неземной, космический зуммер.

Его глаза поискали монетоприемник, но не нашли. Зато он заметил щель для магнитной карточки. В кармане лежала карточка для прохода в метро. Из любопытства Виктор опробовал ее на телефоне, и тут же на маленьком мониторе засветилась надпись на чистом русском языке: «Вы ошиблись, ваша карточка непригодна для нашего телефона».

«Не дурак», – подумал про телефон Виктор и, еще разок окинув его взглядом, вышел наружу.

Делать было больше нечего. Пива не хотелось, в гости никто не приглашал, на какой-нибудь ночной бар просто не было денег. Оставалась одна дорога – на Лукьяновку, домой. Сейчас он пойдет пешком – это займет не больше сорока минут. А потом еще почитает Гарри Гаррисона перед сном. Иногда такие чтения вызывали замечательные кошмарные сны, от которых Виктор отходил лишь к полудню. А иногда чтение проходило бесследно, и наутро он вставал с до противности свежей головой.

На площади было слишком многолюдно. Народ, разбившись на несколько плотных кругов, стоял и слушал молодых гитаристов, певших какие-то песни, при этом не мешая друг другу. Замечательный вечер.

Грузовик с кабинами подъехал к Республиканскому стадиону и остановился. Рядом остановился автокран.

Одинокий бомж, спавший под забором стадиона, проснулся и, бросив взгляд на две машины, взял с асфальта яблоко, опущенное перед ним какой-то сердобольной старушкой. Смачно вонзил в него свои гнилые зубы и тут же поморщился – не рассчитал твердости отечественного фрукта.

Виктор шел по Большой Житомирской улице. Пиво замедляло его шаги, но настроение как-то приподнялось, и он сам себе улыбался. Он вспоминал, как два года назад почти каждый вечер шел этой улицей в обнимку или под ручку с Леной, которая была одновременно и его детская подруга, и первая любовь, и почти жена, потому что мать Виктора, не так давно умершая, никогда и слова не говорила, выходя утром на кухню и заставая там их обоих за столом почти голышом за чашечкой кофе. Теперь по утрам он пил кофе в полном одиночестве, и смысла в этом кофепитии было гораздо меньше, чем кофеина. Вообще существование в одиночку скрашивалось иногда только пивом или вином. Водку Виктор не пил – боялся отравиться подделкой.

Мимо прошла девушка с собакой, и собака на ходу ткнулась Виктору в колени. Он остановился.

– Ты что, Джули! – сказала длинноногая блондинка своему псу. – Пошли!

«Похожа на Ленку», – подумал о блондинке Виктор и тут же пожал плечами. Ведь Ленка не была блондинкой, не была высокой, и собаки у нее не было.

«Странно», – подумал сам про свои мысли Виктор.

Ленку сбила машина год назад, прошлым летом. Она еще пролежала в больнице две недели без сознания, но он ее не видел – к ней пускали только родителей, а родители к ней не приходили. Они вообще какие-то странные люди. Им по телефону сказали, что у нее шансов нет, вот они и не приходили. Боялись. Дождались звонка из больницы о ее смерти, тогда и зашевелились с похоронами, поминками.

Она была тихая и незаметная, и, может быть, именно этим так нравилась Виктору. На него и так никто не обращал никогда внимания, и когда он шел вместе с ней – на них двоих тоже никто не смотрел, словно их и не было. В этом была какая-то гарантия их безопасности. Так казалось Виктору. Но это ощущение ослабело после ее смерти. Хотя ощущение опасности не возникло, просто рядом образовалась пустота, и Виктор мог отличить иногда границы этой пустоты, он видел, где она заканчивается и где начинается просто воздух. У него не было сомнения, что это его личная пустота, его частная собственность, которая одновременно не делает его богатым и сама по себе никому не нужна. Никому, кроме Виктора, хотя он и не думает о ней, не бережет ее. Она такая же незаметная, как и он, как и они с Ленкой были. И у этой пустоты те же гарантии безопасности – ее не украдут, потому что ее даже не заметят.

Так они и шли с пустотой, уже по улице Артема, оставив позади себя Львовскую площадь с несколькими прохожими, раздумывавшими о смысле жизни у витрин коммерческих киосков, продававших разнообразные эликсиры веселья и счастья.

Когда Виктор и пустота поравнялись с воротами Лукьяновского рынка, мимо по дороге проехал грузовик с такими же черными телефонными кабинами. Виктор проводил машину взглядом, потом повернул на Глыбочицкую. До дома оставалось идти минут пять.

2

На следующий день в самых людных местах города уже стояли, красиво поблескивая на солнце, черные телефонные кабины. Стояли вполне самостоятельно. Обычные желтые будки смотрелись теперь, как младшие братья. Разница между ними была разительной, как между бомжами и аристократией.

Виктор пешком шел с Лукьяновки в центр. Эта прогулка, как и возвращение домой из центра предыдущим вечером, должна была сыграть тонизирующую роль. Он просыпался в несколько этапов на ходу. Сначала просыпался мозг, мысли убыстряли свой ритм. Потом оживало тело, незаметно избавляясь от ночной скованности.

К тому времени, когда он поравнялся с недавно восстановленным памятником княгине Ольге, именуемом в народе «тремя порциями мороженого», состояние Виктора полностью «выровнялось» и соответствовало физическому времени, то есть десяти часам и двадцати минутам утра. Спуск на Крещатик занял минуты три, но в самом конце этого спуска возле магазина «Поэзия», в котором продавались компьютеры и фотопленка, путь ему преградила красивая черноволосая девушка в шортах, «минималистской» маечке, с раскрытым планшетом и ручкой в руках.

Виктору даже понравилось, что она преградила ему путь – можно спокойно рассмотреть то, что она ни от кого не скрывала – стройные ножки, да и всю фигуру, заслуживающую внимания действием.

– Можно вас на минутку? – спросила она, заворожив Виктора зелеными глазами.

– Можно, – покладисто ответил Виктор.

– Вы часто звоните по телефону?

– Да, – ответил Виктор.

– И за границу?

Виктор кивнул, вспомнив, как недавно звонил двоюродной сестре в Беларусь.

– У меня есть для вас хорошие новости, – радостно сказала девушка. – Теперь вы сможете платить за международные разговоры в три раза меньше… Я вам сейчас объясню, как это сделать…

И девушка начала что-то объяснять про пластиковые телефонные карточки новой фирмы, про дополнительные возможности… А Виктор перевел свой взгляд с ее зеленых глаз на ее «яблочную» грудь, подчеркнутую «минималистской» маечкой.

Ему показалось, что девушка очень похожа на Ленку. И ростом, и грудью. И ножки такие же стройные. Только Ленка никогда не носила шорты… Она вообще одевалась немного серовато, неброско.

– Наши телефонные аппараты уже установлены на всех основных улицах и площадях города, и вы никогда не увидите перед ними очереди. Стоит вам только купить телефонную магнитную карточку – и дешевая надежная связь со всем миром для вас гарантирована…

– А сколько стоит эта карточка? – спросил Виктор.

– Первую карточку вы покупаете со скидкой всего за три миллиона. Но за эти деньги вы получаете тридцать минут разговоров с Европой или двадцать с Америкой. Или, – тут девушка перешла на приятный шепот, – пять минут с Другим Миром…

Виктор снова уставился в ее зеленые глаза, и ему показалось, что он увидел в радужке ее глаз какое-то плазматическое завораживающее движение.

– У меня сейчас нет трех миллионов, – немного растерянно произнес он.

– Ничего страшного, – сказала девушка. – Я вижу, что вы честный и преданный человек. Думаю, что мы скоро увидимся. А теперь извините. – Она смотрела уже куда-то дальше, за его плечо, навстречу кому-то другому, спускавшемуся к площади Независимости тем же путем, что и Виктор. – Мне надо дальше работать…

Виктор кивнул и, бросив на нее прощальный взгляд, пошел дальше.

На площади уже закипало движение. Фотографы хищно оглядывались по сторонам в поисках любителей себя на фоне Киева. Поднималось солнце.

Виктор присел на свое вчерашнее место у фонтана и огляделся по сторонам. Черные телефонные кабины с затемненными стеклами смотрелись вполне элегантно и, можно сказать, хорошо вписывались в общее архитектурное пространство площади. Бронзовый архангел спокойно парил на мраморной колонне, а у его подножья топтались, проверяя расстояния до областных центров, горожане и гости столицы.

Посидев минут пять, Виктор поднялся и зашел в ближнюю телефонную кабину. Снова увидел перед собой красивый аппарат с маленьким монитором. Справа от него на внутренней стенке заметил длинный список стран и телефонных кодов. Просмотрел его безразличным взглядом – некому ему было звонить ни в Норвегию, ни в Малайзию. На последней строке списка стояли буквы Д.М. и напротив – тоже телефонный код. На этих буквах Виктор задержал свой взгляд, пытаясь, как любитель ребусов и кроссвордов, разгадать зашифрованное. Стал вспоминать различные сокращения государств – ЛНДД – Ливийская Народная демократическая Джамахирия, ТРСК – Турецкая республика северного Кипра… Но ничего похожего на Д.М. в голову не приходило, пока вдруг не вспомнились слова черноволосой зеленоглазой девушки в шортах, слова про другой мир – это, видно, и был Другой Мир – Д.М.

Виктор задумался. В Другом Мире у него было много знакомых и родственников. Правда, тот ли это Другой Мир? И там ли они? И как их отыскать? Какие у них номера телефонов?

Виктор пожал плечами и вышел из кабины. В глаза резко ударило солнце, и тут же захотелось спрятаться обратно за затемненные стекла. Там было так уютно и спокойно. И никакого яркого солнечного света.

Виктор прошелся по Крещатику в надежде на случайную встречу с кем-нибудь из старых знакомых. Но встречи не состоялось, и он минут через пятнадцать вернулся к фонтану. Мысли его теперь полностью были отданы Другому Миру.

Если до этого Другого Мира возможно было дозвониться – значит, он существовал. Правда, странно, что только сейчас с этим миром установили связь, но и на это имелось убедительное объяснение – просто технический прогресс движется с определенной скоростью и, видимо, только сейчас научные исследования позволили эту связь установить. Время от открытия возможностей до их реализации бывает невероятно длинным. Может, первые удачные и неудачные эксперименты проводились лет тридцать назад или раньше. И вот теперь при наличии соответствующей магнитной карточки можно позвонить прямо туда, в мир, отделенный от нашего стеной более великой, чем Китайская, и более долговечной, чем Берлинская.

Виктор прошелся от фонтанов до начала Михайловской улицы и там остановился. Увидел у витрин магазина «Поэзия» ту же энергичную девушку. Она что-то записывала в своем деловом планшете. Рядом никого не было.

Виктор прищурился, глядя на нее. Захотелось подойти и снова с ней заговорить.

Девушка не удивилась, увидев перед собой Виктора.

– А вы до которого часа здесь будете? – спросил он.

– Вы хотите меня куда-нибудь пригласить? – улыбнулась хитроватой улыбкой девушка.

– Нет, – совершенно серьезно сказал Виктор. – Я хочу купить карточку… за три миллиона…

Девушка наклонила голову и с нескрываемым интересом посмотрела ему в глаза.

– Вам нужна карточка… – произнесла она немного задумчиво. – Но у вас же нет трех миллионов.

– Я найду, – упрямо проговорил Виктор.

– Не надо искать, – махнула ручкой девушка, не сводя с него глаз. – Я вам подарю… Если вы меня угостите кофе…

Виктор посмотрел на нее с недоверием, но в ее лице не было никакого лукавства. Наоборот, в глазах вдруг проявились грустные искорки. Глаза ее словно «набрали» откуда-то изнутри смысла. Красивая зелень ее глаз вдруг сменилась изумрудной глубиной.

– На сегодня уже все, – сказала она. – Отработала… Так вы меня приглашаете?

Виктору очень хотелось пожать плечами, но он сдержал эту самому себе непонятную реакцию на предложение девушки.

– Пойдемте, – сказал он. – Тут рядом одно кафе есть…

– Я не хочу в кафе, – сказала девушка. – Разве у вас дома нет кофе?

– Есть…

– Тогда лучше пойдемте к вам, – сказала она.

