Андрей Курков

Закон улитки

1

После четырехдневного пересечения пролива Дрейка Виктор еще дня три не мог прийти в себя. Полярники, прибывшие вместе с ним на корабле «Горизонт» из аргентинского портового городка Ушуайи, уже вжились в обстановку и занялись своей научной работой, спеша сделать какие-то замеры и анализы перед вот-вот наступавшей полярной ночью. А Виктор все еще отлеживался в комнате жилого этажа главного корпуса. Выходил только поесть да выглянуть наружу. Обращались с ним нормально. Он даже успел сдружиться с одним настоящим полярником – по специальности тот был биофизиком и занимался исследованиями в области выживания человека в экстремальных условиях. Виктору казалось, что для этого достаточно несколько раз пересечь бурлящий пролив Дрейка, который к тому же был наверняка шире Черного моря. Но этот ученый пересечением пролива не интересовался, хотя сам признался, что все четыре дня пролежал на койке с мутной головой и пустым желудком.

Потихоньку Виктор изучил станцию. Даже наружу стал выходить. Для этого выдали ему ярко-красный костюм с желтыми отсвечивающими полосками. Выучил он еще одно правило: перед каждым выходом – пусть даже на десять минут – надо было записаться на доске, висевшей слева от входной двери, поставить фамилию и время выхода. Ему объяснили, что если через час человек не возвращается, все выходят его искать.

Вообще-то история у станции Вернадского была довольно трагической, и Виктор, кажется, уже понимал, почему Англия подарила ее Украине. Англичанам здесь явно не везло. За годы работы станции погибло шестнадцать полярников и разбилось два самолета, доставлявшие сюда запасы и оборудование. Стоило спуститься к воде и оглянуться, и этот комплекс из нескольких маленьких и одного более или менее крупного двухэтажного здания с чердаком-складом тут же вызвал бы сравнение с древним тюремно-островным поселением.

И только в одном месте на полярной станции можно было расслабиться и спокойно посидеть – в баре жилого корпуса. Но и бар этот был совершенно отмороженным. Выпивка в нем не продавалась, да и самого бармена в природе не существовало. Сюда можно было прийти со своим спиртным и посидеть у барной стойки. Можно было выпить и занюхать гроздью бюстгальтеров разных размеров, свисавших с вертикальной подпорной балки, начинавшейся прямо на барной стойке и упиравшейся в потолок. Все бюстгальтеры были с автографами их бывших владелиц – странноватая традиция станции: все побывавшие здесь женщины оставляли в баре этот предмет туалета, словно провокацию для эротических снов полярников.

Виктор тоже оказался ими спровоцирован. Но не для снов. Руки его сами потянулись к этим жестким кружевам, удерживавшим нужную и нравящуюся мужчинам форму. И хоть были они теперь наполнены воздухом, но само касание их кончиками пальцев обдало Виктора ощущением весны. Он словно уловил носом запах цветущей вишни.

Может быть, фантазия увела бы его и дальше, но в этот момент к барной стойке присели двое полярников с несколькими бутылками аргентинского пива. Предложили пива и Виктору, но он отказался.

– Зря, – участливо проговорил один из них. – Это уже последнее пиво, больше не будет!

Биофизика-экстремолога звали Станислав, или, проще, Стас. Он нашел Виктора часика через два и вызвал прогуляться.

Они прошлись вниз к деревянному настилу – «слипу», по которому спускали и затаскивали назад моторные резиновые лодки на алюминиевом каркасе. Там Виктор увидел своих первых в Антарктиде пингвинов – были они маленькие, словно игрушечные по сравнению с Мишей.

– Это пингвины Адели, – объяснил Стас. – Мы ведь на острове, это еще не совсем Антарктида.

Они прошлись до дизельной, где жужжал генератор, потом дошли до какой-то закрытой лаборатории, где делались магнитные замеры.

– Тут на станции один парень из Москвы, мой тезка, – заговорил вдруг Стас, оглянувшись по сторонам и удостоверившись в том, что рядом никого нет. – Он сейчас болеет, в санчасти лежит. Я ему про тебя рассказал, и он очень хотел встретиться. Зайдешь?

– Почему нет? – пожал плечами Виктор.

Вернулись в главное здание. Виктор ушел к себе, а Стас пообещал зайти за ним через часик.

Больной москвич оказался крупным мужчиной лет сорока. Койка санчасти была для него коротковата. Он лежал на спине, немного согнув ноги в коленях. Крупное лицо было бледным, так что слово «больной» приобрело у Виктора в голове сразу более серьезное значение.

Стас-экстремолог вышел, оставив их вдвоем.

– Ты что здесь делаешь? – спокойно и грустно спросил москвич, глядя на Виктора опухшими глазами.

– Так, посмотреть приехал…

– Давай поговорим без тараканов, – москвич вздохнул. – Я – банкир Станислав Брониковский. Я здесь прячусь. Дома меня подставили. Видишь, я тебе сразу правду говорю. А ты что здесь делаешь?

– Тоже прячусь, – признался Виктор, обезоруженный откровенностью банкира.

– Ну вот и хорошо, – проговорил Брониковский.

– Что ж хорошего? – удивился Виктор.

– Ничего. Просто хорошо, что мы – «коллеги». Ведь ты мог бы оказаться человеком, которого прислали, чтобы меня убить…

Виктор посмотрел на банкира с жалостью и недоумением.

– Но я ведь знаю, что это не так… Во всяком случае, меня уже и здесь достали…

Воцарилась пауза на несколько минут, и Виктор уже собирался было уйти из этой тихой комнатки-санчасти, но банкир, уловив желание Виктора, снова обратился к нему:

– Ты заходи ко мне почаще. У меня тут шахматы есть… Я ведь тебе помочь могу! – сказал он таинственно.

Виктор ушел, пообещав снова зайти через несколько часов.

С тех пор он стал заходить к Брониковскому действительно часто – времени у Виктора было много. На дворе было холодновато, хотя намного теплее, чем он ожидал. Всего лишь минус пятнадцать. А в жилом здании отопление работало отлично, в санчасти и подавно. Они играли с Брониковским в шахматы, разговаривая за игрою обо всем. Виктор отмечал иногда, что своими вопросами банкир изучает его, но не было в этом ничего странного. Просто Брониковский явно страдал манией преследования. И манией в серьезной стадии. Сам Виктор никогда бы не поверил, что за ним, Виктором Золотаревым, следом в Антарктиду могут послать киллера. Кто он такой, чтобы еще человека за ним посылать за тридевять земель? А вот банкир – фигура покрупнее. Шахматным языком – это ферзь. Так что, возможно, опасения Брониковского были не так уж далеки от действительности. К тому же его странная болезнь прогрессировала, и местный доктор хоть и пичкал его антибиотиками, но поставить точный диагноз не мог. Заговорил было о поездке к американцам на станцию «Пальмер» – это в трехстах километрах, но потом сам отбросил эту идею.

А банкир тем временем жаловался на боли в животе, почти ничего не ел. Только его крупное телосложение давало, видимо, ему возможность питаться ранее запасенными в теле соками, как верблюду.

Однажды Виктор заметил, что бледность Брониковского приобрела новый, синеватый оттенок. В тот день банкир прошептал Виктору: «Я знаю, кто меня отравил!» Но больше он ничего не сказал.

Превозмогая боль, играл с Виктором в шахматы. Проигрывал молча. А после игры достал из-под койки наполовину пустую бутылку аргентинской водки – Виктор уже пробовал здесь такую и был от этого напитка не в восторге.

– Послушай, – заговорил Брониковский, разливая водку по двум чашкам. – У меня к тебе предложение и просьба!

Виктор внимательно посмотрел на больного банкира.

– У меня готов отход и документы на другое имя, их завтра привезут на яхте. Там будет один поляк – Войцех. Он должен забрать меня с собой отсюда, но как только он меня увидит в таком состоянии… – Брониковский тяжело вздохнул. – В общем, мне уже отсюда не выбраться, но если хочешь, можешь поехать вместо меня. Только если пообещаешь сделать то, о чем я тебя попрошу…

Виктор кивнул. Брониковский объяснил, что хочет передать Виктору письмо для своей жены и кредитку, с которой Виктор может во время дороги снимать деньги, но потом тоже должен отдать жене.

– Но там же в документах твое фото?

– Войцех за минуту его заменит на твое. Он в этом деле – спец.

Виктор, поразмыслив пару минут, кивнул. И тут же увидел на бледном лице Брониковского болезненную улыбку.

2

И вот почти месяц спустя Виктор спустился по крутым вагонным ступенькам на платформу Киевского вокзала. В карманах брюк лежало два паспорта. В правом – польский, в левом – синий, украинский. Спортивная сумка не очень давила на плечо – в ней на самом дне болтался кулечек с жетонами казино, там же лежала записная книжка и пачка польского печенья.

Нахмуренное небо нависало над киевским вокзалом, но ни грозы, ни дождя не обещало.

Виктор вышел на площадь и остановился. Если не останавливаться, а идти «на автопилоте», то вывели бы его ноги к автобусной остановке, а потом и к подъезду своего дома. Но автопилот не работал. Точнее – его отключила сама жизнь, и поэтому первые шаги по привокзальной площади показались Виктору неуверенными шагами космонавта по Луне. Неуверенность, кажущаяся излишней, и подозрительная мягкость асфальта под ногами – вот-вот провалится. И как это другие так спокойно проходят мимо, спешат. У них автопилоты работают, а у Виктора – нет. В этом и проблема.

И все равно надо куда-то идти или ехать. В кармане лежат гривни, «переночевавшие» на Южном полюсе. Если за время полярной антарктической ночи здесь не поменялась власть или не произошел очередной географический «оползень» в сторону России, то гривнями еще можно заплатить за мелкие радости жизни, вроде поездки в автобусе. Только вот куда ехать сначала?

Виктор осмотрелся и увидел газетный киоск. Тут же асфальт под ногами отвердел и по нему, отвердевшему, направился Виктор к «Союзпечати».

Взгляд сразу вычленил из трех десятков по-карточному разложенных на прилавке газет родные «Столичные ведомости».

Отойдя всего лишь на шаг от киоска, Виктор развернул газету и простоял так с полчаса, впитывая в себя киевские новости.

Жизнь не изменилась. По крайней мере, по этому номеру газеты можно было судить, что все здесь, в стольном граде Киеве, идет своим чередом. Иностранные гости привозят гуманитарную помощь домам-интернатам, двух депутатов украинского парламента садят в немецкую тюрьму за банковские махинации, в Херсоне расстреливают семью бизнесмена, а на Оболони открывается роскошный гипермаркет садового оборудования и инвентаря. Только парочка некрологов на предпоследней странице огорчила Виктора скудословием и письменным косноязычием неизвестного автора, спрятавшегося за его, Виктора, когда-то собственным псевдонимом «Группа товарищей». И в выходных данных газеты отсутствовал Игорь Львович. Главным редактором был теперь какой-то Вайцман П. Д.

Мгновенным сладким воспоминанием пронеслась в памяти картинка каких-то прошлых похорон – они с Мишей стоят у гроба очередного выдающегося покойника, а сверху светит солнце, звучит скорбная речь кого-то из родных и близких, только слова пролетают мимо, потому что они с Мишей как бы не отсюда, они часть ритуала – точнее пингвин Миша – часть ритуала, а он, Виктор, часть пингвина Миши. И поэтому они ничего не слышат, они пережидают похороны, пережидают время, пережидают жизнь, словно она почти вечная.

Эх, подумал Виктор, хорошо бы жить вечно, а умереть молодым. Чтобы жизнь была бесконечной и отделенной от физического времени каким-то защитным прозрачным колпаком. Чтобы все было естественно, чтобы деревья на бульваре Шевченко росли, чтобы собаки поднимали под ними лапы, чтобы девочки превращались в женщин, но чтобы он, Виктор, оставался таким же.

Глупые мысли приятнее и легче умных.

Виктору снова вспомнился Миша. Где он сейчас? В Феофании? Это вряд ли… Скорее всего отдыхает между похоронами. Значит, искать его все равно надо на Байковом кладбище в момент концентрации там большого количества «мерседесов». Ведь жизнь не изменилась.

Виктор пожевал губами. Щеки еще помнили щемящий морозец Антарктиды. Родина Миши, суровая ледяная пустыня, вызывала в памяти уважение. Страна сама по себе. Ей было все равно, какие флаги попробуют вывесить над ней научные завоеватели. Она знала, что коренное население пингвинов все равно останется свободным и непокоренным. А все завоевания и пунктирные неохраняемые границы суть суета и признаки тщеславия для школьных учебников географии и патриотического воспитания детей тех немногих стран, которым хочется казаться больше, важнее, холоднее и недоступнее, чем они есть на самом деле. Но, впрочем, эти страны мстительны по мелочам. Они могут хвастаться и по-другому – они забирают пингвинов и увозят их к себе в зоопарки, делая таким образом Антарктиду доступнее и ласковее. Вот, смотрите, в вольере наша Антарктида. Завтрак у нее в восемь утра, обед – в час дня, уборка вольера – в четыре.

Неожиданное солнце пробилось лучами сквозь нахмуренное небо, и Виктор поднял голову. Настроение неба менялось. Тучи постепенно превращались в облака или происходил какой-то другой труднообъяснимый для непосвященных климатический феномен. Прогрессирующая дистрофия туч. Они ведь и с самого начала показались Виктору скорее декорацией, чем предвестниками ливня. Тучи были импотентны, а импотентные тучи зовутся облаками, и ветер их обычно растаскивает по небу до полного исчезновения.

Спрятав газету в сумку, Виктор пощурился еще несколько мгновений на выглянувшее солнце. Потом оно спряталось, но было очевидно, что спряталось ненадолго. Все-таки в природе – лето. Хотя осень уже в дороге.

И я в дороге, подумал Виктор, оглянувшись на вокзал.

Теперь надо было решить: куда дальше. Он задумался. Хотелось домой и в ванну. Потом, по очередности приоритетов, надо было разыскать Мишу и убедиться, что с ним все в порядке. Он ведь перед ним в долгу. Это он, Виктор, занял его место в самолете и слетал на его родину. Но причина этой замены была вполне серьезной. А долг он Мише отдаст, непременно отдаст. Он все долги отдаст. Жаль только, что ему, Виктору, никто ничего не должен.

И вот уже город проплывает мимо автобусного окошка. Полуденное солнце засвечивает асфальт и тротуары. Рядом сидит пожилой мужичок в джинсах и белой футболке и вчитывается в проспект фирмы, занимающейся эмиграцией в Канаду. Проспект похож на тест. Или точнее – на телевизионную викторину. Вопрос: «какое у вас образование?». Три варианта ответа: «высшее техническое – три балла», «среднее техническое – два балла», «высшее гуманитарное – один балл». Виктор покосил глазами в низ листа. «Сложите ваши баллы, и если получилось 15 и более – смело обращайтесь к нам – у вас отличные шансы стать гражданином страны кленового листа!»

Виктор сам себе кивнул. Потом все-таки еще раз пробежал глазами вопросы, посчитал свои баллы. Набралось их с трудом восемь. Страна кленового листа ему не светила. Он вздохнул с облегчением. Отсутствие шансов дает гораздо больше свободы, чем их обилие.

От остановки автобуса до дома было метров триста. Надо было пройти мимо детского сада, школы и небольшого скверика.

Виктору не хотелось спешить. А около детского садика он вообще остановился и засмотрелся на какую-то группу, под руководством молодой воспитательницы играющую в «паровозик». Двух-трехлетки, положив руки на плечи впереди идущих, смешно переваливаясь, шли по невидимой колее вокруг песочницы. Ну точно как пингвины.

Виктор всмотрелся в лица детишек. Подумал о Соне, вспомнил Мишу-непингвина. Странно, что пингвины живут дольше, чем непингвины… Хотя и это под вопросом. Сначала надо убедиться, что с пингвином Мишей все в порядке.

Постояв и понаблюдав за детьми, Виктор отправился дальше. Шлось ему легко. И земля под ногами была достаточно твердой, пока не остановился он перед своим подъездом. В этот момент заработавший было автопилот снова отключился и в сознании воцарилась растерянность. Он задрал голову и посмотрел на свои окна. И словно оттуда опустилась на его плечи какая-то тяжесть. Виктор вздохнул, зашел в подъезд.

Вниз, навстречу, пронеслась по лестнице знакомая соседская кошка Машка. Виктор на мгновение расслабился, но стоило подняться на свой этаж, и расслабленность слетела с него, словно ее и не было. Родная железная дверь, кажущаяся неприступной. Только теперь в нее был врезан еще один замок, на полметра ниже прежнего. Виктор с опаской посмотрел на него. В кармане он сжимал ключ от старого замка, но этот новый замок словно бы смеялся своей скважиной над тяжелым латунным ключом, согретым теплом ладони.

Виктор отступил на шаг и посмотрел на половичок под дверью. Новый резиновый, с такой же резиновой рельефной надписью «welcome». To бишь – добро пожаловать. Постояв несколько минут, Виктор услышал, как внизу хлопнула дверь, и этот хлопок вдруг встряхнул его, передал ему импульс опасности, страха. И Виктор замер, прислушиваясь к чьим-то шагам. Кто-то поднялся на четвертый этаж, зазвенел связкой ключей. Открылась и закрылась дверь. Снова стало тихо, и Виктор осторожно спустился вниз. Выглянул из парадного. Страх еще не прошел, но страх этот не был полностью осознанным, естественным. Это был тот, старый страх, из прошлого. Просто он вынырнул из памяти и как бы обволок Виктора собою. Напротив, через двор, посреди которого на железобетонных столбиках были натянуты веревки для сушки белья, зеленели свежепокрашенные двери парадного соседнего дома. Там, на втором этаже справа, жила баба Тоня, мама друга его детства Толика. Она всю жизнь торговала молоком. Там же, в их дворе. С шести утра ее зычный голос врывался в открытые форточки. «Мо-ло-ко! Мо-ло-ко!» – кричала она. Тогда этот крик был равнозначен слову «Вставай!». Только «Вставай!» говорила мама, а слово «Молоко!» влетало в его спальню за час-полтора до того и уже готовило его к подъему.

Виктор быстрым шагом перешел двор и поднялся на второй этаж.

– Витя? – обрадовалась баба Тоня, открыв двери. – Заходи! Заходи! А я думала, что ты уехал!

Какая же она «баба» Тоня, подумал Виктор. Действительно, Тоне до старушки было еще далеко. И одевалась она аккуратно. Видно, что следит за собой. Продавщицы молока долго сохраняют молодость и гладкую кожу. Полезная для здоровья профессия. «Ей же, наверно, уже лет шестьдесят», – подумал Виктор.

– Кушать хочешь? – спросила баба Тоня. – Я как раз бульон сварила. Купила курицу, а она совсем старушкой оказалась, только на бульон и сгодилась…

Виктор кивнул.

Проходя на кухню, бросил взгляд в гостиную, где на серванте стоял портрет вечномолодого Тониного сына Толика. Много лет назад он сорвался с дерева и разбился насмерть. Тогда вокруг этих домов росло много старых деревьев и на их верхних ветках они, тогдашние мальчишки, строили халабуды. Находили хорошую развилку веток, укладывали на ней дощатый пол и смотрели с высоты в двадцать метров на мелкий мир взрослых строителей коммунизма. Собственно, уже тогда было ясно, что коммунизм люди строили каждый для себя. Было в этом что-то от тайного соревнования: кто больше коммунизма у себя дома построит. У кого в холодильнике больше копченого лосося и советского шампанского окажется. Господи, это ведь все в прошлом веке было!

Бульон тоже напомнил что-то из далекого прошлого. Даже не что-то, а просто прошлое, доброе домашнее детство. И жесткая куриная ножка, в которой вязли зубы, и желтые круги-разводы куриного жира на поверхности бульонного озера.

– У меня еще холодный рис есть, – сказала баба Тоня. – Всыпать?

Виктор кивнул, и она положила в бульон две столовые ложки вареного риса, который тут же пошел ко дну.

– Ты теперь где живешь? – спросила она.

– Да тут живу, – ответил Виктор.

– А, значит, сдаешь квартиру? А я думала – продал!..

Виктор задумался.

– Нет, там племянница моего друга с ребенком живет…

– Да, у нее такой симпатичный муж… высокий… милиционер, кажется, или военный…

– Муж? Милиционер? – удивился Виктор. – Про мужа я ничего не знаю. – И он бросил через кухонное окно немного встревоженный взгляд на окна своей квартиры в доме напротив.

– От вас позвонить можно? – спросил Виктор.

– Да вон, телефон на холодильнике…

Виктор поднялся, набрал свой номер.

– Алло! – раздался в трубке звонкий голос Сони.

– Соня? – Виктор улыбнулся в трубу.

– Дядя Коля? – спросила Соня.

– Нет, дядя Витя.

Возникла пауза, после которой голос Сони еще больше оживился.

– Дядя Витя?! А ты где?

– Я в Киеве. А ты?

– А я дома… А Миша с тобой?

– Нет, Миши нет… Он где-то тут, в Киеве…

– Потерялся?

– Ага, потерялся, но я его найду!

– Ты его обязательно найди и приведи домой! А то тетя Нина кошку принесла, а она царапается. А Миша не царапался!

– Да, – подтвердил Виктор грустно, – Миша не царапался. А тетя Нина дома?

– Не-а, она по магазинам пошла. А ты придешь?

– Приду, – пообещал Виктор. – Только чуть позже… И, наверно, тогда, когда тети Нины и этого дяди Коли не будет… У вас же теперь дядя Коля живет?

– Живет, – сказала Соня. – Но он хороший, он мне роликовые коньки купил. А вчера он куда-то на два дня уехал и обещал мне ракушек привезти…

– Интересно, значит, на море уехал… Он что, вправду милиционер?

– Нет, понарошку… Взаправду он какой-то сторож, но не простой, а главный… Ой, теть Нина идет! Хочешь с ней поговорить?

– Нет, Сонечка, я потом позвоню! – быстро свернул разговор Виктор и опустил трубку на аппарат.

Оглянулся на бабу Тоню. Она как ни в чем не бывало стояла у плиты. Вернулся к столу, снова бросил взгляд на окна.

– Если хочешь – можешь здесь переночевать, туда ж неудобно, – проговорила, обернувшись, баба Тоня.

– Спасибо… Я, баб Тоня, сумку здесь оставлю… до завтра, а завтра зайду. Хорошо?

– Конечно, заходи! – кивнула она.

3

Надо было разрядиться. Виктор шел по Крещатику налегке, только те же два паспорта лежали каждый в своем кармане. А в кармане куртки глухо позвякивали жетоны казино, которые съездили с Виктором в Антарктиду и обратно. Уходя от бабы Тони, он вытащил кулечек с жетонами из спортивной сумки. Вытащил и впихнул в карман. Все это произошло как-то автоматически, но сейчас, когда он шел по вечереющему Крещатику, то узнавая его, то не узнавая, присутствие в кармане жетонов вносило в его прогулку элемент игры, элемент азарта. Во внутреннем кармане куртки лежала штукенция поважнее – кредитная карточка «Visa» от банкира-полярника Брониковского. «Восемьдесят девять девяносто семь» – повторил Виктор пин-код карточки. Память пока функционировала нормально. Рядом с карточкой в конверте лежало письмо банкира его жене. Виктор даже не спросил: а есть ли у него дети? Это станет известно позже. Когда он доедет до Москвы, найдет ее, передаст письмо, расскажет все на словах. Она, должно быть, будет плакать… Но сперва надо найти Мишу, найти, попросить у него прощения. И, если удастся, исправить ситуацию. Может, скоро будет вылетать очередная экспедиция на далекий холодный Юг нашего маленького глобуса?

– В мгновенную беспроигрышную лотерею не желаете сыграть? – прозвенел рядом нагловатый голос.

Виктор остановился. Парень лет двадцати в джинсах, клетчатой рубашке и наброшенном поверх рубашки пиджаке улыбался и кивал головой в сторону. Виктор оглянулся и увидел теплую компанию лохотронщиков, стоящих около раскладного столика. Заметив поворот его головы, они живо «заиграли».

– Спасибо, я в беспроигрышную не играю, – ответил Виктор. – Тем более что я и так всегда выигрываю!

– Это можно исправить, – сказал парень.

– Можно, но не нужно, – Виктор улыбнулся парню вполне приветливо, обошел его и направился дальше.

Странно, что этот разговорец Виктора взбодрил. Вспомнилось, с каким фатализмом он выигрывал тогда в рулетку. Какую усталость вызывали у него бесконечные выигрыши. Везет дуракам и новичкам. Новичком его уже не назовешь, а дураком – еще можно. Но дурак – слово безобидное. Каждый человек – дурак, только некоторые дурачатся иногда и с удовольствием, а другие – совершенно серьезно и всю жизнь.

Просидев полчаса в каком-то кафе, Виктор спустился на Подол, но здесь его ожидал неприятный сюрприз – винного бара «Бахус» больше не существовало. На его месте теперь блестел модными витринами магазин дорогой одежды. Перейдя на другую сторону Константиновской, Виктор спустился в пивной подвальчик и, к своему удовольствию, обнаружил, что и в пивной можно получить вино на разлив. Стакан молдавского «Каберне» оказался как нельзя кстати. И время остановилось. Рядом пьянствовали свободные граждане города Киева, появлялись и исчезали красные пятна лиц. А Виктор купался в винном тепле, он словно отогревался за весь пережитый, не такой уж крепкий антарктический морозец. И в голове звенел детский голос, голос Соньки, спрашивающей про пингвина Мишу и жалующейся на царапающуюся кошку.

– Эй, парень, тут не занято? – прервал его размышления чей-то голос.

Виктор поднял глаза – двое мужиков кивали на свободные стулья за его столом. Виктор оглянулся по сторонам, убедился, что все столики пивной были заняты, и кивнул мужикам. Мол, садитесь и пейте!

Мужики действительно сели и начали пить. Размышлениям Виктора они не мешали, и голоса их, обсуждавшие какую-то чепуху, звучали как за стенкой. Не хочешь – не слушай!

Виктор и не слушал. Он взял себе еще один стакан вина.

В пивной не было окон. Горели желтые лампочки под темным потолком и совершенно чужеродной смотрелась зеленая неоновая надпись над барной стойкой: «Хайнекен». «Какой, к черту, «Хайнекен?» – подумал с ухмылкой Виктор. – Это все свое, родное, отечественное, дешевое. И пиво, и вино, и водка, которую некоторые посетители по старой советской традиции старались незаметно доливать в бокалы с пивом – для укрепления эффекта. Эффект действительно был крепким. В углу пивной уже спал, похрапывая, помятого и одновременно интеллигентного вида мужчина. К нему подошел другой, наклонился. Виктор заинтересованно наблюдал, думая, что сейчас спящего будут выносить или что-то подобное. Но все оказалось проще – у спавшего на руке были часы, а тот, кто подошел к нему, просто хотел узнать время. Он приподнял безвольную левую руку, сдвинул рукав пиджака с запястья и, изучив расположение стрелок на часах, опустил руку на место.

На третий стакан вина Виктору не хватило денег. Он поднялся по крутым ступенькам пивной и огляделся по сторонам. Улица окутывалась вечерними огнями, нежный свет витрин выливался на тротуары. Если сейчас повернуть налево и пройти метров триста – он выйдет на набережную Днепра, и тогда речной прохладный воздух приободрит его.

Около часа он не спеша брел по набережной в сторону метромоста. Мимо проносились машины. А Виктор шел и думал о себе, о своем возвращении. Тот факт, что его место в его собственной квартире было занято, воспринимался спокойно. Просто его дом уже не был его домом. Там возник какой-то другой мир, и возможно, он не имел права вмешиваться в жизнь этого мира. Только Сонька сейчас казалась ему ближе, чем тогда, перед отъездом. Только она как бы и оставалась ничейной, то есть такой же ничейной, каким был он сам. Это роднило, но еще больше роднило прошлое. Роднил покойный Миша-непингвин, лицо которого уже стерлось из памяти Виктора. Но по-другому Виктор его помнил. Даже голос его помнил. И Сонька – это все, что он оставил миру на память о себе. Да и не миру он ее оставил, а ему, Виктору…

Дойдя до моста, Виктор сел в метро и приехал на «Лево-бережную». Теперь ноги его вели прямо в казино «Джэфф».

Здесь ничего не изменилось. Лиц он не помнил, а расположение гостиничного фойе, проход за тяжелые занавеси, кабинка обмена жетонов – все было таким же. Охраннику на входе в зал Виктор молча сунул пару жетонов, заранее вытащенных из кулька в кармане.

Остановился у ближайшей рулетки, сделал свои ставки, посмотрел на трех выпивших ребят, которые тоже разложили жетоны по нумерованным квадратикам стола. Запрыгал шарик по кругу. Молодой крупье, лениво прищурившись, следил за ним. Для него игра была неинтересной – всем своим видом он словно показывал: «Еще не вечер! Погодите. Вот часика через три начнется настоящая игра!»

Виктор тоже следил за шариком, и тоже лениво. Однако шарик остановился на «десятке», и Виктор понял, что его жетоны сейчас перейдут в собственность стола. Удивленный, он снова достал жетоны и сделал несколько ставок. И снова проиграл. Это его протрезвило. Ребята рядом тоже проигрывали, но совершенно спокойно, словно именно с этой целью сюда и пришли. А зачем сюда пришел он? Потому что здесь он провел свои последние дни и ночи в Киеве. Но тогда он праздновал будущую смерть и поэтому выигрывал, а сейчас? Смерть вроде бы осталась в другой, прошлой, жизни. Там же, видимо, осталась и его удача.

Виктор сыграл еще несколько раз и опять безуспешно. Даже один из парней, и тот вдруг выиграл десяток жетонов, а жетоны Виктора крупье рутинно захватывал своей лопаточкой и ссыпал в дырку, в бездну, куда уходило все проигранное. Тот, кому все это сверху падало, должен был богатеть регулярно, с каждой игрой.

Нет, хватит, подумал Виктор и остановил свою руку, уже забравшуюся в карман, к кульку с жетонами. Он сделал шаг назад. Последил минут десять за игрой ребят. Пришла официантка с подносом – бесплатное шампанское должно было скрасить огорчение от постоянной непрухи. Виктор выпил шампанского и подошел к будочке обмена жетонов.

Сначала заглянул в окошечко, убедился, что там кто-то есть.

– Жетоны обратно поменяете? – спросил он.

– Выиграли? – донеслось в ответ.

– Ага, – Виктор выложил пригоршню разноцветных кружков и ладонью продвинул жетоны в окошко. – Это еще не все!

– Повезло! – произнес парень-меняла, но в его голосе возникло напряжение.

– Десять процентов тебе, – сказал Виктор, наклонившись и пристально уставившись в глаза парню.

Парень кивнул, и тогда Виктор выгреб из кармана все жетоны.

– Многовато, – негромко проговорил парень.

– Ты посчитай, а там посмотрим…

Виктор выпрямился. Слышал, как вздыхал в кабине парень, подсчитывая и сортируя жетоны по цвету.

– Тут на восемьсот долларов, – прозвучал голос парня.

Виктор улыбнулся. По его подсчетам парень ошибся раза в три, но спорить с ним он не собирался.

– Ну ладно, давай хоть восемьсот…

Уже в фойе, зайдя в туалет и закрывшись в кабинке, Виктор пересчитал зеленые банкноты и убедился, что из обещанных восьмисот меняла дал ему семьсот шестьдесят, но и это не вызвало у него никакого протеста. Он все равно считал себя победителем – ведь он поменял игрушечные деньги на настоящие, а не наоборот.

Единственное, что немного угнетало, – так это результат сегодняшней игры. Было ясно, что удача закончилась. Это, конечно, не окончательный приговор. Можно попробовать обжаловать его у судьбы. Только вот как проверить? В казино он больше не пойдет. Два раза в жизни – вполне достаточно. Первый раз и последний.

4

Видно, даже в полумраке вечернего города на лице у Виктора читалось, что в кармане у него почти восемь сотен баксов. По крайней мере, пока шел он по Крещатику, шел прямо, не уворачиваясь от встречных прохожих, а заставляя их обходить себя, пока шел он так, два раза окликали его разбитные девчонки, одетые излишне легко даже для нежной прохлады летнего вечера. А потом, минут через пять возле кафе «Грот» еще одна, третья, с мальчишеской стрижкой и поднятыми на лоб большими солнцезащитными очками, сказала ему в упор: «Не спеши так, меня не заметишь!» И он остановился удивленно, заметил ее, миниатюрную, во всем мини.

– Ну? – сказал он, а она широко улыбнулась и опустила на носик огромные, как теперь казалось, очки, спрятавшись за их темными стеклами не просто глазами, а почти всем лицом. Только улыбка осталась под очками.

– У тебя есть куда идти? – спросил вдруг Виктор, не дождавшись ответа на свое неконкретное «ну?». И действительно, на такое «ну?» и отвечать как-то стыдно.

– Есть куда, – кивнула девчонка. – Пошли!

– Подожди, – Виктор поднял руку к своему лицу, дотронулся указательным пальцем до нижней губы и задумчиво продолжил: – А какая программа? И сколько стоит?

– У тебя хватит, – девчонка опять подняла очки. – Засунь обратно, а то потеряешь…

И она нагнулась вперед, ее тонкая рука дотянулась до левого кармана куртки, выхватила выглядывавшую оттуда зеленую сотню, помахала ею перед лицом Виктора, потом свернула банкноту пополам и засунула ее обратно в левый карман.

– Понтуешься? – спросила она.

– Нет, я по жизни рассеянный. Тебя как звать?

– Светик, а тебя?

– Витя…

– Ну что, Витек, вперед!

Они поднялись к кинотеатру «Дружба». Дальше Света вела Виктора вверх по Лютеранской в сторону Печерска. Виктор, шедший на полшага позади Светы, то смотрел по сторонам, то рассматривал девчонку. Она то и дело оборачивалась, проверяя: не потерялся ли он.

– А ты вообще-то чем занимаешься? – спросила она, обернувшись в очередной раз. Спросила лениво, без любопытства.

– Я? – Виктор вздохнул, задумавшись. Вдруг нужное слово само выскочило из его рта. – Я – полярник…

– Полярник? – удивилась Света. – Че? Сидел, что ли?

– Зимовал… Или, если точнее – летовал.

– На льдине?

– Почти. В Антарктиде, в экспедиции. Знаешь, у Украины есть там дача, «Фарадей» называется. Я там за защиту прав пингвинов отвечал.

– Дача? В Антарктиде?! Ты гонишь! – засмеялась девчонка.

– Во-первых, я не люблю жаргон, а во-вторых, я не гоню! Я действительно только что оттуда.

Света вдруг остановилась, ее круглые глазки загорелись.

– Ну что, полярник, пришли!

Виктор осмотрелся и увидел, что остановились они перед открытыми настежь воротами детского садика. Свет уличных фонарей из последних сил подсвечивал песочницы и качели. В окнах двухэтажного здания свет не горел. Виктор перевел взгляд на Свету, потом еще разок покосился на деревянные навесы возле детских площадок. В его голову закралось подозрение, что Света собирается «угостить» его подростковой романтикой улицы. А ему этого не хотелось. Открытого пространства, будь то Антарктида или центр Киева, он не любил. Особенно когда над этим пространством сгущалась темнота.

– Ну и что дальше? – спросил Виктор, и в голосе его прозвучало легкое раздражение. – Что мы будем здесь делать?

– Не бойся, Витек, – защебетала Света. – У меня есть волшебный ключик!

И она зашагала легкой походкой к боковой двери здания детского садика. Ловко открыла дверь и, призывающе махнув рукой, нырнула в темноту. Виктор вошел за ней следом.

Внутри было удивительно тихо, и тишина эта показалась Виктору тревожной.

– Не бойся, здесь никого! – сказала девушка почему-то шепотом и снова махнула рукой, показывая дорогу.

Они поднялись на второй этаж, прошли по широкому коридору, слушая, как поскрипывает под ногами паркет. Потом Света открыла дверь и они зашли в какое-то помещение. Глазам Виктора, уже успевшим привыкнуть к полумраку, открылась спальная комната с двумя десятками по-военному застеленных детских кроваток. Взбитые «треуголки» подушек стояли в ряд и тут же напомнили Виктору о пионерских лагерях своего советского детства.

– Что стоишь? – спросила Света. – Надо обустраиваться, иначе будет неудобно!

И она стала сдвигать кроватки вплотную друг к другу. Ход ее мысли был понятен. Если составить пять таких кроваток в сплошной ряд, то выйдет из них одна нормальная двуспальная кровать, которую и создавала сейчас Света.

Закончив, она обернулась.

– Эй, полярник, давай раздевайся, а то замерзнешь!

Виктору вдруг стало неловко. Он снова осмотрелся по сторонам, прислушался к тишине, посмотрел на не задействованные Светой детские кроватки, аккуратным геометрическим строем стоявшие слева.

– А здесь что, до сих пор детский сад? – спросил он и оглянулся на Свету.

Она стояла уже в одних трусиках.

– С восьми утра до шести вечера – да, – сказала она.

– А с шести вечера до восьми утра?

– Ты чего, Витек? – удивление в ее голосе смешалось с нотками раздражения. – Тебя что-то волнует?

– Да нет, – Виктор взял себя в руки, выбросил все мысли из головы и быстро разделся.

Они уже лежали на «поперечной» кровати, и Виктор вдыхал аромат каких-то духов, когда Света наконец прикоснулась к его груди рукой, повернулась на бок и прошептала: «Не бойся, это не бордель! И кстати, утром и днем я здесь тоже работаю…»

– Кем? – Виктор повернулся к ней и дотронулся пальцем до ее губ.

– Ну не воспитательницей, конечно, – ответила она и поцеловала его палец. – Я с детьми песни разучиваю. На пианино им мазурки и польки играю, а они себе танцуют, как ни в чем не бывало. Просто позавидовать можно!

– И тебе что, зарплату здесь платят?

– Да, пятнадцать баксов в месяц в родной валюте… Но ведь родину любят не за баксы?

– Какую родину? – не понял Виктор.

Света обняла его, прижала к себе.

– Мою родину, этот вот садик! Я здесь пять лет своей жизни провела, сначала в яслях, потом уже в разных группах. Меня сюда родители в восемь утра сбрасывали, а в шесть вечера забирали.

– Зачем тебе это? – удивился Виктор. – Ты же, наверно, и так неплохо зарабатываешь!

– Да пошел ты! – рассердилась вдруг Света. – Ты мне еще ни копейки не заплатил, а уже мои деньги считаешь! А ну быстро за работу!

Она захохотала, развернула Виктора так, что он оказался на спине, а сама забралась ему на живот, наклонилась, поцеловала в губы.

– Ты болтун, а не полярник! – сказала почти ласково.

– Нет. Я просто долго рот закрытым держал!

Эхо поскрипывания кроватных сеток откатывалось от стенок просторной детской спальни. Виктору вдруг очень понравилась миниатюрность Светы. Он легко ее перекатывал через себя на другую сторону и там снова прижимал к себе, прижимался к ней, искал ее глаза, ее губы. Это продолжалось долго, пока вдруг откуда-то из темноты не донесся далекий телефонный звонок. Прозвенел раза три и затих. Но поднявший голову Виктор так и застыл, прислушиваясь.

– Не бойся, это у директрисы телефон… Ошибся, видно, кто-то… Есть хочешь?

Удивленный вопросом, Виктор расслабился, снова лег, опустил голову на подушку, повернулся лицом к девушке.

– А что у тебя сегодня в меню?

– А меню с тысяча девятьсот семьдесят третьего года здесь не менялось. Манная каша с пятном масла и клубничного джема посередине. Жадные выедают середину и пьют компот, а умные все это размешивают и съедают целую тарелку…

– А что! Было бы неплохо! – усмехнулся Виктор.

– Почему «было бы»? – обиделась Света. – Ты что, мне не веришь? А ну подъем! Умывальник в коридоре направо, горшки там же!

Одевшись, они прошли в другое крыло здания, и там, в неосвещенной детсадовской кухне, Света «вслепую» сварила манную кашу. Только когда она открывала холодильник, чтобы взять молока, на пол упал желтый домашний свет. И голубоватые огоньки горящей газовой комфорки тоже создавали видимость уюта. Но потом, когда в детской столовой, скрючившись в три погибели, Виктор сидел за столиком и уже ел алюминиевой ложкой настоящую манку с клубничным джемом, ощущения уюта больше не было. Напротив сидела Света, которая, благодаря своей миниатюрности, чувствовала себя за столиком вполне удобно. И Виктор, усмехнувшись, не смог смолчать.

– Ты что, специально не выросла? Чтобы в детсадике остаться?

– Ну да! – весело ответила она. – На детей не обижаются – это раз! Им многое прощают – это два! И в-третьих – их тоже стараются не обижать, а даже наоборот – балуют! Понял?

– Чем же мне тебя побаловать? – спросил Виктор.

– Нет, это я тебя сейчас балую, потому что ты какой-то отмороженный, то есть полярник. Вот, видишь, кашей балую! А от тебя мне много не надо – пятьдесят баксов вполне хватит!

– А это не много? – смеясь поинтересовался Виктор.

– Старик, у меня система скидок для полярников не предусмотрена… Но если ты будешь настаивать – я что-нибудь придумаю!

– Нет, настаивать не буду! Я это так, пошутил…

Проснулся Виктор на тех же кроватках. Где-то на полу зазвенел будильник. В открывшиеся глаза тут же ударил солнечный луч, и Виктор зажмурился, отвернулся. Обшарил, нагнувшись, глазами пол и понял, что будильник ночевал в Светиной сумочке. Сама Света еще спала, уткнувшись чуть вздернутым носиком в подушку.

Виктор поднялся, открыл сумочку, вытащил оттуда маленький будильник и отключил его. Когда засовывал его обратно, обратил внимание на лежавшие в сумочке ключи от машины и какое-то удостоверение. Оглянулся на все еще спящую Свету, потом раскрыл удостоверение.

Удостоверение оказалось студенческим билетом Светланы Алехиной, студентки третьего курса Колледжа международного бизнеса.

«Третий курс?» – удивился Виктор, еще раз оглянувшись на спящую Свету.

На фотокарточке, вклеенной в студбилет, Света Алехина выглядела насупленной и недовольной девочкой-подростком.

Озадаченный, Виктор сунул студенческий билет обратно в сумочку, поднялся и подошел к окну. Потянулся, окидывая непривычно бодрым взглядом двор детского садика, и тут же отпрянул назад к кроватям, заметив, как в этот двор, оживленно беседуя, заходят две пожилые женщины.

Подскочил к Свете, наклонился, дотронулся до плеча.

– Светик! Вставай! Сюда люди идут!

Света лениво открыла глаза.

– А будильник еще не звонил?

– Звонил, минут пятнадцать назад.

– Что?! – Света вскочила, быстро оделась, оглянулась на Виктора. – Ну что стоишь! Давай быстро кровати расставлять!

И под ее чутким руководством они растащили большую двуспальную кровать на пять детских, подровняли их. Потом Света на скорую руку застелила кроватки. Виктор только отметил, что кровати «нетронутого» ряда были застелены аккуратнее.

На улицу они вышмыгнули через какие-то неприметные двери с другой стороны. В дверях столкнулись с двумя крепкими ребятами, заносившими в здание большие картонные коробки. Света чирикнула им: «Привет!» и проскочила вперед. Виктор пропустил их внутрь, догнал Свету. Спросил: «Кто это?» – «Да тут одна фирма подвал под склад арендует. Компьютерами торгуют!» – объяснила Света. Потом посмотрела на часы, повернула свое еще не проспавшееся личико к Виктору – в глазах легкое сонное сожаление, словно предваряющее слова вынужденного прощания.

– Витек, а где мои честно заработанные? – спросила Света.

Виктор послушно достал из кармана купюры, нашел зеленый полтинник и протянул ей.

– Извини, мне надо бежать, – сказала она уже теплее. – Если нагнешься – поцелую!

Виктор нагнулся к ней, маленькой, милой, миниатюрной. Она поцеловала его в губы.

– Может, еще встретимся? – спросил Виктор.

– Дай телефончик – позвоню! – предложила Света.

Виктор чуть было не назвал свой номер телефона, но тут же осекся. Теперь это был телефон Нины, Сони и какого-то сторожа, похожего на милиционера.

– Нет у меня телефона… Пока…

– Что ж ты так слабо! – удивилась Света. – Пока свои полярные деньги на девочек полностью не угрохал – купи мобильник!

– А у тебя есть телефон?

Света вздохнула.

– Есть, только возле него мама спит и она не любит, когда ее будят…

– Ладно, – сказал Виктор. – Я тебя и сам найду!

– Попробуй! – улыбнулась Света. – Найдешь – поцелую!..

Они дошли до Шелковичной. Света выскочила на дорогу, махнула рукой – и тут же какой-то частник, сделав резкий крен в сторону тротуара, остановился возле нее. Света, договорившись с водителем, махнула Виктору ручкой, села в машину и уехала.

Виктор, проводив машину взглядом, вздохнул и побрел по улице дальше. Свернул на Лютеранскую и спустился вниз, на Крещатик.

5

В только что открывшемся подвальчике-кафе «Старокиевское» царствовала приятная прохлада. Хозяйка большой венгерской кофеварки зевала, выставляя на прилавок вчерашние пирожные.

Кофе она сварила совсем дрянной. Зато сахара положила больше, чем надо. Хорошо еще, что не размешала.

Виктор все еще пребывал в плену ощущений прошедшей ночи. Думал о Светке, о ее странной и такой естественной детскости. Вот только студенческий билет как-то совсем сюда, в эту прошедшую ночь, не вязался. Словно это была обычная подделка для покупки льготных проездных билетов. Собственно, такое вполне возможно. Ведь на Петровке можно было без проблем купить бланк любого удостоверения – хоть МВД, хоть СБУ. Оставалось только вклеить фотографию и влепить какую-нибудь печать. А после этого – что хочешь, то и делай. В пределах разумного, конечно.

Виктор отпил глоток кофе, и странно, что никакой обычной кофейной горечи на языке не осталось. Вместо вкуса кофе вынырнул внезапно вкус ночной манной каши с клубничным джемом, вкус детства.

Прошедшая ночь не отпускала Виктора. Первый раз в своей жизни он как-то слишком легко и естественно «купил» ночь счастья и страсти. И никаких неприятных ощущений, никаких совестливых мыслей. Не стыдно, не больно, не обидно. Что там Брониковской говорил? Придет возраст, когда бесплатно уже не дают, а платить еще стыдно? Виктор грустно усмехнулся. Брониковский, пожалуй, был не прав. Да и не было у Виктора ощущения, что он заплатил. Да, он отдал полста баксов этой милой девчонке, просто взял и подарил в благодарность за чудные мгновения. Или это ее надо благодарить за ту легкость, с которой он расстался с зеленой купюрой. Ведь действительно, все произошло так легко, по-домашнему, словно они были уже знакомы и просто состоялось очередное романтическое свидание в детском саду, где, видимо, происходит в отсутствие детей много чего странного и романтического, где в подвале торгуют компьютерами, ночью варят манную кашу. Там наверняка и на чердаке что-то происходит. Невидимое, неслышимое, незаметное. Радостная загадочность жизни. Почему-то до Антарктиды эта загадочность отсутствовала. Может, потому что Виктор был отделен, отрезан от нее своей замкнутой и вполне полноценной жизнью члена уже рассыпавшейся семьи. В той жизни у него были обязанности – он кормил пингвина Мишу, создавал печальные «крестики», перечитывал их и иногда сам пускал скудную слезу по будущим покойникам. Он думал о Соне, он обеспечивал Нину деньгами и самоощущением домохозяйки и жены. У него были ключи от собственного маленького мира. Это теперь на дверях в его старый мир появился новый замок и он стал беженцем. И на бегу вчера вечером его остановили и предложили немного счастья. И – главное – не обманули. Счастье до сих пор ощущалось во всем его теле. Счастье растягивалось, как жевательная резинка, хотя вкус его, как вкус манной каши с клубничным джемом, уже «смылся» с языка, перешел в иное чувственное пространство, в отдельную ячейку памяти, где хранятся другие прошлые вкусовые ощущения, где в конце концов все смешивается, чтобы потом внезапно, из-за сумбурной ассоциации или мысли, вынырнуть вдруг и напомнить о себе, о том счастливом моменте, канувшем в прошлое.

И снова в мыслях всплыл детский садик, только уже другой. Такой же двухэтажный, с такими же песочницами и качелями, но уже с детьми, среди которых и он сам с высоко подрезанной челкой русых волос, в коричневых шортиках и в синем свитерке. Обед, манная каша с клубничным джемом и тающим сверху маленьким айсбергом масла. Потом – тихий час. После тихого часа – разучивание песенки про зайчика.

Интересно, что сейчас делает Соня, озабоченно подумал Виктор. Она ведь никогда не ходила в детский садик, она не играла с другими детьми. У нее какое-то совершенно другое детство…

Виктор вышел из кафе, нашел глазами уличный телефон. Подошел и позвонил себе домой.

Длинные гудки вызвали в нем напряжение. А вдруг трубку снимет Нина? О чем с ней говорить? Наверно, можно было бы спросить: «Как дела? Что нового?»

К счастью, трубку подняла Соня. Радостным звонким голоском сообщила, что Нина куда-то ушла, а дядя Коля не ночевал дома и не звонил, и кошку она выпустила на улицу погулять, и что она, хоть и царапается, но очень умная – сама уходит погулять, а потом сама приходит и скребет когтями по двери, пока ей не откроют.

Рассказав все последние новости, Соня вдруг спросила: «А ты когда домой придешь?»

Виктор растерялся, замешкался с ответом.

– Не знаю, – сказал он. – Может, через пару дней…

– А ты приходи, когда никого не будет! – предложила Соня. – Я тебе яичницу сжарю! Я уже умею – тетя Нина уезжала на два дня, а мне только яйца оставляла и булочку. И я сама себе яичницу жарила, я уже большая!.. А ты Мишу видел?

– Нет еще, – ответил Виктор. – Я сегодня к нему поеду…

– Ты ему привет передай и скажи – пускай возвращается. Тут без него скучно…

– Скажу, – пообещал Виктор. – И в гости к тебе приду, когда никого не будет!

– И звони чаще! – попросила Соня.

– Хорошо, я тебе завтра утром позвоню!

Опустив трубку, Виктор взгрустнул. Ему захотелось назад, в прошлое, в свою тогдашнюю жизнь. Проще говоря, захотелось домой, только чтоб все было спокойнее и стабильнее. Чтоб больше никаких «крестиков» и похорон с пингвином. Или, по крайней мере, никаких похорон, а только «крестики». Но в прошлое можно было только окунуться мыслями и воспоминаниями. А теперь надо было собраться, вдохнуть побольше воздуха, осмотреться и понять: где он, где Миша? Что из прошлого перешло в сегодняшний день и как ему, Виктору, к этому сегодняшнему дню приспособиться, прислониться, прижиться? Что ему потом, когда он отдаст все долги, делать? Да и долгов-то – мелочь! Поездка в Москву к жене, а точнее – к вдове банкира Брониковского. Но главный долг – перед Мишей. Его отдать будет сложнее, но он постарается. И начнет стараться уже сегодня. Утренний кофе, хоть и дрянной, но свое дело сделал. Виктор проснулся. Проснулся для дальнейшей жизни.

6

Феофания встретила Виктора проблесками солнца сквозь набежавшие облака. В лицо плеснул воздушной прохладой ветерок. Над головой громко шептались листья деревьев, кричали птицы. А впереди, на территории «Больницы для ученых», прогуливались пациенты. Высокий старик в синем халате делал медленные шаги по аллее, останавливался после каждого шага, шевелил губами, снова делал шаг.

Инфарктник, подумал Виктор, обгоняя старика.

Чуть дальше впереди находилась ветлечебница. Надо только обойти главный корпус справа, зайти со двора. Там тоже есть своя территория, по которой несколько месяцев назад прогуливался под чутким руководством врачей пингвин Миша.

Виктор занервничал, что-то резануло болью в душе. Снова чувство вины защемило невидимый душевный нерв, и Виктор остановился. Стоял, смотрел вверх на кроны деревьев. Ждал, пока чувство вины отпустит его, по крайней мере как-то осядет, спрячется. Но защемленный этим чувством нерв ударил по глазам. Виктор сощурился от не ощутимой, но осознанной боли. На глаза накатили слезы, хотелось плакать. Виктор сморгнул это желание, избавился от него. Пошел дальше.

За главным корпусом двое санитаров в белых халатах выгуливали на подстриженной лужайке трех собак. Одна из собак сильно хромала на переднюю лапу.

Виктор поздоровался с санитарами. Спросил, где врач Илья Семенович. Санитары отправили его на второй этаж в ординаторскую.

Идя по коридору, Виктор заглянул в палату, где когда-то лежал Миша. Рассмотреть новых пациентов он не смог. Только детские кроватки увидел да никелированный столик на колесиках с какой-то медаппаратурой возле одной из кроваток. Жужжание подсказало Виктору, что медоборудование на столике работает, а значит, идет борьба за жизнь четвероногого пациента.

Илью Семеновича Виктор действительно нашел в ординаторской. Врач не сразу узнал Виктора, но поздоровался очень дружелюбно.

– Помните, вы делали операцию пингвину Мише? – напомнил о себе Виктор.

– Миша? – переспросил Илья Семенович, и на его лице появилась грустная улыбка. – Конечно, помню… У нас за все годы только один пингвин и был!.. А вы… я же помнил вашу фамилию…

– Золотарев, – подсказал Виктор.

– Точно! Вас тут ждали недели три…

– Кто?

– Ну я не знаю… Как принято говорить – люди спортивно-деловой наружности… Один постоянно тут торчал. А остальные двое приходили утром, сами Мишу выгуливали, а вечером опять уходили…

– А потом что?

– Потом? Потом Миша выздоровел, окреп. И они его забрали. Приехали на двух джипах, доплатили за лекарства и лечение, очень вежливо забирали. Напоследок снова о вас спрашивали и… если мне память не изменяет, что-то для вас оставляли… Нет, не так все это было, забыл я уже… Ждали вас одни, а Мишу забирали другие. А конверт оставляли те, которые вас ждали! Вот как запутанно! – врач усмехнулся. – Как говорится – без стакана водки не разберешься!

– И где этот конверт?

Врач оглянулся на застекленный книжный шкаф, потом посмотрел на свой рабочий стол. Присел на кресло, выдвинул один ящик, потом второй. Вытащил оттуда несколько рентгеновских снимков, потом – коричневый конверт. Протянул его Виктору.

– Вот, здесь ничего не теряется… кроме совести…

Виктор, взяв в руки конверт, бросил на врача вопросительный взгляд.

– Да-да, кроме совести, – повторил врач. – Только вчера пришлось выгнать очередных нянечек – воровали корм для собак из кухни!.. Они, конечно, не виноваты, – врач грустно усмехнулся. – С этим можно бороться только путем генной инженерии…

Виктор уже не слушал Илью Семеновича. Он вытащил из конверта отпечатанную на компьютере записку и свернутую газетную вырезку.

«Перезвоните до 20 мая по телефону 488-03-00. Это в ваших интересах». Подписи не было.

Развернул вырезку, и тут же в груди кольнуло. Обрамленный в черную траурную рамку на него с газетной вырезки смотрел его бывший шеф Игорь Львович. Краткий некролог сообщал о его трагической гибели в автомобильной аварии на Бориспольском шоссе. Шофер превысил скорость, и когда на шоссе внезапно выехал груженный песком самосвал, затормозить уже было невозможно.

Виктор свернул вырезку и сунул ее обратно в конверт.

– А Мишу когда забрали? – спросил он врача.

– Давненько уже. В общей сложности он у нас шесть недель провел, вот и подсчитайте. Вы же его сами сюда привозили…

Виктор кивнул. Пожал Илье Семеновичу руку, попрощался.

Остановился во дворе. Санитары еще выгуливали собак. Они были крепкими ребятами, и белые халаты делали их больше похожими на мясников, чем на сотрудников ветлечебницы. Один из них вдруг пристально посмотрел на Виктора, и Виктору стало не по себе. Он развернулся и быстро зашагал к воротам.

7

От больницы до кладбища дорога коротка. Даже если ты здоров и едешь своим ходом. Просто если ты едешь на кладбище, то думаешь о жизни. О своей или чужой, но о жизни и ее смысле. И эти мысли крадут время, крадут внимание. И трамвай позвякивает усыпляюще, убаюкивает своим неспешным ходом. И только когда за окнами мелькнет красный кирпичный забор, а за ним – перенаселенный город мертвых, только тогда мысли о жизни и ее смысле вспорхнут, как стайка испуганных воробьев. И трамвай чуть траурно замедлит ход и остановится метрах в двадцати от главных ворот этого спокойного города мертвых.

Крик ворон. Легкий ветерок. Старушки, продающие могильные лютики и синеглазки. Бездомные мальчишки, предлагающие свежеукраденные с могил букеты.

Виктор остановился перед воротами. Ему казалось, что могилу Пидпалого он найдет легко, без проблем. Хотя минут пятнадцать-двадцать придется потратить на дорогу.

Подошел к сгорбленной старушке, одетой в старый синий ватник. Перед ней в деревянном ящике могильная цветочная рассада – фиалки и карликовые ромашки.

– Почем? – спросил.

– Пять гривен – десяток.

Виктор достал пятерку. Взял пучок цветущих фиалок.

– Погоди! – сказала старушка, достала кулек с надписью «Мальборо», разорвала его пополам и замотала в половинку кулька корни фиалок.

По кладбищенской аллее Виктор шел не спеша. Ноги сами вывели его к могиле пингвинолога. Могильный холмик зарос травой. Виктор присел на корточки, опустил фиалки на землю. Где-то далеко прозвенел трамвай.

Виктор оглянулся – вокруг никого не было. Только вороны перекрикивались, да шумел ветер в кронах могучих деревьев.

«У меня не осталось незаконченных дел!» – вспомнились слова Пидпалого. Виктор вздохнул. Здесь, с этой могилы, с похорон Пидпалого началась у них с Мишей другая, параллельная жизнь. Жизнь, которая уже давно закончилась, по крайней мере у него, у Виктора. Где-то здесь, должно быть, лежит и спит вечным сном Игорь Львович, у которого наверняка осталось много неоконченных дел и планов. Остались жена и сын. Наверно, там, где он их прятал от нашей реальности, – в Италии. И в Борисполь он, видимо, спешил не зря – на самолет. Тут ему и подставили «ножку» самосвалом. Всякая история должна иметь точку. Необязательно финал. Точка важнее. Если стоит жирная точка – она и определяет, где у истории финал. А жирнее точки, чем смерть, не бывает.

Метрах в тридцати от могилы Пидпалого на аккуратной небольшой площадке разместился «хоздворик» – мусорный контейнер, заполненный доверху высохшими цветами и прочим кладбищенским мусором. Рядом с контейнером из земли вылезала водопроводная труба, заканчивающаяся краном. Возле крана – ведро и большая железная лейка. И на ведре, и на лейке – красной краской инвентарные номера. Тут же – прислоненная к контейнеру старенькая лопата.

Виктор взял лопату, посадил по краям могилы фиалки. Полил их щедро. Он ведь, кажется, собирался и памятник Пидпалому поставить! Ведь вокруг – сплошной мрамор и овальные фотографии, а тут – почти безымянная могила. Только табличка на потемневшей от сырости дощечке с фамилией и инициалами покойного, как временный пропуск на тот свет. Памятник – это уже как вечный паспорт. Обмену не подлежит.

Виктора опять всколыхнуло чувство вины. Теперь уже перед Пидпалым. Тягостно стало на душе, и Виктор, бросив прощальный взгляд на могилку, пошел обратно, в сторону выхода. Прошел мимо огромного двухметрового мраморного памятника, где покойный был изображен во весь рост, в спортивном костюме «Адидас», с ключами от «мерседеса» в руке. Сам «мерседес» виднелся из-за его спины.

Виктор остановился, рассмотрел монументальный портрет покойного, и тут его осенило – это же тот самый покойник, который «познакомил» его и Мишу с Лешей, это отсюда их с пингвином Леша первый раз подвозил домой на своей машине.

«Расторопов Петр Витальевич. 15.03.1971—11.10.1997».

«Одиннадцатое октября, – подумал Виктор. – Хоронили, наверно, на третий день… тринадцатого… Несчастливое число…»

Опять прозвенел далекий трамвай, и Виктор продолжил свой путь по кадбищенской аллее. Над головой летали вороны. Каркали. К их карканью добавился отдаленный похоронный марш, и Виктор, оглянувшись, увидел далеко, в глубине кладбища, скопление людей. Очередные проводы в вечность.

Минут через десять, свернув на аллею, выходящую уже к воротам, Виктор увидел, как на Байковое кладбище въехало десятка полтора крутых иномарок, среди них – роскошный лимузин-катафалк. В хвосте этой колонны следовали четыре одинаковых черных джипа. Замыкающий колонну джип остановился. Из него выскочили двое парней. Они стали по обе стороны от ворот, а вся кавалькада поехала дальше, по аллее, ведущей к церкви и крематорию.

Виктор насторожился, его губы едва заметно улыбнулись вслед внезапному предположению.

«Какие крутые похороны без пингвина?» – подумал он, внимательным взглядом провожая колонну иномарок.

Он ускорил шаг и, срезая угол, пошел к кладбищенской церкви прямо по участку, лавируя между надгробиями и оградками. Перед глазами мелькали фамилии и даты жизни, но стоило Виктору обратить внимание на какой-нибудь памятник, как натыкался он на очередную оградку или скамеечку, и этот путь, который казался еще пять минут назад кратчайшим, растягивался. А церковь, словно мираж в пустыне, не приближалась. Она словно парила над кладбищем, над этим полем, усеянным надгробиями и мрамором памятников. Она была недосягаемой, недоступной, как посмертное счастье. Но все-таки минут через десять законы физики снова обрели власть, и вот Виктор, приближаясь, видел уже, как заносят в церковь дорогой гроб из полированного красного дерева, с бронзовыми ручками четверо крепких, элегантно одетых мужчин. Остальные – а их было немало, человек сорок, – вышли из машин и терпеливо ждали своей очереди. Несколько дам – все в темных очках от Армани или Версаче. Длинные черные платья. Элегантная печаль одежды. И вдруг от дам к воротам церкви смешно пробежало невысокое черно-белое существо. Виктор не успел разглядеть его, он только уловил взглядом цвет и размер. И тут же сердце радостно екнуло. «Миша!» – подумал он, радуясь очевидной правоте своего более раннего предположения, что такие похороны не могут проходить без пингвина. Засмотревшись вперед, Виктор больно ударился о водопроводную трубу. Посмотрел под ноги – очередной «хоздворик» с краном, ведрами и лейкой. Обошел. Еще метров сто – и он выйдет на площадку перед церковью. И он, потерев рукой ушибленное колено, поспешил дальше. Вышел на аллею, ведущую к церкви. Увидел, как вся процессия уже зашла внутрь, и только двое сурового вида ребят остались у открытых церковных врат. И вдруг из этих дверей выскочил мальчишка – оборванный, лохматый. В руках он держал книгу. За ним следом – молодой дьяк. Оба бежали навстречу Виктору. Виктор остановился – мальчишка что было сил несся прямо на него, на ходу оглядываясь. «Воришка!» – понял Виктор и, сделав резкий выпад вперед, схватил мальчишку за правую руку. Мальчишка, потеряв равновесие, упал на асфальт аллеи и покатился по нему. К нему подскочил молодой дьяк с жидкой бороденкой и прыщавым лицом. Заметив краем глаза, что справедливость вот-вот будет восстановлена, Виктор продолжил свой путь. А дьяк тем временем вырвал из рук мальчишки книгу, ударил этой книгой его несколько раз по голове и тоже поспешил обратно к церкви. Догнал Виктора.

– Спасибо вам! – сказал, заглядывая заискивающе Виктору в глаза. – Спасу от них нет!

Виктор обратил внимание, что книга, которую дьяк отобрал у мальчишки, была Библией.

– Уже штук двадцать украли, – пожаловался на ходу дьяк, шагавший теперь рядом с Виктором. – Один Бог знает, зачем этим бездомным Библии, ведь безграмотные, читать-писать не умеют. Только цветы с могил воруют и продают… Еще хорошо, если перед кладбищем продают, а то ведь некоторые на Крещатик ездят и там продают эти букеты… Люди на свидание, на свадьбу идут… Купят цветы и не узнают, что они с кладбища… А нехорошо это, может несчастье принести…

Дьяк запыхался и замолчал. В открытые церковные двери зашли они вместе, и, может, поэтому выставленная у входа охрана хоть и посмотрела на Виктора пристально, но не остановила его.

А в церкви, в приятном полумраке, горели свечи под иконами и на больших поминальных подсвечниках. Монотонный хрипящий голос батюшки отпевал покойника. Дьяк тут же исчез. Виктор остался один и подошел к плотно окружившим дорогой гроб людям. Попытался посмотреть на покойника, но куда там. Все стояли плечом к плечу, даже щелочки не было, чтобы заглянуть вперед. Оставалось только терпеливо ждать, пока отпевание закончится. Но заунывный голос батюшки все звучал и звучал, и уже непонятно было – псалом это или просто речитатив заупокойной молитвы. Только когда зазвучало: «…и раба божьего Василия», понял Виктор, что это молитва. Он присел на корточки и посмотрел вперед, надеясь увидеть пингвина Мишу. Но тут же поймал на себе удивленный взгляд обернувшегося пожилого мужчины. Поднялся на ноги, ощущая себя нашалившим школьником.

Отпевание длилось полчаса. Потом гроб вынесли из церкви. Виктор опять заметил, как какое-то маленькое существо промелькнуло среди траурной толпы и тут же затерялось, исчезло. Он подождал, пока вся процессия растянется по аллее, и примкнул к последним идущим. Попробовал заглянуть вперед, но, поймав на себе еще один вопросительный взгляд, решил обождать и уже возле могилы присмотреться повнимательнее. Легко и естественно он почувствовал себя своим в этой траурной процессии – словно изо дня в день только тем и занимался, что участвовал в отпевании и похоронах незнакомых покойников. И скорбящие друзья и родственники не ощущались им, как незнакомые люди. Видимо, включилась память, которая быстро отрегулировала его состояние, и теперь он снова, как раньше, выполнял собственную скорбную функцию, снова был частью ритуала, как церковный батюшка или простой гробокопатель.

Могила для новопреставленного Василия была выкопана недалеко от церкви. Там и опустили гроб на покрытый бордовым бархатом подиум. Открыли красную полированную крышку. Виктор наконец увидел покойника – интеллигентнейшее лицо в дорогих очках и только голова перевязана бинтом. Роскошный костюм, на пальцах два перстня, на руке – часы, похожие на «Ролекс».

Виктор обошел скорбящих друзей и родственников с другой стороны, снова всматриваясь внимательно в узкий круг вокруг гроба. И тут разочарование отразилось на его лице болезненной гримасой – он увидел маленького, наверно, двухлетнего мальчишку, одетого в черный костюмчик и белую рубашечку. Вот кого принял он за пингвина. Внутри у Виктора словно пустота возникла. Он замер, пристально глядя на мальчишку, пристально и недовольно, словно это мальчишка обманул его, а не его собственные глаза и мысли. Возникло физическое ощущение обиды, вкус обиды на языке – горький, тошнотворный. И все это отражалось на лице Виктора. А Виктор продолжал смотреть на ребенка и не видел, как внимательно наблюдают за ним двое охранников и пожилой седой мужчина с прилизанными, набок зачесанными волосами. Пожилой бросил взгляд на одного из охранников, и тот, быстро отреагировав, кивнул с пониманием.

Какое-то странное общее движение рук отвлекло внимание Виктора от мальчишки, и он, не меняя обиженно-недовольного выражения лица, наблюдал теперь, как все мужчины взяли в руки мобильники. А у седого, который был повыше других, в руках оказалось сразу два мобильных телефона. Он сделал шаг к гробу и вложил один из них в руку покойного. Отступил назад. Набрал на своем мобильном какой-то номер, и телефон в руке у покойного зазвонил, заиграл электронную мелодию. Виктор встрепенулся, прислушался. Мелодия показалась ему одновременно странной и знакомой. Пожилой поправил изумрудного цвета платочек, торчавший из нагрудного кармана его пиджака, выбрал кого-то взглядом и кивнул головой. Тут же у гроба возникли двое. Они медленно закрыли крышку. Мелодия мобильника зазвучала чуть тише.

«Утомленное солнце!» – вспомнил Виктор, узнав наконец музыку этого танго.

Гроб опустили в могилу, и те же двое, одетые, как теперь стало видно, намного скромнее остальных, но все-таки непривычно аккуратно для кладбищенских рабочих, взялись за лопаты, и земля полетела вниз, гулко ударяясь о крышку гроба. Танго все еще звучало. Теперь друзья и родные подходили к куче коричневой глинистой земли, брали по пригоршне и бросали вниз, в могилу.

Минут через пять танго затихло. Музыку мобильника закопали вместе с покойником. Виктору стало грустно. Новый ритуал ему не нравился. И кто это придумал? Где Миша? Где Леша? Или это были похороны от какого-то другого «похоронного бюро»?

Делать Виктору здесь, на кладбище, больше было нечего, и он развернулся, чтобы уйти. Но не успел он сделать и двух шагов, как перед ним оказались двое охранников в одинаковых черных костюмах.

– Подожди, – сказал один из них голосом, в котором зазвучали металлические нотки. – Поедешь с нами…

– Далеко? – спросил Виктор.

– Не очень, – ответил второй охранник.

Посадили его в джип «мерседес». Один охранник сел за руль, второй – рядом с Виктором на заднее сиденье. Из джипа Виктор наблюдал, как участники похорон рассаживаются по машинам. Мимо прошла женщина в черном и в очках, ведя за руку мальчика.

Машины начали трогаться с места. Щелкнула дверца джипа, и на переднее сиденье рядом с водителем уселся седой мужчина.

– Поехали! – скомандовал он. Потом оглянулся на Виктора.

В его глазах Виктор прочитал какое-то тихое презрение и равнодушие, он посмотрел на Виктора так, будто его, Виктора, вообще не существовало.

Их джип пристроился в хвост медленно едущей по кладбищу колонны. Седой вздохнул, снова оглянулся на Виктора.

– Ты кто? – спросил он.

– Я? – Виктор пожал плечами. Ему было действительно трудно в двух словах вот так просто объяснить, кто он.

– Ты, ты, – повторил седой. – Я понимаю, когда незваные гости рвутся на чужую свадьбу, чтобы на шару выпить и закусить… Но на чужие похороны… Может, ты знал покойного?

Виктор отрицательно мотнул головой.

– Я хотел посмотреть… Я человека одного искал.

– Он искал одного человека, – повторил задумчиво седой. – И что, нашел?

– Нет… Он раньше занимался охраной похорон… здесь, на Байковом…

– И как его звали?

– Леша… бородатый такой…

Седой переглянулся с охранником, сидевшим рядом с Виктором.

– Интересно… Значит, ты бородатого Лешу искал?

– А вы его знаете? – спросил с надеждой Виктор.

– Он его знает, – показал седой пальцем на охранника. – Или знал, я не в курсе… Ты же его знал?

– Это которого в августе грохнули? – спросил охранник.

– Ой как интересно! – седой улыбнулся. – Это… когда взрывчатку покойнику под голову положили, да?

Охранник кивнул.

– Знаменитые похороны! – произнес седой. – Да… и зачем же ты этого Лешу искал?

В интонациях седого Виктор уловил опасность. Он сглотнул слюну, собрался с мыслями. «Надо говорить, надо больше говорить, – подумал он. – Молчать – опасно».

– Хотел узнать, что с моим пингвином произошло…

– С твоим пингвином? – задумчиво повторил седой, и вдруг словно проснулся – в глазах промелькнул огонек живого интереса. – Так ты… ты тот парень, которого все искали?..

– Когда искали?

– В мае, кажется, искали… всех спрашивали, просили чуть что – звонить… Да, черт возьми, я же тебя на ксероксе видел!

– А кто искал?

– Есть такие люди в штатском, улыбаются все время… Они как бы и не люди, а члены особого муравейника… Назойливые очень. Зато вежливые. Они меня два раза под воротами моего дома встречали и очень просили ксерокс с твоей физией моим ребятам раздать. Вот так сюрприз! Чем же это ты их так достал?

Виктор понял вдруг, что он живой и что о нем почти ничего никому не известно. Тот паршивый «крестик», написанный толстяком, в печать не попал по простой причине – не было покойника. То есть покойника искали, пока он был живой, но не нашли. И вот теперь выяснилось, что он действительно живой.

– Но уже не ищут? – с надеждой спросил Виктор.

– Не знаю, – пожал плечами седой. Потом достал из кармана мобильник. – Могу узнать?

– Не надо, – попросил Виктор.

– Понятно, – кивнул седой. – Значит, еще ишут. Но, наверно, не так усердно… Меня, кстати, зовут Сергеем Павловичем.