Они шли пешком на Лукьяновку. Шли легко и молча, как старые знакомые. Виктор иногда косил взглядом на свою спутницу. Случайные встречные бросали на нее такие жадные взгляды, что ему и самому хотелось полюбоваться ею со стороны. И он как можно незаметнее, практически не поворачивая к ней голову, дотрагивался краешком взгляда до ее груди, до коленки, до аккуратного римского носика.

Эти косые взгляды доставляли ему странное удовольствие, пока он не понял, что идут они вроде как втроем, а не вдвоем. Он, она и его пустота. При этом пустота шла между ними, разделяла их. Пустота шла, не сводя с его лица своего отчаянного взгляда. Она была напугана. Она, может быть, боялась, что он захочет поменять ее на эту девушку с глубокими изумрудными глазами, одетую так броско, словно она рекламировала свою фигуру. «Неужели он захочет поменять меня на нее? – думала пустота. – Неужели он хочет поменять тихое спокойствие от обладания мною на нервное и сомнительное обладание этой красавицей, готовой принадлежать всем и никому одновременно?»

Виктор почувствовал мысли своей пустоты. Ему стало немного неловко, и он смотрел теперь только вперед, не кося взглядом на спутницу.

«Она хочет кофе, – думал он самооправдательным внутренним тоном. – Она хочет только кофе и в обмен подарит мне возможность позвонить Ленке… За какую-то чашечку кофе она… – И тут мысль Виктора оборвалась, по ней прошелся остро отточенный нож его же сомнений. – За чашечку кофе?! Нет, одна чашечка кофе – это почти ничего… И ради чашечки идти пешком сорок минут по загазованной городской улице, среди шума и грязи? Что-то здесь не то, – думал он. – Может, я просто ей понравился? Только чем? Своей незаметностью?»

«Она хорошо выглядит на твоем фоне», – сказала одна мысль.

«Ей вообще никакого фона не надо, чтобы хорошо выглядеть», – сказала вторая, и Виктор машинально кивнул.

– Вы там никогда не были? – спросила вдруг девушка.

– Где?

– Там, куда собираетесь позвонить…

– Нет…

– Людей, уже побывавших там, часто тянет обратно. Они как-то слишком сентиментально относятся к возможности позвонить туда.

– А вы сами туда звонили? – спросил вдруг Виктор.

– Нет, – призналась девушка. – Не хочется. Боюсь не вовремя побеспокоить. Да и непонятно: какая разница во времени…

Виктор кивнул.

– Но вы не бойтесь, у меня там просто нет близких. Если б были – наверное, по-другому бы говорила…

Они зашли в квартиру, и сразу – на кухню. Виктор застыл над плитой, следя пристальным взглядом за готовящимся в турочке кофе. Девушка просто уселась за стол и, опершись о столешницу локтями, взяла свое лицо в ладони. Ее поза показалась Виктору слишком игривой и домашней.

Кофе был готов, и Виктор уселся рядом с девушкой. Придвинул к ней сахарницу.

– Спасибо, я не люблю сладкого, – сказала она. – Лучше расскажите, кому вы хотите позвонить.

Виктор неожиданно для себя самого стал рассказывать про Ленку. Девушка слушала внимательно, с приоткрытым ротиком. Перед ней остывал кофе, а она не сводила глубоких изумрудных глаз с Виктора, словно сама подпала под действие собственного гипноза.

Виктор говорил и говорил и вдруг в полном оцепенении замер, затаив дыхание, – перед ним сидела Ленка, та самая его Ленка, незаметная, неброско одетая, простой безопасной внешности. Они сидели так несколько минут в полной тишине. Потом Ленка подняла чашечку с кофе и поднесла ее к губам. Машинально Виктор тоже взял свою чашечку в руку, но она была пустой. Он следил за Ленкой, узнавая ее в каждом мельчайшем жесте, в манере брать чашечку, продевая указательный пальчик в дырку ручки. Он следил за ней, а она как ни в чем не бывало попивала кофе, не обращая на него никакого внимания, словно сидела за столом в полном одиночестве.

– Ленка, – прошептал Виктор, не сводя с нее глаз.

Она среагировала, подняла глаза на Виктора, но его не увидела. Просто провела взглядом по кухне и огорченно возвратила свой взгляд на стол перед собой.

Виктор не знал, что делать. Ему внезапно стало тяжело на душе, запершило в горле. Казалось, он вот-вот начнет чихать, словно вернулась к нему из детства долго мучавшая его аллергия на пыльцу. Но пыльцы не было, а чихать хотелось. И он, аккуратно отодвинув табуретку, поднялся из-за стола и вышел в коридор. Закрывшись в ванной, он вдоволь начихался и так же осторожно, придерживая дверь, чтобы не скрипнула, вернулся на кухню.

Там никого не было. Но на столе он увидел две пустые кофейные чашечки, сахарницу и черную с золотой диагональной полосой магнитную карточку.

Он взял карточку в руку, рассмотрел ее, потом еще раз оглянулся по сторонам. Странно, но, несмотря на все происшедшее, в его душе поселилось спокойствие. Ни о чем не думая, он помыл посуду, вытер со стола. Положил карточку в бумажник.

Какая-то глупая мысль напомнила ему, что эта карточка стоит три миллиона. Эта мысль не вызвала у него никакой реакции, разве что снисходительная улыбка промелькнула на его губах.

3

Поздним дождливым вечером Виктор снова оказался возле Главпочтамта. Он словно очнулся уже там, с дамским цветастым зонтиком над головой, перед черными телефонными кабинами, внутри которых слабые лампочки создавали тускловато-таинственный свет. Оглянулся по сторонам – пустынная площадь выглядела как какой-то лунный пейзаж. Фонтаны-кратеры молчали, мрамор, брусчатка, асфальт – все отдавало матовым блеском невысохшей акварели художника-пессимиста.

Виктор зашел в кабину. Дверца за ним мягко закрылась. Он вытащил магнитную карточку, вставил ее в щель. Тут же на мониторе возникла надпись: «Наберите номер». Виктор разыскал глазами код Другого Мира, набрал его, а потом номер справочной службы – три пятерки.

– Пожалуйста, говорите! – донесся из трубки мягкий женский голос.

– Добрый вечер, – медленно проговорил Виктор. – А вы не можете позвать к телефону Лену Завьялову?

– Извините, – ответил мягкий женский голос. – Это не так быстро делается. Вы раньше ей не звонили?

– Нет.

– А когда она к нам поступила?

– В сентябре девяносто четвертого.

– Пожалуйста, оставайтесь в кабине, я вам скоро перезвоню, – проговорил женский голос, и далекие короткие гудки зазвучали из трубки негромко и мелодично.

Виктор повесил трубку на место. Прислушался к дождю. Почувствовал, что правая нога – мокрая. Значит, правый туфель стал протекать. Странное дело – всякий раз, когда у Виктора появлялась новая обувь, правый, будь то сапог или ботинок, уже через месяц давал течь.

Виктор вздохнул, посмотрел на ноги, потом внимательно осмотрел кабину. Увидел крючок под аппаратом и повесил на него мокрый зонтик. Слева внизу заметил что-то необычное – прямо из стенки горизонтально торчала маленькая ручка, похожая на дверную. Виктор потянул ее, и оказалось, что это сиденье – мягкий квадратик на пружине. Виктор опустил сиденье и присел.

И снова услышал дождь. Дождь что-то шептал, что-то ласковое.

Телефон молчал.

Виктор снял правый туфель, потом стянул с ноги мокрый носок. Выжал его на пол и снова натянул на ногу.

Залез рукой внутрь снятого туфля – стелька была разбухшая от воды. Он вытащил ее, и вдруг мягкая трель телефона зазвучала в кабине.

Виктор подскочил, снял трубку.

– Алло? – вопросил знакомый женский голос. – Вы еще там?

– Да.

– Секундочку! – попросил голос. Потом что-то щелкнуло в трубке, и после краткого далекого зуммера возникла напряженная тишина. А потом из этой тишины родился с детства знакомый голос.

– Алло? Кто это? – голос Ленки звучал удивительно бархатно и нежно.

– Это я, Витя.

– Как ты меня разыскал? – в ее голосе зазвучала радость. – Ну ты даешь!

– Как ты там? – спросил Виктор.

– Нормально, как все… – сказала Ленка. – А ты?

– И я.

– Вот видишь, от перемены мест слагаемых сумма не меняется! – произнесла Ленка свою любимую присказку. – А ты обо мне думал?

– Да, я часто о тебе думаю.

– А что ты обо мне думаешь? Расскажи! Мне интересно.

– Я думаю, что ты всегда рядом, что ты всегда наблюдаешь за мной со стороны… Я до сих пор хожу домой пешком, помнишь, как раньше. Одной и той же дорогой. И иногда чувствую, что мы идем вместе…

– Еще расскажи! – попросила Лена.

Виктор говорил еще и еще. Пока вдруг на мониторе аппарата не появилась подсвеченная надпись: «До окончания оплаченного разговора осталась одна минута».

– Лен, у меня заканчивается время… Как тебе звонить?

– Я тебе сама позвоню, завтра в это же время. Просто подожди в кабине…

Разговор прервался. Виктор снова уселся на откидное сиденье и задумался. Маленький, но совершенно обособленный мир этой телефонной кабины показался ему по-домашнему уютным. Он заметил, что до сих пор не обул правый туфель. Втиснул в него мокрую ногу, завязал мокрые шнурки.

Уходить из кабины не хотелось. Он приоткрыл дверцу и посмотрел на «члена профсоюза». Табло высветило два часа ночи, потом «+15° С», потом адрес магазина «Адидас».

Виктор подумал, что даже если он купит себе пару адидасовских кроссовок – все равно через месяц правый станет протекать. Как-то само собой стало ему понятно, что ни к чему ему адидасовские кроссовки.

Посидев еще минут пятнадцать, он направился пешком домой и уже когда заходил в квартиру, вдруг вспомнил, что оставил в телефонной кабине зонтик. Это был зонтик его мамы, и он не очень-то его любил. Теперь в квартире не осталось ни одного зонтика. Но не возвращаться же из-за этого назад в центр! Все вышло так потому, что дождь к двум часам ночи уже закончился.

4

Следующей ночью мягкая трель звонка отвлекла Виктора от раздумий. Не поднимаясь с откидного сиденья кабины, он снял трубку.

– Вить, ты? – спросил голос Ленки.

– Да…

Они снова говорили, но в этот раз уже намного дольше – видно, Лене позвонить было дешевле, чем Виктору. О чем они говорили? Да просто обменивались новостями за последний год. Новостей было немного, и поэтому время от времени между ними зависала пауза, позволявшая им слушать дыхание друг друга.

«Дыхание – доказательство жизни», – подумал в одну из таких пауз Виктор, и тут же его мысли понеслись дальше. Тот, другой, мир представился ему просто другой планетой, где существует жизнь и где по непонятным пока причинам оказалась Ленка. Но ведь если возможно связаться с этой планетой по телефону, значит, и другие виды связи должны существовать…

– Тебе не холодно? – вдруг спросил он Ленку.

– Немножко, – призналась она.

– А мы могли бы как-то встретиться? – осторожно спросил Виктор. – Хотя бы коротко, на пару минут… Я очень хочу тебя увидеть…

– Я узнаю и тебе позвоню, – пообещала Ленка.

– Когда?

– Ты приходи в это время в кабину и жди, только не долго, по часу. Как только я что-то узнаю и смогу тебе сказать – я позвоню.

– Я буду каждую ночь ждать твоего звонка, – пообещал Виктор.

Снова на улице было безлюдно и темно. «Член профсоюза» рекламировал «Адидас», но почему-то не показывал ни время, ни температуру воздуха – видно, что-то заело. Фонтаны на площади молчали, да и сама площадь казалась онемевшей и безжизненной, хотя матовый блеск от недавней мороси добавлял реальности в эту неподвижную картинку.

Вернувшись домой, Виктор еще какое-то время сидел в кресле, включив стоявший рядом торшер и осветив самого себя. Находясь в конусе желтого света, он острее почувствовал свое одиночество и снова ощутил желание повидаться с Ленкой. За это свидание он был готов отдать все, что у него было. Хотя имелось у него не так уж и много – старая мебель, какие-то безделушки, оставшиеся от мамы, и даже квартира, в которой он жил, ему не принадлежала – она была ведомственной, и ни продать ее, ни купить было невозможно.

«Все равно я ее увижу!» – упрямо подумал он, словно кто-то ему перечил.

5

Осень углублялась, красила листья, поливала город дождями. Но Виктор исправно, как постоянный часовой, приходил на площадь к Главпочтамту и отсиживал два часа в черной телефонной кабине. Он сидел на откидном сиденье и просто размышлял о каких-то мелочах, из которых состояла его жизнь. Телефон молчал, но Виктор был уверен – когда-нибудь он оживет и заговорит голосом Ленки. И тогда произойдет то, по сравнению с чем все мелочи, составляющие его жизнь, покажутся пылью, мгновенно забудутся.

Шел к концу октябрь, и темные тучи вот-вот собирались разродиться первым недолговечным снежком. В кабине было прохладно, но Виктор, одетый в зимнюю куртку и лыжную шапочку, не боялся погоды. Его упрямость его же и согревала.

Неожиданно, совершенно неожиданно зазвучала трель телефонного звонка.

От внезапности Виктор вздрогнул и на какое-то мгновение потерял контроль над своей правой рукой, которая уже должна была схватить трубку, но почему-то задержалась, остановилась в нескольких сантиметрах от нее, скованная в суставе нервной судорогой. Виктор еще раз услышал трель и силой воли заставил руку подчиниться его желанию.

– Ленка? – первым выдохнул он в трубку.

– Привет, Вить! – ответил ее голос.

– Ты как?

– Ничего… Я кое-что узнала… Если ты не передумал…

– Нет, я не передумал… Я так ждал твоего звонка все эти недели…

– Тогда слушай: возьми билет на самолет Киев – Санкт-Петербург на четвертое ноября, только обязательно на этот рейс. И еще – зайди к моим, попроси мои теплые вещи, помнишь мой любимый свитер с мишкой?

– Да… А вдруг они его выкинули?

– Ты что, мама ничего никогда не выбрасывает…

– А что мне им сказать? – спросил озадаченный Виктор.

– Ну придумай что-нибудь. Скажи, на память…

– Слушай, а потом, в Питере, что делать?..

– Извини, не могу больше говорить… не перепутай – на четвертое ноября… – и зазвучали негромкие частые гудки.

Виктор повесил трубку на место. Еще сидел несколько минут, вспоминая и запоминая весь только что окончившийся разговор. Потом вышел. Первые снежинки не спеша сыпались с неба вниз. Две из них упали на лицо Виктора и растаяли, уколов его кожу холодком.

– Четвертое ноября, – прошептал сам себе Виктор.

6

Четвертое ноября наступило легко и быстро, словно несколько дней прогуляли свои отрезки недели и после вторника как ни в чем не бывало пошла пятница. Все события, происшедшие с момента последнего разговора с Ленкой и до наступления четвертого ноября, поместились бы в обычное «вчера». Да и сколько там было их, этих событий? Сходил к родителям Ленки. Ее матери дома не было, а подвыпивший отец на просьбу Виктора пожал плечами, привел его в комнату и, распахнув платяной шкаф, кивнул на полку с Ленкиной одеждой. «Бери себе на память, раз хочется», – сказал он, а когда Виктор нашел свитер с олимпийским мишкой и пару симпатичных шерстяных кофточек, которые помнил по совместным прогулкам, ее отец попросил в долг миллиончик купонов. К счастью, в этот момент у Виктора были с собой деньги – он отнес в ломбард материны золотые безделушки, чтобы купить билет на самолет, – и отец ее, получив хрустящую бумажку, очень приветливо выпроводил Виктора из квартиры. «Заходи еще!» – сказал он. Виктор кивнул.

Потом в авиакассах на площади Победы купил билет до Питера. И вот уже четвертое ноября. Дождь. Аэропорт Борисполь. Толпа встречающих и совсем немного отъезжающих или, если быть точнее, – отлетающих.

Перед Виктором в маленькой очереди на регистрацию стояла симпатичная миниатюрная курносая девушка. Ей помог поднести вещи какой-то парень, но потом он ушел, и теперь она потихоньку передвигала впереди себя рюкзак и две большие сумки. От ее русых, пшеничных волос доносился сладкий аромат, и Виктора тянуло наклониться вперед и чуть ли не дотронуться до них кончиком носа. Что-то сумашедшее было в этом запахе, он завораживал Виктора. Но вот, получив посадочный талон, девушка пошла на второй этаж уже налегке, без багажа.

– Для курящих или для некурящих? – пытливо уставилась на Виктора женщина за стойкой регистрации.

– Для некурящих… – ответил Виктор.

Принтер регистрационного компьютера выплюнул картонку посадочного талона. Женщина передала его Виктору. Потом бросила взгляд на конвейерные весы для багажа.

– А вы?… – она чуть растерялась, словно забыла нужное слово.

Виктор понял, что она имеет в виду, и поднял над стойкой спортивную сумку, в которой лежали Ленкины вещи.

– С собой можно?

Женщина кивнула.

Пройдя паспортный контроль и подождав еще минут пятнадцать, он уже уселся на свое «шестое-а» место в полупустом самолете. Та курносая с пшеничными волосами девушка сидела за ним, и это немного расстроило Виктора.

Когда самолет вырулил на взлетную полосу, Виктор оглянулся и насчитал в самолете всего двенадцать пассажиров. Так, считая, он задержал свой взгляд на девушке с пшеничными волосами.

«Что это со мной?» – подумал недовольно Виктор, устраиваясь в кресле и застегивая ремень безопасности.

Самолет уже набрал высоту, и за это время капитан корабля сухо проинформировал о высоте полета, о температуре за бортом… Погасла надпись «пристегнуть ремни», и Виктор ощутил свободу и одновременно продолжающуюся напряженность, какую-то необъяснимую нервозность. Его что-то волновало, и все время сама шея пыталась развернуть голову на сто восемьдесят градусов, чтобы перед глазами оказалась эта миниатюрная курносая девушка.

«Ну что со мной такое?» – подумал, огорчительно прищелкнув языком Виктор.

И вдруг встал, пересел на кресло рядом с этой девушкой.

– Извините, – сказал он. – Я только хотел у вас спросить…

Она посмотрела на него удивленно, но нежно, и это добавило ему смелости.

– Тот парень, что вас провожал… он кто вам?

– Брат, – ответила девушка, и в ее взгляде мелькнула искорка любопытства. Она, видимо, ждала продолжения, еще каких-то вопросов, но Виктор внезапно замолчал, сидя рядом с ней, но глядя вперед.

На душе у него стало удивительно спокойно. Он сам себе улыбнулся.

По проходу между рядами к ним приблизилась стюардесса с тележкой, на которой стояли пластмассовые чашечки, кофейник и чайник-термос.

– Вам кофе или чай? – спросила она.

– Кофе, – сказал Виктор.

– А вам? – Стюардесса улыбнулась девушке с пшеничными волосами.

– Тоже кофе, – сказала мягко девушка, но уже каким-то другим, до боли знакомым голосом.

Виктор повернулся к ней и обомлел – рядом с ним сидела Ленка…

Он хотел было что-то сказать, но словно слова застряли в горле. Он смотрел на нее и глотал слюну.

Наконец, когда стюардесса уже покатила свою тележку дальше по проходу, Виктор почувствовал облегчение.

– Ленка? Это ты? – спросил он.

– Сейчас да… – ответила Ленка.

Еще какое-то время ушло у Виктора на осмысливание ситуации. Он то задумчиво опускал взгляд, то снова поднимал его поспешно, словно проверяя – сидит ли еще рядом с ним она, Ленка Завьялова. Ленка сидела и спокойно смотрела на него. Ее глаза были настолько живыми и влажными, словно именно в глазах она накапливала все свои чувства, всю свою тоску и радость.

– У меня там в сумке твой любимый свитер… с мишкой… – проговорил Виктор.

Она кивнула.

По проходу стюардесса снова толкала тележку, только теперь уже в обратном направлении. Она остановилась возле Виктора.

– Еще кофе? – спросила.

– Да. – Виктор поднял свою чашечку, и пока стюардесса наполняла ее из кофейника, обернулся к Ленке и спросил ее: – Ты еще будешь?

Она кивнула.

– И ей, пожалуйста, – сказал Виктор.

Стюардесса посмотрела на сиденье рядом с Виктором и перевела на него несколько удивленный взгляд.

– Она вышла? – спросила стюардесса, кивнув в сторону хвоста, где находились туалеты.

Виктор еще раз посмотрел на Лену. Лена хитровато улыбнулась и пожала плечиками.

– Она меня не видит, – сказала она.

Виктор снова посмотрел на застывшую над ним стюардессу.

– Давайте, я ей налью… – сказала стюардесса. – Но ведь остынет…

Виктор протянул ей чашечку Ленки и потом поставил ее, уже наполненную, на откидной столик.

Стюардесса ушла. Виктор смотрел на Лену, она смотрела на Виктора. И они молчали.

– А почему она тебя не увидела? – наконец спросил он.

Лена улыбнулась.

– В следующий раз она и тебя не увидит… – негромко произнесла она.

– Почему?

– Для нее нас здесь уже не будет. Настоящая любовь очень похожа на смерть – ты видишь только того, кого любишь, и тебя видит только тот, кто любит тебя… Для остальных тебя больше нет, ты больше не существуешь, – произнесла Лена.

Они сидели, смотрели друг на друга. Виктор положил свою ладонь на Ленкину руку и ощутил ее тепло.

По проходу снова шла стюардесса. Когда она поравнялась с ними, Виктор то ли из желания проверить слова Ленки, то ли из озорства достаточно громко спросил: «А какая сейчас температура за бортом?»

Но стюардесса прошла мимо, даже не обернувшись.

– Она не слышит тебя, – сказала Ленка. – А за бортом сейчас минус пятьдесят. Достань сумку с моим свитером. Нам пора.

С точки зрения травы

Новый, двухтысячный год пришелся на новолуние.

Баба Оля сидела на табуретке перед абрикосовым деревом, держа в рукавице громко тикающий будильник. Ствол дерева был укутан в мужнины одежды, чтобы от мороза не лопнул. Понаблюдав за медленным движением стрелок будильника, она завела его на полночь и опустила на ровный, покрытый коркой снег. Налетел морозный ветерок, и застучали по-картонному друг о дружку таранки, густо свисавшие с голых ветвей абрикоса. «Кто же это мне их во двор подбросил?» – думала баба Оля, глядя на свое новогоднее дерево.

Эпиграф вместо эпилога

С точки зрения травы все хорошее начинается весною и заканчивается осенью, как раз перед снегом.

На село Липовка, что недалеко от Киева, опустился ветреный вечер. Его ветреность была очень кстати – почти в каждом дворе горели костры, в которые, как в топку, крестьяне бросали уже высохшие опавшие листья, обрезанные ветки деревьев, всякий мусор, способный превратиться в дым и немного золы. Ветер смешивал дымы от разных костров в единую вечернюю дымку, которая, в конце концов, уносилась во все еще колхозное поле, начинавшееся сразу за огородом бабы Оли.

Дым, растворенный в воздухе этого вечера, пахнул глубокой осенью. Старик-сосед, бросив в свой костер очередную охапку листьев, воткнул вилы в землю, вдохнул прохладного дымного воздуха и, оцарапав им горло, кашлянул.

Старик-сосед задумался, сосредоточенно шевеля во рту языком. Он пытался определить вкус дыма. Что-то было в этом вкусе более близкое ему, чем обычный дым осеннего костра. Но что? Он покачал головой, посмотрел на вновь вспыхнувшее пламя, снова взял в руки вилы и пошел не спеша к ополовиненной куче листьев. Должно быть, треть всех листьев упала с грецких орехов, росших за домом. Он еще не сжигал их, но уже предвкушал, как очень скоро изменится вкус дыма. Ведь ореховые листья горят вкуснее.

Где-то горели другие костры, и другие крестьяне принюхивались к вечерней дымке. Кому-то показалось, что дым пахнет солью и копченым. Но они продолжали сжигать свой мусор. Все село жгло листья. А баба Оля сжигала мужа.

Эта история, как и все хорошее с точки зрения травы, началась весной. Правда, было это лет тридцать назад. Именно тогда в этом же дворе, где сейчас горел соленый костер, три дня праздновали свадьбу Оли и Федора. Три дня пили и ели, танцевали под гармонь, падали за сараем поспать. Три дня буйного праздника, а за ними пошла жизнь. Не лучше и не хуже, чем у других.