– Виктор Золотарев, – представился пленник.

– Ну вот и познакомились.

Джип выехал за ворота кладбища, разогнался. Теперь вся колонна ехала по улице Горького в сторону Московской площади. Виктор смотрел в окно и думал. Думал о Леше, о каком-то взрыве на кладбище. Он прокручивал обрывки состоявшегося десять минут назад разговора и выуживал из них информацию – «взрывчатка в гробу под головой покойника», «он его знает, или знал…». Это про Лешу. Сергей Павлович знал про взрыв, но не знал его точных последствий. По крайней мере, он не сразу использовал прошедшее время, упоминая о Леше. Оставалась надежда. Но охранник, возможно, знает больше.

И Виктор спросил охранника, сидевшего рядом с ним, о взрыве.

– Покойников не много, пять-шесть было, – припомнил тот. – Остальных ранило. Про этого Лешу говорили, что ноги ему оторвало. Может, и выжил – не знаю…

Охранник оказался немногословным, и в джипе снова стало тихо.

Проехали Московскую площадь. Свернули в частный сектор Голосеева. Мимо мелькнуло озеро с песочным пляжем и грибками-навесами.

Минут через пять вся колонна машин остановилась.

– Приехали, – сказал Сергей Павлович.

– Куда? – осторожно поинтересовался Виктор.

– На поминки, – седой бросил на Виктора прищуренный, задумчивый взгляд. – Пошли-пошли, раз уж ты на похоронах оказался, надо и усопшего помянуть…

8

Поминки для Виктора начались с того, что его обыскали. Вытащили все из карманов, сложили в кулек и унесли. Потом кивнули ему на дверь, мол, проходи.

Большая часть гостей посидела недолго за длинным столом в просторной гостиной с горящим камином, выпили за упокой и разошлись. Осталось человек восемь. К этому времени Виктор уже понял, что Сергей Павлович здесь хозяин, что покойный был мужем его дочери Наташи, которая сидела тут же за столом. Чем занимался покойный – так и осталось неизвестным. Из случайных разговоров стало ясно, что погиб он на охоте от «слепого» выстрела. Просто несчастное стечение обстоятельств – рядом охотились подвыпившие военные. Один из них и пальнул по покойному, не разглядев через листву, что это человек, а не лось.

– Ничего, несчастных случаев у нас на всех хватит, – проговорил Сергей Павлович, выпивая очередную рюмку «Гетьмана».

Потом один из обыскивавших Виктора охранников зашел в зал, первым делом нашептал что-то на ухо седому хозяину – Виктор сразу понял, что речь шла о нем, так как хозяин тут же посмотрел в его сторону. Потом охранник подошел к Виктору и вернул содержимое его карманов.

Просто передал ему кулек, куда Виктор не преминул тут же заглянуть. Все оказалось на месте: и доллары, и письмо от банкира, и кредитка, и два паспорта – польский и украинский.

Напротив сидела женщина лет сорока в обтягивавшем ее хрупкую фигуру черном жакетике. Кто она и как ее звать – Виктор не знал. Его здесь никому не представили, но, впрочем, особого удивления по поводу своего присутствия он среди поминавших не заметил.

Несколько скудных слов о покойном сказал сам хозяин, потом поднимались еще двое мужчин. Стесняясь своего косноязычия, они быстро проговаривали какие-то банальности, заканчивавшиеся неизменным «Пусть земля ему будет пухом!»

В какой-то момент уже изрядно охмелевший Сергей Павлович сказал: «Скучно сидим!» и тут же, вычленив строгим взглядом одного из сидевших за столом охранников, дал ему задание поехать на Крещатик и привезти «музыку из перехода».

Виктор уже тоже выпил немало. Закусывал он только голубцами – блюдо с голубцами стояло прямо перед ним. Услышав о «музыке из перехода», он удивился. Но все разъяснилось довольно скоро. Минут через сорок охранник вернулся и вернулся не один – привел с собой смущенного небритого парня с гитарой. Парень был слегка помятый, лицо его отличалось бледностью, и в глазах горел какой-то нездоровый огонек. Он лихорадочно осмотрелся в просторной гостиной. Взгляд его застыл на столе.

– У нас тут горе, – сказал ему громко Сергей Павлович, и парень вздрогнул, вскинул голову, посмотрел на хозяина.

– Ты грустные песни знаешь? – продолжил хозяин.

Парень кивнул. Охранник поднес ему стопку водки и кусочек черного хлеба.

– Ну давай! – скомандовал Сергей Павлович. – Вон там, перед камином стань и пой!

– На небе голубом горит одна звезда, – запел парень шершавым голосом. Сергей Павлович улыбнулся, кивнул сам себе и налил водки. Потом со стопкой водки в руке подсел к Виктору.

– Тебе тут с нами не скучно? – спросил.

– Нет, – ответил Виктор.

– Это хорошо… Ты, я вижу, человечек интересный… Скоро в Москву поедешь?

Виктор понял, что охрана прочитала письмо банкира своей жене и доложила шефу.

– Чуть позже поеду. Сначала надо пингвина Мишу отыскать…

– Знаешь, давай я помогу тебе найти твоего Мишу, а ты, раз уж все равно курьерничаешь, отвезешь туда кое-что и для меня. Добро? Раз тебе такие люди доверяют, значит – ты парень надежный, а это редкость…

– Тогда, может, вы узнаете, что с Лешей произошло? – попросил Виктор, почувствовав, что этот человек действительно многое может.

– Узнаю, узнаю я про твоего Лешу, – кивнул он, поднимая стопку. – Ну давай, за знакомство! – Виктор протянул свою стопку навстречу его стопке, хотел чокнуться, но Сергей Павлович отрицательно мотнул головой. – На поминках не чокаются!..

Выпили молча и залпом.

– Еще поговорим. – Сергей Павлович поднялся и вернулся на свое место.

Гитарист из перехода пел очередную песню, в этот раз про трудную судьбу наркомана. Время незаметно подкатилось к вечеру. За окнами стемнело. В голове у Виктора, правда, стемнело раньше, и он просто заснул. Хорошо, что перед тем, как опустить голову на стол, успел отодвинуть тарелку с недоеденными голубцами.

Разбудил его охранник. Пьяными сонными глазами Виктор обвел комнату, остановил взгляд на потухшем камине и понял, что за столом больше никого нет. Охранник отвел его на третий этаж в маленькую мансардную комнатку. Там стоял красный подростковый диванчик, накрытый полосатым черно-красным пледом. Виктор тут же, не раздеваясь, улегся. Накрылся пледом и опять провалился в сон.

Посреди ночи стало ему жарко, он поднялся и открыл маленькое окошко. Снова лег.

Через какое-то время услышал сквозь сон, как кто-то громко разговаривает во дворе. Поднялся, подошел к окну, но окошко было мансардным и смотрело под углом в сорок пять градусов в темное ночное небо. Правда, слова вдруг стали различимы.

«Только сделай так, чтобы он не обиделся!» – прозвучал голос седого хозяина.

«Гарантирую», – ответил незнакомый молодой голос.

Потом завелся двигатель, и было слышно, как машина уехала.

Заоконное пространство успокоилось, ни шумов, ни голосов. Но Виктор застыл в каком-то неудобном, полубодром состоянии. Почувствовал, что в горле пересохло. Включил свет, осмотрелся неуверенным заторможенным взглядом. Осмотрел себя и, поняв, что он до сих пор одет, решил спуститься, найти кухню и выпить воды.

Выходя из мансардной комнатки, оглянулся, пытаясь запомнить свои двери. Прошелся коридорчиком до довольно крутой деревянной лестницы. Спустился на второй этаж. Там лестница была уже пошире. На первом этаже Виктор сначала попал в уже знакомую просторную гостиную с камином. Потом нашел кухню. Через незанавешенные кухонные окна внутрь падал рассеянный свет уличного фонаря. Взгляд Виктора мгновенно упал на двухметровый холодильник. Подошел, открыл верхнюю дверцу, и тут же вспыхнувшая внутри холода лампочка вылила озеро желтого света на кухонный пол. Виктор на мгновение зажмурился, потом внимательно осмотрел полки. Вытащил картонную упаковку апельсинового сока и банку тоника.

– Закрой свет! – раздался вдруг рядом за спиной уставший голос.

Виктор обернулся и увидел в противоположном углу кухни уличного гитариста, певшего прошлым вечером грустные песни. Он сидел за маленьким угловым столиком. Перед ним стояла открытая консервная банка. Рядом стояла бутылка водки и стопка.

– Ну тебя же как человека просят! – повторил он.

Виктор закрыл холодильник и снова оглянулся. Теперь парня он не видел, надо было ждать несколько минут, пока глаза снова свыкнутся с полумраком кухни.

В том углу, где сидел гитарист, вспыхнула спичка. Вспыхнула и погасла, оставив вместо себя подвижный огонек папиросы.

– Жрать хочешь? – спросил парень после паузы, сделав акцент на первом слове.

– Пить, – ответил Виктор.

Он нашел стакан и сделал себе сок с тоником. Принюхался, удивляясь отсутствию запаха табачного дыма.

– Присаживайся! – снова зазвучал голос парня. – Выпьем!

Виктор взял стул, уселся напротив гитариста, поставил перед собой стакан.

Парень взял бутылку водки, налил себе, потом долил в стакан Виктора.

– Хороший домишко, – сказал парень. – И холодильник забит – можно месяц жрать… Там, в морозильнике, вообще хрен знает что – одной мороженой рыбы видов пять, раки, креветки… Хорошо быть депутатом!

– Каким депутатом? – удивился Виктор.

– Каким-каким! Всенародно избранным! – парень поднял стакан. – Давай за него выпьем! Классный мужик! Безотказный! Я в шутку у него косячок попросил, а он и вправду принес! – И парень показал свою крученую папироску.

Виктор понял, почему на кухне не пахнет табаком.

– А с чего ты взял, что он – депутат?

– Во-первых, богатый, значит, депутатство по карману… А во-вторых, там, в туалете, прямо над унитазом его предвыборный плакат с обещаниями!.. Я как раз блевал, а потом голову поднял – лучше стало – смотрю, а он на меня прямо со стены!..

Виктор ощутил смутное беспокойство. Что-то из сказанного гитаристом задело его. Он глотнул своего коктейля, в котором теперь больше всего ощущалась водка, поднялся на ноги и снова подошел к холодильнику.

– Зажмурься! – посоветовал он гитаристу и открыл дверцу морозильной камеры.

Взгляд упал на две полки, забитые мороженой рыбой и океанской экзотикой. Виктор задумался. Ему вдруг подумалось, что эта рыба на самом деле для Миши, и Миша где-то рядом, словно прячут пингвина от него специально. Но потом Виктор опустил взгляд на нижние полки и увидел такое же обилие замороженного мяса, куриц, уток, рябчиков и вообще что-то очень странное в самом низу. Виктор присел на колени, наклонился. От удивления у него раскрылся рот – на самой нижней полке лежали две замороженные черепахи. В недоумении Виктор поднялся, захлопнул дверцу. Вернулся за столик.

– Ну? Как тебе? – спросил гитарист.

– Тебя как звать?

– Игорь.

– Ты не знаешь, Игорь, а депутаты черепах едят?

– А ты уже обкурился? – хохотнул гитарист. – Ха-ха! Черепах… Я вон месяц назад, когда сбежал, несколько дней ежиков в лесу ловил и жарил…

– Откуда это ты сбежал?

– Из армии.

– И не боишься играть в переходах? Ведь заловят!

– Не заловят! – твердо сказал Игорь. – Я ж сбежал из российской армии, из Белгорода, а играю в «незалежных украинских переходах»! Теперь я за границей!

– Да, – согласился Виктор. – Теперь ты – иностранец! А с виду не скажешь!.. А ежики вкусные?

– Нет… Но у меня соли не было, понимаешь. Если с солью – наверно бы, лучше пошли… Да… наверно, мне уже пора… – задумчиво проговорил гитарист, снова наливая водку в свой стакан.

– А с тобой за концерт расплатились?

– Да нет, я стеснительный. Спрашивать было неудобно… так я уже сам тут кое-что взял, вместо денег…

Игорь поднялся с трудом, вздохнул. Притушил о столик окурок.

– Так, где моя гитара? – спросил он, осматривая пол. – А, вот она, родимая. – Наклонился, взял гитару в руки, и вдруг кухня осветилась фарами въехавшего во двор автомобиля.

Гитарист сразу присел на пол. Виктор тоже наклонился к столу. Потом обернулся к окну и понял, что его все равно не видно. Подошел, выглянул наружу и увидел, как из джипа двое уже знакомых охранников вытаскивают и складывают на выложенную кирпичами дорожку небольшие, но, очевидно, тяжелые картонные коробки, перевязанные веревкой.

Через пару минут во двор вышел и хозяин дома, переговорил с охранниками. Потом вернулся в дом. И тут немое кино заоконной ночной жизни превратилось в звуковую дорожку без изображения. По коридору мимо кухни простучали шаги. Виктор напрягся, замер. Шаги затихли, но вскоре опять раздались за кухонной дверью. И сама дверь вдруг открылась. Щелкнул выключатель и зажегся свет. И оба – Виктор и Игорь – зажмурились.

Сергей Павлович только мгновение, кажется, был удивлен, увидев ночных кухонных гостей. Окинул взглядом кухню. Оценил обстановку.

– Не спится? – спросил, явно не ожидая никакого ответа. Потом остановил взгляд на Игоре. – Концерт закончен, жизнь продолжается, – проговорил он, роясь рукой в кармане помятого белого пиджака. Выудил из кармана несколько смятых купюр, профессиональным жестом картежника развеерил их, выбрал две по пятьдесят гривен и протянул Игорю.

– Можешь идти!

Игорь взял деньги, на лице промелькнула шаловливая улыбка. Он поднял гитару с пола.

– Если надо… я могу еще как-нибудь спеть…

– Не дай бог! – ответил Сергей Павлович. – Иди, дорогой!

Игорь выпятился из кухни. Хозяин перевел взгляд на Виктора.

– А ты присаживайся, поговорим!

Они уселись за угловой столик. Несколько минут молчали. Потом Сергей Павлович сообщил, что узнал много интересного о его, Виктора, прошлых делах. И снова замолчал, наблюдая за Виктором, словно проверяя его реакцию. Из прошлых дел он, правда, назвал только дела газетные, «крестики», и упомянул какого-то Селиванова, под «крышей» которого вроде бы и работал Виктор. Про похороны с пингвином и слова не сказал.

Пауза затягивалась. Виктор молчал. Сергей Павлович поднялся, сварил кофе, поставил на столик две чашки и сахарницу.

– Не стесняйся, – произнес он мягким голосом. – Все у тебя будет хорошо… и в Москву поедешь… Только чуть позже.

Виктор встрепенулся, посмотрел на хозяина внимательно.

– Не бойся! Все действительно будет хорошо… А вот Селиванова у тебя больше нет. Его, увы, вообще больше нет. То есть ты остался без «крыши», и если пойдет дождь, а еще хуже – град, то сам понимаешь…

Виктор бросил в кофе ложку сахара, размешал, пригубил. Вздохнул. Алкоголь выветривался из головы. Выветривался медленно, но тут же на его место приходила уже не физическая тяжесть, а душевная. Он словно уже оплакивал свою свободу, которой по-настоящему и насладиться не успел. Даже просто не осознал, потому что даже не дошел до нее. Всего несколько шагов в неверном направлении – и все! Чужая смерть, похороны без пингвина, любопытство и плен. Вот такая наивная и легкая цепь событий.

– Человеку много не надо, – снова заговорил Сергей Павлович. – Немного еды, немного денег и домик – крыша над головой. Чтоб как у улитки… Есть такой закон – Закон улитки. Ты – маленькая улитка, у тебя маленький домик, я – большая, мне нужен домик побольше и покрепче. Я, может, уже и свой домик перерос – надо заново строиться. А вот улитка без домика называется слизняк. Знаешь, как к таким относятся и что с ними происходит? Хочешь, я тебе «крышу» построю?..

– Зачем я вам нужен? – выдавил из себя Виктор. – У вас ведь все есть, вы – депутат парламента…

– Что ты! Какой депутат? Я – только кандидат в депутаты, а как только стану депутатом – крыша твоя станет еще прочнее. Да и вообще, ты – свободный человек! Я тебе просто временную работу предлагаю. Понимаешь, ты, оказывается, хорошо о покойных пишешь, а мои ребята даже читают с трудом. Мне такой человек, как ты, сейчас очень нужен – с фантазией, с запятнанной биографией… Напишешь для меня несколько выступлений перед избирателями, программу. Ты же ближе к избирателям, ты знаешь, что им надо. Это вообще-то не очень и важно, но так красивее… А потом, после того как стану депутатом – все! Езжай в Москву, в Нью-Йорк, в Сантьяго-де-Чили! Куда хочешь!

– А если вас не выберут?

– Неправильный вопрос задаешь! Конкурент у меня – человек со шрамом на лице. К тому же почти лысый! Наш народ таких не любит! Кстати, ребята обещали к утру про твоего пингвина разузнать, – хозяин посмотрел на часы. – Через часика два услышим, как там твой Миша!.. А пока пойди поспи. Умным людям надо спать дольше! Говорят, что сон продлевает их жизнь.

9

Доброе утро рано не наступает. А в этот раз утро действительно оказалось добрым – Виктор проснулся ближе к полудню. И спал он в этот раз раздетым, с комфортом, под шерстяным теплым пледом. А в мансардное окошечко светило солнце, и лучики его плясали по лицу Виктора, будили-грели кожу, пока он не отвернулся, пока не отодвинулся от солнца, все еще спящий. А потом глаза сами медленно раскрылись – веки устали заслонять их от солнца, или солнце было настолько яркое, что пробивалось даже в закрытые глаза, и деться от этого солнца, как от судьбы, было некуда.

Виктор спустил ноги с диванчика, и тут же покатился по деревянному полу с глухим цоканьем пустой граненый стакан. Виктор нагнулся, сфокусировал на гранчаке взгляд, но тут же увидел еще два предмета, услужливо поставленных у диванчика на деревянном полу, – бутылку пива и открывалку с добротной деревянной ручкой. О нем позаботились. Виктор открыл пиво, налил в стакан, выпил. Вспомнил прошлую ночь, потом прошлый день. Потом ночной разговор с хозяином. И снова выпил пива. Думать не хотелось. Думать было больно – даже не голове было больно, а как-то всему телу. Хотелось только пить пиво и не думать. Но пива была только одна бутылка, а мыслей вокруг витало такое множество, что отмахнуться от них, как от комаров, было невозможно. И снова – ночной разговор, джип, из которого выгружают картонные коробки, гитарист с Крещатика. А ведь утром Сергей Павлович обещал поделиться новостями о Мише. Утро наступило давно, и теперь эти новости находились где-то рядом, ждали его.

И Виктор поднялся, потянулся, оделся. Заглянул в кулечек, валявшийся в углу комнатки, – там все было на месте – паспорта, деньги, письмо с кредитной карточкой. Рассовывай по карманам – и иди! Только вот куда? Пока он, как говорил ночью Сергей Павлович, улитка без домика. То есть слизняк, которого могут раздавить не заметив, или заметив, что, впрочем, не меняло результата. И то и другое было больно. И то, что его долго искали и поджидали в Феофании, тоже кое о чем говорило. А говорило оно о том, что кто-то очень хотел опубликовать тот самый скучный, бездарный «крестик», написанный на него толстым пугливым парнем. То есть в самой истории точку поставили, а на нем точку поставить не смогли – не нашли! Спасло везение. Везение в игре. Рулетка спасла, спасли пластиковые игрушечные денежки, которыми в этом игрушечном мире можно было расплатиться за собственную жизнь, выкупить себя из враждебных обстоятельств и заморозить до поры до времени в Антарктиде. Смех и грусть. Всегда вместе, рука об руку, плечо к плечу.

Но раз можно было попасть в Антарктиду, значит, можно выжить и в других ситуациях. А если уж выживешь, то дальше Антарктиды не улетишь!

Виктор спустился вниз. В доме было тихо и пусто. Ни души.

Снова заглянул в холодильник на кухне. Нашел колбасу, масло. Что-то звякнуло в памяти, и он открыл морозильник. Посмотрел с тупым удивлением на безголовые рыбьи тушки, на кульки с королевскими креветками, на две замороженные черепахи.

«Для черепахового супа?» – подумал он. Захлопнул дверцу.

Ел, запивал пивом, взятым прямо из ящика в углу. Там было еще много пива. Вот уж действительно утренний напиток, как для французов – кофе! И вместе с пробуждающейся бодростью приходила приятная тяжесть, основательность, неподвижная самоуверенность памятника.

А потом во двор въехали две машины. И появился Сергей Павлович, задумчивый, озабоченный. Заглянул на кухню.

– Наешься – спустись в подвал, лестница справа от входной двери.

Виктор кивнул. И все это получилось легко – пить пиво, закусывать хлебом с колбасой и кивать.

В подвале стоял большой бильярдный стол. Рядом – барная стойка с тремя высокими одноногими табуретками. Дальше за барной стойкой дверь. Типичная дверь, за которой не могла не находиться сауна.

Сергей Павлович в одиночку гонял шары. Не прицеливаясь, думая о чем-то своем. Увидев Виктора, улыбнулся.

– Играешь? – спросил, кивнув на бильярд.

– Когда-то пробовал.

– Ну давай еще попробуем! – Достал треугольник, собрал в него шары. Рукой показал на стойку с киями.

Виктор выбрал себе кий подлиннее.

Разбивал Сергей Павлович. Сразу же два шара закатились в лузы. Кий Виктору не понадобился. Один за другим шары покидали стол, и в конце концов хозяин виновато пожал плечами.

– Извини, – сказал он. – У меня так часто получается. Хочу дать другим поиграть, а они просто не успевают… Ладно, пошли на кухню!

Они поднялись на первый этаж. Уселись за угловым кухонным столиком, где совсем недавно сидел Виктор с залетным гитаристом.

– Что-то о Мише узнали? – спросил Виктор.

– О Мише?.. Знаешь… Нет твоего Миши… В Киеве нет… Леху твоего нашли. Может, он тебе что-нибудь расскажет.

– А где он?

– У него теперь свое кафе на Татарке. Называется «Афган»… Место красивое – над обрывом…

– И можно к нему подъехать? – с сомнением спросил Виктор.

– Конечно, можно! Ты что, думал, что в тюрьму попал? Нет, ты теперь на зарплате. Отсидел рабочие часы – и гуляй!

– И вы не боитесь, что я убегу?

– Ну ты же не дурак! К тому же оба твои паспорта на время в мой сейф лягут. Чтобы карманники не украли! У нас тут просто катастрофа сейчас в Киеве – понаехало карманников со всей Украины! То мобильник, то кошелек стянут… Да, и в твоих интересах никому из старых друзей не сообщать о своем возвращении…

Виктор кивнул. Достал оба свои паспорта и протянул их Сергею Павловичу.

– Ну вот видишь, какой ты сообразительный! – улыбнулся Сергей Павлович. – Быстро Закон улитки усвоил! Теперь тут, – он обвел рукой и взглядом стены кухни, – твой домик. Почуешь опасность – бегом сюда, под крышу! Понял?

10

Полубессонная ночь давала о себе знать. Но сама погода бодрила. Предвечернее солнце слепило глаза. Виктор, проехавшись на маршрутке до Куреневского спуска, дальше шел пешком на Нагорную. Прохожих почти не было, и только машины то и дело проносились мимо по улице с какой-то бешеной скоростью. И это при том, что асфальт на дороге был похож на эмментальский сыр.

Кафе «Афган» приютилось на первом этаже какого-то НИИ. Только вход к нему был пристроен с улицы – не ступеньки, а просто бетонный покатый порожек с перилами. Двойная дверь была открыта, и Виктор, сделав два шага вверх по покатому бетону порожка, зашел внутрь. За удивительно низкой барной стойкой – никого. В зале – несколько столиков – и тоже удивительно низкие, типа журнальных. И ни одного стула. Удивленный Виктор подошел к барной стойке и заглянул за нее – там поблескивала никелированными штучками да ручками кофеварка «Siemens», рядом стояли початые бутылки, кверху ногами висели дружными рядами чистенькие бокалы и бокальчики.

Виктор достал из кармана монетку и постучал по барной стойке.

– Секунду! – раздался голос, показавшийся знакомым.

Виктор уперся взглядом в белую дверь за барной стойкой.

За дверью что-то скрипнуло. Она открылась и в проем въехал на инвалидной коляске бородатый Леха.

Виктор обалдело уставился на него. Сразу заметил, что ног у Лехи не было. А то, что от него осталось, было одето в военный камуфляж.

– О! – удивился Леха, узнав в посетителе старого знакомого. – Ты?

– Я.

– Ну ты даешь! – Леха выдержал паузу, и на лице его все еще царствовало недоумение и недоверие к увиденному. – Ты – живой?

– Да, – кивнул Виктор. – И ты?

Леха горько усмехнулся.

– И я… Только бегать трудно… – и он бросил взгляд на подкатанные и приколотые чем-то вверху штанины камуфляжа. – Ну присаживайся, я тебе кофе сварю!

Виктор оглянулся на зал.

– А! Слышишь, зайди туда, – он кивнул на открытые двери, из которых сам выехал. – Там есть кресло на колесиках… Для гостей.

Виктор зашел в подсобку и увидел три складных никелированных инвалидных кресла, аккуратно стоящих под стенкой. Взял одно, быстренько разложил. С горечью в душе он сел в «гостевое» кресло, положил ладони на никелированные внешние ободья больших колес. Толкнул ободья, и кресло поехало к двери. Выехал к барной стойке и уперся в кресло Лехи, умело управлявшегося с кофеваркой.

Леха обернулся.

– Не дури! Иди выбери столик и присаживайся!

Виктор встал на ноги, поднял и пронес над головой Лехи легкое инвалидное кресло, опустил его уже за барной стойкой возле ближнего столика. Снова уселся. Теперь все стало на свои места – «журнальные» столики оказались идеальной высоты для сидящих в инвалидном кресле.

Минуты через две из-за барной стойки выехал Леха. На приделанном к его креслу подносике стояли две кофейные чашки и сахарница.

Он лихо подкатил к столику, неведомым способом тормознул и быстрым жестом поставил перед Виктором чашечку с кофе.

– Ну вот, – сказал он, размешивая в своей чашке сахар. – Что-то теряем, что-то находим…

– Ты стал философом? – спросил Виктор. Кафе ему больше не казалось странным.

– А что остается? – развел руками Леха.

Виктору вдруг показалось, что руки у Лехи стали намного длиннее прежнего. Длиннее и жилистее.

– Расскажи, что случилось, – попросил Виктор.

– Сапер ошибается один раз, а потом – в лучшем случае – всю оставшуюся жизнь вспоминает об этой ошибке… Вот и я теперь вспоминаю… Такие похороны испортили! Короче – моего шефа и его двух ближайших разнесло на кусочки, а меня только укоротило. И сразу – ни ног, ни денег. Хорошо, друзья помогли, – он окинул взглядом кафе, – без дела не остался… Теперь вот тут хозяйничаю.

Дальше Леха поведал Виктору, что кафе формально принадлежит Обществу воинов-интернационалистов, поэтому налогов не платит. Проверяющих здесь тоже никаких не бывает. Место, мол, тупиковое. А рядом – общежитие, где инвалиды войны в Афганистане живут. Думали они еще спортивный клуб инвалидов организовать, но пока руки не дошли. А вообще у них «колясочников» на хорошую олимпийскую сборную хватит. И у всех – крепкие руки.

– А что с Мишей? – задал наконец Виктор свой главный вопрос.

– С пингвином?.. – Леха задумался, почесал за ухом. – Лажа с ним получилась… Знаешь, у моего шефа перед его последними похоронами проблемы возникли – кто-то подставил нас. Получили несколько вагонов спиртного без документов, на триста тысяч зеленых. Документы должны были на следующее утро подвезти, а ночью кто-то УБОП на нас натравил и все конфисковали. Даже выкупить не удалось. Потом еще пару раз такие же истории. В результате – долг почти в миллион баксов. А деньги шеф был должен одному москвичу, который тут несколько бензоколонок поставил… Ну вот он в счет долга твоего Мишу забрал – у него под Москвой в поместье частный зоопарк… Тут уж я ничего сделать не мог…

– А как этого москвича найти?

– Да он теперь у себя, в белокаменной. Бензоколонки у него один наш депутат отобрал… короче, вытеснили его с Украины.

– А зовут его как?

– Ты что, серьезно?

– Ну да.

Леха покачал головой.

– Кличка – Сфинкс. По паспорту – Ковалев Илья… У него в Москве банк – Коммерческий Газовый… Ты хоть понимаешь, что это такое?

– Что такое банк? – Виктор пожал плечами. – А что тут понимать? Банк – значит, много денег…

Леха отрицательно мотнул головой.

– Банк – это собственная разведка, собственная армия, возможность купить кого угодно и угробить кого угодно так, что ни в одном сейфе не найдут…

Виктор тяжело вздохнул.

– Но ты ведь знаешь, что тебя искали?

– Знаю, – сказал Виктор.

– И вот так свободно по городу ездишь?

– А что мне делать? – спросил Виктор. – Я хочу Мишу найти.

– Это – любовь! – пошутил Леха.

В это время в кафе въехали на креслах-колясках двое парней, тоже одетых в камуфляж. Леха бросил на них взгляд, и выражение его лица мгновенно стало сосредоточенным.

– Привет! – выдохнул, подъехав к их столику, первый «колясочник». Посмотрел внимательно на Виктора, потом возвратил взгляд на Леху. – Ты Потапычу звонил?

– Звонил, он через час подкатит.

– Тогда сделай нам кофейку!

Леха посмотрел задумчиво на Виктора.

– Подъедь к стойке, – сказал ему негромко. И сам, развернув кресло-коляску, поехал к бару.

Виктор подкатил к стойке и получил от Лехи бумажку с его телефонным номером.

– Звони, если что. Или на кофе заходи! – проговорил Леха, давая понять, что Виктору пора уходить.

Виктор сложил кресло, занес его в подсобку и, кивнув на прощанье, покинул кафе «Афган», сопровождаемый внимательными взглядами двух «колясочников», у одного из которых имелась одна нога, а у другого – ни одной.

11

Вечером Сергей Павлович усадил Виктора за стол в гостиной. Приказал одному из своих телохранителей принести бутылку красного бургундского и сыра. Так красиво началась первая беседа с кандидатом в члены парламента, от которого пока нельзя было убежать. Собственно, Виктор и не думал пока никуда убегать. Интуиция подсказывала ему, что хозяин – человек более или менее порядочный, или, по крайней мере – человек слова. В клетку Виктора никто не сажал, в город его отпускали. То есть был он почти свободен. Разве что оба паспорта лежали где-то в сейфе хозяина, а значит, и он был привязан к этому сейфу. Ведь даже в Москву без паспорта не поедешь! Но если не думать об этом, то пока все было нормально. Хозяин нашел ему Леху. Леха рассказал о москвиче-банкире, о его частном зоопарке. То есть ему уже как бы заплатили авансом за ту работу, которую предстояло сделать для Сергея Павловича. В этом тоже был знак доверия.

И вот беседа началась. И терпкое красное вино с твердым, чуть горьковатым сыром – все было к месту. Расслабляло, создавало приветливую атмосферу полного взаимного доверия.

– Завтра приедет бригада имиджмейкеров из Москвы, – произнес, попивая вино, хозяин. – Ты должен быть в курсе их мыслей и давать мне собственные комментарии. Что-то не нравится – сразу находишь меня и объясняешь! Понял?

– Хорошо, – кивнул Виктор.

– Кроме того… Ты же в политике понимаешь. В газете ведь работал?

– Не то чтобы понимаю, я ведь не статьи писал…

– Не надо! – резко махнул рукой Сергей Павлович. – То, что ты писал, и есть политика! Но это скорее политика в действии. А мне надо сейчас усвоить политику обещаний… Понимаешь? Карьеру в политике начинают с обещаний. Давай объясняй мне: что надо обещать?

– Обещать кому? Народу? – переспросил Виктор.

– Выбирает-то народ, значит – народу!

Виктор задумался, вспомнил мельком читанные когда-то программные обещания депутатов.

– Ну, народ у нас разный… Бедным нужны деньги, голодным – еда, сытым – удобства и снижение налогов…

– Ты помедленнее! – перебил его Сергей Павлович. – Умные ведь вещи говоришь, их запоминать надо… Значит, так… Нет, ты подожди!

Сергей Павлович окликнул своего охранника и попросил его принести ручку и бумагу. Тот принес.

Выпив еще немного вина, Сергей Павлович поправил перед собой листок бумаги, занес над ним ручку и поднял взгляд на Виктора.

– Давай по порядку… Бедным нужны деньги, – повторил он и записал. Снова обратил взгляд на Виктора. – Голодным – еда… Сытым… А как ты определяешь: кто сытый, а кто нет?

Тут уже Виктор задумался.

– Сытый – это я образно… Можно сказать – богатым.

– Нет, подожди! – Сергей Павлович опустил ручку на листок бумаги. – Мне кажется, что тут ты упрощаешь! Сытые и богатые – это не совсем одно и то же. То есть богатый – всегда сытый, если он не на диете… А вот сытый – не всегда богатый! А что это значит?

– Значит, что сытых намного больше, чем богатых!

– О! А это значит, что сытые нам важнее, чем богатые. Во-первых, потому, что богатых мало, во-вторых – они голосуют сами за себя…

Виктору этот разговор нравился все больше и больше. Отметив сразу же остроту ума хозяина, он обрадовался и за себя – похоже было, что и к его мыслям Сергей Павлович прислушивается внимательно и конспектирует их, словно это какая-то очень полезная лекция.

– Выходит, для богатых ничего обещать не надо… Это уже потом, когда вы станете депутатом – тогда надо будет постоянно что-то богатым обещать, без этого не выйдет!

– Ну, это мы еще посмотрим, хотя я все понимаю, – кивнул Сергей Павлович. – Давай по порядку, только подробнее. Вот наши БЕДНЫЕ, – он подчеркнул это слово на своем листе бумаги. – Давай составлять список обещаний для них. Ведь и дурак понимает, что деньги на улице никому раздавать не будут!

– Будут, – не согласился с хозяином Виктор. – Будут перед выборами. По крайней мере, по десятке гривен на брата. За голосование. Уже раздавали…

– Разве это деньги? – удивился хозяин. – Это же просто подкуп избирателей, а мне сейчас нужны предвыборные обещания! То есть – программа!

Виктор вздохнул.

– Тогда надо какие-то экономические обещания, новые рабочие места, новые фабрики и заводы, льготные кредиты для начинающих предпринимателей…

– Ну вот видишь, ты все знаешь! Так, – он подсунул Виктору свой листок и ручку. – Давай завтра к вечеру сделаешь текст программы, а вечером его обсудим, может, и этим москвичам подсунем посмотреть. Кстати, ты знаешь, чем они должны заниматься, эти имиджмейкеры? А то денег они просят до хрена, а что делать будут – непонятно…

– Сергей Павлович, они разные бывают… Скажут прическу поменять, еще что-нибудь, галстук другой купить… Тексты выступлений тоже должны придумывать…

– Понятно, – кивнул хозяин. – Ладно, пошли в бильярдную. Голову переутомлять нельзя! Надо жить, как Толстой: попахал – и за стол с ручкой в руке!

Они спустились в подвал. Молчаливый охранник в легком черном костюме и в белой рубашке без галстука опустил на зеленое сукно стола треугольник, наполнил его костяными шарами, снял рамку и услужливо отошел.

– Спасибо, Паша! – кивнул Сергей Павлович. Взял со стойки кий, посмотрел внимательно на Виктора. – Давай ты разбивай, а то опять простоишь без дела!

Виктор разбил пирамиду, но ни один шар в лузу не попал. После этого ему действительно пришлось простоять без дела несколько минут. Потом сыграли еще три партии, и в последней Виктор, к своему удивлению, закатил три шара.

– Видишь! – обрадовался за него хозяин. – Это уже кое-что! Учись дальше! Это называется – обмен опытом. У меня большой бильярдный опыт, а у тебя – газетный. Вот и будем меняться!

12

Следующее утро с рассветного часа напомнило об осени. За окном колыхалось молоко тумана. Ничего больше не было, ни деревьев, ни забора, ни шума городского. За окном была осень, она придавила собой все, что копошилось на земле и над землею. Ей было наплевать на суету. Просто пришла пора тормозить жизнь перед зимней спячкой. Животные к этим знакам прислушиваются, для них это – закон природы. Для людей – сезонная помеха. Для детей – радость разнообразия.