Федор был мужиком жилистым. Несмотря на свою худобу, он без устали часами мог колоть дрова, заготавливая будущее зимнее тепло. Мог без единой царапины выйти из пьяной драки с цыганами, которые то и дело приезжали в село продать какие-то вещи, видать, ворованные. Продав, они пили и приглашали пить своих постоянных покупателей, одним из которых и был Федор. Ну а напившись, начинали спорить о цене проданных-купленных вещей. Тут уж, конечно, без драки обойтись не могло, хотя цена всегда была низкая, уступчивая и доступная всякому карману. Если в кармане не было денег – у них можно было просто обменять товар на самогон или казенку.

Федору нравилось покупать дешевые вещи, нравилось пить и нравилось драться по пьянке. Но больше всего ему нравилось ловить рыбу. Благо, речка протекала невдалеке, а еще ближе к дому находились два пруда, в которых колхоз когда-то пытался разводить рыбу. Попытка, конечно, не пытка. Начался этот рыбразвод давно, и рыба в прудах была. И по ночам, благодаря отсутствию недавно сокращенного ночного сторожа, местные жители приходили на пруды с ведрами и удочками. И ловили столько, сколько влезало рыбы в ведро.

Оля рыбу не любила. Да и сам Федор признавал ее только в виде таранки. Вернется под утро, выскребет ножом рыбкины потроха, обваляет в соли – и в сарай на веревку. А сам спать.

Этот сарай был рядом с летней кухней, и Оля, готовя еду, морщилась всякий раз, когда ветерок заносил к ней вялено-соленый запах.

Федор дожидался, пока таранкой можно было отбивать чечетку о деревянный стол, и потом, нанюхавшись ее до дурной улыбки на лице, требовал сварить ему картошки. И с картошкой ее ел. Ел и запивал ершиком – на полстакана водки стакан пива. Это было его счастье.

А Оля варила картошку, стирала белье, выводила на луг корову, молча терпела мужа и делала все, что положено издавна делать сельским женщинам. Жизнь шла простая и трудная, и простота ее трудности была понятной и привычной.

Когда ей стукнуло сорок пять, соседские дети стали звать ее бабой Олей.

Потом наступила независимость. Страна тоже поменяла название. Председатель колхоза уехал куда-то депутатом, а новым председателем колхоза стал его сын.

Оля попыталась разобраться в переменах, но сосед Данила ее успокоил. Сказал, что все будет по-прежнему. Даниле можно было верить – он единственный на их улице выписывал газеты.

И действительно, ничего не изменилось, и жизнь пошла дальше такая же, какой была и до этого. И снова приезжали цыгане с дешевыми поношенными вещами, со ржавыми пилами и топорами. И снова пьянки с драками и раздражающий запах вяленой рыбы из сарая, что рядом с летней кухней. И колорадский жук с колхозного поля прет на ее огород, и спасу от него нету. А Федор спит, и храп его доносится во двор через открытое маленькое окошко их приземистой хаты.

Ночью лежала Оля одна на широкой кровати. Болел позвоночник, уставший сгибать спину, и поэтому сон не шел. Оля лежала и думала, что семейная жизнь ее давно раздвоилась. То есть как бы разделилась на ее семейную жизнь и его семейную жизнь. Она его кормила, обстирывала и практически не видела. А он исправно заготавливал дрова на зиму, по ночам ловил рыбу, днем спал, а вечером то ли с цыганами пил, то ли бродил по селу. Чем он еще занимался? Да ничем. За последние два года только саженец абрикоса посадил в саду. Да и тот усох, не принялся. Так и торчит мертвой палкой.

И вот лежала Оля и думала, что ничего у них нет с Федором общего, кроме этой широкой кровати. Да и на ней они спят по очереди. И детей у них нет. Может, из-за нее, а может, и нет. К врачу ведь она не ходила. Врач далеко, в райцентре. На него нужно целый день тратить. И никакая это не семейная жизнь, а что-то вроде того же колхоза, только каждый свои обязанности добровольно исполняет.

А за открытым окном было тихо. Длилась ночь, и в комнату просачивался из закрытого сарая запах вяленой рыбы.

Какое-то время спустя Оля заметила, что глаза у Федора повеселели. Обычно они становились веселыми перед рыбалкой или перед ужином, а тут – днем. Что-то екнуло в груди у Оли. Присмотрелась она к нему.

А у Федора в сухом лице гордость появилась. Гордость и решительность. Засобирался он куда-то. На дворе позднее утро, солнце вовсю светит, а он рубашку надел белую, пиджак. У Оли денег на автобус до города взаймы попросил. Нехотя развернула она носовой платок, дала ему денег.

Одевшись, он взял пустую сумку, зашел в сарай, что рядом с летней кухней. Потом оттуда, уже с набитой сумкой, к калитке зашагал. Гордый, самоуверенный. И слова не сказал. Все его поведение словно говорило: «Погоди, скоро увидишь!»

«Что увижу?» – подумала Оля, глядя ему в спину.

Потом заглянула в незакрытый сарай и увидела, что все эти бесчисленные ряды вонючей рыбы, висевшие на веревках под деревянным потолком, исчезли.

– Ну слава Богу, – вздохнула Оля, подумав, что рыба из их жизни исчезла навсегда.

Мгновенное облегчение словно избавило ее от лишнего веса. Она даже улыбнулась победной улыбкой. Рыба-разлучница ушла. Можно было теперь ждать настоящих перемен в жизни, а не таких, как переименование улиц и сел. Она вдруг стала вспоминать все хорошее, что видела она и слышала от Федора за эти тридцать лет жизни. Вспоминалось легко, не так уж много было чего вспоминать.

На радостях она открыла бутылку прошлогодней малиновой наливки и выпила стопочку.

А вечером Федор вернулся с пустой сумкой. Отдал ей деньги за автобусный билет и показал в своей руке еще пачку денег. Не много и не мало. На глазок Оля определила, что на пару кило базарной свинины должно бы хватить. Но не дал он их ей. Спрятал в карман пиджака. А сам наскоро переоделся в старый спортивный костюм с оттянутыми коленками, схватил ведро и удочки и пошел.

Уже темнело. Оля стояла у калитки и слушала, как все тише и тише брякало пустое ведро, удаляясь в сторону прудов.

И опять бессонная ночь. И боль в уставших руках, и ощущение сплошной глупости в голове – это из-за утренней надежды на перемены. Перемен не будет. Их, наверное, вообще не бывает. Их только ждут.

И в открытое окно, за которым ночь, все также просачивается вяленый рыбий запах, хотя рыбы в сарае нет. Она точно знает. Она несколько раз за прошедший день заходила туда посмотреть на отсутствие рыбы. Посмотрит, улыбнется – и дальше работать на огород. Так легко работалось!

Утром отвела Оля корову на луг, вернулась, а по всему двору снова рыбья вонь. Федор стоит спиной к ней перед вкопанным в землю столом. Рыбу разделывает. Внизу на земле соседская кошка потроха рыбьи жует.

Сплюнула в сердцах Оля и на огород пошла.

А вечером Федор опять собрал свои рыболовные монатки и понес с собою к прудам уже не одно, а два пустых ведра.

Так и повелось из вечера в вечер. Уже и сарай весь под низким потолком рыбой завесил, и комору, где пустые банки для консервирования хранились. Начал шесты на заднем дворе в землю вбивать и веревки между ними навешивать.

Молча и угрюмо следила Оля за происходившим. Изредка видела лицо Федора и замечала в его глазах какой-то лихорадочный азарт. «Может, спятил? – думала. – Может, к врачу его?» И тут же вспоминала, что к врачу – это в райцентр. А в райцентр – это на целый день. А тут бурьяны, колорадский жук с колхозного поля ползет, пырей огород по краям поджимает. То посреди помидорных грядок вылезет, то среди морковки. И ничем его взять нельзя – только голыми руками. Сердцевинку с травой вытянешь, а потом тяни аккуратно подземные усы-корни, чтобы в другом месте не вылез. Только вздыхать приходилось, но зато уж вздыхала так тяжело, что после двух-трех вздохов отпускало, легчало. И можно было снова в три погибели сгибаться над будущим урожаем. Хоть самого будущего, конечно, ей не видать, а урожай будет! И картошка, и буряк, и лук…

Светило солнце, стараясь хоть так смягчить наступление осени. Жаворонки зависали где-то в небе и пели – заливались, будто все у них хорошо было.

«Вот бы птицей стать… – подумала Оля и посмотрела на себя, на свои толстые крепкие руки, на упругий бочонок тела, на ноги, носившие этот бочонок без устали. – Да нет, какая я птица!» – бросила взгляд на небо, где жаворонок заливался.

Разогнула спину, вдохнула полную грудь воздуха, и тут же – отплевываться. Опять рыбий запах, да еще не обычный солено-вяленый, а с гнильцой. Оглянулась на свой дом, на хозяйство. И все как-то без любви, без щепетильности во взгляде. Вроде и ее, а вроде и нет.

А Федор уже на заднем дворе на натянутые веревки рыбу цепляет. Ему другого запаха и не надо. Вот оно – богатство. Соленое, вяленое. Сухие деньги. Солнце к месту, подсушит таранку и ничего за это не возьмет. А он потом ее в город, к пивным ларькам. Народу – что? Народу пиво без таранки все равно, что язык наждаком тереть. Налетят, раскупят, оставят свои мятые в его карманах. И то справедливо, ведь не ворует, а своим трудом. Так, Бог даст, до заморозков на какой-нибудь старый мотоцикл насобирает. Вот и цыгане ему говорили, что кто-то там у них старый «ИЖ-Спорт» продает! Сначала мотоцикл купит, а потом и жене что-нибудь, чтобы не кривилась. Может, платье. А может, и шапку меховую или платок из козьего пуха. Чё эт он раньше не придумал рыбу на продажу сушить? Ведь всегда был мастер по части таранки! Кому ни подарит – все потом еще просили, и как сушить спрашивали! Вот ведь время какое! А ничего, неплохое время. Надо только придумать, что где брать и куда везти. Иначе говоря – капитализм. «Ничего, – думал Федор. – Привыкнем, приспособимся и дальше заживем! Вон ведь пруды какие большие. Большие и ничьи!»

И вечером снова ведро в ведро, чтобы поудобнее нести было, а в другую руку удочки, червяков садовых, теста. Рыба в прудах дурная, на все идет. И нет, чтобы поклевать. Сразу заглатывает крючок! Голодная, видать.

В воскресенье Федор и не ложился. Пришел с прудов. Рыбу напотрошил, засолил. Натянул веревки между летней кухней и верандой, исполосовал этими веревками все дворовое небо. И стал уже на них рыбу для сушки вешать. На заднем дворе уже столько рыбы висело, что и пескарю б места не нашлось.

Развесил свой ночной улов, переоделся. Набрал в сарае, что возле летней кухни, уже готовой таранки и молча со двора пошел.

Проводила его Оля взглядом через окошко. На улице воскресенье, а на душе у нее – понедельник и плеваться хочется. В хате душно. Надо бы окошко открыть, но тогда вся рыбья вонь внутрь пойдет. И так плохо, и по-другому еще хуже.

Вышла Оля, отвела корову на луг. Забила колок железный в землю и присела рядом. Хорошо, что ветер на хату дул. Чистый ветер, клевером пахнет. Корова траву жует, цепью позвякивает. Оля тоже на траву смотрит.

«Интересно, – думает. – Земля ведь без травы – пустыня! Как лысый череп. Там, где трава, там и жизнь. И червяки, и букашки, и коровы, опять-таки. Вот и в голове, в волосах то есть, всякое может завестись. Тоже жизнь. А взять ту же землю, только голую, без травы. И если ни огорода, ни сада? Мертвое место, пустыня. Неужто все с травы начинается?»

Задумалась Оля глубоко. А над ней жаворонок опять последние осенние песни допевает. И корова цепью позвякивает и губами тяжелыми чмокает, траву обрывает.

«Вот и человек, как трава, – подумала Оля. – Только с земли сошел – считай погиб. Хата в запустении, огород бурьян забил. А ведь огород выращивать – должно быть, самое древнее дело. Может, даже древнее травы. Хотя вряд ли. Сначала, наверно, была трава, а потом – огород. Люди подсмотрели, как трава растет, и стали крестьянами. Посмотрели, кто из полезных животных эту траву ест, и завели себе этих животных».

Оля с нежностью посмотрела на свою корову.

«Наестся корова травы – молока даст, – продолжала думать она. – А я утром молока напьюсь – и на огород. Работать…»

И на этой ее мысли изменилось направление ветра, и принес он с ее же двора запах рыбы, соленый, вяленый, тягучий. И сразу словно жаворонок замолк. На глазах у Оли слезы выступили. Подержались в глазах и по щекам поползли. Жалко ей стало себя. Жалко свою жизнь, в которой только и было три дня праздника, и то тридцать лет назад. Это когда свадьбу играли. А потом что? Сухой неласковый муж, от которого ни слова, ни подарка не дождешься. И все, как раньше в колхозе. Она корову доит, он дрова колет. Потом оба у печи греются и молча молоко пьют. Глупость какая-то, а не жизнь. А теперь еще эта рыба! Кому сказать, дурой за глаза звать будут, а ведь правда – совсем он ее на рыбу поменял. Ночью он с рыбой, днем с рыбой. И она из-за него в этом кошмарном запахе живет. Иногда даже кажется, что и молоко, и сама корова уже рыбой пахнет.

Остается только терпеть и зимы ждать. Зимой он столько не наловит, да и сушить на морозе не станет. Зимой все остановится. Зимой и запах рыбий вымерзнет. На морозе любой запах быстро вымерзает, будто и не было!

Оставив корову траву жевать, пошла Оля по селу прогуляться. Мимо соседей проходила, на их огороды критично посматривала, на сады. У многих уже и мусор был в кучи собран. Скоро задымят костры, и всю неделю в воздухе дымно будет. А она еще и листья в саду не собирала. Да и двор давно не метен.

Пару раз остановилась она у соседских заборов. С соседками парой-другой слов перекинулась. Разговоры все, как эхо из колодца: «А твой что? – А ничего. А твой?»

Вернулась. Прошла под висящими рыбами, задержав дыхание. Взяла грабли – и в сад. Порядок наводить.

Нагребла листьев в кучу в половину своего роста. Утомилась. Вернулась во двор и за стол, вкопанный в землю, села. Стол рыбой пахнет, но уже нету сил у Оли. Сидит, на солнце щурится и запах рыбий терпит.

А ветерок глухо по-картонному таранками стучит. Тоску нагоняет.

И мысли в голове – одна тоскливее другой.

Вот проходила она утром мимо хаты Оксаны – некрашенная стоит хата, неухоженная, пустая. И на калитке – замок амбарный. А ничего, с виду нормальная семья жила. Оксана и Степан. Она – колхозный бухгалтер, он – тракторист-механик. Все как обычно: она работала, он работал и пил. А иногда только пил и не работал. Бил ее часто по пьянке. Весной, кажется в марте, побил ее так, что она из дому убежала. Два дня у соседей пряталась, подорожником синяки по телу накрывала. А потом с ней произошло что-то, так соседи говорили. Будто внутри что-то щелкнуло, и лицо враз изменилось. Острое лицо стало и уверенное, а до этого простодушное и доброе было. И как перемена эта в лице произошла, встала она с соседской кровати, оделась и домой.

Мужа ее по запаху нашли дня через четыре. Лежал в хате с вмятиной в голове. Чем его Оксана ударила – неизвестно, только ее с тех пор никто не видел. Говорили, что к родне сбежала, в Беларусь.

Нет, Оля бы не сбежала. Она не такая. Но и муж ее не такой. Пускай угрюмый и на своей рыбе свихнулся, но чтобы ее бить – никогда! Может, лучше бы бил? Лучше, чем рыбой весь двор и хату завонять?

Пожала Оля плечами вслед своим размышлениям.

Того Степана, мужа Оксаны, похоронили за колхозный счет. И никто о нем не вспоминал больше. И саму Оксану, вроде, не искали. Участковый приходил, протокол составил и все. И стоит хата, как памятник. Чего б ей не вернуться оттуда, где прячется? Может, ее бы и простили сразу, ведь знали, что у нее за муж был?

Снова пожала плечами Оля и от солнца отвернулась. Посмотрела на траву между деревьями. Зеленая еще трава. Она словно приподнялась после того, как сгребла с нее Оля опавшие листья.

Вот и Оксана могла бы так разогнуться, расцвести, раз уж Степана убила. Ведь повырывай-ка сорняки – сразу все полезное в буйный рост пойдет, а если еще и проредить потом!

Мы, крестьяне, та же трава, думала Оля. Если с нас лишнее не сгребать, не прореживать нас, мы только мучаемся и загибаемся. Хорошо, если у кого-то своих сил хватит! А как нет этих сил?

На столешницу перед Олей приземлилась с громким жужжаньем огромная зеленая муха. Посидела, лапки потерла, на Олю посмотрела и вверх взлетела, к рыбе. Там уже этих мух кружилось невидимо. Только когда ветер рыбинами постукивал, жужжание как бы удалялось.

Наступил вечер. Сходила Оля в хату, перекусила. Посмотрела на часы – последний автобус из города уже час, как мимо проехал. Значит, не было на нем Федора. Может, попутку ловит?

Не приехал Федор ни позже, ни утром. И Оля сама себе удивилась. Удивилась своему безразличию к его отсутствию. Ну нет его, вот и хорошо. Словно его и раньше здесь не было. Только рыба по-прежнему воняет, и мухи жужжат громче птиц. Это потому, что птицы выше, на деревьях, а мухи прямо над головой, по рыбе бродят.

«Ну что, – подумала Оля. – Подожду пару дней, а потом можно будет и рыбу со двора. Наверно, у какой-то бабы городской остался…»

Прошло несколько дней, и сильнее задышало осенью. Облака по небу зачастили. На другом краю села кто-то первый костер зажег.

Сначала дым столбиком в небо пошел, а потом срезал его ветер, по округе разметал, смешав с воздухом.

Стояла Оля с полчаса во дворе, на далекий дым смотрела. Осенний дым – он к отдыху, к зиме. Как последний штришок.

Оглянулась Оля на свою кучу листьев. Еще две в саду сгребла. Тоже можно зажигать. Гореть, а больше тлеть, все одно долго будет.

Напомнил о себе рыбий запах, и посмотрела Оля на гроздья сушеных рыб, свисавших с веревок. О Федоре вспомнила. И тут же на задний двор сходить решила, туда, где сарай с дровами на зиму стоит. Заглянула в сарай – дров много Федор наколол, кубометров восемь, а то и больше. Вздохнула с облегчением – тепло зимой в хате будет.

Потом поставила на плиту кастрюлю с картошкой на ужин, а сама снова на двор – вечер встречать. Радостно ей было теперь по вечерам. Спокойно. Только когда ветер налетит, застучит таранками – сразу дрожь непонятная по телу.

А вечера уже ранние пошли, и заря вечерняя красная, как свиная кровь до того, как загустеет.

«А что, если первый костер прямо сейчас и зажечь?» – Подумала Оля, оглянувшись на дворовую кучу листьев и веток.

Понравилась ей эта мысль. Сходила она в хату за спичками и старыми газетами. Понавтыкала смятых газет с разных сторон кучи и обошла их с горящей спичкой.

Занялись листья огнем. Неспешно, неуверенно забегало пламя по окраинам кучи, выискивая места, где огню полегче. Побежали струйки дыма в сумеречное небо, и по мере того, как приближались очаги пламени друг к другу, так и струйки дыма сближались, стремясь воедино слиться над костром.

Медленно ходила вокруг кучи Оля, слушая ласковый шепот огня, вдыхая приятный дымный воздух. А когда поднялось пламя выше ее роста, заметила она, что дотянулся огонь до висевших над кучей таранок и хвосты их загорелись легко, как бумага.

«Ты смотри, – удивилась Оля. – Огонь догадался, а я нет! Давно уже надо было всю эту рыбу сжечь!»

Взяла она нож, срезала пару натянутых веревок с таранкой и на верхушку костра бросила. Зашипел костер, и в воздухе копченым запахло. И ничего – хороший запах, совсем не такой, как у самой рыбы был.

Сглотнула она слюну, о кастрюле с картошкой вспомнила. Вернулась в хату.

Потом сидела там у окна за столом. Ела картошку и на пламя костра посматривала.

Наевшись, вернулась на двор. А на небе уже звезды. И ветер снова налетел – костер подгоняет, чтоб горел быстрее. И таранками стучит.

Обрезала Оля все остальные веревки на дворе и бросила рыбу в огонь. И снова – словно соли в суп добавила – просолился дымный воздух. Потом пошла на задний двор и там, посрезав веревки, собрала рыбу и охапками к костру принесла.

Так хорошо на душе было. Будто молодость вернулась. Будто все – впереди, а позади ничего, луг в цветах и тропинка. Словно никакого прошлого у нее еще и не было. Словно не заработала она еще жизнью прошлое.

А вокруг двора – темнота сгустилась. Село перед сном притихло. Покой.

И вдруг за забором у калитки треснуло что-то. Обернулась Оля, прислушалась. Вроде ничего, но как-то боязно стало. Одна ведь она теперь, и защитить ее некому. Как их пес Шарик подох, так и не брали они больше сторожа. «Зачем? – спрашивал Федор. – Кому мы нужны, а собаку кормить надо, кости ей подавай!» А вот нет собаки, и Федора нет, и боязно, когда какой треск в темноте услышишь!

Успокоилась Оля, к костру вернулась. Пошевелила его вилами, чтобы огонь дышал поглубже.

На небо посмотрела. Небо теперь чистое было: ни веревок, ни рыбы сушеной. Одни звезды.

И вдруг снова треск, и вроде кашлянул кто-то. Напряглась Оля. Взяла в руки вилы. Прислушалась.

Показалось ей – кто-то за забором прячется. Подошла она к калитке, проверила щеколду – закрыта калитка хорошо, только изнутри открыть можно.

И вдруг две руки на верх забора легли. Скрипнули доски. Оля в сторону отошла. Слышала, как кто-то вдохнул воздуха и рванул вверх, на забор.

Задержалась на мгновение мужская фигура на фоне темного звездного неба. Но не хватило этого мгновения, да и света, чтобы распознать ночного непрошеного гостя.

Перемахнул он через забор и, метрах в двух от Оли приземлившись, замер, оглядываясь. Олю он не увидел.

А Оля, поняв, что перед ней всего-то один мужчина, убила в себе страх и только вилы покрепче в руках сжала.

«Узнали, что одна теперь живу!» – подумала она, глядя на фигуру со здоровой злостью.

Мужчина подкрался к горевшему светом окну хаты и осторожно заглянул туда. Тут ему какие-то шаги за спиной послышались. Оглянуться он не успел. Холодная штыковая сталь вил прошила его, как огромная швейная машина. И на языке очень кисло стало.

Осел он на землю под окном.

Оля вилы в сторону отставила, взяла мужика за шиворот и вытянула его на квадрат оконного света.

Перед ней на земле лежал Федор. Был он небритый, щетинистый, грязный. Все равно, что сбежавшая от доброго ухода собака.

Посмотрела на него Оля с сожалением. Он уже не дышал. Левый глаз был закрыт, а правый щурился.

«Ну вот, – подумала Оля. – Черт дурной! Ушел – так ушел, а возвращаться чего? За рыбой, что ли?»

Оглянулась на костер. Он уже подустал и едва горел.

Взяла Оля вилы, потормошила его. Вместе с дымом в небо искры полетели. Вроде ожило немного пламя.

Вернулась к Федору.

Ну что с ним делать? Оставлять тут, а самой бежать, как Оксана? Нет. Некуда ей бежать, да и незачем. Это ее дом, ее хозяйство, ее сад, ее трава. Никуда она отсюда не побежит.

Наклонилась она поближе к лицу Федору, и ударил ей в нос ненавистный рыбий запах. Покачала Оля головой. Потом снова взялась двумя руками за шиворот Федорова пиджака и к костру его потащила. Дотащила, попробовала приподнять, чтобы сверху на пламя положить, но сил не хватило. Опустила тело мужа рядом. А поразмыслив несколько минут, снова вилы в руки и переложила весь костер по частям на Федора. Добавила несколько сосновых поленьев, да и всю еще не соженную рыбу туда бросила. Костер большой, и не видно под ним Федора. Словно и не было его.

Вернулась Оля в хату. Заварила чаю. Снова у окна за столом сидела. Потом взгляд ее на часы упал – почти одиннадцать.