Виктор долго смотрел на туман из окошка своей мансардной комнатки на третьем этаже особняка. Кажущееся отсутствие жизни за окном радовало его. И он подумал, что вот именно так, наверно, стоит сейчас перед окошком его квартиры Сонька и смотрит на этот туман любопытными глазенками.

Промелькнувшая в мыслях Соня вернулась вдруг с укором. Вспомнил Виктор, что еще несколько дней назад обещал позвонить ей.

Спустился на кухню, нашел в хозяйском холодильнике открытую банку маслин и сардельки. Завтрак получился на славу. В доме было тихо – никаких признаков жизни. Только когда Виктор вышел в коридор, сразу заметил охранника Пашу. Подошел, поздоровался, обмолвился парой ничего не значащих слов. С Пашей они уже здоровались кивками, как старые соседи. Про него Виктор знал только то, что закончил он Институт физкультуры и был мастером спорта по биатлону, выступал в молодежной сборной, а потом пришел на работу к Сергею Павловичу. На вопрос: «можно ли позвонить отсюда?» Паша лениво по-барски махнул рукой в сторону телефонного аппарата, стоявшего на тумбочке в передней.

Виктор набрал свой номер телефона. Длинные гудки продолжались с полминуты, но потом звонкий голос Сони выкрикнул запыхавшееся «Алло!».

– Соня? – обрадовался Виктор.

– Дядь Витя!

– Да, я. Я Мишу нашел!

– А где он?

– Он в Москву уехал…

– Зачем? – из трубки прозвучало грустное удивление.

– Он там работает, в зоопарке…

– А кем?

– Пингвином.

– А разве так можно? – спросила Соня, и этот вопрос тут же вызвал у Виктора улыбку.

– Ему можно…

– Но ведь я не могу работать Соней, если я уже Соня! – не унималась девочка.

– Я тоже не могу работать Витей, – сказал Виктор. – Но пингвин может работать в зоопарке пингвином, а слон – слоном. Животным разрешается работать самими собой…

– Да?! Ну ладно, – сдалась девочка. – А я бы хотела работать Соней, всю жизнь…

– И что бы ты делала?

– Ну не знаю, была бы Соней с утра до вечера.

– Сонечка, это очень трудно, работать самим собой…

– Я знаю!

Разговор обогнал время, и Виктор забыл о часах и минутах. Смешной диалог бодрил и смешил его, а когда под конец Соня попросила мороженого, а в ответ на один из вопросов Виктора сообщила, что она уже сама в метро ездит и по городу ходит, договорились они встретиться через час на автобусной остановке возле его старого дома.

13

К полудню туман рассеялся и над Клевом снова засветило тусклое осеннее солнце. В Гидропарке чувствовалась инерция лета – словно этот пляж-островок являлся южной окраиной Клева и там всегда было на несколько градусов теплее, чем в других районах города. Поэтому и мороженщиков на квадратный километр в Гидропарке было в несколько раз больше, чем в других местах. И уж совсем логичным показалось желание Сони начать прогулку по этому парку с «пломбира в шоколаде».

– А ты постарел! – было первое, что сказала Соня, откусив мороженое.

– Ты тоже! – ответил Виктор.

– А мне не страшно! – улыбнулась Соня. – А тетя Нина тоже постарела!

– И как же она постарела?

– Ворчит все время и с дядей Колей ругается!

– Да? – удивился Виктор. – И из-за чего же они ругаются?

– А он не всегда домой приходит! Он сам из Одессы… Все время туда ездит, обещает ракушки привезти и все время забывает…

– Ну а тете Нине что он обещает?

– Обещает больше не ездить… И снова ездит…

– Да! – вздохнул Витя. – Значит, тетя Нина им недовольна?

– Ага! – кивнула Соня, шагая на метр впереди Виктора и уводя его с центральной аллеи гидропарка в сторону. – Она уже его чемодан за дверь выставляла!

– Ну да! Значит, вы весело живете! – покачал головой Виктор.

– Не весело, – остановилась вдруг Соня. – Совсем не весело! Тетя Нина обещала меня в садик отвести, потом обещала няню найти…

– И ничего не сделала?

– Нет!

– Ну я с ней поговорю! – сердитым голосом пообещал Виктор.

– Не надо, – произнесла Соня с совершенно взрослой интонацией. – Ты лучше ее выгони!

– Как же ее выгнать? – удивился Виктор.

– Ну это же ты ее привел, чтобы она со мной гулять ходила? А она уже давно со мной не гуляет!.. Ладно, пошли возьмешь лодку!

Виктор оглянулся по сторонам и только в этот момент заметил, что они находились рядом с пунктом проката лодок.

Потом плыли они на лодке до самого моста Патона. Виктор сидел на веслах, а Соня, давно доевшая мороженое и облизавшая пальцы, сидела на корме и продолжала рассказывать о своем житье-бытье. И от этого рассказа развивалось у Виктора новое чувство вины – теперь он переживал за Соню и сердился на Нину. И не из-за того, что в его квартире появился вдруг какой-то одесский дядя Коля. Сердился потому, что даже маленькая Соня знала – зачем и почему появилась когда-то Нина, а сама Нина об этом, по-видимому, уже забыла. Но что можно сделать? Вернуться к себе домой, выгнать Нину с дядей Колей и зажить вдвоем с Соней? По крайней мере сейчас это было невозможно. И уж лучше пускай Соня побудет пока хотя бы под таким присмотром, чем останется совсем одна в его квартире. Да и как это можно взять и выгнать Нину с ее ухажером? Нет, думал Виктор, вообще-то, конечно, можно их выгнать. Ведь квартира эта – его. Но…

– А ты все-таки поругай ее! – прервала раздумья Виктора Соня. – Ты ее в угол поставь, а этого дядю Колю сам выгони! Она его не выгонит! Она его боится…

– Как же она его боится? Ведь чемодан за двери выставляла?

– Ну да, – кивнула Соня. – А потом он на нее зарычал, и она чемодан обратно в комнату отнесла!

– А он что, тоже на нее кричит?

– И кричит, и по попке ее шлепал! Сильно. Она даже плакала!

Виктор перестал грести, опустил весла на воду и внимательно посмотрел Соне в глаза.

– А тебя они не обижают?

– Нет… Они мне не мешают… Только если ночью ругаются, то я просыпаюсь… И кушать иногда не оставляют…

– Ну я с ними поговорю! – совершенно серьезно пообещал Виктор, и в голосе его прозвучали нотки настоящей угрозы.

Соня довольно улыбнулась. Она почувствовала, что дядя Витя свое обещание выполнит.

14

В полночь домой вернулся Сергей Павлович и сразу затребовал Виктора к себе.

Виктор к очередному «уроку» был готов как нельзя лучше. Вернулся он в Голосеево сердитым и решительным и, чтобы как-то вытравить из себя раздражение на Нину и этого «мутного» то ли милиционера, то ли сторожа дядю Колю, сразу уселся за работу. На шести листах белой бумаги развел он такую предвыборную пропаганду, что, перечитав, даже сам удивился и, можно сказать, был тотчас готов идти голосовать за кандидата, чьи предвыборные обещания и планы только что придумал, составил, укрепил своим слогом и фантазией.

Сергей Павлович был чем-то удручен. Исписанные листы он взял в руки с некоторой неохотой. Пробежал первые строчки глазами и заинтересовался. Его лицо приобрело сосредоточенное выражение, и так, молча, дочитал он текст до конца, после чего расслабился, вздохнул с облегчением и посмотрел на Виктора.

– Грамотно! – кивнул он, пожевал в раздумье губами. Потом продолжил: – Имиджмейкеры приезжают завтра утром… И начинаем работать по-серьезному. С утра никуда не уходи!

Виктор кивнул и тут же поймал на себе какой-то особый, наигранно заботливый взгляд хозяина.

– Ты что-то сегодня не в себе?

Виктор скривился, кивнул, а потом легко, без принуждения рассказал вкратце о Нине и вообще о ситуации со своей квартирой.

– Да, братец! – только и проговорил Сергей Павлович.

Помолчал.

– Видишь, ты сразу несколько статей Закона улитки нарушил… вот и последствия! Незнание Закона улитки не освобождает от последствий!.. Запомни статью третью – в свой домик чужих, получужих и полусвоих впускать запрещается. Теперь смотри, что у тебя получилось! Ты оставил в своем домике полусвоих, вернулся, а там – чужие! Что это значит?

Виктор пожал плечами.

– Это значит, что ты не разбираешься в людях или просто не хочешь к ним присматриваться! Кто для тебя в этой компании ближе всех?

– Соня.

– Понял… Завтра… Нет, завтра много дел. Послезавтра получишь ключи от своей квартиры обратно.

– А как же с Соней? Она что, одна там останется?

– Что-нибудь придумаем. Но ты-то все равно пока будешь жить здесь.

15

Имиджмейкеров привезли утром на черном джипе. Вещей у них с собой было немного – несколько спортивных сумок и три коробки, в которых, по словам главного имиджмейкера Жоры, находился передвижной мозг их бригады – какой-то особый навороченный компьютер. Кроме Жоры в бригаду входили еще три имиджмейкера – один компьютерщик по имени Слава и два шустрых брата-близнеца Сергей и Вова. Близнецы были самыми молодыми – на вид им можно было дать не больше двадцати – двадцати двух лет. Жоре – их главному – было лет тридцать. Компьютерщик Слава – внешне типичный школьный отличник, только подсохший и ссутулившийся, – смотрел на мир сквозь линзы очков уставшими глазами. Он, должно быть, через годик-другой тоже готовился разменять четвертый десяток.

Сергей Павлович прошелся с Жорой по дому. Жора внимательно заглядывал во все углы – он выбирал место для штаба своей бригады.

– А что, компьютеров у вас вообще нет? – спросил он удивленно, закончив осмотр дома.

– А зачем мне компьютеры? – Хозяин посмотрел на имиджмейкера с ухмылкой. – Компьютерные игры я не люблю, играю только в живую…

– А информацию где храните?

Сергей Павлович стукнул пару раз указательным пальцем правой руки по своей голове.

– Вот тут храню.

Жора разочарованно кивнул.

С комнатой определились минут через пять, после чего бригада внесла свои сумки и компьютер в бывшую детскую на втором этаже.

К этому времени Виктор спустился вниз, и хозяин представил его имиджмейкерам как своего помощника.

Жора тут же проявил к Виктору интерес и уважение. Крепко пожал его руку, представил своих ребят. Завтракали они вместе в гостиной. Сыр, колбаса, свежая булка, кофе. Хозяин посидел минут пять со всеми за столом. Задумчиво изучал лица жующих имиджмейкеров. Выпил чашку кофе и вышел.

После завтрака Жора захотел покурить и жестом вызвал Виктора за собой во двор. Достал пачку «Галуаза», закурил.

– Слушай, ты тут давно? – спросил он.

– Не очень, – ответил Виктор.

– Но уже освоился?

– Освоился.

– Ну и как тебе шеф?

– Нормальный.

– Не жадный? – продолжал, покуривая, свой допрос Жора.

– Вроде нет…

– Это хорошо… Я жадных не люблю… А тебе сколько отстегивает?

– Хватает…

На лице Жоры возникли признаки утомления. Он пристально посмотрел Виктору в глаза.

– Ты не бойся, мы ж по одну линию фронта… Просто мне для успешной работы нужно знать… Понимаешь, у каждого заказчика свои бзики… подводные камни там разные… Так что ты лучше предупреди…

– Да нормальный он мужик…

– Ну а конкуренты у него серьезные?

– Черт его знает, – Виктор пожал плечами. – Наверно…

– Но без войны?

– В каком смысле?

Жора бросил окурок «Галуаза» под ноги, придавил носком модной тупоносой туфли и с излишним усилием вдавил его в гравий – на лице его при этом на мгновение возникло ожесточенное выражение, тонкие губы скривились, но тут же он вернул черты лица в «исходное положение». Поднял на Виктора взгляд, внезапно ставший безразличным.

– В каком смысле? В смысле: жертвы уже были или пока нет?

– Был случай на охоте, – спокойно ответил Виктор. – Несколько дней назад.

– И кого убили?

– Его зятя…

– Ага… – Жора задумался. – Ты мне про такие вещи сообщай, я в долгу не останусь…

– Хорошо, – пообещал Виктор.

После разговора с Жорой у Виктора остался на душе не очень приятный осадок. Слово «война» прозвучало в их разговоре как-то уж очень обыденно. И так же обыденно из уст Виктора вылетел «случай на охоте». Он стоял на пороге дома, думая о том, что ведь и в самом деле находился он сейчас на фронте. Ведь любые выборы в нынешних условиях оказывались войной двух или более армий. Территорию во время этих предвыборных боев не захватывали, отстреливали только врагов-конкурентов. Как в крупном бизнесе. Поэтому линии фронта не было, а если быть точнее – она была везде, где оказывался случайно или, наоборот, специально один из участников предвыборных военных действий.

На улицу вышел Сергей Павлович. Наткнулся на задумчивого Виктора.

– Чего без дела стоишь? – спокойно спросил он. – Иди к ребятам! Я им твой текст дал почитать!

Виктор вернулся в дом. Заглянул к имиджмейкерам. Там вместо детской кроватки уже стоял письменный стол, а на нем – компьютер. Возле компьютера возился с проводами Слава. Рядом на диванчике сидел Жора, читал программу, написанную им, Виктором. Поднял глаза на вошедшего, кивнул приветливо, дочитал до конца.

– Шеф одобрил? – спросил Жора, снова подняв взгляд на Виктора.

– Да.

– Классная концепция! Такая штук пять стоит!.. Мы ее в компьютер загоним, распечатаем… плакатики смакетируем… Кстати, можем на ней еще немножко бабок поднять… А?

– Как? – поинтересовался Виктор.

– У меня в компьютере с полсотни разных предвыборньж программ сидит, партийных, беспартийных, популистских, каких хочешь! А в твоей есть идейки, которые мне еще не попадались… Мы недавно гомельского мэра делали, так он тоже просил обещания позаковыристее выдумать. Только ведь народ в Гомеле простой. Я ему прямо так и сказал – надо тупо обещать бабки! Это народ понимает. Бабки и на шару! Он послушался нас и теперь мэрствует себе на здоровье. Ты ловишь смысл? – Жора уставился в глаза Виктору.

– Нет. Не ловлю…

– Ты написал программу для продвинутого округа… Для Москвы, для Киева… Твой же в Киеве избираться будет?

– Не знаю, – признался Виктор.

– Ну ты даешь! – Жора смерил Виктора разочарованным взглядом. – Он тебе что, ничего не рассказывал?

– Пока нет…

– Тогда ой!.. А настроение у него сегодня нормальное?

– Нормальное.

Жора покивал сам себе и вышел из штаба своей бригады. В комнате Виктор остался вдвоем со Славиком, который уже включил компьютер и щелкал по клавиатуре, придвинувшись почти впритык к экрану монитора.

«Интересно, а где близнецы?» – подумал Виктор оглядываясь.

Потом подошел к компьютеру. Заглянул через сутулое плечо Славика на экран. Слава просматривал названия файлов. Почувствовав на шее дыхание Виктора, оглянулся.

– А интернет у тебя есть? – спросил Виктор.

– Есть, – кивнул Славик. – Только надо к телефонной линии присоединиться… Это через полчасика сделаем…

– А там, – Виктор кивнул на компьютер, – действительно полсотни предвыборных программ?

– Больше.

– Дай парочку почитать!

Славик удивленно оглянулся.

– Нельзя, – спокойно произнес он. – Это же коммерческая информация… Программы денег стоят…

– А вы что, продаете их?

– Конечно, а что еще с ними делать? – Славик отвлекся от монитора, снял очки и протер их носовым платком. – Нет такой программы, которую нельзя было бы раза по три продать! Главное – уехать до того, как победитель начнет воплощать ее в жизнь.

– Почему?

– Это я так, – отмахнулся компьютерщик. – Шучу. А в принципе главное правило имиджмейкера – смотаться до объявления результатов выборов. Потому как если заказчик не победил – он достанет, а если победил, то достанут друзья конкурентов… Такая жизнь, – Славик развел руками. – На войне – как на войне, без семьи один в седле…

– А где ваши близнецы? – спросил Виктор.

– Да Жора их куда-то послал…

16

Поздним вечером Виктор снова играл в бильярд с хозяином. Кий Виктор держал в руках уже намного увереннее и даже время от времени использовал его в деле, гоняя шары к лузам, куда они иногда падали.

– Ну как тебе имиджмейкеры? – спрашивал его Сергей Павлович, одетый в этот раз непривычно строго для столь позднего часа: в хорошо выглаженные черные брюки и белую рубашку с бабочкой.

– Не знаю, – неуверенно отвечал Виктор. – Я таких деловых раньше не встречал… Так вроде нормальные…

– Но ты бы им полностью доверял?

– Нет, – решительно вырвалось у Виктора.

– Вот это интересно! – Сергей Павлович разогнул спину, проследил за парой костяных шаров, вкатившихся паровозиком в дальнюю лузу, снова посмотрел Виктору в глаза. – А тут ты прав. Нельзя доверять тем, кому много платишь! А особенно тем, кто так любит роскошь… Они сегодня попросили самую лучшую в городе сауну для них организовать… Стресс снять. Ты, когда с ними разговаривал, заметил, что они были в стрессе?

– Нет.

– И я не заметил. Но сауну организовал… Ты сауну любишь?

– Не знаю… Всего пару раз был.

– Но тебе понравилось?

– Вроде да…

– Паша! – крикнул в сторону лестницы хозяин. – Сауну включи!

Потом обернулся к Виктору.

– У нас тут тоже сауна есть. Только скромная, электрическая…

Часа через полтора они с хозяином уже сидели в маленькой уютной кабинке сауны, находившейся тут же в подвале, как раз между бильярдной и подземным гаражом. Сидели голые на подстеленных полотенцах. Потели. Сергей Павлович вылил на горку сложенных за деревянным заборчиком раскаленных булыжников кружку воды с добавленным в нее ароматическим маслом лаванды.

Тут же сухой горячий воздух наполнился приятным шелковым вкусом, осевшим на языке.

– В каждом действии есть не раскрытый до конца потенциал удовольствия, – медленно и расслабленно говорил Сергей Павлович. – В сексе, в принятии душа, в игре в бильярд. В сауне он неисчерпаем… А все действия, которые человек совершает после сауны, – это Клондайк удовольствий!..

В два часа ночи Сергей Павлович, снова одетый в выглаженные брюки и белую рубашку с бабочкой, уехал на свой Клондайк удовольствий – на свидание. Он так прямо и сказал Виктору: «Вернусь утром в состоянии выжатого лимона!» Паша сел за руль джипа, и Виктор остался в доме один. Или, по крайней мере, так ему казалось. Ночная тишина, однако, не нагоняла сон. После сауны Виктор пребывал в бодром состоянии.

Поднялся на свою мансарду. Включил свет. Прилег. Вспомнил об Антарктиде, о Брониковском, о пингвине Мише. Подумал о том, что несколько часов назад наступил тот день, когда хозяин пообещал передать ему ключи от его квартиры, уже очищенной от «чужих», то есть от Нины и ее парня. Задумался о Нине. Поискал в своей душе сомнения, жалость к ней. Все-таки она была племянницей погибшего Сереги. Но ни жалости, ни сомнений в себе Виктор не отыскал. Больше его волновало, как быть с Соней. Но и тут волновался он недолго. Просто вспомнил обещание Сергея Павловича «что-нибудь придумать» и сразу успокоился. В том, что хозяин слов на ветер не бросает, Виктор уже убедился. А значит – можно спокойно жить под этой крышей и исполнять несложную и не совсем конкретную работу, пока не наступит естественное окончание неписаного «контракта», согласно которому Виктор временно обменял свободу и дорогу на домик и превратился в законопослушную улитку, или, если быть точнее – в улитку, подчиняющуюся Закону улитки.

Перед сном Виктор достал письмо банкира Брониковского. Прочитать это письмо раньше ему мешали какие-то смутные соображения порядочности и морали. Но теперь, из-за остановки в пути, он даже объяснение своему любопытству нашел. И вполне приемлемое – захотел проверить: а нет ли в письме чего-то срочного, каких-нибудь скоропортящихся просьб, исполнить которые надо было бы до определенной даты.

«Маринка, милая!

Извини тысячу раз. Я очень далеко и, видимо, здесь и останусь. Парень, который передаст тебе письмо, расскажет обо всем. А пока у меня к тебе несколько последних просьб. В этот раз действительно последних. Отыщи Федю Седых и скажи ему, что в его неприятностях я не виноват. Меня подставил Литовченко. Зачем мне с чужими грехами на тот свет! Маме моей скажи просто, что я прячусь за границей и прятаться буду долго. Брату можешь сказать правду. А правда печальна – когда вы получите это письмо, меня уже не будет… Странным образом меня достали и здесь. Через повара. По ночам – страшные боли, к утру – затихают. Могли бы эти сволочи взять что-нибудь мгновенно действующее! Нет, захотели, чтобы я помучился… Извини, что опять о себе…

Денег вам должно хватить надолго. Парень передаст вам кредитку. И скажет ПИН-код. Ну вот и все, обнимаю. А на похороны мои придут тысячи королевских пингвинов… Шучу. В последний раз.

Целую тебя крепко-крепко,

Борис».

Дочитав письмо, Виктор тяжело вздохнул. Лежал на спине на диванчике, вспоминал Антарктиду, Брониковского, толпы пингвинов, среди которых для полного и массового пингвиньего счастья не хватало только «блудного сына» Миши. «Хоть бы уже быстрее эти выборы, – подумал Виктор. – Быстрее бы на свободу, в дорогу, на розыски пингвина!» И конечно, тоже очень важное дело – это письмо. Даже как-то кстати, хоть совпадение это веселым не назовешь, что и получатель письма живет в Москве, и пингвин Миша там же оказался!

Часа через полтора во двор въехала машина, и через открытое мансардное окошко услышал Виктор веселый и пьяный голос главного имиджмейкера Жоры. За те неполные пару минут, пока выходили они из машины и заходили в дом, различил Виктор голоса всех имиджмейкеров и одного из охранников Сергея Павловича, который, по всей видимости, и возил бригаду в сауну.

Наутро Виктор завтракал один. Около девяти утра на кухню заглянул хозяин в тех же брюках и белой рубашке с бабочкой. На лице – улыбка и усталость.

– Сделай-ка и мне кофейку, – попросил он Виктора и исчез.

Появился минуты через три, уже переодетый в спортивный костюм. Присел рядом, поблагодарил за кофе. Насыпал в чашку пол-ложки сахара, размешал.

– Ну как там? – спросил он.

Виктор пожал плечами.

– Вы же больше заданий не давали…

– И меньше не давал, – улыбнулся Сергей Павлович. – Да ты не беспокойся… Я так просто спросил… Твое главное задание сейчас – за этой бригадой присматривать. Может, чему-нибудь полезному у них научишься… Они давно вернулись?

– Ночью, часа в два… Сергей Павлович, а выборы когда?

– Выборы? Скоро. Через две недели, – хозяин вдруг глубоко задумался, и усталость возвратилась на его лицо.

– Но это же совсем скоро…

– Ага, скоро… Да ты не беспокойся, ты что, думаешь, я со своими избирателями не встречался?.. Тут другая проблема – конкурент мой свою игру затеял. Время тянет, никаких плакатов не вешает, только листовки в почтовые ящики бросает, и, что странно, ни одного плохого слова обо мне… А это неприятно…

– Может, порядочный человек? – предположил Виктор и тут же, встретившись с удивленным взглядом Сергея Павловича, понял, что сморозил очевидную глупость.

– Что такое выборы? – спросил негромко Сергей Павлович. – Это конкурс по плевкам в длину. Понимаешь? Он должен доказать, что я – плохой, я должен доказать, что я – лучше, чем он.

– Но вы же ничего никому не доказываете?

– Да не моя это работа – доказывать! У меня сорок человек выборами занимаются! – рассердился хозяин, но его рассерженность не была направлена на Виктора. – Мое дело – быть во всем чистом, с галстуком и побритой физиономией. Вот и все мое дело!..

В коридоре послышались шаги, и в кухню забежал охранник Паша. В руке он держал свернутый трубочкой плакат. Передал его Сергею Павловичу. Тот развернул и уставился на предвыборную агитку своего конкурента. Вдруг лицо хозяина исказилось, он резко обернулся к Паше, застывшему у столика.

– Вы что, не знали, где он это печатать будет?

– Он не здесь печатал… В Белой Церкви…

– Мудаки, – выдохнул Сергей Павлович. – Что делать теперь?

Он перевел взгляд с Паши на Виктора. Виктор, не понимавший в чем дело, сидел с оторопевшим лицом.

– А что там? – осторожно спросил он.

Хозяин передал ему плакат. Плакат как плакат. Нейтральное лицо с низким лбом и короткой прической. Ровный нос, во взгляде – холодный цинизм, но без агрессии. В тексте предвыборной программы – сплошная банальщина. Вплоть до обещания за пять лет решить жилищные проблемы своих избирателей за счет государственного инвестирования жилищного строительства.

Виктор поднял вопросительный взгляд на хозяина.

– Ты ни хрена не понял? – кивнул Сергей Павлович и вздохнул. – К морде присмотрись!.. Погоди! Паша, принеси-ка фотки из нашего архива!

Паша вскоре вернулся с большим коричневым пакетом. Вытащил оттуда десятка полтора снимков большого формата. Передал Виктору.

Виктор задержал взгляд на одной из фотографий – это был пикниковый снимок мужчины, внешне очень похожего на предвыборного конкурента.

– Это что, его брат? – спросил Виктор.

– Это он и есть.

Виктор опустил фотоснимок рядом с плакатом и сразу понял причину столь внезапной смены настроения у Сергея Павловича.

Лицо на плакате отличалось американской чистотой кожи и греческой правильностью черт. То же лицо на фотографии было украшено длинной линией шрама на правой щеке и кривым, сбитым в сторону, боксерским носом. В остальном же различий не было.

– Так, даю вам полчаса! Думайте, что с этим делать! Я понятно сказал? – Сергей Павлович скользнул резким взглядом по охраннику, потом перевел взгляд на Виктора. – А ты пойди разбуди эту бригаду и поставь им задачу. Пускай тоже думают! Чтоб через полчаса доложили мне, как вернуть шрам на место!..

Хлопнула дверь, и охранник с Виктором остались одни. Паша тяжело вздохнул.

– Ну вот, влипли, – протянул он. – Мы же не СБУ, чтобы знать, где какие плакаты печатаются!.. А что теперь с этим делать? – и он вопросительно посмотрел на Виктора. – Что делать будем?

– Пойду Жору разбужу, – Виктор поднялся из-за стола, но взгляд Паши, в мгновение ставший жестким и колючим, усадил его на место.

– Потом разбудишь, сначала сам пораскинь мозгами!

– Ну не пририсовывать же ему шрам на каждом плакате! – Виктор пожал плечами.

– Послушай, – Паша смягчил взгляд и интонацию. – Мне платят за мышцы и верность, а тебе – за голову! Поработай ею!

Теперь уже Виктор вздохнул. Задумался. Опустил взгляд на стол, где теперь лежал предвыборный плакат без шрама и фотография со шрамом. Под ними лежал коричневый конверт с другими фотографиями конкурента. Виктор вытащил его, просмотрел снимки. Остановил взгляд на одном, где был изображен правильный, «документальный» анфас. Тут и шрам красиво выделялся на лице, и нос был кривее, чем на других фотографиях. Виктор взял этот анфас в руки, поднес поближе к глазам. Потом снова посмотрел на плакат – там тоже был анфас, и тоже «документальный», но, кроме шрама и носа, заметил Виктор еще одну важную разницу – на плакатном «очищенном» лице сияла американская самоуверенная улыбка, а на «архивном» снимке выражение лица было мрачным и губы были жестко сомкнуты, из-за чего все выражение лица казалось «беглым», словно у зажатого в углу, затравленного зверя. Эта разница показалась сейчас Виктору важнее, чем присутствие или отсутствие шрама.

– Сделай-ка мне кофе! – излишне раскованно попросил он Пашу, и тот понял, что Виктор на полпути к решению проблемы. Охранник живо поднялся, пошел к плите.

Виктор, совсем недавно так же суетившийся у плиты, готовя кофе для себя и шефа, смотрел теперь на мощную спину Паши, смотрел и думал о том, что всегда найдется кто-то, кто послушно пойдет делать кофе. И этот же человек может убедить кого-нибудь другого сделать кофе для себя. Эдакая бесконечная цепочка людей, цивилизованная иерархическая «кофейная» лестница. «Я делаю кофе для себя и для шефа, Паша делает кофе для себя и для меня, какой-нибудь Ваня будет делать кофе для себя и для Паши». Равенство и братство по нисходящей. Наверно, и кофе должен быть другим, или его должно становиться меньше?

Виктор возвратился мыслями на два анфаса. Вспомнилась телереклама стирального порошка «Тайд». Две рубашки – одна полностью отстиранная, а на другой – оставшееся бурое пятно. «Чистота – чисто «Тайд»!» Паша оглянулся, он словно почувствовал энергию мысли Виктора, которая должна была снять напряжение и у шефа, и у них самих.

А Виктор уже увлекся построении в своем воображении рекламного ролика, где вместо двух одинаковых, но по-разному чистых рубашек были изображены два одинаковых, но по-разному «чистых» лица кандидата в депутаты парламента. Ролик уже крутился в его воображении, хотя он прекрасно понимал, что решить эту проблему с помощью телевидения никто не позволит. Не тот уровень его кандидата. Но ведь информация может передаваться тысячами разных способов, вплоть до грубых надписей на заборе!

– Ну что? – с надеждой спросил Паша, наливая кофе из турки.

– Порядок! И без всяких имиджмейкеров!

– Видишь, как хорошо давать людям поспать! – усмехнулся охранник. – Давай рассказывай!

– Надо допечатать его плакаты, – Виктор улыбнулся, посмотрев в голубые глаза охранника.

Паша прищурился.

– Только в расширенном варианте, – добавил Виктор. – Точнее, это будет один большой плакат, который будет доклеиваться к его плакатам…

Паша всем своим видом показывал, что не понимает, но очень хочет понять мысль Виктора. И тогда Виктор взял «документальный» анфас со шрамом, носом и без улыбки, покрутил его в руке, как выигрышный билет лотереи «Забава». Объяснил, что его надо увеличить до размера предвыборного плаката, чтобы смотрелись они так, будто были отпечатаны одновременно. А потом сверху дать рекламу какой-нибудь косметической фирмы…

Паша ухмыльнулся, но ухмылка была «неполной». Видимо, до конца он все-таки идею Виктора не понял. Хотя что-то подсказало Паше, что этот парень действительно не дурак и шеф очень скоро сменит гнев на милость.

Шеф «въезжал» в идею Виктора медленно, но когда «въехал» – в его глазах вспыхнул пионерский задор.

– Косметическая фирма? – размышлял он вслух. – Косметика – это хороший бизнес, а раз это бизнес, значит, кому-то он приносит хорошие бабки и какая-то часть из них пойдет на выборы!.. Паша! – он обернулся к охраннику, стоявшему теперь у кухонной двери и наблюдавшему, как шеф постепенно возвращается в нормальное расположение духа. – Паша, позвони Потапычу, пусть узнает, какая косметика делится с нашим «приятелем» деньгами!

Паша вышел. Шеф перевел взгляд на Виктора.

– Молодец! – сказал он. – Бригада еще спит?

Виктор кивнул.

– Да, кстати, – Сергей Павлович достал из кармана пиджака ключ, протянул его Виктору. – Это от нового замка, от старого же у тебя есть?

Виктор молча уставился на ключ.

– Это от твоей квартиры, – пояснил шеф.

– А кто в ней сейчас? – с опаской спросил Виктор.

– Кто-кто? Твоя Соня со своей няней… Няня на зарплате и ни на что не претендует…

– Няня та, что была? – осторожно поинтересовался Виктор.

– Ну та, что ты нанимал, как ее там, Нина, что ли…

– А этот Коля?

– Коля твой оказался Сеней. Интересный тип, он у меня в гостях. Только не здесь, а на другой квартире. С ним сейчас проводят воспитательные мероприятия. Ты, кстати, когда домой заедешь, просмотри все внимательно, а то он всякое мог оставить… Он курьерничал между Одессой и Киевом. Сначала тяжелые наркотики возил, а потом на пластиковую взрывчатку перешел. На нее сейчас спрос раз в пять поднялся – выборы!

– Когда я могу домой съездить? – спросил Виктор.

Сергей Павлович посмотрел на часы.

– Через два часа тебя Паша туда отвезет и потом привезет обратно…

Заметив вопросительный взгляд Виктора, Сергей Павлович усмехнулся по-отечески:

– Ты не обижайся, он тебя не сторожить, а охранять будет. Уловил разницу? Твои мозги мне сейчас нужны в рабочем состоянии, а не разбросанные по асфальту…

17

За окнами джипа пронеслась улица Красноармейская. На площади Толстого пришлось простоять несколько минут в пробке. Потом снова без остановок. Пятнадцать минут, и вот уже съезжает джип «мерседес» с дороги, поворачивает сначала направо, потом налево.

Справа «проезжает» мимо одноэтажный мусорник, за которым на пустыре одинокой и жалкой копией Эйфелевой башни стоит голубятня, возле которой меньше года назад по снегу они с Соней и Сергеем прогуливали пингвина Мишу. Тут же где-то бегали бездомные и беззлобные собаки.

Странная оторопь взяла Виктора, и показалось ему, что его в особом скафандре, в какой-то бронированной подводной лодке опустили на мгновение в прошлое. И стоит ему испугаться чего-то – дернет он невидимый шланг, идущий вверх, в реальность, и сразу вытянут его, снимут скафандр и дадут отдышаться, чтобы подумал он и решил окончательно, хочет ли он действительно спускаться в прошлое.

Машина остановилась около подъезда Виктора, и он, посмотрев внимательно Паше в лицо, понял, что Паша уже приезжал сюда и адрес знает.

– Я около трансформаторной будки буду ждать, – сказал Паша.

Виктор молча выбрался из джипа.

Перед своими дверьми помедлил. В руке держал два ключа, но взгляд его упирался в кнопку звонка. Если позвонить – все равно дверь откроют. Соня или Нина. Но тогда он сразу ставит себя в положение гостя. Его впустили, ему открыли дверь. А ведь он хозяин. Просто его, Виктора, долго не было.

Набравшись решимости, Виктор открыл ключами замки, но перед тем, как распахнуть дверь, все-таки позвонил. Потом зашел в коридор. Сразу увидел там, на полу, блюдечко с молоком. Это для кошки, которая царапается.

Скрипнула дверь в комнату, и из проема выглянула Соня, одетая в джинсовый сарафанчик с вышитым букетом роз. Прошлась по Виктору взглядом снизу вверх и остановилась на его лице.

– Привет! – проговорил Виктор негромко.

– Привет! – ответила Соня.

– Ты одна?

Она отрицательно мотнула головой.

Виктор вздохнул. Разулся. Зашел в комнату и тут же застыл на месте. Комната его не принимала, она была совершенно чужой – розовые обои, зеленые гобеленовые накидки на креслах и диване, на столе – розовая скатерть с кружевной каймой.

Виктор осмотрелся внимательнее в поисках узнаваемых вещей. Подошел к столу. Сдернул скатерть, и полированное дерево столешницы словно улыбнулось ему.

– Тебе что, ремонт не нравится? – спросила Соня, стоявшая у дверей.

– Не нравится, – признался Виктор.

Соня открыла дверь в спальню и крикнула туда:

– Нина, а дядь Вите ремонт не нравится!

Виктор зашел в спальню и увидел Нину. Она сидела на двойной кровати, которой тоже раньше не было. Сидела в домашнем махровом халате. Сидела и смотрела в пол заплаканными глазами.

– Ну здравствуй, – выдохнул Виктор, ощущая в груди странное волнение.

Нина подняла на него глаза. Кивнула в ответ, прикусив губу.

– Ну чего вы как две кошки! – проговорила вдруг Соня.

– Сонечка, выйди! – попросил Виктор. – Найди кошку и поиграй с ней.

– А она на улицу пошла!

– Тогда просто выйди!

Соня вышла в гостиную, но дверь за собой не закрыла. Виктор прикрыл дверь. И теперь стоял и смотрел на молчавшую Нину.

– Ну как дела? – наконец нарушил он тишину.