Мысли как-то сами собой вернулись к ее мужу. И думала она о нем с сожалением, как будто он где-то далеко был, а не во дворе под костром.

Ночью она взяла лопату и пошла в сад. Выкопала не принявшийся два года назад саженец абрикоса и стала на его месте яму копать. Часа полтора возилась. В перерывах к костру ходила, то дровами, то листьями из другой кучи его подкармливала.

Когда рассвет наступил, подошла Оля к кострищу. Перегорело все хорошо, и дрова, и листья. И от Федора остались только черные мощи. Она вилами мощи зацепила, подтянула – легко пошли. Так по земле оттащила она мощи в сад, в яму бросила и землей засыпала. А потом, чтоб место не пустовало, снова воткнула туда засохший абрикос.

Зимовала Оля спокойно и сыто. И еды ей хватало, и корове кормов. Так они и пережидали зиму вдвоем с коровой.

А весной, когда все в рост пошло и трава зазеленела, выбравшись из-под снега, ожил абрикосовый саженец. Ожил и к солнцу потянулся свежими веточками.

Удивилась этому Оля. Сначала хотела срубить его, а потом рукой махнула. Пускай растет!

Две летние ночи и один я

1

Нервные дети плохо спят.

Я не помню, где и когда впервые услышал эту фразу. Теперь это уже и не столь важно. Но тогда, впервые услышав ее, я, помнится, серьезно задумался. Отмотал в памяти свою жизнь до самого грудного младенчества – благо, не много той жизни позади было – и усомнился в правильности утверждения.

Я всегда был нервным. Наверное, я и родился нервным. Но всякие дети, родившись, кричат. Вот им и соску в рот, чтоб молчали. Мне, видно, соски было недостаточно, и поэтому очень скоро после рождения я получил плюшевого мишку. Коричневого плюшевого мишку с зелеными глазами. Какое-то время он лежал рядом со мной. Мне казалось, что растем мы одновременно, только меня в отличие от мишки регулярно кормили, так что мой рост был более логичен, чем его.

Немного подросши, я на какое-то время перебрался в кровать к родителям. Там было теплее и уютнее, чем в коляске. Но вскоре меня отселили в детскую кроватку с высокими деревянными бортиками, и снова рядом со мной был коричневый плюшевый мишка с зелеными глазами. Иногда мне удавалось из него выдавить какой-то утробный звук, напоминавший слово «мама», но это случалось крайне редко, но всякий раз это утробное «мам-ма» заставляло меня оглянуться и поискать глазами его мать. Естественно, что никакой плюшевой мамы рядом не было, и, еще не зная этого слова, я уже чувствовал его – сирота. Но обычно мишка молчал. Неподвижно лежал рядом и молчал.

Шло время, и у меня появилась новая кровать и отдельная комната. Жизнь менялась, и только тот же плюшевый мишка сопровождал меня ночами в страну сновидений. Я прижимался к нему во сне, и иногда мне казалось, что он – теплый. Он, видимо, и был теплым, лежа вместе со мной под ватным одеялом.

Когда мне исполнилось пятнадцать лет, я влюбился в девчонку из соседнего класса. Мы ходили в кино и в темноте держались за руки, сидя на последнем ряду. После нескольких фильмов мы уже целовались, но в один день все рухнуло. Я уже не помню, о чем мы говорили, когда я упомянул, что сплю вместе с плюшевым мишкой. Она покрутила указательным пальцем у виска, сказала что-то обидное и ушла. Это, как говорят, был первый звоночек. В последовавшую затем ночь я лежал рядом с мишкой, но не обнимал его и даже старался не дотрагиваться, хотя сами руки мои тянулись к его ласковому плюшу. Как я ни старался, а проснулся уже в обнимку с ним, позабыв о предыдущем вечере и о своих сомнениях.

Влюбившись в следующий раз, я уже не упоминал о своем плюшевом мишке, и мой второй роман продлился отведенное ему драматургией жизни время. Увядшие чувства ко второй избраннице забылись быстро, а мишка остался рядом, и я снова обнимал его во сне.

Прошло еще пару лет. Я закончил школу. Завел усы и длинные волосы. Регулярно ругался с родителями, пытавшимися наставить меня «на путь истинный». После каждого подобного конфликта я закрывался в своей комнате и, наслушавшись вдоволь больше чем наизусть выученных песен Виктора Цоя, засыпал по-прежнему в обнимку с плюшевым мишкой.

Первое лето после окончания школы казалось совершенно особенным. Оно было жарким, шумным, неуправляемым. Я наслаждался свободой, одновременно не зная, что и как надо с ней делать, чтобы ощутить себя счастливым. Свободным я себя уже ощущал, а счастливым – нет.

Уставшие от меня родители собирались в санаторий. Их приближавшийся отъезд меня очень радовал. Я продолжал фантазировать на тему своей свободы. Иногда фантазии мои приобретали очень игривый характер.

И вот, рассказав, чего мне не стоит делать в их отсутствие, родители уехали. Я остался один и сразу растерялся. Я понял, что свобода – это не состояние, а действие. Надо было что-то делать. Надо было начинать. Я уже придумал первое действие – ужин со своей новой подружкой, Светой. Романтический ужин при свечах, переходящий в завтрак в постели. Вечером – шампанское, а утром я принесу ей кофе… Картина вырисовывалась вполне реалистическая, тем более, что Свету легко отпускали на ночь к ее подружкам. Я уже видел, как красиво и ярко все это произойдет – сразу несколько похожих эпизодов из разных видиков прокручивались в моей памяти, заставляя облизываться.

Вечером я позвонил Свете. Она с радостью приняла мое приглашение, и теперь оставалось ждать только следующего вечера, чтобы начать наслаждаться собственной свободой.

Ночью мне снилось счастье. Мои руки обнимали плюшевого мишку так же, как завтра они будут обнимать Светку, мою стройненькую веснушчатую Светку с «нахимиченными» волосами.

2

Ближе к вечеру стол уже был накрыт. И картошку я заранее почистил и тонко нарезал, чтобы она обжарилась в сковородке до хруста. Два хрустальных бокала определяли романтическую «высоту» вечера. Когда мы чокнемся – они зазвенят, и в тишине квартиры, где никого, кроме нас, не будет, наступит маленький, никем, кроме нас, не замеченный Новый год. И продлится он, никем, кроме нас, не замеченный, до самого позднего утра, а, может быть, и дольше.

На протяжении этого дня меню праздничного ужина упрощалось с каждым часом, и в конце концов ничего в нем не осталось от риса и салата из крабов. Картошка, две отбивные, салат из редиски и «Советское шампанское», полусладкое, как вся моя жизнь, но намного игристее.

В семь часов в дверь позвонили. Я метнулся в коридор со скоростью электричества. Там, за дверью, стояла Светка – я прильнул глазом к глазку, увидел ее веснушчатую улыбку. Она улыбалась, еще не видя меня! Это был хороший знак. Мы были заранее рады друг другу.

Правая рука взялась за дверную ручку, левая по привычке дотянулась до язычка накладного замка. Привычное движение, но в этот раз случилось что-то странное. Язычок не оттягивался – его словно приварили изнутри.

Снова прозвенел звонок. Я еще разок глянул в глазок.

– Сейчас, сейчас! – сказал я стоявшей за дверью Светке. – С замком что-то…

Я дергал этот проклятый язычок, но все без толку. Казалось, что вся моя энергия, все мое внутреннее электричество пошло на борьбу с этим замком. И я проиграл ему. Через две минуты я уже чувствовал себя уставшим идиотом, стоя перед все еще закрытой дверью.

– Слушай, я не знаю, что это… – бормотал я Светке.

Она уже не улыбалась, стоя за дверью. Выражение ее лица было скорее озадаченным.

– Попробую стамеской! У нас, когда замок заело, папа стамеской открыл…

Я нашел стамеску в нижнем ящике шкафа. Втискивал ее в узкий проем между дверью и коробкой в том месте, где язычок замка заходил в железный паз коробки. Ничего не получалось. С указательного пальца правой руки капала кровь – я даже не заметил, когда его ободрал. Уставший, я снова прильнул к глазку и никого за дверью не увидел. Светка ушла. Ушла молча, как уходят обидившиеся.

Я смотрел на замок, как на злейшего врага. Хотелось достать молоток и разбить его к чертовой матери, чтобы ничего от него не осталось, ни одного винтика. Но сил и настроения заняться уничтожением замка у меня не было.

«Завтра все равно надо будет куда-нибудь пойти, вот тогда я его и поломаю!» – решил я.

Есть не хотелось. Я убрал со стола тарелки и бокалы. Картошку, нарезанную и залитую водой, сунул прямо в кастрюльке в холодильник. Когда стало совсем горько – я прильнул ногами к холодной батарее, смотрел в окно. Хотелось плакать.

Неожиданно позвонила Светка и как ни в чем не бывало предложила перенести ужин на завтра. Я снова был окрылен. Снова подумал, что неплохо было бы все-таки добавить к меню чего-нибудь более экзотичного, чем жареная картошка. Однако улучшившееся настроение не сняло с плеч усталость, и вскоре я заснул. Заснул, даже не взяв с собой под легкое махровое одеяло плюшевого мишку.

Но, проснувшись ночью от зазвучавшей на дворе сирены автомобильной сигнализации, я обнаружил мишку рядом с собой. Он был теплый и совершенно неожиданно показалось мне, что услышал я его дыхание, ровное и ритмичное.

Я тихонько встал, ушел на кухню и уселся там в темноте на холодный табурет. Я не знаю, как мои мысли объединили вдруг происшествие с замком с присутствием в моей жизни плюшевого мишки. Но, насмотревшись уже довольно много видиков-ужастиков, где от самой невзрачной игрушки иногда веяло смертью, я серьезнее задумался о своем плюшевом друге детства.

Чем больше я думал о нем, тем более странным казалось все вокруг. Я довел себя до состояния, которое много раз переживал в детстве, – до состояния ночного страха, когда замираешь и боишся пошевелиться – все вокруг кажется живым и зловещим. И я замер на холодном табурете, боясь темноты, окружавшей меня. Теперь надо было пересилить свою боязнь, подкрасться к двери и быстро включить свет – все злое и зловещее сразу спрячется: темные силы боятся света, это я тоже помнил из видиков и из собственного детства.

Разозлившись сам на себя, я все-таки включил свет и решил и дальше бороться с собственными детскими комплексами и фантазиями.

– Сейчас я тебе покажу, – сказал я сам себе, – как доводить себя до полного идиотизма!

Я вытащил из кухонного пенала картонную коробку с лекарствами. Нашел градусник и пошел в свою комнату. Но там, оказавшись снова в теплой и уютной темноте своей спальни, я потерял решительность и, уже крадучись на цыпочках, подошел к своей кровати. Медленно опустился на нее, забрался под одеяло. Стало очень тепло, так тепло, что мои глаза сразу же стали закрываться. Но в руке я держал градусник, и его прохладное стекло напомнило мне о задуманной проверке. Я вытащил руку с градусником наружу, сбил температуру, как учила меня когда-то моя бабушка-врач. Снова спрятал руку с градусником под одеялом и, улегшись на бок лицом к плюшевому мишке, обнял его и просунул градусник ему под мышку.

Минут пять после этого я лежал неподвижно, прислушиваясь к тишине. Иногда мне казалось, что действительно долетает до моих ушей едва уловимый ритм дыхания плюшевого мишки. Но всякий раз я сразу сильнее напрягал слух, но уже ничего больше не слышал. Потом я аккуратно вытащил градусник из-под мишкиной мышки, тихонько встал с кровати и вернулся на кухню, где все еще горел свет. Я поднес градусник к глазам, и мне мгновенно стало холодно, меня пробрала дрожь. На градуснике было тридцать семь и семь. Мало того, что плюшевый мишка действительно оказался живым, но, судя по градуснику, он был еще и болен…

Озадаченный, я снова уселся на холодный табурет. Голова моя работала плохо, да и мысли были в полной растерянности. И снова задумался я о несостоявшемся празднике – все больше подозрений возникало у меня по поводу этого злосчастного замка.

Я вышел в коридор, включил там свет и внимательно посмотрел на замок. Дотронулся пальцем до язычка и вдруг почувствовал его податливость. Несколько раз я его оттянул и отпустил, и всякий раз он, послушный командовавшей им пружине, возвращался в паз.