– Как дела? – переспросила она со слезами в голосе. – Как дела? Все, что я нажила, все мое счастье вот так за полчаса разрушить… втоптать в грязь…

– Какое счастье? – искренне удивился Виктор. – За какие полчаса?..

– Не притворяйся! Это же ты все организовал! Я знаю! Меня предупреждали, а я, дура, не верила!..

Виктор вдруг обратил внимание на то, что Нина пополнела, и поясок, которым был подвязан махровый халат, только подчеркивал это. Спорить или говорить с ней больше никакого желания не было. Взгляд Виктора стал мрачным и холодным. Нина это тут же заметила и замолчала.

– Нет, извини… это у меня сорвалось… я просто испугалась, когда вчера пришли… Я согласна, я же вчера сказала. Я ни на что не претендую… Мне ничего здесь не нужно!

– Хорошо, – проговорил Виктор. – Сделай чай, пожалуйста!

Нина вышла. Виктор подошел к окну и посмотрел на тот же самый пустырь с голубятней и мусорником. Слева виднелся краешек низенького забора детского садика, забора, под которым он в раннем детстве похоронил своего первого умершего хомяка. В комнате было прохладно. До начала отопительного сезона еще целый месяц, да и когда начнут топить, тепло до пятого этажа добираться будет с трудом.

Скрипнула дверь. Виктор обернулся.

– Теть Нина сказала, что чай готов.

На кухне, слава Богу, все осталось, как было. Или, по крайней мере, почти все. Только на подоконнике чего-то недоставало. Чего-то очень важного.

– А где Сергей? – спросил Виктор.

Нина посмотрела на него удивленно.

– Какой Сергей?

Виктор показал глазами на то место, где вплоть до его бегства стояла урна с прахом Сергея Фишбейна-Степаненко.

– На балконе, она тут мешала…

– Принеси и поставь на место.

Нина сходила на балкон и принесла урну. Поставила ее на подоконник ближе к плите. Вытерла с нее пыль и грязь губкой для мытья посуды. Присела на табуретку, на которой раньше всегда стояла Мишина миска.

– Осмотри внимательно все вещи, – заговорил Виктор. – И сложи все, что оставил или забыл твой Коля, в кулек или сумку. Если найдешь что-то запакованное – не разворачивай и не смотри. Это может быть опасно…

– О Господи! – вырвалось шепотом у Нины. – Я ж не знала…

– Ты поняла? – спросил Виктор.

Нина кивнула.

– А ты ей поможешь, хорошо? – Виктор повернулся к Соне, сидевшей сбоку между ним и Ниной.

– Хорошо, – пообещала Соня.

– Деньги остались? – спросил Виктор после паузы.

– Мало, – Нина занервничала. – Я же ремонт сделала, кое-что из мебели купила… дачу…

– Какую дачу?

– На Осокорках, на берегу Днепра… Тебе понравится…

Виктор молча поднялся из-за стола. Задел ногой что-то стеклянное. Заглянул под стол – там в три шеренги стояли пустые бутылки из-под шампанского и водки.

– Вынеси в мусор, – бросил Виктор на ходу. – Я вечером перезвоню.

Перед тем как сесть в ожидавший его джип, Виктор заскочил к бабе Тоне, чтобы забрать у нее свою сумку.

– Забрала милиция твоего жильца! – сказала она. – Что он там наделал?

– Милиция? – переспросил Виктор. – Они что, в форме были?

– Да, только форма не милицейская, а «Беркута». Он как раз в парадное входил, а они его с двух сторон и сразу лицом на асфальт, как по телевизору показывают.

– А вы все видели?

– А чего ж тут не видеть, я же на втором этаже живу и как раз напротив. А они за час до того приехали на двух машинах. Ясно было, что что-то интересное будет…

Виктор кивнул.

18

Вечер прошел в совместном с имиджмейкерами обсуждении проекта дополнения к плакату конкурента. Компьютерщику Славе все сразу понравилось, но Жора словоблудии и тянул время, требуя более ясной концепции. Было видно, что то ли его профессиональная имиджмейкерская честь была задета тем, что идея была рождена человеком не из его команды, то ли что-то другое раздражало. Но Сергей Павлович был тверд как кремень, и, поняв, что дальше сопротивляться опасно, Жора сдался. Но теперь он начал доказывать компьютерщику Славе, что у него уйдет намного больше времени на макетирование и вывод, чем тот думает. И шеф, и Виктор почувствовали нечистую игру Жоры, но поделились они друг с другом своими соображениями около полуночи, когда Жора с близнецами уехал на вызванном такси в ночной клуб, оставив компьютерщика напрягать свое и без того слабое зрение.

– До утра сделаешь? – спросил его шеф, всматриваясь в сканированное изображение уже знакомого анфаса на мониторе компьютера.

– Постараюсь, – протянул в ответ Слава, но в голосе его не было радости.

Шеф достал из кармана стодолларовую купюру, положил на клавиатуру.

– А если часикам к четырем-пяти? – снова спросил. – Так, что б к рассвету все было тик-так?

Слава поднял голову, и в его глазах, спрятанных за линзами очков, прочиталась мгновенная, увеличенная оптикой преданность. Он аккуратно взял купюру, спрятал в боковой карман пиджака.

– Можно еще быстрее, – сказал он.

Шеф бросил взгляд на Виктора.

– Вот видишь! Доллар – двигатель прогресса, если его вовремя и правильно инвестировать в точные технологии!.. Пошли вниз, катнем пару шаров!

Паша, тенью ходивший за ними на расстоянии не больше трех метров, построил пирамидку и снова отошел на вежливое расстояние. Сверху донесся телефонный звонок, и Сергей Павлович кивком головы отправил Пашу к аппарату.

Пирамидку разбивал Виктор, но шары рассыпались беспорядочно и ни один из них даже не попытался провалиться в лузу. Сергей Павлович улыбнулся, прицелился кием в шар с номером 7, но тут возле стола оказался Паша с непривычно серьезным лицом.

– Сергей Павлович, там Потапыч, сам звонит…

– На, ударь за меня! – протянул шеф кий Паше. – Промажешь – я тебе устрою!

Паша неловко взял кий, стал ходить вокруг стола, наконец остановился и резко, почти не прицеливаясь, ударил по ближнему к бортику шару. Шар ударил в тройню шаров, которые тут же разлетелись в разные стороны и два из них попали в лузы. Паша с облегчением вздохнул и посмотрел на Виктора, но он не выглядел победителем.

«Новичок! – понял Виктор. – Наверняка выиграет!»

Но Паша не оправдал его ожиданий или же, попросту говоря, доказал, что даже в правилах везения для дураков и новичков есть исключения.

Сергей Павлович спустился вниз сосредоточенный и забывший о бильярде.

– Собирайтесь! – бросил он. – Поедем музыку слушать!

Через несколько минут Виктор, Сергей Павлович и Паша уже выезжали со двора. Дорога предстояла дальняя, но улицы были пустынны, только изредка где-нибудь пряталась машина ГАИ, но гаишники на черные «мерседесовские» джипы, видимо, отучились реагировать. Паша тоже никак не реагировал на мелькавшие то тут, то там машины ГАИ. Весь центр они проскочили за пять минут и уже летели по Артема, потом по улице Фрунзе. Виктор только успевал отмечать краешком глаза знакомые ориентиры. Но где-то на Куреневке, за стадионом «Спартак», джип свернул налево и дальше ехал уже не спеша по частному сектору.

– Здесь налево, – предупредил Пашу Сергей Павлович.

Заехали в тупичок и остановились перед высокими железными воротами.

– Моргни фарами, – приказал шеф.

Паша «моргнул», и тут же во дворе зажегся свет и кто-то стал открывать ворота. Джип заехал внутрь.

Приехавших встречал мужик лет пятидесяти в камуфляже. Он кивнул только Сергею Павловичу. Шеф зашел в дом первым, Виктор и Паша – за ним следом.

В передней их радушно встретил пожилой, но еще крепкий мужчина лет шестидесяти с липшим, в джинсах и темно-синем свитере. Провел в гостиную, обставленную дорогой мебелью красного дерева.

– Маша! – крикнул он куда-то. – На стол накрой! – Потом, развернувшись к Сергею Павловичу, продолжил: – Бойцы пусть тут подождут, а мы с тобой уединимся…

Шеф кивнул, и они ушли.

– Ты его знаешь? – спросил Виктор Пашу.

Паша кивнул, но рта не раскрыл.

В гостиной появилась Mania – женщина лет сорока, крашеная блондинка, одетая в синий байковый халат, на ногах – армянские тапочки с загнутыми кверху носками. Перед собой она толкала столик на колесиках. На столике – несколько тарелок с нарезанной снедью. Снедь быстро перекочевала на круглый стол. Паша помогал переставлять тарелки. Виктор молча наблюдал. Потом из барного отделения дорогой стенки на стол перекочевала бутылка коньяка «Ай-Петри», две бутылки «Миргородской», рюмки и стаканы.

Шеф возвратился минут через десять. Лицо его стало теперь не только усталым, но и хмурым. Хозяин задержался на минутку, но когда вошел в гостиную, улыбался, как прежде. Предложил всем сесть за стол, стал разливать коньяк по хрустальным рюмкам.

– Я до окончания выборов завязал, – остановил Сергей Павлович руку хозяина, зависшую с бутылкой коньяка над его рюмкой.

Хозяин понятливо кивнул. Налил шефу минералки.

Ночное застолье веселостью не отличалось. Паша выпил две рюмки «Ай-Петри», предварительно заглянув в глаза шефу и не прочитав там никаких запретов, Виктор ограничился одной. Хозяин дома тоже. Маша за стол не садилась. Видимо, сразу пошла спать.

По дороге назад в Голосеево Виктор заснул в машине. Растолкал его Паша, уже когда они заехали во двор. Зевая, Виктор выбрался из джипа, мечтая добраться до своей мансардной комнатки и снова завалиться на боковую. Но Сергей Павлович быстро взбодрил Виктора – тоном, не терпящим возражений, посоветовал ему идти на кухню и варить на всех крепкий кофе.

– Сегодня спать не будем, – сказал он и отправился принять холодный душ.

Паша заглянул к компьютерщику и, услышав, что дело идет к концу, вернулся на кухню. Часы на стене показывали полтретьего ночи.

Сергей Павлович зашел на кухню в белом махровом халате и с магнитолой в руке.

– Ну что, – сухо произнес он. – Ночное заседание ревкома объявляю открытым. Кофе готов?

Выдвинули столик от стенки на полметра, так, чтобы за ним легко было разместиться втроем. Кофе уже был разлит. Сергей Павлович вставил штекер в розетку, потом достал из кармана халата аудиокассету.

– Слушайте внимательно! – сказал он и нажал на «Play».

«…негатив нужен, ты понял? Чистый негатив…

– да у него даже компьютера нет дома… домашние верны, как собаки… где копать?

– Верные собаки просто стоят дороже неверных… выбери кого-то и возьми с собой сюда, в сауну… вместе поговорим… Или заведи разговорчик типа: надо знать, какой негатив на хозяина могут использовать конкуренты… как там у Ленина – надо знать оружие врага, чтобы с ним успешно бороться… ты понял? Я тебе еще два дня даю, потом сам понимаешь…

– Да я…

– Жора. А если этого, который никогда не расчесывается… он же типичный лох!..»

В этот момент Паша и Сергей Павлович одновременно посмотрели на Виктора, и он инстинктивно дотронулся рукой до своих волос, пригладил их.

– Надо будет тебе расческу подарить, – сказал шеф.

«…ни хера он не поведется… Он просто тормознутый…»

– Хороший лексикон у московских имиджмейкеров, – шеф вздохнул, посмотрел на Виктора, остановил кассету и отпил глоток кофе.

– Вот суки! – «подпел» шефу охранник.

– Паша, – с наигранной укоризной произнес Сергей Павлович, – ты же будущий помощник депутата, учись говорить культурно!

– Я хотел сказать «сволочи», – пояснил Паша.

– Так и говори! А то ведь потом по твоему лексикону будут и обо мне судить! Да, Витя? – Сергей Павлович перевел взгляд на Виктора.

Виктор кивнул.

– Вот эта «интеллектуальная собственность» стоила мне штуку баксов, – шеф кивнул на магнитолу. – Но она, конечно, того стоит. По крайней мере, мы сэкономим теперь штук пятьдесят на имиджмейкерах… Паша, позвони Толику, пусть подъедет со своими ребятами. Организуй встречу имиджмейкеров, чтобы они ни минуты после своего ночного клуба не спали. Отвезете их на склад неликвидов и подготовите к искреннему разговору часиков на десять утра, а мы с Витей посмотрим, как там с наглядной агитацией… Да! И вещи их сквозь сито пропусти… И еще, поищи надежного компьютерщика на завтрашний вечер. Все!

Последние два глотка кофе шеф допил залпом и решительно встал.

Паша умылся холодной водой прямо на кухне, вытерся тонким кухонным полотенцем. Через пару минут джип уехал, и снова наступила тишина.

19

Спал Виктор долго, да и лег только около восьми утра. Сначала сон был тяжелым, даже голова, казалось, болела. А может, это снилось, что голова болит. Но ближе к полудню приснилась зима, днепровский лед и полынья со следами голых человеческих ступней по краям. И сам он себе приснился, один, одинокий, напуганный. И ходил он вокруг полыньи в ожидании, и ждал почему-то не только возвращения из днепровских подледных вод пингвина Миши, но и Серегу ждал, и тоже оттуда. Словно вдвоем они с пингвином плюхнулись в темно-синее месиво льдинок и тяжелой зимней воды. Но никто не появлялся в полынье, и рыбаков, как назло, вокруг не было. Только темные точки перекрытых новым льдом прорубей.

Проснулся уставшим. Удивился тишине в доме. Вспомнил, что обещал позвонить Соне и Нине и не позвонил. Посмотрел на часы – время к обеду.

В кухне тоже никого не было. Может, под воздействием сна, но первым делом Виктор открыл морозильник и уставился на замороженную рыбу, словно сам был проголодавшимся пингвином. Простоял так с полминуты. Потом захлопнул дверцу. Достал из холодильника колбасу, сыр, масло. Поставил чайник – кофе не хотелось.

Вышел в гостиную и тут же увидел на столе новый плакатный анфас конкурента шефа и отдельную широкую полоску с яркой надписью:

МЫ ИСПРАВЛЯЕМ НЕ ТОЛЬКО ЛИЦО!

КОСМЕТИКА ФИРМЫ «ГРАЦИОЛА»

На лице у Виктора возникла улыбка. Настроение улучшилось – он радовался увиденному, ведь материализовалась его идея, и оказалось, что идея у него возникла отменная.

«Все-таки не дурак!» – подумал про себя Виктор, присматриваясь к реальному анфасу кандидата в депутаты.

Пока обедал, в голову приходили разные предвыборные мысли – увиденный результат собственного творчества дал новый импульс. Припомнил из прошлого разные виды предвыборной пропаганды. Всплыл в памяти фонд жены президента, который помогал детям. И сразу возникла в голове новая идея, может, и не особенно оригинальная, но ведь и избиратели не любят ничего оригинального. Они хотят узнаваемых вещей, и слово «благотворительность» для них все еще остается как бы чертой характера кандидата или депутата, а не каким-то процессом или видом деятельности. При слове «благотворительность» каждый, наверно, думает: «А может, и мне что-нибудь дадут даром за мою бедность или жадность?»

«Надо подсказать, – думал Виктор, жуя бутерброд. – Прессу он и сам купит, а какую-то акцию перед выборами провести… только плюс!»

Мысли о благотворительной акции завели Виктора аж на Татарку, в кафе «Афган», где собираются молодые инвалиды, по возрасту, впрочем, моложе «афганских» ветеранов. Но ведь он-то и видел там только троих, включая Леху. Да и Леха свои ноги потерял здесь, на родине. Для этого ему не пришлось становиться частью «ограниченного контингента». Но все равно – молодые инвалиды это и страшно, и благородно, и на публику подействует!

Шеф вернулся к пяти. По лицу было видно, что не спал. Но бодрился он без особого напряжения. Не зевал, спину держал по-офицерски ровно. Первым делом рассказал, что имиджмейкеров «закрыл» на каком-то складе неликвидов и они уже кое-что о себе рассказали. Близнецы и Жора оказались житомирскими лохотронщиками, а компьютерщик Слава – простым парнем из Курска. Решили подзаработать на выборах. Среди их вещей оказался и пистолет с глушителем, немножко кокаина и мобильник с вмонтированным жучком.

– Что с ними будет? – спросил Виктор.

– Компьютерщика я отпустил, а этим троим будет больно… Есть еще время подумать… Мы с тобой к ним завтра съездим, они сейчас сочинение пишут на тему «За что я люблю родину», – шеф ухмыльнулся.

Виктор, сочтя настроение Сергея Павловича нормальным, рассказал о своей идее.

– А сколько там инвалидов и почем эти протезы? – живо поинтересовался шеф.

– Давайте я съезжу и узнаю, сколько там ребят, а про стоимость протезов пусть Паша или кто-нибудь другой спросит.

Шеф кивнул. Слово «благотворительность» подействовало на него благоприятно, и он, попросив Пашу разбудить его через два часа, отправился отдохнуть.

20

Вечером моросил дождик. Доехав до Крещатика, Виктор разменял долларовую сотку и тут же купил в ЦУМе дешевый китайский зонтик. Радостная суета центрального универмага отвлекла Виктора, и он вдруг потерял всякое желание ехать к Лехе в «Афган». Захотелось найти Свету и снова оказаться в ночном детском садике. «Куда это меня засосало?» – думал Виктор, ощутив всем своим телом тоску по радостям жизни. Но реальность, а точнее, ощущение реальности быстро все расставило на свои места в его сознании, и, выйдя из универмага, он раскрыл зонтик и пошел к подземному переходу. Поймал частника и уже через пятнадцать минут входил в двери знакомого кафе, где вместо ступенек поднимался к дверям покатый порожек для инвалидных колясок.

В кафе в этот раз было людно. Даже не считая, Виктор понял, что посетителей наберется десятка полтора. Быстро нашел взглядом Леху и поймал несколько вопросительных взглядов на себе, но не обратил на них внимания. Прошел прямо к стойке.

– Привет! – бросил по-деловому Лехе. – Надо поговорить.

Леха, задрав голову кверху, посмотрел на гостя с иронией.

– Пойди в подсобку и возьми себе кресло, чтобы у меня шея не болела. Будем на равных разговаривать…

В подсобке за баром Виктор быстренько разложил складное инвалидное кресло, уселся и выехал на нем к Лехе.

– Кофе хочешь? – спросил Леха.

– Давай!

– Эй, борода, где мое каппуччино? – раздался из зала хрипловатый голос.

– Подожди, – попросил Леха и занялся работой.

Зашипела струя воздуха, вырывавшаяся из никелированной трубочки в металлический кувшинчик со сливками. Виктор наблюдал, как ловко справляется Леха с работой бармена. Минуты через три они продолжили разговор. Виктор рассказал о своей идее и о потенциальном согласии шефа. Как ни странно, никакого блеска в глазах от услышанного у Лехи не появилось.

– Я спрошу, – вяло сказал он. – А что он захочет в обмен? Поддержку на выборах?

– Ничего! Просто, если все получится, в момент передачи протезов будет здесь парочка журналистов, фотографы, чтобы все это донести до избирателей…

– Не думал, что ты в политику влезешь! – покачал головой Леха.

– Я не влазил, меня туда временно всосало, как в болото. Скоро вырвусь.

– Ой ли! – с сомнением произнес Леха и вздохнул. – Ладно, побудь здесь, я схожу переговорю. Хорошо, что хозяин тут…

И он выехал в зал.

«Схожу поговорю?» – повторил Виктор мысленно слова Лехи, проводив его взглядом.

Назад за барную стойку Леха вернулся минут через пять.

– Знаешь, – сказал он. – В принципе хозяин не против, но пускай тогда твой шеф еще одну штуку сделает для нас. Оно нам важнее, ведь ты пойми – для меня, например, протезы – все равно что смокинг – один раз в жизни надеть, чтобы получить от начальника отдела по борьбе с организованной преступностью именную гранату… – Леха рассмеялся. – Протезы напрягают… А вот если он нам закажет бильярдный стол с короткими ножками, чтоб можно было инвалидам шары покатать, тогда мы ему разрешим и протезы нам подарить. Но носить их не обещаем, понял?

Виктор кивнул. На лице у него «обозначилась» мысль, и Леха вопросительно уставился на старого знакомого.

– Думаю, что с бильярдом все будет о'кей, – Виктор усмехнулся. – Он сам заядлый игрок!

– Ну ты с ним сперва поговори, а потом мне скажешь. На, возьми мою визитку, у меня телефон поменялся. Там и мобильник указан. Позвонишь, тогда надо будет встретиться, чтоб он приехал, чтоб хозяин был… Выборы же совсем скоро… Коньячку выпьешь?

Последний вопрос прозвучал неожиданно и как-то даже слишком дружелюбно. И Виктор согласился. Леха налил и ему, и себе.

– Знаешь, – сказал он, поднимая рюмку, – я те наши похороны вспоминаю, как лучшее время в моей жизни!.. Тебе не понять… Давай за прошлое! Оно всегда лучше настоящего…

– И хуже будущего, – добавил Виктор.

– Ну, этого никто не знает, – Леха мотнул головой и выпил коньяк залпом.

Виктор пил медленно. Коньяк оказался неожиданно благородного вкуса.

– Это что? – спросил Виктор, указывая взглядом на рюмку.

Леха достал с полки под кофеваркой изящную бутылочку, покрутил ее в руках.

– «Мартель», – прочитал он спокойным голосом. – «Гуманитарка» от старых друзей… Я один раз так напился, что потом всю ночь во сне ходил… А на утро ноги болели, будто они на месте… Ладно, допивай и иди, а то наши не очень-то любят, когда здесь неинвалиды задерживаются…

Виктор кивнул, пожал Лехе на прощанье руку и, не оглядываясь, не рассматривая посетителей, вышел из кафе.

21

Следующая ночь показала, что околопредвыборная работа проводится круглосуточно или же исключительно в ночную смену. Как только Виктор вернулся с Татарки с ощущением выполненного на отлично задания и в предвкушении похвалы, его тут же усадили в джип – и вот уже они втроем с Пашей и Сергеем Павловичем несутся по вечернему Киеву, и никто его о результатах поездки не спрашивает. Сергей Павлович молча сидит рядом с Пашей на переднем сиденье. Ясно, что они его ждали, но ведь он-то этого не знал! И не объяснили ничего: куда, зачем?

– А ну-ка останови тут! – приказал вдруг Паше шеф.

Джип резко затормозил. Сергей Павлович обернулся.

– Пойдем посмотрим! – бросил он Виктору, который тут же выбрался из машины. Огляделся.

Находились они на проспекте Победы. Впереди слегка освещались уличными фонарями монументальные животные, охранявшие вход в Киевский зоопарк. При их виде у Виктора кольнуло сердце.

– Не туда смотришь! – отвлек его голос шефа. – Сюда смотри!

Виктор обернулся и понял, что стоят они перед длинным тройным стендом для афиш и прямо на них смотрят два разных анфаса одного и того же кандидата в депутаты – конкурента Сергея Павловича. А сверху красивой, объединяющей оба анфаса шапкой приклеена реклама косметической фирмы «Грациола».

– Ну как? – довольно посмотрел на Виктора Сергей Павлович.

– Отлично!

– Держи! Хорошая идея стоит хороших денег! – Шеф протянул Виктору несколько купюр.

Перед тем как спрятать баксы в карман куртки, Виктор бросил на них быстрый взгляд и понял – получил он добрых три сотни, если не больше. Просто купюры были некрупные.

– Поехали! – скомандовал шеф.

Джип рванул с места и сразу же встал в левый ряд, заставив мчавшиеся по нему «жигули» резко затормозить.

– А куда мы? – спросил Виктор, наклонившись вперед и просунув голову между Пашей и шефом.

– На склад неликвидов, – ответил Сергей Павлович. – Кстати, как там твои инвалиды?

– Порядок… Только у них есть встречная просьба…

– Дорогая?

– Средняя, но со вкусом. Они просят бильярд для инвалидов, чтобы можно было на колясках играть. Ну, чтоб пониже был…

– Нет проблем, я как раз собирался свой на новый менять… Отвезем им, там и ножки подрежем…

Вопрос решился еще проще, чем Виктор ожидал. Больше вопросов у него к шефу не было, и остаток дороги в джипе играло радио «Шансон», включенное Пашей.

«Склад неликвидов» находился посреди частного сектора по дороге на Пущу-Водицу и с виду действительно напоминал склад, по крайней мере, высоким железным забором, украшенным «кружевами» из колючей проволоки и еще более суровыми железными воротами. Внутри же, рядом с объемным сферическим ангаром из дюралюминия, стоял трехэтажный кирпичный дом, из окон которого выливался на улицу уютный желтый свет.

Человек, открывший ворота их джипу, был одет в военный камуфляж. Он тут же закрыл ворота и пошел к дому. Там нажал на кнопку переговорного устройства и сказал: «Приехали!» Тут же что-то зажужжало, и он открыл тяжелые железные двери, жестом пригласив троих гостей войти.

Внутри их встретили еще трое мужчин в камуфляже. Они поздоровались с Сергеем Павловичем, проигнорировав Пашу и Виктора. Отошли с ним в сторону, пошептались.

Паша и Виктор ждали минут пять, пока не закончились эти деловые переговоры. Потом Сергей Павлович кивком позвал их за собой. Вчетвером они спустились по крутым железным ступенькам с поручнем на одной стороне. Внизу горела дежурная красная лампочка. Виктор споткнулся и чуть было не полетел вниз, на впереди идущих, но Паша поймал его, схватив за плечо. Плечо сразу заныло – Виктор оценил физическую силу и реакцию охранника. Открыл глаза пошире – надо было хоть так бороться с внезапно нахлынувшей усталостью. Попытался вспомнить, когда и куда ушли двое в камуфляже. Но не смог. Не заметил он этого, а теперь только один из них вел их вниз по ступенькам. Но вот ступеньки кончились. Провожатый щелкнул выключателем, и в просторном подвальном коридоре загорелся свет – вспыхнули четыре большие «стоваттки». Виктор огляделся. Коридор был шириной метра три. По обе стороны через равные промежутки чернели некрашеные железные двери, слегка «припорошенные» ржавчиной.

Провожатый вопросительно оглянулся на Сергея Павловича.

– Давай сначала к близнецам, – негромко проговорил шеф. Потом он, опять же кивком, позвал Виктора за собой, а Пашу попросил подождать в коридоре.

За железной дверью оказалась обычная тюремная камера с двумя деревянными лавками, столиком и ведром для отправления естественных потребностей. На левой лавке лежали знакомые близнецы-имиджмейкеры. Видимо, спали, но, услышав лязг двери, проснулись, сели.

Правая рука одного была соединена наручниками с левой рукой второго.

– Ну как нашим канарейкам в клеточке? – спросил нараспев Сергей Павлович, подойдя к ним поближе. – Жалобы на обращение есть?

Один из близнецов отрицательно мотнул головой. Виктор внимательно заглянул в их лица – синяков и ссадин не было.

Провожатый достал из внутреннего кармана камуфляжной куртки сложенные вчетверо листки. Протянул шефу. Тот развернул, тут же минуты три-четыре внимательно читал.

– А с кем все-таки вы разговаривали в сауне? – спросил он, дочитав «сочинение» близнецов.

– Да мы не знаем, это Жора его знает, – ответил один.

– Ладно, даю вам еще сутки, – Сергей Павлович протянул исписанные листки «разговорчивому» близнецу. – Вспомните и допишите то, чего здесь еще нет. Если я вдруг не найду в вашем сочинении того, что мне самому известно, – будем делать вас сиамскими близнецами, и без наркоза. Пошли!

Провожатый закрыл дверь камеры близнецов. Оглянулся на шефа.

Во второй камере изрядно побитый и прикованный наручниками к кольцу в стене стоял на коленях Жора. Когда они зашли, он медленно обернулся.

– Ну что, лохотронщик житомирский, вспомнил, с кем в сауне говорил? – Сергей Павлович опустился на корточки и смотрел теперь шефу «имиджмейкеров» прямо в глаза. – Знаешь, у меня больше нет времени на разговоры. И денег на твое содержание жалко. Ты думаешь, ты здесь за бюджетный счет сидишь, сука? Я за каждые сутки пятьдесят баксов плачу… И, честно говоря, не вижу смысла больше тратиться… Мало того что ты грубо нарушил Закон улитки, так еще и молчишь!

– Какой еще закон? – промычал Жора.

Сергей Павлович медленно поднялся с корточек, вздохнул. Поискал взглядом сочувствия у Виктора, но Виктор никак на взгляд шефа не отреагировал. Просто уже спал на ходу. Хотя слушал и слышал все, что говорилось в камере этой частной тюрьмы.

– Саша, – Сергей Павлович обернулся к провожатому, – будем больного выписывать… Накачаешь его наркотиками и ночью с моста в Днепр… Незнание закона не освобождает от наказания. Пошли.

Виктор вышел первым, потом шеф. Когда провожатый Саша закрыл дверь камеры на ключ, оттуда донесся крик. Саша обернулся на шефа, тот жестом показал: «Не реагировать!» И ключ в двери провернулся еще два раза. Жора снова закричал. Сергей Павлович стоял и смотрел внимательно на закрытые железные двери. Потом попросил Сашу снова открыть камеру.

– Ты что-то хотел сказать? – спросил он Жору.

– Это Крестный… Он был в сауне…

– А на кого он работает? На Боксера?

Жора кивнул.

– Хорошо, – задумчиво произнес Сергей Павлович. – Ну извини, что потревожили…

– Эй, – окликнул хрипловатым негромким голосом Жора. – А что это за закон улитки?

Сергей Павлович обернулся.

– Тебя касается пятая статья закона: «Проникновение в чужой домик с целью выжить из него хозяина наказывается смертью через утопление».

Железные двери камеры снова закрылись.

– Ладно, – после минутной паузы заговорил шеф, обращаясь к провожатому Саше. – Наркотиками не накачивай. Просто сбросьте ночью с Южного моста. Если выплывет – пусть живет!.. Поехали!

– А с близнецами? – деловито спросил Саша.

– Завтра заберешь «сочинение». Молчаливому пусть на лице какой-нибудь знак оставят, чтобы потом их легче различать было… И скажи: если еще раз в Киеве появятся – мы их точно «сиамскими» сделаем! Пускай у себя в Житомире лохотронят или в Москву едут. Москва всех простит!..

По пустынному Ново-Гостомельскому шоссе Паша гнал джип со скоростью 180 километров в час. Возле областного ГАИ притормозил, но не из-за ГАИ, а чтобы не слететь с дороги перед кольцом развязки.

Виктор дремал на заднем сиденье. Шеф сосредоточенно жевал губами. Когда машина выехала на Интернациональную площадь, он приказал Паше сворачивать на Виноградарь.

– На «пункт приема заказов»? – спросил Паша.

Сергей Павлович кивнул и снова нырнул в свои размышления.

22

Виктор проснулся к трем часам дня. Болела спина – расплата за сон в машине в сидячем положении. За мансардным окошком – синее небо и яркое солнце. «Бабье лето, что ли, началось?» – подумал Виктор.

Спустился вниз. На лестнице столкнулся с Пашей.

– Какие планы? – спросил у охранника.

– Шеф на часок прилег, – ответил Паша. – Просил, чтобы ты никуда не уходил.

Виктор сварил себе кофе, уселся в кухне за столик. С лица никак не могла сойти ухмылка недоумения. «Шеф просил никуда не уходить? – повторил мысленно он, попивая крепкий кофе. – А что, я куда-то без спроса уходил?»

В передней зазвонил телефон. Виктор подошел.

Женский голос представился тележурналисткой и поинтересовался возможностью участия Сергея Павловича в теледебатах с его конкурентом на Первом Национальном канале.

– Позвоните через часок, пожалуйста, – ответил Виктор. – Сергея Павловича пока нет.

– Запишите, пожалуйста, мой мобильный, – попросил приятный женский голос. – Ирина Хмеленко, 259-60-60… Попросите, пожалуйста, перезвонить мне, когда он вернется.

Виктор записал, пообещал передать. Попрощался и вернулся к недопитому кофе. Потом представил себе эти теледебаты и чуть не поперхнулся от собственной фантазии. Но фантазия была слишком правдоподобной. Такие теледебаты могли начаться с ненормированной лексики, а закончиться мордобоем в прямом эфире. И если бы конкурент не был бывшим боксером, можно было бы к этому отнестись спокойно. Народ любит простые зрелища – «экшн» воспринимается зрителями, да и избирателями лучше, чем просто текст. Вот если б шеф отправил конкурента в нокаут – сомнения не было бы – народ бы проголосовал за него. Голосуют за сильных. Но в таком исходе теледебатов Виктор сомневался. Через час там же, за кухонным столиком, он уже докладывал Сергею Павловичу о предложении Первого Национального канала. Сергей Павлович с доводами против теледебатов согласился удивительно легко.

– А ты им предложи, чтобы в теледебатах участвовали доверенные лица кандидатов. У Боксера и доверенные лица такие же, ни одного чистого. Сплошные шрамы.

– Вряд ли они согласятся, – вздохнул Виктор. – Но что-то надо делать, ведь до выборов чуть больше недели осталось. Надо же как-то вас пропагандировать!

– А что? – удивился Сергей Павлович. – Разве мало пропаганды?

Он тут же достал из кармана пиджака мобильник, набрал чей-то номер.

– Что у нас по предвыборной пропаганде? – спросил строго. Потом слушал минут пять. Спрятал мобильник в карман.

– Раздали лично в руки избирателям двести тысяч листовок с твоей программой и обращением, пенсионерам выдано девяносто тысяч продуктовых пайков и составлены списки всех нуждающихся, которые получат материальную помощь после моей победы на выборах, в три школы подарены компьютерные классы… куча других мелочей! Плюс твои протезы, кстати! Что, мало?

– Нет, нормально, – Виктор успокоился. Просто понял, что был не в курсе.

– Да, кстати, протезы… – шеф допил кофе. – Ты предложи этой девушке снять момент передачи протезов инвалидам!..

– А что, они уже есть?

Сергей Павлович мотнул головой назад.

– В гараже! Четыре ящика привезли с какого-то благотворительного склада. «Made in Sweden».

– Обычно же размеры снимают… индивидуально… – удивился Виктор.

– Ну что ты говоришь? – Сергей Павлович скривил губы. – Кто будет тебе за восемь дней до выборов индивидуально размеры снимать? Там их до фига, подберут себе, еще и будущим инвалидам достанется!

– Хорошо… А бильярд?

– Об этом мы с тобой уже говорили. Заказывай машину, перевози…

Виктор кивнул. Все вроде было ясно. «Цели ясны, задачи поставлены. За работу, товарищи!» И вдруг вспомнилась прошлая ночь. И никаких вопросов она не вызвала, только одна странность, одна деталь была непонятной, да и то как-то по-глупому. В том смысле, что сам Виктор чувствовал себя глупым из-за того, что эта странность застряла в его памяти и просила быть разъясненной.

– Сергей Павлович, а этот склад неликвидов, там действительно какие-то неликвиды есть? В том ангаре?

Шеф широко открытыми глазами посмотрел на Виктора.

– Ты, брат, совсем жизни не знаешь! Неликвиды там по камерам сидят, а в ангаре – запчасти к иномаркам. Два разных бизнеса. Один – папы, второй – сына.

Полчаса спустя, побрившись и умывшись для пущей бодрости, Виктор перезвонил тележурналистке, и та удивительно легко согласилась заснять момент передачи протезов для показа в новостях. Через час приехал вызванный крытый грузовик с грузчиками. Четыре крепких парня вынесли из подвального этажа бильярдный стол, четыре массивные ножки, погрузили. Туда же поставили ящики с протезами. Грузчики тоже забрались в будку, а рядом с шофером уселся Виктор, и поехали они на Татарку.

23

До выборов осталось 7 дней.

Ящики с протезами вскрыли за полчаса до торжественного момента. Вскрывал низкорослый работяга, которого Паша вызвал долларовым червонцем с соседней стройки. От работяги несло водкой и луком, и Виктор все время держался от него подальше. Только когда все четыре ящика стояли открытыми возле барной стойки в кафе «Афган», Виктор подошел посмотреть на их содержимое. Сразу бросилось в глаза то, что протезы были едва упакованы – просто завернуты в «дутую» пленку и заклеены скотчем. Взяв в руки один из протезов, Виктор снял пленку, и тут же у него на лице возникло крайнее изумление – пластиковая нога с подвижным коленным суставом была явно детской. Просмотрев еще несколько протезов, Виктор убедился, что все эти искусственные конечности не были рассчитаны на взрослых инвалидов. Все объяснилось, когда Виктор увидел среди протезов прозрачную папочку с документами. На английском в бумагах сообщалось, что протезы оплачены Фондом помощи детям Руанды. Стоял и адрес этого фонда – Зальцбург, Австрия. Почему они оказались здесь, в Киеве, понять из этих документов было невозможно.

Виктор отыскал взволнованным взглядом Пашу – тот показывал работяге ножки от бильярдного стола и объяснял следующую задачу. Работяга задумчиво кивал, хотя в его глазах и прочитывалась боязливая неуверенность. Вряд ли он когда-либо в своей прежней трудовой жизни укорачивал ножки бильярдных столов.

Услышав о размерах протезов, Паша перепугался не на шутку. Но как только лицо Паши выразило беспокойство – к Виктору, наоборот, вернулось спокойствие и рассудительность.

– Надо заколотить ящики обратно, – Виктор почувствовал, как ритм его сердца выровнялся, словно само его тело начинало гордиться своим владельцем в момент принятия им важных решений. – Мы их передадим закрытыми.

Телевизионщики приехали с небольшим опозданием, но и шеф запоздал минут на пятнадцать. В конце концов, решили снять, как эти ящики вносят в кафе «Афган», для чего, естественно, пришлось их выносить на улицу. Тут снова сгодился дурно пахнущий работяга. Внос ящиков снимали три раза. Потом гладковыбритый, в твидовом костюме и с блестящей из-за лака сединой Сергей Павлович жал руку молодому безногому инвалиду – хозяину кафе. Лицо инвалида выражало благодарность. Леха тоже засветился перед камерой – и ему Сергей Павлович пожал руку. Высокая длинноногая девушка с необычной, «профессиональной» улыбкой, которая не только украшала ее кругленькое личико, но и предупреждала, что хозяйка улыбки – хищница и с нею надо быть осторожным, легко и непринужденно командовала оператором – низкорослым крепышом в джинсах и безрукавке с двумя десятками разных карманов и карманчиков, надетой поверх теплой фланелевой рубашки зеленого цвета. После окончания съемок – а длился весь этот творческий процесс не больше получаса – Сергей Павлович передал тележурналистке конвертик. В ответ она грациозно протянула Сергею Павловичу визитку.

Телевизионщики уехали. Работяга снова стоял задумчиво над открученными ножками от бильярдного стола. А Виктор объяснял Лехе, что протезы оказались детскими. Леха только плечами пожал.

– Нам они все равно до одного места. Лучше заберите обратно. Главное, что бильярд привезли правильного размера!

Шеф забирать протезы отказался, и тогда решено было сбросить ящики с холма, по краю которого и бежала улица Нагорная. Снова работяга пригодился, и они вдвоем с Пашей вынесли ящики на улицу. Перенесли через дорогу и, пройдя мимо забора какой-то базы, столкнули вниз. Склоны холма и так были завалены разным мусором, так что ящики среди этого мусора выглядели естественно и ничем особенным на фоне кустарников, бутылок из-под колы, пепси и пустых картонных коробок не выделялись.

24

До выборов осталось 6 дней.

Трубку взяла Нина.

– Доброе утро, – сказал Виктор. – Как вы там?

– Наконец-то позвонил! – прозвучал знакомый голос, но подчеркнуто приветливая интонация удивила Виктора. – Зашел бы домой! Соня про тебя спрашивала.

– А где она?

– Во дворе играется с соседской девочкой.

– Ладно, зайду на днях, – пообещал Виктор и попрощался.

Потом пил кофе и все пытался понять: что обозначала эта подчеркнутая приветливость Нины. Наверно, боится, что он ее на улицу выгонит?

Шеф куда-то уехал с самого утра. Вместе с Пашей. Пришла домработница и принялась мыть полы. Потом появился какой-то компьютерщик – Паша предупреждал, что он придет. Придет и будет проверять компьютер «имиджмейкеров». Виктор отвел его в «офис» и вернулся на кухню. Ему сейчас нравилось одиночество, относительная тишина. Радовало его то, что он в это утро оказался никому не нужным. Мысли как-то сами собой вывели его к уже не раз упоминавшемуся в его присутствии Закону улитки. И почувствовал он себя сейчас хорошо защищенной улиткой за стенами крепкого домика. Домик, конечно, был слишком большим, и это должно было бы создавать такой маленькой улитке, как он, явный дискомфорт, но этого не происходило. Никакого дискомфорта. Спокойствие, затишье, размеренность момента. Хотя где-то там, за стенами домика, все кипит и будет кипеть еще как минимум шесть дней. Потом счастливым улиткам раздадут по новому депутатскому домику – то бишь по иммунитету, а тем, кому не повезло, придется разбегаться, возвращаться, прятаться, делать вид, что ничего не произошло, и так далее.

Виктор остановился перед окном, посмотрел на пустынный дворик, посыпанный гравием. Гравий был изрезан следами протекторов. Под самым забором зеленели хорошо подстриженные кусты сирени. Небо над двориком было безоблачным. Перед окном вдруг нырнула к самому гравию и тут же взлетела маленькая ласточка. Виктор удивился – ласточки летают низко над землей перед дождем, а тут дождем и не пахло.

От ласточки Виктора отвлекло появление компьютерщика – худого сорокалетнего мужчины. Он вышел на середину двора, достал из кармана пиджака пачку сигарет. Закурил. Оглянулся нервным взглядом по сторонам. Достал мобильный. Помедлив полминуты, набрал номер. Виктор повнимательнее присмотрелся к компьютерщику. Теперь он что-то рассказывал своему собеседнику, его губы шевелились быстро, словно он пытался втиснуть максимум слов в короткое временное пространство, словно время его было максимально ограничено. Потом он молчал и слушал. Слушал и кивал. Видимо, там, на другом конце, ему давали важные распоряжения. Наконец спрятал мобильник в карман, бросил сигарету на гравий, наступил на нее и вернулся в дом.

Снова мысли Виктора вернулись к природе. На забор приземлилась ворона. Ласточек больше не было. Высоко в небе летел, переливаясь на солнце, серебристый авиалайнер. Взгляд Виктора ушел в небо и не хотел оттуда возвращаться. Самолет летел на юго-запад, по крайней мере, так показалось Виктору. Мгновенная зависть ко всем его пассажирам пронзила сознание Виктора и исчезла, оставив в память о себе какой-то ностальгический осадок. Самолет в сознании Виктора уже давно перестал быть средством передвижения – теперь любая крылатая машина воспринималась как идеальный инструмент спасения жизни, как средство для побега. И вот снова, глядя на улетающий самолет, представил себе Виктор, что и сейчас этот самолет спасает кому-то жизнь, унося неизвестного пассажира от известной этому пассажиру опасности на земле.

Снова скрипнула входная дверь, и на гравий дворика вышел торопливым шагом компьютерщик, только теперь он был одет в куртку, а в руке нес свой «дипломат». Виктор удивился – ему казалось, что компьютерщики, если уж они садятся за монитор, то сидят перед ним часами. А уж если они должны что-то там проверить и просмотреть… Но компьютерщик явно спешил уйти. Открывая калитку, он оглянулся на дом – в его глазах читалось пренебрежительное, почти презрительное отношение, но лицо выражало затравленность и испуг. А когда, скользнув взглядом по окнам, компьютерщик увидел смотрящего на него Виктора, испуг в его взгляде и движениях стал еще более заметным.

Калитка закрылась.

Виктор поднялся в бывшую детскую, где еще пару дней назад размещался штаб «имиджмейкеров». Подошел к компьютеру. Компьютер был включен и по экрану монитора разбегались в разные стороны какие-то яркие планеты – работала система защиты монитора.

Виктор нажал на «пробел», и бег планет прекратился, а потом и сами планеты вместе с черным фоном исчезли. Присев на стул перед компьютером, Виктор всмотрелся в список файлов, оставленный на экране сбежавшим компьютерным спецом. Названия файлов ничего особенного Виктору не сообщали, и он просто любопытства ради щелкнул мышкой по одному из них. Включилась какая-то программа, пошли сменять друг друга графические картинки, потом по центру экрана возник квадрат, а внутри этого квадрата «выплыла» фотография знакомого мужского лица с короткой стрижкой. Виктор сосредоточился и понял, что лицо это он неоднократно видел в газетах, но с его обладателем лично не знаком. Просто это был один из активных членов парламента, по крайней мере последнего. Был он, кажется, юристом и охотно светился в газетах и на телевидении, раздавая бесплатно россыпи полезных советов, начиная от приватизации приусадебного участка до покупки малой бизнес-недвижимости. Насмотревшись в лицо юристу-депутату, Виктор увидел справа какие-то значки. Навел на верхний стрелочку, щелкнул мышкой. И тут рядом открылось другое окошко, в котором пряталось много интересного. Здесь были марки и номерные знаки автомобилей, которыми пользуется депутат. Были указаны его домашний адрес, фамилии с адресами его двух водителей. Был приведен обычный распорядок дня, а внизу жирным шрифтом стояла сноска: «родные и близкие». Виктор навел стрелочку на эту сноску, но щелкать мышкой не стал. Что-то остановило его. Вспомнилась редакция газеты, когда посылал его прячущийся от всех Игорь Львович за авиабилетами, лежавшими в сейфе. Вспомнилось, как он случайно в том же сейфе увидел пачку своих некрологов с резолюциями шефа и еще кого-то, кто командовал самим шефом. Вот и здесь перед ним открылась похожая информация, правда, была подготовлена на уровень выше. И цель этой собранной информации была не совсем ясной, хотя интуиция подсказывала Виктору, что даже ревнивый муж, узнай он, что его жена – любовница этого депутата, не собирал бы по крупицам такие данные. И еще в чем не возникало сомнений, так это в том, что данные готовились к нынешним выборам, а значит, кто-то собирался ими воспользоваться. И недаром сам компьютер со всем его содержимым принадлежал этой липовой группе «имиджмейкеров». И не то чтобы интерес у Виктора пропал, но как-то неприятно стало на душе, словно он только что из ванны выбрался – чистый изнутри и снаружи, и пришлось ему резко ладонью таракана раздавить. Снова, короче говоря, в ванну потянуло. Поднялся Виктор из-за стола. Вышел, оставив компьютер включенным. Пока спускался по ступенькам вниз, услышал, как во двор въехала машина.

Приехал Паша. Сказал, что шеф вернется поздно. А у Виктора внутри волнение нарастало, и делиться этим волнением с Пашей не было никакого желания. Может, Паша и в курсе всех методов и способов предвыборной борьбы, а Виктору входить в курс не хочется. Да и теперь он ощутил особую благодарность к Сергею Павловичу за то, что шеф не вводил его в курс событий и только после его конкретных вопросов оповестил о том, что сделано для пропаганды его кандидатской фигуры. А остальное? Остальное он уже видел на «складе неликвидов». Интересно, подумал Виктор, сколько «неликвидов» погибнет во время этой предвыборной гонки? Собственно, ведь и он писал «крестики», и герои этих «крестиков» тоже становились «неликвидами» и легко ликвидировались.

– Как ты думаешь, он меня искать не будет? – спросил Виктор у Паши.

– Да вряд ли, – Паша пожал плечами. – У него сегодня несколько встреч по выборам, последняя встреча в сауне за городом. Там ты ему точно не понадобишься!

– Тогда я поеду прогуляюсь немного, – Виктор потер указательными пальцами виски, словно ссылался этим жестом на недостаток свежего воздуха и головную боль.

– Валяй, думаю, он тебя не хватится! – ободрил его Паша.

Было около шести, когда Виктор добрался до знакомого детского садика, в котором трудилась, не покладая рук и ног, малютка по имени Светик. Зашел, в коридоре первого этажа наткнулся на пожилую нянечку. Спросил, как найти Свету Алехину.

– Так она ж только до двух работает! – удивилась незнанию Виктора нянечка. – Она же музыку ведет, а музыка у нас до обеда и тихого часа…

Новость эта выбила Виктора из колеи. Он вернулся на вечереющий Крещатик, прошелся вдоль витрин. Заглянул в кафе, но скопление незнакомых лиц внезапно напугало его, и он снова вышел на улицу.

Попытался на ходу разобраться с причинами своего состояния. Усталость? Ощущение приближающейся опасности? Прикосновение к опасной информации? Когда-то Игорь Львович говорил ему: «ты узнаешь все тогда, когда в твоих услугах, как и в твоей жизни, больше не будет надобности». Меньше знаешь – дольше живешь. Это, кажется, тоже тогдашний его шеф-редактор изрекал. Сам он, очевидно, знал намного больше, чем Виктор. Поэтому Виктор и был до сих пор живым? Да нет, продолжал размышлять Виктор, жив я случайно. Просто, видимо, Игорю Львовичу такого случая не представилось… Не было у Игоря Львовича своего пингвина Миши, который уступил бы ему место в самолете.

Прошел подземным переходом, в котором худой высокий парень лет двадцати а капелла пел народную украинскую песню. Перед его ногами стояла жестянка от «Nescafe». Виктор успел заметить в ней всего несколько монеток. Остановился на мгновение, выудил из кармана гривню, опустил в жестянку. Уже поднимаясь по лестнице, услышал в голосе парня явную фальш. Пожалел о гривне. Подумал, что было бы логичнее отдать гривню какой-нибудь старушке – их тоже хватает в подземных переходах. Они, правда, не поют. Просто подпирают стенки, молча стоят с протянутой старческой ладошкой.

Вот уже и ЦУМ остался позади. Впереди, на башенке Дома Профсоюзов, после рекламы «Адидас» высветилось время – 18.56.

25

Около половины восьмого Виктор стоял перед своей дверью, сжимая в руке два ключа. Сперва он медлил, думая, что решает: какой замок открыть сначала – старый или новый. Потом просто медлил, ощущая себя заранее нежданным гостем. Было бы правильнее ощутить себя нежданным хозяином – и то мысли бы настроились на более позитивный лад. Но, устав стоять перед закрытой дверью и не желая ее открывать самому, Виктор наконец нажал на кнопку звонка. Дверь открылась тотчас, словно все это время Нина наблюдала за ним в глазок.

– Хорошо, что ты пришел, – сказала она, пропуская Виктора в коридор.

А Виктор вослед ее словам думал: «А действительно ли это хорошо?» Но когда навстречу ему из кухни вышла Соня, он вздохнул с облегчением. В искренность Нины он не верил, а вот Соню он знал дольше и лучше. И если она улыбалась – это было искренне.

– Кровянки хочешь? – спросила Соня, задирая головку, чтобы получше разглядеть ответ Виктора. – Теть Нина ее для кошки купила, а кошка не хочет. Зато мне нравится!

– Хочу кровянки, – произнес Виктор голосом, уже свободным от переживаний.

– Вот если все съешь, я тебе что-то секретное покажу! – пообещала Соня.

Виктор кивнул, но внутренне чуть-чуть огорчился, что Соня не сразу спросила его про пингвина Мишу. «Неужели она уже забыла о нем?» – подумал он, но тут же засомневался в правильности своей мысли.

Сомнение, как оказалось, возникло не зря. После сытного ужина – а появился он как раз, когда сковородка с жареной картошкой и кровянкой была только что снята с плиты, – они втроем уселись в гостиной, и Соня положила себе на колени старую папку для документов с грозной надписью «Дело №…». Развязала тесемочки. И, не раскрывая, протянула папку Виктору.

Виктор осторожно раскрыл, думая, что ему сейчас предстоит давать оценку детским Сониным рисункам. Это, впрочем, действительно были рисунки, но не очень детские. На каждом из листков был нарисован явно Сониной рукой небольшой черно-белый пингвин, а над изображением ее же нестройными буквами было написано «Потерялся пингвин Миша. Кто найдет – тому вознаграждение 5 тысяч гривен. Звонить по телефону…»

– Это не обман, теть Нина сказала, что деньги даст! – звонко заявила Соня, обеспокоенно глядя на погрустневшее лицо Виктора. – Надо только объявления по столбам расклеить. Теть Нина сказала, что за такие деньги нам сразу пять пингвинов принесут! И даже из Москвы! Главное – не перепутать… Но я Мишу сразу узнаю… Ты поможешь мне их расклеить?

– Помогу, – пообещал Виктор.

Нина в этот вечер больше молчала и смотрела на Виктора с доброй грустью во взгляде. Так смотрела, что у Виктора возникло ощущение, что нет никакого дома в Голосеево, нет ни Паши, ни Сергея Павловича, что живет он себе тут на пятом этаже и единственная проблема в жизни – это то, что пингвин Миша потерялся.

– Может, останешься? – осторожно спросила Нина, когда Виктор стал собираться.

Виктор замер на минутку, вздохнул.

– Но это же ты исчезал, тебе надо было уезжать, – заговорила в ответ на вздох Нина. – А нам с Соней было страшно вдвоем…

– Мне не было страшно! – перебила Нину Соня. – Это ей было страшно… И вчера она плакала!

Нина посмотрела на девочку, как на предательницу, с нелюбовью и сожалением во взгляде. Но это длилось лишь несколько мгновений.

26

Пять дней до выборов.

Ночью гремел гром и в маленьком мансардном окошке, выходившем в небо, сверкали молнии. Виктор то и дело просыпался. Сидел на кровати, вставал и подходил к окошку. Думал о Соне и Нине и о том, что Нина позавчера плакала. Вспоминал добрые три десятка объявлений о пропавшем пингвине, написанных и нарисованных Соней. Возвращаясь в Голосеево, он собирался сразу рассказать шефу о странном поведении и бегстве компьютерщика, но тут же вспоминался ему, Виктору, открытый файл на депутата-юриста и его близких. И возникала боязнь, что ненароком от усталости проговорится Виктор и об этом файле. А показывать, что он что-то там прочитал на экране монитора, ему не хотелось. Так он и мучился мыслями всю дорогу, а когда добрался – все решилось само собой. Паша, открывший ему дверь, сказал, что шеф прибудет только под утро и будет очень уставшим. На всякий случай Виктор поделился с Пашей своими сомнениями по поводу компьютерщика. Паша кивнул и ушел на кухню.

Поднимаясь по лестнице, Виктор услышал доносившиеся из кухни мужские голоса. Один из них был Пашин. В тот момент грозы еще не было. Она загремела над городом позже, когда Виктор уже спал. И продолжалась до самого утра. Стихла стихия перед рассветом, и внезапно наступившая тишина разбудила Виктора. Осоловелым взглядом он нашел окошко и увидел в нем зарождающуюся глубокую синеву неба. Тучи куда-то ушли. Зато пронзительно прозвучал там, за окошком, автомобильный сигнал.

Повернувшись лицом к стенке, Виктор решил продлить свой сон. Но во дворе что-то происходило. Какие-то выкрики, шум, суета.

На всякий случай Виктор поднялся и выглянул в коридорчик. Шаги и голоса доносились снизу, скрипела деревянная лестница под чьими-то решительными шагами.

Виктор возвратился в свою комнату. Уселся на кровать. Голова отказывалась работать. Снова улегся на спину – уже поверх одеяла.

«Что там за суета? – подумал. – Может, спуститься, посмотреть?»

Но никуда не пошел. Только приоткрыл пошире мансардное окошко. Вдохнул свежего утреннего воздуха, в котором уже витал запах осени, запах желтых листьев и легкой прелости.

Не спеша оделся. Спустился на второй этаж.

Суеты больше не было слышно, но с первого этажа донесся невнятный, негромкий разговор. Виктор прошел к бывшей детской комнате, к бывшему офису «имиджмейкеров». Заглянул. Компьютера там не увидел. Удивился. Подошел к окну – благо офис тоже выходил во двор.

Въездные ворота открыты. За воротами три черные коробки джипов «мерседесов» и два обычных «мерса». Во дворе – серебристый «крайслер» с номерными знаками какой-то государственной службы. Два джипа и два «мерса» исчезли из пространства, ограниченного рамками окна.

Что-то происходило в доме. Виктор думал, что сейчас эти две оставшиеся чужие машины уедут, и тогда можно будет зайти в кухню и позавтракать. Но внизу все еще продолжался неспешный и, очевидно, долгий разговор. И Виктор, уже ощущая зов голода, неподвижно стоял, терпеливо ожидая затишья. Ждать ему пришлось долго. Но в конце концов машины уехали, и охранник Паша запер въездные ворота. Когда он возвращался в дом, Виктор заметил на Пашином лице признаки серьезного беспокойства.

Шефа он нашел в гостиной. Бледный скорее от усталости и бессонной ночи, чем от каких-то раздумий, шеф кивнул Виктору и показал рукой на кресло напротив.

– Такая хорошая ночь была, и вот тебе! – проговорил он задумчиво.

– А что случилось? – осторожно поинтересовался Виктор.

– Компьютер… Такого еще не видел – целая бригада эсбэушников за одним компьютером приперлась! Хорошо хоть, что я к нему никакого отношения не имею… Я его и пальцем не трогал. Вот как лопухнулись мы с этими лохотронщиками! Я этого мудака, который их мне посоветовал, в канализации утоплю!.. Ты представляешь, как они со мной разговаривали! Как будто я уже у них в подвале за железной дверью сижу. «Если хоть один отпечаток вашего пальца на клавиатуре найдем – мало не покажется!» Ну пускай поищут! Пускай!.. Плохо только, что они теперь за лохотронщиков возьмутся и если найдут, снова мы выплывем… Ой как не вовремя вся эта бодяга!.. Виски хочешь?

Виктор кивнул. Было ясно, что шефу нужен понятливый собеседник и собутыльник, чтоб было кому выговориться и освободиться от всей накопившейся злости.

– Возьми в баре бутылку и стаканчики, – попросил шеф.

Виктор поставил «Черную лошадь» на журнальный столик, достал два низеньких стакана-«тамблера» для виски.

– Лед? – спросил.

– Обойдемся! – выдохнул Сергей Павлович. – Наливай! А ты знаешь, что самое паршивое? – продолжил он, подняв глаза на Виктора. – Теперь я должен им составить список «лиц», посещавших этот дом в последние двадцать дней! Как тебе это нравится? Кандидат в депутаты парламента должен стучать на самого себя и на тех, кто к нему приходил?.. Потом у них отпечатки пальцев снимать будут и сверять с отпечатками на клавиатуре компьютера!.. Мать твою… дожились… Если потянуть пять дней и победить на выборах – можно их смело на хер посылать… Но они же не мудаки, они на меня сейчас прессинг делать будут. А в списке и ты выплывешь, и еще несколько интересных для них персонажей… А как день начинался… Такая ночь была…

До Виктора вдруг дошло беспокойство шефа и сразу стало его собственным беспокойством. Ведь он и на мышке отпечатки оставил, и на клавиатуре. Теперь побледнел Виктор.

– Ты чего? – спросил Сергей Павлович, заметив изменения в лице своего помощника.

– Да я случайно компьютер трогал, – признался Виктор.

– Да? – удивился шеф. – Ну-ка расскажи!

И Виктор все рассказал. И про компьютерщика, и про файл на экране монитора.

– Ну ты и пингвин, – выдохнул Сергей Павлович. – Чего ты туда полез?.. Хотя ладно, ты ведь ни хрена не знал. Как и я… Добро, – шеф отпил еще глоток виски. – Попробуем подключить наших людей, может, замнут…

27

Четыре дня до выборов.

Несмотря на то что Сергей Павлович отсутствовал целый день, разъезжая с Пашей на джипе по городу и пытаясь «выровнять» возникшую ситуацию, усилия его, судя по всему, успехом не увенчались. В доме теперь дежурили двое молчаливых коллег Паши, но были они в повышенной боеготовности. То обходили вокруг дома, то выглядывали за ворота. Одним словом, Виктор сразу заметил их сторожевое состояние и даже не пытался с ними заговорить. Он слонялся по дому. Поднимался к себе на мансарду, опускался на кухню и варил кофе, выглядывал в окно и регулярно натыкался взглядом на игнорировавших его присутствие охранников. Время от времени один из них звонил Паше на мобильный и докладывал, что все тихо и никаких изменений нет.

Изменения наступили часа в четыре пополудни, когда вчерашний серебристый «крайслер» засигналил перед закрытыми воротами. За «крайслером» во двор въехал черный джип «мерседес», тоже, видимо, из вчерашних. Приехавших было семь человек, и различать их в соответствии с иерархией оказалось делом легким и забавным. Виктор смотрел на всю компанию из окна кухни. Четыре охранника с переговорными устройствами, заходящими прямо, что называется, в ухо каждого, два аккуратно и скучно одетых водителя и какой-то начальник, точнее шеф всей этой компании – в длинном черном плаще с немного детским гладким лицом и аккуратной стрижкой. На вид ему было лет сорок, и только тупоносые туфли выдавали в нем ценителя современной моды. Один из охранников Сергея Павловича стоял сейчас рядом с ним и внимательно слушал, второй зашел в дом, остановился в коридоре.

– Паша, – донесся его голос. – Передай шефу – приехал Капитонов и срочно его требует… Что ему сказать?.. Понял!

Второй охранник Сергея Павловича вышел во двор и подошел к этому самому Капитонову. Передал ему результаты разговора. Капитонов кивнул.

Минут через двадцать приехал шеф, и они уединились с Капитоновым в его «крайслере». Охрана Капитонова была покруче охранников Сергея Павловича. Они обступили «крайслер» так, что и подойти к нему было невозможно. Паша зашел на кухню, без особого интереса посмотрел на Виктора.

– Что там? – спросил Виктор.

– Ничего хорошего, – ответил Паша. – Пресс не снимают… значит, идет серьезный торг. А при серьезном торге можно продавать своих…

Виктор задумчиво кивнул.

Картинка в окне не менялась. Четыре высоких элегантных охранника в одинаковых плащах и с одинаковыми наушниками-«лопухами» в ушах стояли каре вокруг «крайслера» с затемненными стеклами. Это стояние продолжалось часа два, и одуревший от догадок и безделья Виктор вдруг подумал, что его уже «продали». Понял, что из дома теперь не убежать, не выйти. И нервными шагами, переступая через две ступеньки, взлетел наверх, закрылся в своей мансардной комнатке. Присел на кровать.

А за окошком уже сумерки закрашивали небо. Виктор открыл окно, прислушался. Жужжали невидимые отсюда машины, проезжая по проспекту 40-летия Октября метрах в пятистах от дома. Кричали вороны, сидевшие где-то недалеко. Только человеческие голоса в шумах этого вечера отсутствовали. И вдруг со двора донеслись звуки моторов. Виктор спустился в кухню. Выглянул осторожно в окно – Паша закрывал ворота за выехавшими «крайслером» и джипом. Больше никого во дворе не было.

«А где же шеф?» – подумал Виктор и тут же почувствовал на плече чью-то руку.

– Что, волей любуешься? – прозвучал голос Сергея Павловича. – Паша сейчас сауну организует. Попотеем. А ты пока можешь новости почитать.

Виктор обернулся, думая, что шеф ему дает какую-нибудь газету. Но Сергей Павлович протягивал Виктору синенькое удостоверение. Виктор осторожно взял удостоверение в руки, раскрыл. Рядом с фотографией самого Сергея Павловича, придавленной печатью «Верховной Рады», сообщалось, что владелец этого удостоверения является помощником депутата Капитонова Дмитрия Васильевича. Внизу – чья-то подпись и дата. Правда, дата была будущей и наступала только через две недели.

– Все, – шеф забрал удостоверение. – Я теперь в наймах… Придется что-то думать, чтобы не стать крайним. Ладно, спускайся через часок в сауну! Это я тебе как помощник депутата приказываю! – И на его лице возникла мрачная улыбка обреченного больного.

В предбаннике сауны – квадратной уютной комнатенке, стены и потолок которой были обиты вагонкой, – хватало места только для пластмассового дачного столика и четырех таких же стульев. Правда, спинки и сиденья стульев были покрыты большими махровыми полотенцами. Паша выставил на стол несколько бутылок холодного пива «Балтика», две пивные кружки с фирменным логотипом «Хайнекена», тарелочку с тремя таранками. И ушел.

– Слушай телефон и держи меня в курсе! – крикнул ему в спину Сергей Павлович, уже облаченный в тигрово-полосатый махровый халат.

Виктор разделся и сидел в одних «боксерских» трусах. Смотрел на дверь с маленьким запотевшим изнутри окошком. Там, за дверью, было жарко. Только вот почему шеф называет обычную русскую парную «сауной»? Сауна ведь сухая! Может, из-за того, что все, обитое вагонкой, становится как бы «финским»?

Шеф открыл две бутылки пива, одну подвинул к Виктору. Посмотрел на него внимательно, одновременно наполняя свою кружку. Тяжело вздохнул.

– Какой полет оборвали! – сказал он с немного утрированной горечью.

– А я рассчитывал на вашу победу, – проговорил задумчиво Виктор, вдруг осознав, что теперь будет труднее ожидать от Сергея Павловича помощи в поиске пингвина Миши. – Выходит, даже если подчиняться Закону улитки…

Сергей Павлович оборвал Виктора одним лишь недоуменным взглядом. Виктор и сам тут же подумал: «С чего это я осмелел и на равных говорю?»

– Закон улитки действует всегда! – твердо проговорил шеф. – Просто мы с тобой, как ни крути, более или менее обычные улитки. Я вот попытался стать двуглавой улиткой – у них больше прав в жизни, но тут появилась уже существующая двуглавая улитка и поставила меня на место…

– Двуглавая улитка – это вроде двуглавого орла, только не летает? – пошутил Виктор и снова замер, подумав, что его сегодня просто несет на неприятности. Поднял глаза на шефа, глотнул пива из кружки.

Шеф усмехнулся.

– У орлов нет крыши, даже у двуглавых. У двуглавых улиток – две крыши… Обычная криминальная и обычная государственная, усек?

До Виктора вдруг дошло, что имеет в виду шеф.

– То есть вор в законе с депутатским значком и есть обычная двуглавая улитка?

– Или с министерским портфелем… Только зачем сразу «вор в законе»? Книжек дешевых начитался? Вору в законе министерский портфель не нужен…

Виктор допил кружку пива, шеф открыл еще по бутылке.

– Пошли попотеем, а то напьемся сейчас и про здоровье забудем. А сауна – это прежде всего здоровье!

И он сбросил на спинку своего стула халат.

В сауне сперва было приятно жарко. Виктор с шефом уселись на верхней лежанке. И тут Сергей Павлович зачерпнул деревянным ковшом из бочонка с ушками воды и вылил на камни, лежавшие поверх мощной электрической печки. Кабинка сразу же заполнилась обжигающим паром.

Виктору горячий пар обжег горло, резанул в ноздрях. Он спустился на среднюю лежанку.

– Что? Ты у нас не огнеупорный? – усмехнулся шеф.

– Надо сначала привыкнуть…

– Ну привыкай, привыкай. К холоду ведь легко привык?

Виктор вздохнул. Вспомнил Антарктиду и отсутствовавшего там пингвина Мишу.

– Кстати, как там в твоем домике? Порядок поддерживаешь? Новых чужих не пускаешь?

Виктор отрицательно мотнул головой. Новые чужие? Старые свои? Его «домик»? Все это заставляло только вздыхать и задумываться.

– Я бы на твоем месте сейчас сыграл в подводника, – проговорил после паузы Сергей Павлович и снова плеснул ковш воды на камни.

Пар словно бы прошел перед лицом Виктора вверх, под деревянный потолок.

– На дно лечь? – лениво переспросил Виктор. Леность его теперь определялась банной жарой, расплавившей и мускулы, и мозги.

– Дно – это дело добровольное… Хочешь, возьму подручным или как там – ассистентом помощника депутата. Должность мелкая и легко отстреливаемая… Но все равно броня, хоть и тонкая. А лучше тебе сейчас в Москву… Там ты никому не нужен.

– А что, с компьютером разве не замяли? – удивленно спросил Виктор, которому казалось, что превращение шефа из будущего депутата в помощника будущего депутата было как-то связано и с компьютером, и, может быть, с чем-то еще.

– Замяли? Да нет. Просто информацию придавили до поры. Когда и кто ее освободит – неизвестно. Может, она и протухнет к тому времени. А может, и нет… Ладно, пошли пиво пить!

По мере остывания Виктор начинал мыслить быстрее, но скорость мысли все равно входила в противоречие со все еще замедленным состоянием тела. Говорили они теперь о другом. Шеф рассказывал о своей дочери, которую вместе с ее трехлетним сыном – виновником этого не такого уж и тяжелого плена Виктора – отправил на Кипр до окончания выборов. Поделился он и той радостью, которая была омрачена появлением эсбэушников и Капитонова. А радость заключалась в ДТП на Парковой аллее – в «Волгу», за рулем которой сидел шофер-солдат, лоб в лоб врезался грузовой микроавтобус. Солдат остался жив, а вот двум его пассажирам не повезло. Один из них и был охотником, оставившим вдовой дочь Сергея Павловича.

– Несчастный случай? – без задней мысли спросил Виктор.

– Несчастнее не бывает! – с улыбкой на лице кивнул шеф.

После еще двух бутылок «Балтики» они вдвоем с Сергеем Павловичем поднялись в гостиную. Уселись в креслах – Сергей Павлович в своем тигрово-полосатом халате, Виктор, замотанный в махровое полотенце.

Вошел Паша. Спросил, хотят ли они кофе. Кофе они хотели. За окном было темно. Шел дождь.

В коридоре зазвонил телефон. А через несколько минут Паша рассказал, что звонили друзья и предупредили, что утром приедут брать у всех в доме отпечатки пальцев.

Сергей Павлович многозначительно посмотрел на Виктора. Да, в интуиции ему не откажешь, подумал Виктор.

Кофе выпили быстро. Виктор оделся.

Сергей Павлович принес ему оба паспорта, дал плотный на ощупь конверт.

– Иди собирайся. Паша тебя отвезет куда скажешь… Да, возьми вот это!

В руках у Виктора оказался прямоугольничек визитки, украшенной державным украинским тризубом и шапкой «Верховна Рада Украши». С удивлением Виктор прочитал то же, что было и в новеньком удостоверении Сергея Павловича, – помощник депутата Верховной Рады.

– Если в Москве нужна будет помощь – зайдешь в ресторан «Пекин» и спросишь Бима. Передашь привет от меня.

28

Прощание с шефом было одновременно теплым и сухим. Странно, что даже само недобровольное пребывание в доме Сергея Павловича и эта то ли работа, то ли помощь, короче то, чем он занимался, – все это ну никак не воспринималось теперь как плен, заточение, рабский труд. Собственно, ничего рабского не было. Наоборот, чувствовал себя Виктор все это предвыборное время защищенным, чувствовал себя улиткой в надежном домике. И теперь его выпускали на свободу. Вроде бы радоваться надо. Но настроение у Виктора было утомленно-подавленным. Он помнил одно из первых правил Закона улитки. Переходя из домика в домик, улитка должна быть чрезвычайно осторожной и быстрой. Сейчас он покидал надежный домик, но никакой другой домик его не ждал. Наоборот – впереди Москва, где у него никого нет, где он будет беззащитным. Но зато теперь у него остается только одно и главное дело – найти Мишу и придумать, как его вернуть в Антарктиду. Что будет потом, когда он справится с поставленной задачей? Заживет для себя? Или для Сони? Что будет делать? Как зарабатывать? Эти вопросы стояли на втором плане и особо Виктора не донимали. Что-нибудь будет, что-нибудь само появится и предложится. Будущее существует, пока в голове возникают мысли и вопросы, его касающиеся. А с ответами можно подождать. В конце концов, жизнь сама на все эти вопросы ответит.

С Пашей прощались у парадного хрущевки. Паша крепко пожал руку Виктору. Сказал: «Держись!», кивнул многозначительно и уехал.

Оставшись один под беззвездным ночным небом на мокром асфальте двора, Виктор задрал голову и посмотрел на окна своей квартиры. Там все спали, как, впрочем, и за другими окнами. Обернулся, на всякий случай проверил окна бабы Тони на втором этаже дома напротив. Там тоже темно. Зашел в парадное.

Решив никого не будить, открыл дверь своими ключами. В коридоре сбросил туфли и куртку. Прошел в носках на кухню, включил свет. Положил на стол кулек, в котором лежало все его богатство, включая два паспорта, кредитку и письмо вдове банкира. Доллары почему-то он в этот момент богатством не считал.

Заварил чай, уселся у окна. Смотрел на урну с прахом Сергея, снова занимавшую свое уже почти законное место на подоконнике со стороны газовой плиты. Вспомнил Серегу, пикник на днепровском льду, пингвина Мишу, завернутого в полотенце, «чтобы не простудился». Захотелось выпить чего-нибудь покрепче. Заглянул в шкафчик, увидел початую бутылку «Smirnoff». Достал стопочку, налил.