– Вот так да… – удивился я.

Вернулся на кухню. Достал из холодильника недопитую отцом бутылку водки. Налил себе рюмку, чтобы согреться. Выпил.

«Что ж это получается? – думал я. – Выходит, он в отсутствие родителей, когда мне самое время попробовать пожить полноценной взрослой жизнью, решил меня контролировать и за меня решать: что мне можно делать, а что нет?»

Я выпил вторую рюмку. Просидел за столом еще с полчаса. Потом вернулся в комнату, со злостью столкнул на пол плюшевого мишку и, подоткнув под себя одеяло, заснул быстрым пьяным сном.

Утром я проснулся опять в обнимку с плюшевым мишкой… Он уже не казался таким теплым. Я задумался, вспоминая прошлую ночь. Все это казалось бредом, и я уже готов был списать это воспоминание на две рюмки водки, но все-таки почему-то я встал ночью и ушел на кухню?..

Одевшись, я первым делом подошел к двери и проверил замок – он работал нормально. Странное происшествие с дверью, да и последовавшая затем ночь требовали вразумительного объяснения. Я еще разок осмотрел лежавшего на кровати плюшевого мишку – игрушка как игрушка. Может, мне надо сходить к психиатру? Но замок ведь заело вчера вечером! И Светка это может подтвердить… Я пожал плечами.

Постепенно меня отвлекли мысли об ужине, перенесенном с несчастливого вчерашнего вечера на сегодняшний.

Я заранее возвратил на стол тарелки, хрустальные бокалы и приборы. Принял ванну, помыл голову и потом долго причесывал свои длинные волосы, стараясь придать им пушистости. Немного подстриг усы. Погладил рубашку. Мне показалось, что в этот вечер я был больше подготовлен к празднику, чем в предыдущий. Может быть, именно из-за этого предыдущий вечер и не состоялся?

3

Летнее вечернее солнце достало одним из своих лучей до хрустального бокала, стоявшего на столе. И тут же на стенке задрожала хрустальная радуга преломленного луча. Я сидел в кресле в углу комнаты и пережидал время. До семи оставалось полчаса. Светка не была особенно пунктуальной, но зато она, я знал, могла прийти и раньше.

Вдруг я понял, что на самом деле не так уж я был и готов к сегодняшнему празднику – я подумал о своей комнате. Меня просто подбросило с кресла. Я быстро стал наводить у себя порядок. Первым делом вытащил из-под одеяла плюшевого мишку и закрыл его в шкафу. Аккуратно застелил кровать легким махровым покрывалом. Подровнял подушку, чтобы она лежала ровно посредине кровати. Поправил маленький прикроватный коврик, на который я всегда становился с кровати голыми пятками перед тем, как надеть тапочки. Потом поправил занавески так, чтобы они были полуприкрыты, чтобы они пропускали только узкую полоску уличного света – вдруг мы сюда зайдем, когда на улице еще не будет темно?

Закончив в комнате, я прошелся по квартире, проверяя придирчивым взглядом ее соответствие вообще-то мною нелюбимому слову «порядок».

Потом вернулся в гостиную и снова уселся в кресло. На стене все еще дрожал преломленный луч солнца, и я подумал, что хорошо бы ему продрожать хрустальной радугой до самого прихода Светки – ей бы понравился этот цветной солнечный зайчик.

Часы показали семь и затикали дальше по своему замкнутому кругу.

Я настроился на дверной звонок. Я словно контролировал квартирную тишину, чтобы никакой звук не мог здесь прозвучать прежде, чем раздастся ожидаемый мною звонок. Прежде, чем я открою дверь и впущу сюда свою гостью.

И в квартире было послушно тихо.

Наконец прозвучал звонок. Я открыл незапертую дверь и с облегчением вздохнул – праздник начинался, и мы оба заранее улыбались ему. Уходящее из окна солнце успело показать Светке хрустальную радугу на стене. Непринужденно, без всякой торжественности открыли шампанское и пили его из высоких хрустальных бокалов, непрерывно чокаясь и слушая хрустальный звон, который после каждого глотка поднимался на полтона выше. Потом смотрели фильм «Красотка» – сказку про смазливую золушку-проститутку, попавшую в высшее общество. Когда какие-то эпизоды казались нам скучными – мы целовались. Целовались долго и с аппетитом. И за поцелуями забыли о фильме. В комнате было уже темно.

Это была моя первая взрослая ночь. И Светкина тоже. Мы любили друг друга неумело, но свою неумелость пытались скрыть неуемной энергией, на какую могут быть способны только перезрелые подростки. Совсем обессиленные, мы заснули поверх одеяла под утро, когда отдохнувшее солнце стало наступать на ночную темноту.

Проснулись в два часа. Солнце било в окна желтым огнем. Я набросил халат, а Света, поднявшись с кровати и позволив мне несколько мгновений полюбоваться ее тонкой фигурой, потянулась к стулу, на который прошлым вечером бросила джинсы и футболку. Она нашла трусики, потом потянула со спинки стула джинсы – и вдруг замерла, обернувшись ко мне. Я взглянул на ее джинсы – они были превращены ножницами в новогоднее украшение, какое обычно делают из бумаги и растягивают под потолком.

– Это ты? – недоуменно выговорила Светка.

– Ты что! – только и смог выдохнуть я.

– Но ведь здесь никого, кроме нас, не было…

– Не было… – подтвердил я.

Я бросился к шкафу, в который вчера сунул плюшевого мишку. Мишка исчез. Озадаченный, я обернулся к Светке.

– Там кто-то был? – испуганно спросила она, глядя на шкаф.

– Нет, я так… Я хотел посмотреть, может, ты что-нибудь мамино наденешь… – заговорил я сбивчиво.

– У тебя нитки и иголка есть? – спросила Света.

Она взяла коробку и свою одежду, уселась в кресло.

Нашла синие нитки и принялась зашивать, вернее, сшивать заново джинсы. Руки ее тряслись.

– Ты знаешь, – сказал я мягко. – Это вообще-то я сделал… Просто очень не хотел, чтобы ты уходила… Предки вернутся только через двадцать дней. Я думал, мы могли бы пока тут пожить вдвоем…

Света облегченно улыбнулась.

– Ты бы мог просто сказать это, – она пожала обнаженными плечиками. – Я не знаю… Я тоже хотела бы… Давай я сегодня переночую дома и что-нибудь придумаю, а завтра вернусь…

Я кивнул.

– Я обязательно приду! – пообещала она.

4

Бессонная ночь требовала своего. Я лег в кровать и провалился в сон, как в темную заброшенную шахту. И летел, летел. Посреди ночи, когда сон немного ослабел, я вдруг ясно почувствовал рядом чужое тепло. Сначала меня взяла оторопь, а когда она прошла – сна словно и не бывало. Остался только страх. Я протянул руку и наткнулся на знакомый с детства теплый плюш моего мишки. Тотчас отдернул руку, словно обжегся. Медленно я выполз из-под одеяла, слез с кровати и отступил к креслу, на котором все еще лежала картонная коробка с иголками и нитками.

И я понял. Я не хозяин в своей комнате. Хозяин – он, хоть и плюшевый. Он делает здесь все, что хочет, совершенно не думая о том, чем все это может кончиться.

Я сел на краешек кресла. Рука моя случайна столкнула картонную коробку, и она упала на пол, раскрывшись. По полу рассыпались блестящие иголки, рядом с моей ногой упала длинная железная спица. Я нагнулся и взял спицу в руку. Она была холодной. Этот металлический холод добавил мне решительности.

Я медленно поднялся с кресла и на цыпочках подошел к кровати. Мишка неподвижно лежал под одеялом. Держа спицу в правой руке, левой я стал потихоньку стягивать с него махровое одеяло вниз, к ногам… вернее, к задним лапам. Когда край одеяла сполз с мишкиных лап, я сжал спицу покрепче и с силой проткнул его, потом еще раз и еще раз. Я протыкал его безостановочно минут пять, пока мне вдруг не стало холодно. А он как лежал неподвижно, так и остался лежать. Я смахнул его с кровати на пол, лег на его место и накрылся одеялом с головой. И спина моя ощущала место, где только что лежал мишка, – чужое тепло легко отличить от своего. Было тихо. Я понимал, что до утра мне не заснуть. Я лежал, замерев, под одеялом. Слушал тишину.

И вдруг мне показалось, что в квартире что-то звякнуло. Скрипнула дверь, и я задрожал от страха. Я весь превратился в слух. «Может, предки вернулись?» – подумал я, покрываясь холодным потом.

Приоткрылась дверь в мою комнату. Я перевернулся на живот и снова накрылся с головой одеялом, только один краешек его держал рукой перед лицом, чтобы все-таки подсмотреть потихоньку – кто это пришел.

В комнату зашли четыре больших медведя – наверное, человеческого роста. Один из них держал в лапах темный сверток. Они остановились над лежавшим на полу плюшевым мишкой. Потом почти одновременно посмотрели на мою кровать, видимо, на меня. Тот, что держал в лапах сверток, нагнулся к полу и расстелил рядом с мишкой темный клеенчатый мешок с молнией, похожий на спальник. Я вдруг вспомнил, где я видел такие мешки, – в американских фильмах в них засовывают трупы гангстеров и полицейских.

Двое медведей приподняли моего плюшевого мишку и положили его в мешок, затем застегнули молнию до упора. Все вчетвером стали по краям мешка, как почетный траурный караул.

Осмелев, я чуть выше приподнял краешек одеяла – и тут один из медведей обернулся и заметил мой глаз. Он подошел, посмотрел на меня внимательно.

– Ты не бойся, – сказал он вдруг. – Ты не виноват. Так часто случается, когда родители не забирают у своих выросших детей их любимые игрушки. Но за это они ответят… А ты не бойся.

Помолчав минуту, медведь вдруг кивнул на лежавшего в мешке плюшевого мишку и добавил:

– Ему сейчас хорошо. Там, где он сейчас, все плюшевые мишки живы не только ночью. Они играют там с кукольными детьми, притом они сами выбирают себе этих детей. И если какой-то ребенок вдруг надоест, его просто выбрасывают…

Медведь вернулся к мешку. Молча, но как по команде, все четверо подняли убитого мною плюшевого мишку и, негромко ступая, ушли из спальни. Я услышал, как дверь щелкнула язычком замка, и снова стало тихо.

Страх понемногу отпустил меня, и под утро я понял, что именно сегодняшней, а не вчерашней ночью я стал взрослым.

Памяти русской культуры

Ванна стояла на высоких ржавых ножках, приваренных Максом.

Макс жил по соседству на автомобильном кладбище. За последние пяток лет он прямо-таки поднаторел в газосварочном деле. И вот теперь, благодаря этим ножкам, костер можно было разводить прямо под ванной и за какие-то полчаса вода нагревалась до приятной телу температуры.

Мирон залез в ванну, подбросив под нее еще охапку дровишек, окунулся с головой – зря, что ли, таскал ведрами воду из недалекого озерца, – а потом вынырнул и посмотрел с гордостью вокруг.

Здесь было его царство. Здесь он был хозяин, так же, как Макс на своем автомобильном кладбище. Но Мирон был уверен, что Макс завидует ему. Автомобильных кладбищ по стране хватает, а вот о втором таком кладбище роялей он никогда не слышал.

Они лежали прямо на земле. Черные, белые, бежевые. Некоторые – ободранные и побитые, но все еще хранящие свое былое величие.

Четверг в два часа пополудни считался традиционным ванным днем. Об этом, конечно, никто, кроме Мирона и Макса, не знал.

Два часа наступило десять минут назад. Еще через двадцать минут придет Макс. Он потрет Мирону спину, потом попросит, чтобы Мирон не очень-то отмывался – ему ведь в этой же воде мыться.

Мирон вдохнул побольше воздуха, зажал пальцами ноздри и снова нырнул.

Ему хотелось вспомнить что-то хорошее из прошлого. Вспомнил сонату фа-минор Баха. Стал слушать.

На белом «Стейнвэе», том, что лежал сейчас прямо на брюхе рядом с домиком-сарайчиком, когда-то играл Прокофьев.

«Ну и что?!» – спросил однажды Макс, услышав об этом от Мирона.

Что с Макса возьмешь? Он – немец. Бывший западный. Приехал посмотреть на перестройку, да так и остался.