Вспомнил ночь, когда сидел он на этой же кухне и писал записку Нине и Соне о том, что вернется, когда уляжется пыль. Может, и сейчас написать им записку и прямиком на вокзал? Сесть на какой-нибудь проходящий поезд и часа через два уже ехать в сторону белокаменной?

В тишине ночи вдруг скрипнула кухонная дверь, и Виктор вздрогнул от испуга и неожиданности. Обернулся, готовясь увидеть привидение пингвина Миши – именно Миша имел привычку так тихонько заходить в кухню, толкая дверь грудкой, когда он, Виктор, сидел и работал над «крестиками».

Из дверного проема выглядывало заспанное личико Сони.

– Ты чего не спишь? – только и выдохнул Виктор, оправившись от испуга.

– А ты? – спросила Соня и зашла на кухню.

Она была одета в байковую белую пижамку. На пижамной рубашке был вышит пингвин. Виктор посмотрел на вышитого пингвина, вздохнул.

– Я на минутку, – сказал. – Мне уезжать надо.

– Сейчас? – удивилась Соня. – Ты же мне обещал помочь объявления приклеить!

– А Нина спит? – спросил Виктор.

– Она, чтоб телевизор долго не смотреть, снотворное пьет… А то у нее глаза от телевизора болят.

– Какое снотворное?

Соня показала рукой на бутылку «Srmrnoff», стоящую перед Виктором на столе.

– Водку?

– Да я знаю, что это водка, а она ее как снотворное перед сном пьет.

Виктор удивленно хмыкнул. Снова налил себе стопочку и тут же почувствовал себя неловко от внимательного Сониного взгляда.

– А ты тоже без этого заснуть не можешь? – спросила она.

– Могу, – ответил Виктор.

Поднялся. Вылил водку из стопки в раковину. Оглянулся на Соню, словно ожидал, что она его сейчас похвалит.

– А ты куда уезжаешь? – спросила она, моргая сонными глазами.

– Мне в Москву надо.

– Давай сначала объявления расклеим!

Виктор задумался.

– Если хочешь, можем сейчас расклеить, пока на улицах никого нет, – предложил он.

– Хочу.

– Тогда иди умойся и оденься! Только тихо, чтобы Нина не проснулась!

Через двадцать минут из парадного хрущевки на ночную улицу вышли мужчина и девочка. Девочка несла в руке папку для бумаг, мужчина – тюбик клея «Момент».

– Пошли на Щербакова, там больше людей бывает! – предложил Виктор.

И они пошли по безлюдному спящему городу. Прошли мимо двух детских садиков, гаражей, школы. Прошли словно мимо детства самого Виктора, который много лет назад ходил в один из этих садиков и в школе номер 27 учился. Соня шагала рядом с ним и с интересом смотрела по сторонам и на небо, словно впервые так близко видела ночной город.

Они вышли на Щербакова. Приклеили первое объявление на троллейбусной остановке. Пошли дальше. Наткнулись на рекламные щиты, заклеенные предвыборными плакатами. В рассеянном свете уличных фонарей Виктор разглядел «дополненный» плакат конкурента Сергея Павловича, а чуть дальше увидел плакат и самого шефа.

– Давай сюда наклеим! – предложил Виктор, показывая на плакат бывшего конкурента шефа.

Соня кивнула, и на лице, с которого на время выборов был убран шрам, появился прямоугольник бумаги с нарисованным пингвином и объявлением о его пропаже.

Ночной сырой воздух взбодрил Виктора, да и сама эта прогулка ему теперь нравилась. Нравилось то, что они идут вдвоем с Соней, что они снова вместе и занимаются общим делом – поисками пропавшего пингвина Миши. Ну и что с того, что Миша не в Киеве? Детям естественнее искать потерянное не там, где оно потерялось, а там, где светлее и ближе. Вот когда он найдет Мишу в Москве, назад они обязательно поедут через Киев и тогда, перед отлетом Миши на крайний Юг, Соня сможет его обнять и с ним поиграться.

Еще три троллейбусные остановки остались позади, украшенные объявлениями Сони. И снова впереди показался рекламный щит с предвыборными плакатами. Тишину вдруг нарушила «скорая помощь», промчавшаяся с сиреной прямо по середине пустой дороги. Соня и Виктор проводили машину взглядами и направились к рекламному щиту.

– Доставай следующее! – скомандовал Виктор.

Соня достала из папки объявление, протянула Виктору.

И снова шум мотора и свет фар вмешались в ночную тишину спящего города. Машина ехала не спеша. Виктор уже начал смазывать обратную сторону объявления клеем, когда она остановилась рядом с ними. Из нее вышли трое молодых людей. У одного в руках был железный скребок.

– Вы тут что расклеиваете? – раздался резкий мужской голос, и луч фонарика ударил светом в лицо Виктору.

– Объявления о пропаже пингвина, – спокойно сообщила Соня.

Парень с фонариком подошел ближе, посветил на объявление, хихикнул.

– А чего ночью? – спросил он, но ответа ждать не стал и тут же продолжил: – А я думал – черный пиар добавляете!

И тут же кивнул остальным, и они все втроем принялись дружно сдирать скребком и руками предвыборные плакаты шефа и его конкурента.

Виктор с интересом наблюдал за ребятами.

– А вы наши объявления срывать не будете? – спросила вдруг Соня.

– Не бойся! – обернулся парень со скребком. – Твой пингвин в выборах не участвует, значит, и срывать его никто не станет!..

Закончив дело, ребята уселись в свою машину – малиновый «БМВ» – и поехали дальше. Виктор смотрел им вслед, увидел, как загорелись задние красные фонари – машина затормозила возле следующего рекламного щита.

– Дядь Вить, а что такое черный пиар? Это тоже какой-то зверь?

Виктор усмехнулся.

– Нет, это когда человеку лицо черной краской закрашивают…

– А зачем?

– Чтобы его другие не любили!

Этим объяснением Соня осталась удовлетворена, и они продолжили расклейку объявлений. Дошли до станции метро «Нивки». Тут Соня начала зевать, и Виктор понес ее на руках домой. Перед тем как заснуть у него на руках, девочка подарила ему оставшиеся пять объявлений, а Виктор пообещал расклеить их в Москве на Красной площади.

29

Москва встречала Виктора полуденным солнцем. Глаза его еще слипались от недосыпа – и ночью, и уже в предрассветные часы его будили несколько раз. То таможенники, то пограничники. Которые из них были российскими, которые – украинскими, Виктор просто не успевал понять. И те, и другие говорили по-русски, были в меру вежливы, требовали паспорт и спрашивали: сколько мест багажа он везет. Благо польский паспорт Виктор спрятал от греха подальше в карман брюк, туда же, где лежала кредитка, доллары и уже довольно помятый конверт с письмом вдове банкира Брониковского. Свернутые брюки всю ночь пролежали у него под подушкой, а украинский паспорт, прикрытый газетой, переночевал прямо на столике купе. И вот теперь в немного помятых брюках и с немного помятым лицом Виктор вышел на перрон.

– Носильщик нужен? – спросил румяный здоровяк, толкая мимо Виктора тележку. – Всего десять рублей за место!

Виктор отрицательно мотнул головой. Поправил на плече спортивную сумку, огляделся по сторонам. Задумался. Первым делом все-таки надо было определиться с ночлегом. Вряд ли он за один или два дня справится с делами. Еще хорошо, если он за пару дней вообще о местонахождении Миши узнает. А потом что? Выкупить пингвина вряд ли ему будет по карману. Значит, надо будет придумывать какой-то иной способ. Только вот какой? Это ведь не машина, которую могут угнать под заказ… Виктору вдруг показалась практически недостижимой цель его поездки. Хотя это была только одна цель, пусть и главная. Вторая задача – передать письмо и кредитку – никаких трудностей не представляла. Адрес с телефоном и имя на конверте. Надо только позвонить. Правда, в ресторане «Пекин» есть какой-то Бим, друг Сергея Павловича. Может, он поможет? – успокоился надеждой Виктор.

И он твердой походкой пошел по перрону, влившись в поток пассажиров. Прошел мимо двух омоновцев в бронежилетах, с автоматами в руках, внимательно всматривавшихся в лица приезжих. Лицо Виктора интереса у них не вызвало.

Дальнейшие мысли о ночлеге и о пингвине Виктор перенес на потом. А сперва решил позвонить вдове банкира.

Однако дома у вдовы работал автоответчик, сообщивший приятным мужским баритоном, что хозяев нет и они будут рады сами позвонить по оставленному номеру, как только появятся.

После длинного сигнала автоответчика Виктор сообщил, что у него есть письмо для хозяйки дома и что он перезвонит часам к шести. Добавил, что зовут его Виктором и он в Москве проездом. После этого вернулся на вокзал, разменял двадцать баксов и перекусил в стоячем бистро куском жареной курицы, осматривая одновременно вокзальный люд. Запил курицу стаканом пепси, постоял перед газетным прилавком. Все бы ничего – ему даже показалось, что атмосфера вокзала действует на него успокаивающе, но тут снова появился омоновский патруль в бронежилетах, с «акаэмами» в руках. Трое крепких ребят прочесали взглядами лица пассажиров и молча направились к двум смуглым мужчинам – по виду азербайджанцам, – стоявшим в очереди за хот-догами.

Повторное появление ОМОНа Виктору не понравилось. Он вышел из здания вокзала, сел на ближайшей остановке на первый попавшийся троллейбус и прилип к окну, разглядывая неспешно проплывавшую мимо Москву. Яркие вывески и рекламные щиты привлекли внимание Виктора, и он рассматривал теперь город с какой-то визуальной жадностью, стараясь не пропустить ни одной яркой детали, ни одной магазинной витрины. В Москве он не был уже лет восемь, и теперь она была неузнаваемой. Он что-то помнил из своих прошлых поездок – какие-то пельменные, пивные, станцию метро «Октябрьская», гостиницу «Космос» возле ВДНХ, но сейчас троллейбус вез его по Садовому кольцу, которое, казалось, никак не могло измениться. Но Виктор все равно его не узнавал. Что-то стало другим даже в окнах квартир, что-то словно говорило ему: «Нет, ты здесь не был, ты здесь ничего не знаешь и не понимаешь!»

И удивленный этим ощущением, Виктор вышел на ближайшей остановке и пошел по Садовому пешком. Слева осталась усталая громадина американского посольства. Виктор оглянулся еще раз на знакомое здание и увидел, как солнечный луч, не добиравшийся до тротуара, но золотивший макушку посольства, вдруг исчез, и все здание стало одинаково желто-серым. Задрал голову вверх – над Москвой собирались тучи. Поймал себя на обычной реакции – теперь он шел быстрее, словно спешил уйти от надвигающегося дождя, словно у него была какая-то цель, какая-то крыша ждала его.

На мгновение остановился перед пельменной с ностальгически старомодной вывеской. Может, зайти? Но неведомая сила повлекла его дальше по Садовому. Что-то будоражило его изнутри. Нерастраченная энергия, накопленная во время сна или просто неподвижности в поезде? Может быть. И он даже ускорил свой шаг, будто бы опаздывал куда-то.

А в это время закапал дождь, и сразу стало удивительно прохладно. И куртки, похожей на обычную ветровку, уже недоставало Виктору, чтобы сохранять себя в тепле. Он огляделся по сторонам. Заметил через дорогу то ли кафе, то ли столовую с неяркой старомодной вывеской, которая словно говорила ему, что там, за этой вывеской, дешево и тепло, и можно переждать дождь и напиться чаю.

Перебежал дорогу. Название «Кафе-клуб» отдавало чем-то подростковым. Смело зашел и оказался в обычном Интернет-кафе. За несколькими компьютерами сидели, попивая колу, подростки и играли в компьютерные игры. Только один человек – то ли японец, то ли кореец – был увлечен написанием электронного письма.

Виктор нашел глазами «прилавок», за которым сидел и «рылся» в интернете молодой толстячок в модных очках. Справа от него стоял кассовый аппарат, на столике под стенкой – кофеварка, микроволновка и ряды пластмассовых бутылок с колой, пепси и прочими фантами.

– У вас чай есть? – спросил, подойдя к прилавку, Виктор.

– В пакетиках.

– Сделайте, пожалуйста.

Толстячок нехотя отвлекся от компьютера.

Приготовил чай, поставил перед Виктором и сказал: «Сорок пять рублей». Виктор посмотрел на него вопросительно – цена показалась ему высоковатой.

– Девятый компьютер, – кивнул толстячок в ответ на вопросительный взгляд, видимо истолковав его иначе.

Выяснилось, что в цену любого напитка в этом месте входило полчаса интернета, и когда Виктор это понял, он даже обрадовался.

Потихоньку решалась проблема со временем.

Устроившись за компьютером, размешав в чае сахар, Виктор попросил толстячка объяснить ему просто и понятно, как и что можно найти в интернете. Толстячок удивился просьбе, спросил, откуда приехал посетитель, и, услышав слово «Киев», усмехнулся. Усмехнулся, но объяснил все очень доходчиво, и Виктор, который еще вчера думал, что в тайну интернета могут быть посвящены только настоящие компьютерщики, смотрел теперь с интересом на окошко, в которое можно было вписать любое слово, любую фамилию, и тут же невидимая электронная сила разыщет для него все, что только можно найти по этому поводу.

Виктор набрал слово «пингвин» и щелкнул мышкой. Через несколько мгновений экран сообщил о том, что найдено пятьсот двенадцать сносок. Стал просматривать, но ничего особо интересного не нашел. Напечатал в окошке «Антарктида». Компьютер нашел более двухсот сносок. Просматривать их Виктору уже было лень. И тогда он, словно проверяя компьютер на терпение и выносливость, напечатал «Брониковский». Сносок на эту фамилию обнаружилось только восемь, и Виктор решил их прочитать. Первые два Брониковских никакого отношения к банкиру не имели. Один был ученым-физиком, второй – журналистом из Владивостока. Зато третий Брониковский таки оказался банкиром. Третьей сноской была статья из «Криминальной газеты» об исчезновении банкира, которого обвиняли в переводе за границу тридцати двух миллионов долларов. Виктор узнал, что Брониковский был председателем правления банка и что один из его заместителей повесился, а второго нашли мертвым в лесу со следами пыток. Кровавые подробности, которые журналист «Криминальной газеты» смаковал с очевидным удовольствием, вызвали у Виктора скорее отвращение, чем интерес. Оставшиеся пятнадцать минут он просматривал фотографии полуобнаженных «московских красавиц», которые вынырнули на экране после того, как он щелкнул по красному квадратику, на котором было написано «Радости настоящих мужчин». И действительно, «московские красавицы» отвлекли его и расслабили. И заставили вспомнить о Светике из детского садика. Светик, конечно, с этими стройными девчонками ни в какое сравнение не шла, но она была живой и настоящей, и даже пальцы Виктора, казалось, до сих пор помнили ее гладкую и упругую кожу.

«Ваше время истекает через одну минуту» – выпрыгнула заставка на экране. И Виктор легко смирился с «истечением времени». Поднялся. Вышел на улицу и оказался под мелким дождиком. Не обращая на него внимания, он пошел дальше. Дошел до площади Маяковского. Спустился в подземный переход. Увидел на противоположной от турникетов метро стенке два телефона. Посмотрел на часы. Решил позвонить еще раз.

30

Дом номер шесть на Кутузовском проспекте отыскать было довольно легко. Этот проспект словно специально строили для подслеповатых топографических идиотов – тут номера домов можно было определять просто пальцем, не всматриваясь в указатели, висевшие на стенах, да и сами дома были такого размера, что и из космоса можно было, наверно, их посчитать.

Марина, жена, а если быть точнее – вдова Брониковского, с ярко выраженным московским акцентом по телефону объяснила подробно, как добраться к ней на Кутузовский и как потом отыскать квартиру. И код дала, и предупредила, что за «кодовой» дверью сидит консьерж, который тут же преградит дорогу. Объяснила все и даже, кажется, была как-то излишне рада его звонку. Пытаясь понять, откуда у нее взялась эта радость, Виктор сообразил, что в телефонном разговоре с ней ни разу не употребил прошедшего времени. Собственно, он-то и сказал всего лишь, что у него есть для нее письмо от ее мужа. Так что она и догадываться не могла о плохих новостях. Ведь письма посылают живые, а не покойники. Вот, наверно, и вышло, что его звонок был ею воспринят как доказательство того, что муж ее цел и здоров.

Виктор вздохнул, представив себе, как изменится ее настроение после прочтения письма. Но отступать было некуда, да и, по правде говоря, Виктор спешил отделаться от этого письма как можно скорее. Хотел освободиться от него, чтобы после этого оставалась перед ним только одна невыполненная, но самая главная задача – найти и отправить в Антарктиду пингвина Мишу.

Консьерж за кодовой дверью остановил Виктора одним своим видом – типичный омоновец, только без автомата. Зато на поясе – резиновая дубинка, наручники, газовый баллончик и в кобуре пистолет. Газовый или настоящий – не разобрать.

– Вы к кому? – строго спросил он.

– Двадцать шестая квартира, Брониковская…

Консьерж окинул Виктора недоверчивым взглядом, задержал внимание на спортивной сумке. Внешний вид Виктора, очевидно, насторожил его. Он взглядом попросил Виктора показать содержимое сумки. Виктор сам раскрыл ее, позволил консьержу заглянуть туда.

– Подождите! – попросил он и зашел в свою маленькую будочку, взял в руку телефонную трубку. Через минуту выглянул.

– Левый лифт, седьмой этаж.

Возле лифта, да и в самом лифте висело несколько объявлений на английском языке. Самое крупное – «NO SMOKING» – Виктор прочитал без труда. Успел еще разобрать объявление о продающемся «лендровере». Какой-то иностранец хотел за него десять тысяч долларов, но машина была нерастаможенной.

На седьмом этаже Виктор сразу определил дверь квартиры банкира – массивная, дубовая, с бронзовой ручкой и видеозвонком. Подошел. Нажал на кнопку. Представил себе, как по ту сторону дверей хозяйка рассматривает его на маленьком экранчике.

Дверь открылась, и женщина-кореянка пропустила Виктора в широкий коридор.

«Недурно живет, раз может себе позволить прислугуиностранку», – подумал Виктор.

Остановился возле вешалки, снял куртку. Хотел было передать куртку кореянке, чтобы она ее повесила, но постеснялся. Сам повесил и обернулся.

– А где Марина? – спросил, всматриваясь в приоткрытые двойные двери, ведущие в гостиную.

– Я – Марина, – кореянка посмотрела на него с ослепительной улыбкой. Видимо, для нее эта ситуация уже повторялась несколько раз, и она научилась получать удовольствие, удивляя незнакомых визитеров.

Виктор растерялся. Он опустил сумку на пол.

– Извините, я думал…

– Проходите, проходите, – продолжала приветливо улыбаться кореянка Марина. – Вы думали, что вас встретит длинноногая блондинка с круглым лицом?

– Что-то вроде этого, – признался Виктор.

Гостиная была огромной. Массивная и высокая мебель из красного дерева никак не уменьшала этот зал. По центру стоял такой же массивный круглый стол, вокруг которого геометрически правильно были расставлены двенадцать стульев.

– Оля! – крикнула Марина, и тут же в гостиную заглянула девушка – как раз длинноногая блондинка с круглым личиком, в темном платье с белым фартучком – типичная домработница.

Она заглянула и застыла с вопросительным выражением лица.

– Можно я буду вас Витей называть? – спросила Марина.

Виктор кивнул.

– Вы что будете: кофе, чай, горячий шоколад?

– Кофе.

Марина, не говоря больше ни слова, перевела взгляд на Олю, и та кивнула.

Сели в кресла, стоявшие перед наполовину закрытым шторой широким окном.

Виктор достал из сумки кулек. Вытащил из него письмо, протянул Марине.

Пока Марина читала, осмотрел гостиную еще раз и заметил пару фотографий, где хозяйка была снята со своим мужем, – на палубе большой яхты и где-то на Средиземноморье. Бросил украдкой взгляд на лицо Марины. Улыбки на нем уже не было. Она читала сосредоточенно, едва заметно шевеля губами.

«А вдруг сейчас у нее истерика начнется?» – со страхом подумал Виктор.

Пару минут рассматривал фотографии на стене, потом снова покосился на хозяйку.

Марина опустила письмо на журнальный столик. Теперь она смотрела на этот исписанный листок бумаги, словно затаив дыхание. Тишина, возникшая в комнате, стала угнетать Виктора. Он достал из кулька кредитную карточку. Опустил на стол рядом с письмом и осторожно посмотрел в лицо Марине. Она прищурила свои и без того узкие раскосые глаза, и понять, куда она смотрит, было невозможно. В какой-то момент она заметила кредитку. Дотронулась до нее указательным пальцем правой руки, придавила ее.

Виктор вдруг заметил, что длинные ухоженные ногти Марины была покрашены черным глянцевым лаком. Одета она была тоже во все черное – черный джемперок, черные трикотажные брюки и черные туфли. На безымянном пальце левой руки – кольцо с изумрудом. Только этот изумруд как-то добавлял жизни в ее облик. Виктор «отмотал» назад свое первое впечатление, удивляясь, что только сейчас обратил внимание на ее одежду, на черные ногти. «Траур? – подумал он. – Тогда почему она встречала меня такой радостной улыбкой?»

– Вам придется со мной выпить, – сказала она вдруг, и голос ее прозвучал по-мужски твердо.

Когда Оля принесла Виктору кофе, а хозяйке – стакан апельсинового сока, Марина попросила ее привезти бар.

Оля вкатила никелированную тележку-бар с высокими бортиками и легким «вторым» этажом, на котором стояли стаканы, бокалы и рюмочки. На тележке стояло десятка три различных бутылок. Марина вопросительно посмотрела на Виктора, и ему стало не по себе от взгляда ее черных раскосых глаз.

– Коньяк, – сказал он.

И тут же Марина бросила взгляд на Ольгу, а та умело выудила из бутылочных рядов «Хеннесси», налила в стакан и поставила на столик перед Виктором. Потом Ольга налила в такой же широкий низкий стакан виски и протянула хозяйке.

– Можешь идти, – сказала ей Марина. Повернулась к Виктору: – Спасибо за письмо…

Она пригубила виски, отняла стакан от губ, внимательно посмотрела на его содержимое, снова поднесла ко рту и медленно его опустошила.

– Вы курите?

– Нет, – сказал Виктор.

– Придется потерпеть. – Она вытащила из коробки длинную тонкую сигарету, закурила.

Виктор, стараясь преодолеть напряжение, допил коньяк.

– Налейте себе еще, – попросила Марина, заметив, как он опускает пустой стакан на журнальный столик. – И мне тоже. Виски.

Охотно исполнив просьбу, Виктор поймал на себе задумчивый взгляд хозяйки.

– А больше Боря ничего не передавал?

– Нет.

Марина покачала головой, но в ее глазах промелькнуло сомнение. Или это только показалось Виктору. Прочитать по восточным глазам – все равно что пытаться перевести текст с незнакомого языка.

– Это все, больше он ничего не передавал, – проговорил Виктор, надеясь убедить ее в своей правдивости.

– Я имею в виду не только себя… Может, он кому-то еще передавал что-нибудь? – Марина пошире открыла свои черные глаза и смотрела на Виктора сосредоточенно и проницательно, так, что даже мурашки побежали по спине гостя.

– Нет, не передавал…

За время последующей паузы они оба снова опустошили свои стаканы, и, хотя немного было в стаканах виски и коньяка, Виктор почувствовал, как его смутная душевная тревога постепенно становится тревогой физической.

Марина снова смотрела ему в глаза. Вопросительно и с недоверием. Виктору захотелось уйти, но оставлять хозяйку наедине с тем известием, которое он ей принес, казалось ему проявлением трусости. Она просто не в себе, она ведь женщина – хоть и кореянка. А он ей принес сообщение о смерти мужа, написанное рукой покойного. Да любая женщина, полностью осознав эту новость, рано или поздно сорвется в истерику. Будь перед ним славянка – она бы уже рыдала и кричала, и ему пришлось бы или вызывать «скорую», или самому пытаться ее успокоить. Но здесь, казалось, эффект был неадекватным, хотя все поведение Марины было непредсказуемым. И это странное недоверие, уверенность, что Виктор не все ей передал? Откуда это?

Выпили снова.

«Почему она не спрашивает о моих с ним встречах и разговорах?» – удивился Виктор.

А Марина опять уставилась на него неподвижным взглядом кобры. И снова спросила:

– Может, он все-таки что-то еще передавал? Другой женщине?

– Я клянусь, – не выдержал Виктор и заговорил злым шепотом, словно боялся, что его могут подслушать. – Ничего он больше не передавал!

– Сволочь, – тихо проговорила Марина.

Виктор обалдело посмотрел на нее. Кто «сволочь»? Он, Виктор, сволочь?.. Нет, она явно не в себе! Снова Виктору захотелось уйти. Обещание, данное Брониковскому, он исполнил. Зачем ему еще эту ношу нести, сидеть тут и помогать его вдове «уходить» в бытовой алкоголизм?

– Я пойду уже, – негромко сказал Виктор, поднимая взгляд на Марину. Даже приподнялся с кресла, но тут же сел обратно, столкнувшись с твердым и решительным взглядом кореянки.

– Тебе есть где ночевать в Москве? – спросила она с такой интонацией, словно хотела сказать: «Тебе все равно некуда идти!»

– Нет, – признался Виктор.

– Тогда зачем уходить? Уже вечер. Здесь переночуешь – Оля тебе постелит в кабинете Бориса… И что, он ни разу не упомянул никого, кроме меня?

Виктор, устав сопротивляться, снова налил себе коньяка, а Марине виски. Посмотрел на нее взглядом человека, сдающегося в плен.

– Никого не упоминал и никому ничего больше не передавал.

Марина первый раз кивнула. Это уже был добрый знак. Наконец она поверила Виктору. Протянула к нему свой стакан с виски. Чокнулись.

– За знакомство! – добавила она.

Выпив, взяла в руки кредитку и стала рассматривать. Уставилась на подпись Брониковского на обороте карточки – подпись была довольно простой для банкира. Никаких тебе там сложных завитушек и вензелей.

Марина поднялась. Подошла к тележке-бару. Подлила Виктору коньяка, а себе виски. Но сразу пить не стала. Оставила свой стакан на столике. Отошла к секретерному блоку этого «мебельно-архитектурного ансамбля», открыла дверцу, тут же ставшую письменной столешницей. Виктор с интересом наблюдал за Мариной. Увидел внутри секретера множество ящичков, бумаги, письма. Обратил внимание и на изящную фигуру Марины. «Чуть ширококостна», – подумал.

Марина вернулась с массивной ручкой и парой листов бумаги. Опустила бумагу на столик перед Виктором. Сверху положила ручку. Взяла свой стакан.

Они выпили снова. Хозяйка уселась в кресло.

– Потренируйся! – сказала она Виктору, кивая на ручку и бумагу.

Виктор переспросил взглядом.

Тогда Марина придвинула к нему поближе кредитку, лежавшую лицевой стороной вниз, а подписью владельца вверх.

– Подпись! – подсказала она.

Виктор удивился. Снова вопросительно посмотрел на хозяйку.

– Давай тренируйся! – сказала Марина и тяжело вздохнула.

Виктор взял ручку, попробовал скопировать подпись Брониковского. Сперва не получилось, но после первого десятка попыток сходство двух подписей стало усиливаться и уже через десять минут Виктор к своему собственному удивлению понял, что он способен подделывать несложные подписи. Поднял взгляд на Марину – на ее лице появилась немного напряженная, задумчивая улыбка. Она кивнула.

– Еще, еще! – сказала.

Виктор налил себе коньяка. Выпил. Снова взялся за ручку. Чувствовал на себе внимательный взгляд хозяйки, пока расписывался за покойника.

– Хватит, – скомандовала Марина.

Поднялась. Допила виски.

– Минут через пятнадцать приду. Отдохни пока.

Виктор остался один. Захотелось воды или сока. Он внимательно осмотрел ряды бутылок, по-солдатски плотно стоявшие на тележке-баре. Напитки, как назло, все были крепкие. За исключением португальского портвейна и нескольких ликеров. А хотелось просто воды. Даже компот сейчас пошел бы лучше, чем коньяк или виски. Он еще раз осмотрел бутылки и заметил одну размером поменьше. Вид у нее был явно безалкогольный. Вытащил. Ба! Да это тоник! Виктор обрадовался, открутил крышечку и прямо из горлышка опустошил бутылку.

Прошелся по комнате. Отодвинул занавеску и посмотрел в окно.

За окном бесшумно бурлил Кутузовский проспект, по которому в несколько рядов мчались машины. Виктор удивился тишине. Осмотрел окна, охранявшие эту квартиру от посторонних звуков. Дотронулся пальцем до правого уха. Мотнул головой. Хлопнул в ладоши прислушиваясь. Нет, он не оглох. И хлопок получился у него достаточно громкий, но не звонкий. Словно пространство гостиной приглушало любой шум.

Виктор вдруг подумал, что за ним в этот момент могут наблюдать, и тот, кто за ним наблюдает, вполне может подумать, что у Виктора не все дома или что он просто перепил.

Он вернулся в свое кресло. Налил себе ради разнообразия греческой анисовой водки «Узо». Полстакана. Выпил в два приема.

Снова прислушался к тишине. Поднес свой пустой стакан к пустому стакану Марины. Чокнулся прислушиваясь. Опять звук соприкоснувшегося стекла показался ему придавленным и приглушенным.

«Нет, это я пьян», – подумал Виктор, мотнув головою.

В гостиную зашла Марина, но теперь она была совершенно другой. Виктор уставился на нее удивленным взглядом – одета она была во все темно-зеленое: длинная юбка, блузка, поверх которой тонкая шерстяная кофточка. И ногти у нее теперь были покрыты ярко-зеленым глянцевым лаком. Держала она пальцы растопыренными в разные стороны – видимо, лак еще не высох.

Вместо кольца с изумрудом на левой руке было тонкое золотое колечко без камня, похожее на венчальное. На ногах – туфли, и тоже темно-зеленого цвета. На лице – спокойная улыбка.

Она подула на свои ногти, рассмотрела их внимательно.

– Можем идти! – оторвала она взгляд от ногтей и направила его на Виктора.

Подошла к столику, взяла в руки кредитную карточку.

* * *

На улице уже стемнело. Теперь Виктор ехал по Кутузовскому на заднем сиденье темно-зеленого «лексуса». Рядом с ним сидела Марина. За рулем – мужчина лет пятидесяти в элегантном черном костюме, но с простоватым лицом. Машина уже ждала их под парадным, когда Марина и Виктор спустились с седьмого этажа.

Виктору было немного холодно – Марина взглядом попросила его не надевать куртку. И действительно, вид у куртки, перезимовавшей в Антарктиде, был не очень-то респектабельный. Для вокзальной суеты она была идеальна, помогая Виктору ничем не выделяться среди безвольных пилигримов постсоветской жизни, которых сама эта жизнь только и таскала по вокзалам с надеждой найти тот поезд, что увезет их к счастью и стабильности. Но за пределами вокзального мира царствовали другие законы. Там тоже было принято не выделяться, но не выделяться по-другому. И если б он сейчас был в этой ветровке – как странно и смешно они смотрелись бы вдвоем на заднем сиденье «лексуса»! А так довольно пристойный темно-синий свитерок, добротные туфли, немного помятые, но в меру приличные брюки.

Вечерняя Москва светилась намного ярче вечернего Киева. Просто больше огней и красок, больше самолюбия и броского высокомерия по отношению ко всему миру. С непонятной высоты вместо и ярче луны светило подвешенное к чему-то невидимому слово «Adidas». Через километр – новая луна по имени «Nescafe». Они и ехали словно бы по этим горящим ориентирам. И оказались на Арбате, в самом начале. Тут уже водитель остановил машину. Открыл дверцу сначала Марине, потом, обойдя «лексус» сзади, и ему, Виктору. Выйдя, он осмотрелся. Место оказалось знакомое, машина стояла перед рестораном «Прага».

Марина ждала у открытых дверей. Тяжелые деревянные двери придерживал швейцар.

На втором этаже для них оказался зарезервированным столик на двоих. Принесли два меню в кожаных переплетах и карту вин.

Мимо прошла роскошно одетая блондинка. Приветливо кивнула Марине. Марина ответила улыбкой и углубилась в чтение меню.

Официант уже стоял за ее спиной и терпеливо ожидал заказ.

Виктор споткнулся взглядом о цены и никак не мог сосредоточиться. Даже цены закусок кусались – от пятидесяти долларов и выше. Первое, что пришло Виктору в голову, так это то, что за те же деньги было намного приятнее кушать манную кашу в компании со Светиком. Конечно, манная каша была бесплатной, это Светик стоила пятьдесят баксов.

– Ты уже выбрал? – спросила Марина.

Виктор «вынырнул» из своих раздумий. Вынырнул медленно, как любой изрядно выпивший пловец.

– Нет…

– Я тебе закажу, – сказала Марина и еще раз прошлась твердым взглядом по меню. Потом обернулась – и официант тотчас подтянулся под ее взглядом. – Дюжину устриц, блины с черной икрой… стэйк по-мексикански с галетами из бобов… Мне салат с семгой, маринованные куропатки и куриную печенку на вертеле. К этому – овощи «гриль».

Сделав заказ, Марина взяла в руки карту вин. Виктор тоже рассматривал карту, точнее, споткнулся о первое же название в списке – «Шато де Сарансон гранд кру» 1995 года. Бутылка этого вина стоила двадцать тысяч рублей – почти восемьсот долларов.

И вдруг Марина, не раздумывая, заказывает именно это вино. Виктор сглотнул слюну, посмотрел на Марину с удивлением. Но она в ответ только улыбнулась, потом снова повернулась личиком к официанту и дозаказала две бутылочки минеральной «Evian».

«Это – Москва», – многозначительно подумал Виктор и вздохнул.

И снова странная мысль посетила его: «Если бутылка вина в этом ресторане стоит восемьсот долларов, то сколько могут стоить в Москве похороны с пингвином?» И тут же другие мысли потекли следом, и уже представлял себе Виктор пингвина Мишу на московских похоронах. Но вот перед ним на стол опустилось блюдо с устрицами и половинкой лимона, и мысли о московских похоронах как бритвой срезало.

Виктор вспомнил вдруг, что новый хозяин Миши – банкир. А банкиру незачем выискивать экзотические способы зарабатывания денег. Нет, думал Виктор, сидит теперь Миша в этом частном зоопарке среди енотов и барсуков. Сидит и скучает по родине. Ведь родина – она как бы для того и создана, чтобы по ней скучать. По крайней мере, родина пингвинов.

Снова какое-то боковое движение отвлекло Виктора, и он повернул голову влево. Перед ним стоял официант и показывал ему бутылку вина. Название на этикетке совпадало с первым названием на карте вин, и Виктор кивнул. Официант тут же ловко откупорил бутылку и налил Виктору на донышко бокала.

Виктор, не знакомый с правилами винного этикета, оглянулся на Марину.

– Попробуй, – сказала она. – Если не понравится – возьмем что-нибудь другое.

Виктор попробовал. Вино как вино. Ясно, что благороднее молдавского «Мерло», но соответствовал ли вкус вина его цене? В этом Виктор сомневался. И как-то автоматически, от переизбытка сомнения он вдруг протянул свой бокал Марине, словно перекладывая на нее ответственность за принятие решения.

Марина усмехнулась. Отпила вина из бокала и кивнула официанту.

Официант налил по полбокала Марине и Виктору и наконец отошел. Виктор с облегчением вздохнул. Первые минут пять они молча сидели и ели. Марина посматривала, как Виктор справляется с устрицами. Виктор быстро разобрался что к чему и легко отрезал рыбным ножом ножку устрицы от ее раковины. Даже выдавленный лимон не улучшил вкус этого медузообразного океанского деликатеса. Виктор был разочарован, но виду не подавал. После третьей устрицы страшно захотелось водки, и он не выдержал и поделился этим с Мариной. Правда, высказал он свое желание довольно изысканно: «К устрицам больше подошла бы белая!». И как только такая витиеватая фраза сорвалась с его языка?! Он сам удивился и списал фразу на выпитый ранее коньяк и на претенциозные интерьеры ресторана «Прага», на претенциозные цены меню и карты вин и даже на претенциозные манеры самой Марины, на показательную неестественность ее подкрашенных изумрудной тушью ресниц.

Марина заказала двести грамм «Смирнова», и Виктор одарил ее благодарной улыбкой.