Он любил Гете и учил русский, чтобы читать в оригинале Пушкина. Выучил, прочитал Пушкина и разочаровался.

Мирон чувствовал, как все реже и реже отбивает ритм его сердце. Надо было выныривать, но так не хотелось.

В детстве ему нравился фильм «Человек-амфибия».

Вынырнул. Перегнулся и заглянул под ванну – дрова догорали.

Осень оголяла землю.

Часы «Ракета» показывали половину третьего.

Макса все еще не было. Это казалось странным – ведь единственное, что в Максе оставалось от немца, – пунктуальность.

Соната фа-минор закончилась, и стало тихо.

«Хорошо все-таки, что Макс – немец! – думал Мирон. – Будь он русским – уже спился бы и меня самого споил бы!»

Из-за пернатого облачка выглянуло солнце. Невысокий заборчик и несколько кленов и тополей, росших за домиком-сарайчиком, отбросили тень.

«Я никогда не был так счастлив, – думал Мирон и сам удивлялся, откуда взялась эта глупая и совершенно лживая мысль, словно кто-то изнутри его самого пытается обмануть. – Я никогда не был…»

Вот теперь получилось лучше. Стоит только остановить мысль вовремя – и она выходит ничего…

Я никогда не был. Я никогда не был там. Я никогда не был там, где я был счастлив.

Это тоже не совсем правда.

Ножки от роялей, элегантные, ребристые, украшенные резьбой, лежали отдельно – они занимали угол в домике-сарайчике.

Мирон отвинчивал их сам. Макс только помогал опрокидывать гордые инструменты на бок.

Теперь они лежали своими деревянными животами на холодной земле.

Сначала Мирон пытался выстроить их в некоем порядке, но вскоре бросил эту затею. Весили они много, и подравнивать их, выстраивать в ряды было пустым и хлопотным делом.

У белого «Стейнвэя», на котором играл Прокофьев, еще звучали две клавиши: ре-бемоль нижней октавы и чистая фа верхней. Звучали неверно, с дребезжанием, но Мирон иногда все-таки нажимал на них.

Сколько уже раз он предлагал Максу научиться играть на роялях. Но немец любил только Гете.

Костер потух – это Мирон понял сразу. Вода начинала остывать. Обычный человек этого не заметил бы. Какие-то десятые доли градуса…

А Макса все не было.

Мирону не хотелось думать о немце плохо, но часы показывали без четверти три. Спина еще не натерта, костер потух. Солнце опять спряталось за облачко. Еще один желто-зеленый лист медленно слетел с клена.

Мирон всегда был доволен своим низким ростом. Когда он нырял в ванной – ни одна часть его тела не высовывалась из воды.

Завтра привезут еще два рояля. Откуда-то из Сибири. Это же сколько тысяч километров их везти надо!

Если постараться, то из всех этих элегантных музыкальных ящиков можно собрать один играющий инструмент, в котором всего лишь две-три клавиши останутся немыми. Это если постараться. Мирон всерьез подумывал об этом и даже составил реестр звуков, еще живых механических звуков, которые следовало извлечь из их нынешних мест и собрать воедино хотя бы даже в том легендарном «Стейнвэе». Это была бы миссия высшего порядка, это могло бы стать делом жизни Мирона.

Мечты-мечты…

Если б хотя бы ванны не было, если бы не надо было собирать дрова (а уже сколько раз у Мирона возникало искушение сжечь рояльные ножки!). Если убрать из ежедневной жизни все лишнее и необязательное – сколько времени высвободилось бы для высоких целей.

А Макса все еще нет. И вода похолодела уже не на один градус. Вот придет этот немец, и тогда Мирон ему многое скажет! И никаких объяснений не станет слушать!

Мирон поднялся, придерживаясь руками за края ванны. Осенний воздух был все еще теплым. Простор давал ощущение свободы. Хотелось глубоко дышать и чувствовать себя вольным и гордым.

Ступил на землю, накинул на себя махровый халат и, бросив еще один печальный взгляд на потухший уже костер, поплелся к домику-сараю.

Единственный стол в домике не мог не напоминать рояль – сработан он был из крышки инструмента. Мирон поставил на газовую плиту почерневший от гари алюминиевый чайник и присел у окна.

В этом сидении у окна, особенно осенью, когда летние краски день за днем, практически на глазах, сползали и с неба, и с земли, было что-то ностальгическое, что-то сладко-печальное, создававшее внутри Мирона особое ощущение.

В дверь постучали.

Мирон лениво поднялся – он не любил, когда его отвлекали от особых ощущений. Максу он сейчас не открыл бы, но это был кто-то русский. Немцы так не стучат.

Дверь скрипнула, отворяясь.

В проеме стоял министр культуры. Мирон хорошо его знал – ведь это был его непосредственный министр.

Выглядел министр прескверно. Потертые джинсы и мешковатый свитер с дыркой на локте и олимпийским мишкой на груди. Глаза печальны и, казалось, заплаканы.

Мирон сделал шаг назад, приглашая гостя пройти.

– Чай будешь? – спросил он на ходу у министра.

Министр кивнул.

Молча уселись за стол.

Министр вытащил из кармана джинсов сложенную в несколько раз бумажку. Развернул, протянул дрожащей рукой Мирону.

«Приказ о слиянии Министерства культуры с Министерством защиты прав потребителей и о ликвидации подведомственных Министерству культуры учреждений».

Дальше Мирон читать не стал. Он заварил чай, разлил по большим, красным в белый горох, бульонным чашкам, поставил на стол жестянку с сахаром-рафинадом.

– Сюда они не придут, – говорил, попивая чай, министр. – Я сжег всю документацию кладбища, теперь его как бы и нет. Ты меня не прогонишь?

Мирон отрицательно мотнул головой.

В дверь постучали по-немецки.

Министр приподнялся, опасливо оглянулся, выискивая укромное местечко, на случай опасности.

– Не бойся, это свои, – успокоил его Мирон. – Это немцы.

Министр снова сел за стол, глотнул чая.

– Больше всего я не люблю японцев, – проговорил он. – Это они убили искусство своим электричеством.

Мирон кивнул. Ведь он тоже не любил электричества.

Снова постучали по-немецки. Хозяин домика впустил Макса.

Макс долго извинялся, стоя в дверном проеме. Объяснял, что забыл вовремя перевернуть свои песочные часы, и они отстали почти на час.

Потом пили чай втроем. Макс декламировал Гете. Министр попробовал прочитать Пушкина, но вовремя остановился, поймав на себе напряженный взгляд немца.

Мирон сходил за водой на озеро и снова поставил чайник на газовую плиту.

– Друзья, – сказал вдруг министр призывным голосом и тут же запнулся, а помолчав с минуту, вытащил откуда-то плоскую бутылочку коньяка. – Четыре звездочки… Вы помните, что это значит?!

Макс и Мирон молчали.

– В наше время это лучшее лекарство, изобретенное человечеством, – осмелев, заговорил министр. – Все мы, и вы, товарищ немец, остатки погибающей, исчезающей навеки великой русской культуры, давшей миру столько гениев, столько Достоевских, Гоголей и Пушкиных…

Макс поморщился.

– Извините, – сказал ему на это министр. – Но мы не должны исчезать бесследно и безболезненно для нашей земли…

Министр говорил горячо и проникновенно. Когда-то он был известным актером-трагиком.

– А вот и чай снова вскипел! – вставил Мирон, увидев стремящийся вверх, к потолку, пар.

– Мы не должны исчезать, потому что вслед за нашими варварами могут прийти и другие поколения, взгляд которых на культуру будет совсем иным…

– А сколько рубиновых звездочек на башнях Кремля? – спросил вдруг Макс.

И Мирон, и министр пожали плечами. Министру даже стало неловко. «А и в самом-то деле, – подумал он. – Как это я ни разу не сосчитал?»

И возникло пристыженное молчание, которым воспользовался Мирон, чтобы заварить крепкий чай и разлить его по большим, красным в белый горох, бульонным чашкам.

– А стаканчики у тебя есть? – спросил у хозяина министр.

– Стаканчики?! – философски произнес Мирон.

– Это не лекарство, – твердо заявил Макс. – Это нельзя принимать внутрь… От этого погибли многие северные народы…

– А как же это надо принимать? – остолбенело по-русски посмотрел на немца министр.

– Я люблю принимать ванны, – задумчиво произнес Мирон.

– В нашей русской культуре нет никакой культуры пьянства, – сказал Макс и, наклонившись к бутылке, посмотрел ей прямо в этикетку.

Министр растерялся. Он взглядом поискал понимания у Мирона, потом у немца, но тщетно.

– Что же с ней делать? – спросил он негромко.

Макс и Мирон переглянулись.

– Лучше ее принять наружно, – Мирон сопроводил свои слова взглядом, не терпящим возражений.

Министр едва заметно покачал головой, словно вспомнил то, что больше никогда не повторится.

Хозяин домика-сарая поднялся из-за стола, подошел к двери и оглянулся.

Макс тоже вскочил, а затем медленно поднялся на ноги и министр.

Мирон сделал шаг к уложенным штабелем колесиками наружу рояльным ножкам, провел рукой по колесикам – они, проворачиваясь, взвизгнули.

– Ради такого случая, – глядя на ножки, заговорил Мирон.

– Нет! – взволнованно перебил его Макс. – Нельзя этого! Как же ты будешь сохранять русскую культуру, если сделаешь это!

Мирон покорно убрал руку с рояльных ножек и вышел во двор.

– Иди к ванне, а мы сейчас сами соберем дрова, – напутствовал его Макс.

Мирон поплелся к ванне. На ходу погладил рукой по карману махрового халата – нащупал коробок спичек, и на душе стало спокойнее.

Из щепок и мелких веточек разжег под ванной маленький костер. Посмотрел на воду – чуть желтовата, но в принципе не грязная – ведь он в ней не мылся, только полежал минут сорок…

Солнце снова светило – ветерок расчистил небо от немногочисленных облаков.

Макс и министр волокли к ванне какие-то доски, негромко о чем-то беседуя.

Высоко в небе над Мироном громко пела птица. Он задрал голову и смотрел на нее с восхищением.

Но тут треск ломающихся досок заглушил пение.

Маленький костер обложили уже более основательными поленьями.

Трое мужчин сидели на корточках, глядя под ванну и ожидая, когда через только что уложенные шалашиком доски прорвется пламя.

Вода нагревалась медленно.

Птица улетела.

Костер шипел и потрескивал.

Мирон, взяв у министра бутылочку с коньяком, открутил пробку и задумчиво, каплю за каплей, выливал ее содержимое в желтоватую воду.

Министр массировал лоб – тяжесть происшедшего в последние дни грозила мигренью.

Вскоре ему предложили раздеться – согласно правилам русского гостеприимства он должен был принимать ванну первым.

– Осторожнее! – заботливо проговорил Макс. – Один американский астронавт разбился в ванной.

– Да, об этом у нас много писали, – кивнул, забираясь в воду, министр.

Вода еще не была достаточно теплой, но эмалированное дно приятно грело ступни.

– На этом белом «Стейнвэе» играл Прокофьев! – Мирон подхватил взгляд министра и направил его на упомянутый инструмент.

– Боже мой! – проговорил министр, погружаясь в воду. – Сам Прокофьев!

Макс подкладывал дощечки в костер.

«Интересно, – думал он, – а можно ли довести воду в ванной до кипения?»

– Он еще играет, – негромким голосом счастливого человека говорил хозяин кладбища. – Ре-бемоль нижней октавы и чистая фа верхней… Сыграть?

Министр лежал в ванной, и только голова торчала из желтоватой воды. В воздухе над водой что-то приятно горчило. «Коньяк!» – с радостью узнал министр.

– Да, сыграй, пожалуйста! – попросил он Мирона, не оглядываясь.

Мирон подошел к «Стейнвэю». Поднял верхнюю крышку, потом открыл клавиатуру и, расставив руки в стороны, дотянулся до двух заветных прокофьевских нот.

Content

Андрей Курков
Тонкая математика страсти (сборник)

Любимая песня космополита

ГОРОД ДЛЯ ОТДЫХА ГЕРОЕВ ВРАЖДУЮЩИХ АРМИЙ.

Рассказы

Грустный рассказ о родной природе номер шесть

Последнее приземление

Странная кража

Тонкая математика страсти

Не надо бояться высоты

С точки зрения травы

Две летние ночи и один я

Памяти русской культуры