После первой стопки водки пришло некоторое успокоение. Вкус устриц был смыт с языка. А тут как раз и блины с икрой подоспели.

– У тебя дети есть? – спросила Марина.

Виктор отрицательно мотнул головой. Потом задумался.

– Вообще-то есть… вроде как приемная дочь… Ее отца убили, он был моим приятелям.

В раскосых глазах Марины блеснула искорка живого интереса.

– Сколько ей лет?

– Скоро шесть, – ответил Виктор, пытаясь припомнить день рождения Сони.

К своему удивлению, он вдруг понял, что никогда и не знал, когда у нее день рождения. Прикусил нижнюю губу. Посмотрел немного виновато на Марину.

– А у вас дети есть? – спросил.

– А ты мне не выкай, – улыбнулась Марина. – Я же с тобой по-свойски на «ты» разговариваю. Нет у меня детей… Может, еще будут. Кто знает?

Разговор пошел спокойный и простой. Марину потянуло на откровения. Виктор уже знал, что звали ее до замужества Мариной Цой и оказалась она родом с Украины, где ее родители – советские корейцы – занимались выращиванием арбузов. Свадьбу с Брониковским они сыграли в Донецке, где она училась на бухгалтера, а будущий московский банкир с друзьями создавал инвестиционный фонд. Потом фонд лопнул и вся компания перебралась в Москву, где создала коммерческий банк, который на сегодняшний день тоже лопнул.

Марина допила вино и неожиданно плеснула себе в бокал немного водки. Выпила залпом. Обернулась, и тут же ее взгляд поймал официант и быстрыми негромкими шагами подошел. Она попросила счет и сразу же протянула ему кредитку Брониковского.

К их столику подошла высокая блондинка, та, что уже здоровалась с Мариной в начале их позднего ужина. Она пьяным веселым взглядом прошлась по лицу Виктора. Потом повернулась к Марине.

– Я счастлива, что у тебя все налаживается, – сказала она с хитроватой усмешкой. – Мы сейчас в «Метрополь» продолжать… Хочешь с нами?

Марина отрицательно покачала головой.

– Ты звони, – сказала ей блондинка и опять посмотрела на Виктора, только теперь как-то излишне многозначительно. При этом слегка саркастически скривила накрашенные губки.

Официант вернулся с кожаной папочкой, внутри которой лежала квитанция, ручка и карточка «Visa». Опустил папочку на стол перед Виктором. Виктор раскрыл ее и бросил взгляд на Марину.

– Подпись поставь, – негромко сказала она.

Виктор посмотрел на чек. На нем был отчетливо виден оттиск кредитки Брониковского. Внизу стояла сумма – пятьдесят восемь тысяч триста двадцать рублей. А еще ниже – черта для подписи. Виктор взял ручку. Едва удержался от того, чтобы развернуть кредитку и снова взглянуть на подпись банкира. Но, спиной ощущая стоящего рядом официанта, он расписался за Брониковского по памяти. Выложил из папочки кредитку, закрыл папочку и протянул официанту.

Марина пальчиком подозвала официанта. Дала ему двадцать долларов.

Назад вернулись на том же «лексусе».

После этого пили в гостиной кофе, приготовленный Ольгой. Кофе был крепкий, с какими-то специями. И хоть и не хотелось Виктору бодриться, а само тело из-за этого просыпалось. А Марина сидела рядом на кресле, попивала свой кофе и внимательно смотрела на него, словно ожидала чего-то. Допив, она перевернула чашку донышком кверху и поставила так на блюдце. Снова повернулась к Виктору.

– Тебе когда-нибудь гадали? – спросила.

– Нет.

– Тогда погадаем, – произнесла она нараспев и, подняв и перевернув чашку в нормальное положение, заглянула внутрь. – О! – голос ее прозвучал радостно. – У тебя есть для меня подарочек!

Виктор поднял на Марину удивленный взгляд, потом перевел его на чашку, которую она повернула так, чтобы и ему была видна кофейная гуща, расползшаяся по фарфоровым стенкам.

– Посмотри сюда! – Марина перешла на шепот.

Виктор присмотрелся. Увидел на белом фарфоровом фоне два явных «кофейных» силуэта. Мужской и женский. Оба были обнажены, а дальше уже все зависело от фантазии. Хотя, подумал Виктор, и само присутствие этих силуэтов на внутренней стенке чашки тоже зависело от фантазии. Кто что захочет, тот то и увидит.

– Это я! – показала Марина на женский силуэт.

– А это кто? – Виктор почти дотронулся кончиком указательного пальца до мужского.

– Догадайся с трех раз, – с улыбкой на лице прошептала она, поднимаясь с кресла. – Ты всегда такой неприкаянный?

– В каком смысле?

– Пойдем, – она показала ему взглядом своих раскосых глаз на дверь с красно-синей витражной вставкой.

За дверью располагалась спальня. Широкая кровать с боковинками цвета слоновой кости. Поверх кровати – бежевое покрывало. В изголовье – две длинные узкие подушки. На полу – синий ковер с высоким мягким ворсом, похожий на небо, да еще и со звездами. Окошко слева почти полностью закрыто синими гардинами. Справа – зеркальный шкаф во всю длину стены.

– Тапочки и носки сними! – сказала Марина, сбрасывая с ножек туфли.

Она прошла на ковер. Закинула голову кверху, посмотрела на светильник-плафон из синего матового стекла. Лампочка была слабенькой и светила нежно-нежно, расслабляюще.

– Закрой глаза и раздевайся! – прошептала она, не убирая взгляда с источника нежного света.

В Викторе кофейная бодрость превращалась в энергию. Ему вдруг стало жарко, и он, сняв тапки и носки, босиком ступил на мягкий ворс «небесного» ковра. Уставился на Марину, стоявшую к нему боком и уже снявшую зеленую кофточку. Вслед за кофточкой на ковер упала блузка, длинная юбка. Ее зеленые одежды падали на синий ковер, и это сочетание зачаровывало Виктора. Марина начала снимать с себя колготки, присела на ковер, подняла ножки и высвободила их из прозрачного плена. Ногти на пальчиках ее ног тоже были зелеными и глянцевыми. Виктор затаил дыхание, осматривая кореянку. Когда она вот так сидела на ковре – было совершенно незаметно, что она невысокая, и что ноги у нее коротковаты, и грудь слишком маленькая. Нет, Виктор не смотрел на нее критическим взглядом. Наоборот, он вдруг почувствовал тягу к экзотике. Просто экзотика раздевалась в полутора метрах от него и для него, для его глаз. И руки Виктора захотели подняться и дотронуться до смугловатого тела Марины, до ее маленьких грудей.

– Я же тебе сказала, – Марина подняла взгляд на Виктора, – закрой глаза и разденься. Стоя ты все равно ничего не увидишь!

Виктор выполнил ее просьбу. Шагнул по направлению к кровати, но тут крепкая рука Марины сжала его лодыжку, остановила его.

– Иди сюда! – прошептала она.

Виктор опустился на ковер.

– Тебе не холодно? – Раскосые глаза, обведенные изумрудного цвета тушью, приблизились вплотную к его лицу.

Ее губы едва дотронулись до его губ. И после этого прикосновения ему действительно стало прохладно.

– Подожди! – Марина поднялась, взяла из зеркального шкафа два синих «самсунговских» тепловентилятора, поставила их друг против друга по обе стороны ковра так, чтобы искусственный поток теплого ветра с двух сторон ударялся в Виктора. Включила их и вернулась на «небесный» ковер. Обняла сидящего Виктора, подалась всем телом к нему и повалила. Он теперь лежал на спине и смотрел снизу вверх на ее круглое лицо с затаенной усмешкой.

– Ты теперь моя лодочка! – прошептала.

И тут же ее горячая ладонь прошлась по его груди вниз, к животу. Ладонь словно проверила твердость его желания и помогла двум желаниям соединиться в одно. Лодочку понесло вниз по течению.

– Быстрее! – шептала Марина. – Быстрее!.. Еще быстрее!

Она вдруг плеснула ладонью Виктора по щеке, потом еще раз. Больно не было, он только чуть внимательнее посмотрел на ее прикрытые глаза. Левой рукой она придерживалась за его плечо, а ее правая рука, словно рука дирижера, витала, вибрировала в воздухе, словно ожидала момента снова ударить его по щеке.

– Быстрее, – снова шептал ее голос.

Вскоре она легла на него, ее губы дотронулись до его подбородка. Обе ладони легли на его плечи. Он почувствовал, что тонет, что течение этой реки сильнее его. Его залило горячим воздухом тепловентиляторов. Его пересохшие губы стали искать влаги, и он нашел ее губы. И тут же ее ногти вдавились в его плечи, стало больно и сладко. И он что было силы прижал Марину к себе, останавливая, тормозя ее энергию.

Она приоткрыла раскосые глаза.

– Ты что, уже? Ты устал?

Виктор отрицательно качнул головой и ослабил свои объятия. Их лодочку понесло дальше.

* * *

На следующий день после позднего завтрака, в четыре часа дня Марина поцеловала Виктора в щечку и снова увлекла его на «небесный» ковер. Только сил в этот раз у Виктора было мало. Правда, Марина не была такой требовательной, как предыдущей ночью. Потом они лежали в огромной треугольной ванне, почти в кипятке. Она с интересом рассматривала следы своих ногтей на его плечах. Иногда ловила под горячей водой его ноги и опускала их на свои. Нежились они так до темноты. Потом ужинали. После ужина выражение лица Марины стало намного сосредоточеннее, она словно вспомнила о чем-то важном. Достала из секретера конверт и пачку долларов. Пересчитала купюры, отложила пару сотенных в сторону, остальные заклеила в конверте.

– Тебя сейчас водитель отвезет к одной девушке, – сказала она. – Зовут ее Ксюша. Скажешь, что этот конверт ей Борис передал. А дальше – можешь рассказывать всю правду… Про него, не про нас. Скажешь, что его больше нет… Долго там не засиживайся. Водитель тебя будет ждать.

Виктор оторопело уставился на Марину.

– Я тебя тоже подожду, – сказала она и улыбнулась.

31

Несмотря на ночной час машин на московских дорогах хватало. Ехали долго. С полчаса.

– Далеко еще? – спросил Виктор водителя.

– Минут десять… мы же за Кольцевую!

Проехали через частный сектор. За ним виднелись столбы многоэтажек. Остановились у первой.

– Шестнадцатый этаж, квартира сто тридцать семь, – сказал, обернувшись, водитель.

Виктор кивнул. Теперь он был в своей куртке и чувствовал себя уютнее. В кармане куртки лежал конверт, набитый долларами.

Двери парадного были открыты, никакого кодового замка или консьержа. В лифте едва светила лампочка, спрятанная за железной защитной решеткой. Лифт, пропахший табачным дымом, еле полз наверх. Стенки были ободраны и исписаны обычной похабщиной. Наконец он дополз до шестнадцатого этажа.

Уже позвонив в дверь, Виктор задумался: а который сейчас час? Посмотрел на часы – полвторого ночи.

– Кто там? Я милицию вызову! – раздался за дверью испуганный женский голос.

– Я от Брониковского.

Дверь открылась. Из проема на Виктора смотрело заспанное личико молодой женщины. Из-под наспех наброшенного байкового халата выглядывала ночная рубашка. Женщина стояла на коричневом линолеуме коридора босиком. Возле ее ног неподвижно стоял и смотрел на Виктора свиными глазками белый питбуль. Вдруг она словно очнулась. Отошла в сторону.

– Проходите!

Виктор зашел и закрыл за собой двери.

– Пойдемте на кухню, – предложила она.

Глядя на ее босые ноги, Виктор снял туфли и в носках пошел за хозяйкой.

Питбуль, проследив за закрывшейся дверью, развернулся и лениво убежал в неосвещенную комнату.

Кухня была маленькой. Из крана на гору грязной посуды капала вода. На подоконнике стояли три горшка с алоэ. Виктор, осмотревшись, удивился обстановке, точнее несоответствию обстановки возрасту этой женщины. Он достал из кармана куртки конверт с долларами. Протянул его женщине.

– Стас просил вам передать.

– С ним что-то случилось? – Ксюша, помрачнев, уставилась на Виктора вопросительным взглядом.

«Сколько же ей лет? – думал в это время Виктор. – Не больше тридцати… А может, и двадцать пять».

– Со Стасиком что-то случилось? – повторила она свой вопрос.

– Да, – ответил Виктор. – Его больше нет…

У Ксюши в глазах появились слезы.

– Это деньги? – Она посмотрела на конверт в своих руках, снова подняла взгляд на Виктора.

Виктор кивнул.

Она опустила конверт на деревянную хлебницу, стоявшую на маленьком квадратном столике.

– Он бы мне денег не передал… Мне его деньги никогда не были нужны…

Виктор следил, как по щекам Ксюши медленно текут слезы. Ему подумалось, что слезы делают ее простоватое лицо интереснее. И непричесанные русые волосы гармонировали с мокрыми линиями-дорожками слез. «Есть люди, которым горе к лицу», – подумал Виктор.

– Может, чаю хотите? – спросила, поправив волосы, Ксюша и, не дожидаясь ответа, засуетилась.

Переставила хлебницу на кухонную тумбу, освободила столик от тарелок и мисок. Вытерла его тряпкой, сделанной из вафельного полотенца. Поставила чайник.

Из коридора послышались чьи-то шаги, и Виктор дернулся от неожиданности. Ксюша быстро вышла из кухни.

– Иди спать, мама, все в порядке! Это ко мне! – донесся ее голос.

Через пару минут она вернулась. Вздохнула тяжело.

– Пришлось маму к себе забрать… Она сама уже не справляется, склероз, суставы болят… А вы сами из Москвы?

Виктор рассказал вкратце о себе и, не дожидаясь ее вопросов, признался, что со Стасом Брониковским был знаком мало.

– Жалко, он был хорошим человеком. Только наивным. Думал, что за все можно рассчитаться деньгами. Он мне квартиру на Арбате подарил, а когда я отказалась туда переезжать – решил меня отвезти к знакомому психиатру. – Ксюша вдруг улыбнулась, и взгляд ее уткнулся в стену.

Виктор проследил за направлением ее взгляда и увидел фотографию Брониковского верхом на коне.

– Обещал меня научить верхом ездить, – проговорила Ксюша и вздохнула. – И тоже… Сначала: «Я тебе арабского скакуна подарю…» Барин! – она опять улыбнулась воспоминаниям. – Когда он уехал – я беременной была… Жалко, не суждено было…

Виктор бросил взгляд на ее фигуру. Худенькая, стройная, невысокая, никакая в хорошем смысле. В том смысле, что не бросается в глаза и, наверное, может быть верной.

Из коридора донеслась собачья возня и игривое рычание.

– А почему вы себе такую собаку завели? – спросил Виктор. – Она же опасная.

– На улице подобрала. Кто-то выгнал ее из дому, – Ксюша вздохнула. – Нет, Босик не злой… У вас есть дети?

– Приемная дочь, – на этот раз легко ответил Виктор, удивившись тому, что и Марина, и Ксюша задавали одни и те же вопросы.

– Она сейчас с кем?

– С няней.

– Я, наверно, тоже ребенка усыновлю. Мне теперь трудно будет, после Стасика… Я думала… Думала, он ее оставит… Это ведь она деньги передала? Да?

Виктор не ответил. Во-первых, потому, что не хотел. Во-вторых, Ксюша, кажется, и не нуждалась в ответе. Она подошла к окну. Посмотрела на ночь. Погасила газ.

Виктор хотел было ее приободрить, сказать, что все у нее еще будет хорошо. Но смолчал. И правильно сделал. Подумал – случись что-нибудь с ним, с Виктором, ни одна женщина особо не горевала бы.

Чтобы отвлечь Ксюшу, Виктор рассказал ей о пингвине Мише. Спросил: не знает ли она что-нибудь о частном зоопарке банкира по кличке Сфинкс. Но она явно вращалась в других кругах, а точнее – вообще не вращалась, а потому и слышать ничего об этом не могла. Только удивилась, что у банкиров, как у бандитов и собак, есть клички. И тут же взгляд ее ушел в коридор, откуда до сих пор доносились звуки веселой собачьей возни. Зато к рассказу о пропавшем пингвине Ксюша отнеслась с искренним интересом, особенно взволновала ее дружба Сони с пингвином и то, что девочка без пингвина скучает.

Их разговор оборвался внезапно, как только взгляд Ксюши наткнулся на конверт с деньгами. Она сразу замолчала, и взгляд ее застыл.

– Я бы никогда у нее ничего не взяла… Но у мамы рак, надо платить за лекарства. А платить нечем… – Ксюша тяжело вздохнула.

Виктор понял, что самое время уходить. Вышел в коридор и увидел в пасти у питбуля Босика свою пожеванную туфлю.

– Ты что! А ну отдай! – закричала на собаку Ксюша. Подбежала к ней, выхватила туфлю из пасти.

Растерянная, Ксюша опустила туфлю перед Виктором и подняла на него виноватый взгляд.

– Вы извините…

Быстро обувшись и почувствовав в левой туфле некоторый дискомфорт, Виктор вышел из квартиры Ксюши в совершенно подавленном настроении. В салоне «лексуса» горел свет – водитель читал книгу. Виктор молча сел на заднее сиденье.

Выехали со двора на пустынную улицу. Машина разогналась. Мимо проносились мигающие желтым светофоры. Водитель вдруг обернулся и сказал негромко: «Кажется, будут неприятности».

Виктор очнулся, оглянулся и увидел, что за ними следом, выдерживая дистанцию в сто метров, едут два джипа.

На глазах у Виктора первый джип вдруг легко обогнал «лексус» и притормозил, заставив и водителя «лексуса» нажать на тормоз. Второй джип «подпер» машину собой сзади. Остановились.

Виктор успел подумать о том, что его водитель даже не попытался оторваться, хотя машина у него не слабее джипов, да и улицы совершенно пустынны.

Дверца со стороны водителя открылась, и в салон заглянул крепкий невысокий парень, одетый в синий спортивный костюм.

Посмотрел на водителя, перевел взгляд на Виктора, снова возвратил на водителя.

– Мы его сами подвезем, – сказал. – Не беспокойся и хозяйку не беспокой! Выходи! – скомандовал он уже Виктору.

И Виктор понял, что деваться ему некуда, что никто его ни спасать, ни защищать не собирается.

32

Когда Виктор открыл глаза, вокруг было темно. Даже непросто темно, а словно тушью все замазано, закрашено. Попробовал встать, но тело не слушалось. Зато ощущалось, словно был он парализованным тюленем и пытался отделиться мозгами от скованного и неподвижного тела. Даже голова была наполнена какой-то тяжестью. Открыл рот. Сказал: «А!», просто проверяя, сон это или некая кошмарная реальность. «А!» вернулось в его уши тогда, когда рот его уже был закрыт. Удивленный, Виктор выдавил из себя еще какой-то звук и услышал его не сразу. Только через минуту или две этот звук возвратился в его уши. Что-то закололо в руке, и Виктор приподнял голову, чтобы посмотреть. Только после этого понял, что голова таки приподнялась. Значит, не так уж все плохо. Осталось только выяснить, где он. И еще вспомнить, что с ним произошло.

Опустив голову на подушку, Виктор понял, что лежит на кровати. Вспомнил двух парней в синих спортивных костюмах и третьего в обычной одежде и свитере. Тот третий и сделал ему какой-то укол, пока «спортсмены» крепко его держали. Колол в вену с внутренней стороны локтя. Именно это место теперь и ныло. Даже не ныло. Ощущалась колющая боль, словно что-то там осталось в вене и мешало. А где-то далеко-далеко в голове, за несчетным количеством тонких простенков звучало удаленное до предела эхо повторяющихся вопросов: «Ты видел Брониковского мертвым? Откуда у тебя его кредитка? Ты видел его мертвым? Что ты здесь делаешь? Ты видел Брониковского мертвым?»

Тушь постепенно сползала со стен небольшой комнатки – значит, зрение оживало. Теперь уже Виктор и окно различил. А тушь теперь отошла за окно, но это была естественная тушь вечера или ночи.

Виктор прислушался – тихо. Снова вспомнил вчерашний вечер. Удаленное эхо в голове замолкло. Кроме этих затихших голосов не было ничего, что могло бы пролить хоть немного света на происшедшее с ним прошлой ночью. Компьютерным языком это называется «Невосстанавливаемая ошибка памяти». Загудела голова. И тут же за дверью – шаги. И прямоугольник света, вырвавшийся из раскрывшейся двери, падает как раз на его кровать, на его лицо.

Виктор зажмурился, поднял руку и снова по-новому ощутил резь в месте укола.

– Ну как ты? – спросил знакомый женский голос.

Виктор медленно отвел руку от глаз. Перед ним стояла раскосоглазая Марина в бордовом халате.

Автоматически Виктор посмотрел на ее руки, на цвет ногтей, ожидая, что он тоже будет бордовым. Но нет, ожидания не оправдались – ногти вообще были не накрашены.

– Как я сюда попал? – спросил Виктор и не сразу услышал собственные слова. Опять удивился этому странному запаздыванию звуков.

– Тебя привезли, – ответила Марина. Оглянулась, подошла к окну и переставила стоявший там стул к изголовью кровати.

– Что со мной было?

– Можно только догадываться… Думаю, что с тобой разговаривали по душам. – Вдруг Марина обратила внимание на бумажку, зажатую в кулаке левой руки. – Что там у тебя за записка?

Виктор приподнял левую руку, но разжать кулак не смог. Кулак его не слушался. Марина спокойно отогнула пальцы и вытащила бумажку. Развернула и рассмеялась.

Смех прозвучал для Виктора унижающе.

– Что там? – спросил он.

– Счет за ужин в ресторане… Кто-то подумал, что мой Стас вернулся, и поднял тревогу…

Она поднесла счет, подписанный Виктором за Брониковского, к его глазам.

– Видишь, как опасно подделывать подписи покойников, – произнесла она.

В ее словах не было никакого тепла по отношению к умершему мужу. Правда, если она знала о Ксюше, значит, не все было так безоблачно в их семейной жизни.

Теперь вспомнился в подробностях ночной визит к молодой любовнице банкира. И Виктор тяжело вздохнул, наполненный вдруг нахлынувшим сочувствием к этой молодой женщине, которая так искренне плакала, узнав о смерти Брониковского.

Марина словно прочитала мысли Виктора.

– Как там Ксения? – спросила.

– Плакала.

– Это понятно, – кивнула она. – Долго плакала?

– Не очень.

– Деньги взяла?

– С трудом… Она поняла, что деньги не от Стаса. Сказала, что он бы ей не передавал.

– Дурочка! Может, выпить хочешь?

Виктор задумался. Появилась надежда, что алкоголь разбудит его тело, возродит его к новой жизни, только вот что подразумевать под «новой»?

– Коньяка, – попросил он.

Марина принесла два бокала с коньяком.

Виктор повернулся на бок, потом приподнялся и не без труда уселся в кровати. Выпил. Посмотрел на Марину внимательно.

– А вы о ней знали, – сказал.

– Чего ж не знать, – Марина пожала плечами. – Он даже водителя своего к ней посылал с продуктами. Да еще куда! За Кольцевую! Представь себе – грязная многоэтажка, и к ней «шестисотый» подъезжает! У всех на виду! Ну перевез бы ее куда-нибудь на Тверскую. Поближе к своему банку. Забегал бы к ней в перерывах – никто бы и не заметил! Просто стыдно за него было…

– Он ей квартиру на Арбате дарил, – произнес Виктор. – А она не взяла… Наверно, это любовь, – на лице у Виктора возникло слабое подобие улыбки.

– Ты хочешь сказать, что он ее любил? Да нет, он на ней душой отдыхал… Такая наивная, искренняя провинциалочка – мечта любого уставшего банкира. Никаких претензий, никаких особых запросов. Только огромное спасибо за то, что обратил внимание… Ладно, что мы все о нем!

Марина достала из кармана бордового халата давно знакомую Виктору кредитную карточку и протянула ему.

– Бери, подписываться уже умеешь, – сказала. – Мне его деньги не нужны. Ни как запоздалое «извини», ни как просто деньги. У меня свои есть…

Виктор взял кредитку и вдруг понял, что лежит он в кровати совершенно раздетый. На лице появился испуг.

– А кто меня раздел?

– Мы с Ольгой. Не класть же тебя одетым в чистую постель. Да еще и грязным. Видно, где-то тебя не удержали. Ну да Оля постирала все и высушила. Ты, когда очухаешься, домой, в Киев?

– Нет, сначала надо пингвина найти, он тут, в Москве. Теперь, может, и денег хватит, – Виктор посмотрел на кредитную карточку, – чтобы выкупить его.

– Если не хватит – позвони! Правда, мы еще не прощаемся!

Марина вышла из комнаты и вернулась с бутылкой коньяка. Налила себе и Виктору. В это время в той, другой, комнате погас свет и стало удивительно темно.

– Который час? – вдруг спросил он.

– Пол-одиннадцатого.

На следующее утро Виктор проснулся от жары. И от того, что его гладили чьи-то руки. Тело подчинялось ему полностью. Он открыл глаза и увидел напротив на подушке Марину, лежавшую с закрытыми глазами. Но ее рука продолжала гладить его плечо, потом опустилась ниже. Замерла на бедре, снова опустилась ниже, и пальцы игриво коснулись его уставшего члена.

Виктор явно ощутил сильную усталость в паху. Попытался вспомнить прошедшую ночь, но и ее словно вырезало из памяти. Только без всяких уколов. Никакого сравнения с той первой ночью, с «небесным» ковром под теплыми ветрами вентиляторов.

– Оля! – не открывая глаз, негромко крикнула Марина.

Дверь открылась, и в комнату заглянула служанка.

– Сделай кофе и сходи за свежими булочками!

Виктору стало стыдно. Он поймал на себе взгляд Ольги, взгляд скользящий и совершенно безразличный. Захотелось спрятаться с головой под одеяло, но служанка уже исчезла.

А Марина сначала уселась на кровати, спустив ноги на пол. Подняла руки вверх, потянулась. Поднялась совершенно голая. Подошла к окну и снова потянулась.

Виктор смотрел на нее, на ее немного атлетическую спину, на широковатые бедра. Снова подумал: «Ширококостная». И слово это прозвучало в его мыслях словно с сожалением или сочувствием, словно была эта ширококостность страшным недостатком, превращавшим жизнь женщины в трагедию.

Марина вернулась к кровати. Смотрела на него, на плечи, выглядывавшие из-под одеяла, на лицо, в его глаза.

– Знаешь, – сказала, – из тебя можно было бы сделать нормального… Чтоб фитнесом занялся, на массажи походил… В отличие от моего мужа, ты – неокончательный импотент. Но и не солдат…

Она сняла со спинки стула бордовый халат, накинула на плечи.

– Поднимайся, пора кофе пить, – сказала, уже выходя из комнатки.

Виктор увидел свою одежду, сложенную на спинке другого стула, стоявшего в углу. Оделся. Вышел и увидел в огромной гостиной Марину, сидевшую в кресле за журнальным столиком и уже касающуюся накрашенными губками краешка кофейной чашки, над которой поднимается пар.

– Может, – улыбнулась она, – тебе еще разок на будущее погадать?

– Не надо, – отказался Виктор.

33

Прощание с Мариной было почти трогательным. Она поцеловала Виктора в губы, потом в щеку. Задержала на нем взгляд своих черных раскосых глаз.

– Будешь в Москве – обязательно позвони! – сказала и затянула поясок своего бордового халата потуже. Только после этого дверь закрылась.

Виктор, спускаясь в лифте, ощущал себя космонавтом, возвращающимся на родную Землю. Было еще одно ощущение – собственной подопытности, словно на нем что-то испытывали: лекарство ли, гипноз, новые способы допросов и дознаний. Это уже было не важно, что испытывали. Важен был осадок в душе. Осадок чего-то не до конца понятого, осознанного. Осадок сожаления от того, что его использовали для каких-то целей. При этом очевидное его использование раскосоглазой кореяночкой Мариной и в качестве лжекурьера, и в ином, физическом, качестве никаких негативных ощущений не оставило. Все его внутреннее внимание, вся осадочность его состояния уходила к зудящей, но уже зажившей дырочке от укола во внутреннем локтевом сгибе правой руки. Через эту дырочку в него что-то впрыснули и что-то другое вытянули. Словно само его сознание или даже подсознание подверглось какому-то несанкционированному взлому и он до сих пор не мог понять, что в результате пропало. И еще осталось неприятное ощущение в левой туфле, побывавшей игрушкой в пасти у питбуля Босика. Что-то давило там, царапало при ходьбе даже через носок.

Двери лифта медленно разъехались в стороны, и Виктор, автоматически кивнув охраннику-консьержу, вышел на улицу.

По асфальтовой реке Кутузовского проспекта в обе стороны плыли тесные потоки машин. Виктор посмотрел на часы – половина двенадцатого. Скоро и обедать пора.

Мысли о еде немедленно высветили в памяти ресторан «Пекин», в котором можно найти знакомого Сергея Павловича – Бима. Найти и попросить о помощи. Самому ему этого банкира не найти, а даже если и найдет – охрана все равно его, Виктора, к этому банкиру и близко не подпустит. Тут нужны рекомендации, и рекомендации людей типа Сергея Павловича. Теперь это Виктору было очевидно.

34

На площади Маяковского напротив Филармонии Виктор разменял сотку долларов и, снова перейдя под Тверской на другую сторону, отправился к ресторану «Пекин».

Огромный зал ресторана был заполнен почти полностью, и большую часть посетителей составляли так называемые лица кавказской национальности.

Виктор повесил куртку на спинку стула, присел за столик и оглянулся по сторонам в поисках официанта. Подумал, что при таком просторе и количестве клиентов ждать придется долго. Но ошибся.

Парень восточной наружности принес ему меню, но тут же добавил, что легче и быстрее заказать бизнес-ланч и стоит это дешевле, чем «а-ля карт».

Виктор легко согласился, даже не спросив, из чего, собственно, этот бизнес-ланч состоит. Не спросил он просто от спешки и от внутреннего доверия к самой Москве. Москва сама знает, что лучше. Москва плохого не посоветует. Будь тот парень восточной наружности в курсе мыслей Виктора, точно бы загордился, и вправду посчитав себя воплощением Москвы.

Суп в пиалке оказался кисло-сладким. С ним Виктор покончил быстро, посплевывав недоразжеванные тросточки бамбуковых побегов обратно в пиалку. Потом съел рис со «свининой по-сечуански». Глотнул зеленого чая и понял, что голод свой уже утолил. Теперь мысленный процесс замедлился и стал основательнее. И тут он вспомнил о Биме. Подозвал официанта. Попросил наклонить голову, чтобы обедавшей за соседним столиком братве нельзя было услышать его слов. И спросил негромко:

– Где можно найти Бима?

Официант отреагировал на вопрос более чем спокойно.

– Сейчас подойдет, – сказал он. – Еще чего-нибудь желаете?

Больше Виктор ничего не желал.

Снова глотнул зеленого чая. Стал искоса разглядывать ребят за соседним столиком – их было четверо. Они тоже обедали китайским «бизнес-ланчем», но запивали его «Пшеничной» водкой. Обилие золотых перстней-печаток на их пальцах, да и толщина самих пальцев почему-то заставили Виктора отнестись к ним с сочувствием, как к будущим покойникам.

– Вы меня спрашивали? – Мужчина приятного вида в невзрачном сером костюме опустился на соседний стул.

Виктор осмотрел его. Кивнул.

– Мне Сергей Палыч из Киева говорил, что я могу к вам обратиться, если нужна будет помощь…

– Палыч? – Бим улыбнулся. – Как он там?

– По-разному… Сначала было неплохо, он ведь собирался депутатом стать… Но теперь – только помощник депутата…

– Ничего… Это тоже засчитывается в трудовой стаж, – Бим вздохнул. – Так какие у тебя проблемы?

Виктор повнимательнее всмотрелся в лицо Бима, который даже не назвал своего имени-отчества, словно эта кличка его вполне устраивала. Внешность обманчива, но ведь не настолько! Перед Виктором сидел совершенно невзрачный худой мужчина, идеальный «случайный прохожий», каких миллионы. В его какие-то особые возможности и связи не верилось. Но это могло быть только дополнительным плюсом для такого человека. Виктор в раздумье пожевал сухими губами. Смешно, но слово «проблемы» увело его внимание вниз, к своей левой туфле, к дискомфорту, легко исправимому, но все-таки обращавшему на себя внимание. Он допил зеленый чай и инстинктивно поискал глазами официанта – чувство жажды все-таки не утолилось одним стаканчиком. «Восточный» парень оказался рядом, словно и не отходил никуда. Взгляд Виктора поймал на лету, все понял без слов и ушел.

– Я слушаю, – напомнил о себе Бим.

– Вы извините. Для того чтобы вы меня правильно поняли, я должен вам кое-что рассказать.

Бим кивнул. Виктор поведал ему о пингвине Мише, о похоронах с пингвином, о вынужденном отлете в Антарктиду. Правда, о «крестиках» и о газете Виктор умолчал, но ведь «крестики» уже были позади, дела минувших дней. Чего о них вспоминать?!

– Сфинкс, говоришь? – Бим задумался. – Коммерческий Газовый Банк… Такого уже нет… Но ты пойми, он, этот Сфинкс, твоего пингвина получил «по закону». Отобрать его назад нельзя. Выкупить, обменять на красивую девушку – это можно, но надо решать с ним самим… Давай попробую стрелку забить. Или с ним, или с его ребятами, если он гордый очень… На сегодняшний вечер, – Бим посмотрел на свой «Ролекс». – Даст Бог – получится!.. Подходи сюда к восьми, угощу ужином, а потом, даст Бог, поедем…

Над Москвой опять собрались тучи, и сыпали они свой мелкий серебряный дождь на Садовое кольцо, на Тверскую, на гостиницу «Минск» и площадь Пушкина. А Виктор, окрыленный и радостный, шагал по Тверской в сторону Красной площади, не обращая на этот дождь никакого внимания и стараясь не обращать внимания на неудобство, связанное с тем, что тонкая подошва туфли теперь пропускала воду. Когда дождь зарядил посильнее, Виктор зашел в «Народный бар», выпил рюмку коньяка. И забыл про неудобства. Посмеялся над названием бара. Ну какой же он народный, если в нем так чисто и прилично?

Когда дождь немного успокоился, Виктор снова вышел на улицу. По дороге забрел в дорогой магазин. Тут же нащупал в кармане куртки кредитку Брониковского и крепко держал ее в ладони, рассматривая подарочные ножи ценой в несколько тысяч долларов и серебряные кубки для вина. Ощущение было приятное. Понимать, что ты «это» можешь купить, но не покупаешь – вот уж воистину странное, но истинное удовольствие. Зашел и в обувной магазин, но цены, похожие на номера телефонов, вызвали у него возмущение, и он подумал, что неудобство в левой туфле не может быть таким дорогим.

35

К вечеру в Москве распогодилось. У Виктора гудели ноги из-за многочасовой прогулки по Белокаменной. Но эта усталость лишь слегка замедлила его ритм, походка же так и осталась легкой, и этой легкой походкой он снова вышел на площадь Маяковского, и высотка гостиницы – тезки ресторана «Пекин» – порадовала его взгляд.

Бим встретил Виктора в фойе ресторана – он стоял возле живой пальмы и курил тонкую сигару. Увидев Виктора, он с некоторой суетливостью в движениях рук загасил ее о ствол пальмы и спрятал в деревянный футляр, размером чуть больше сигаретной коробки.

– Пошли! – скомандовал довольно сухо и шагнул в зал.

Пройдя в дальний угол зала, они остановились возле столика с табличками «Reserved» и «No smoking». Уселись. Виктор снова повесил куртку-ветровку на спинку стула.

Бим бросил на куртку Виктора критический взгляд.

– Пойди лучше сдай в гардероб, – попросил он. – Сейчас еще один человек подойдет.

Виктор послушался совета Бима.

– Нам сейчас кое-что поесть принесут. Ты что пьешь?

– Коньяка бы, – ответил Виктор.

Бим подозвал жестом руки пожилого официанта, дал ему указания и снова достал недокуренную сигару. Закурил.

– А кого мы ждем? Банкира?

– Потерпи, – ответил Бим. – Тебе, кстати, привет от Палыча. Он просил, чтоб ты его в Киеве нашел, когда вернешься.

Виктор кивнул. Перемены в настроении и в голосе Бима были очевидны, а теперь, когда тот передал ему привет от бывшего шефа, казались и объяснимыми. Но что такое мог сказать ему Сергей Палыч?

– Как у него дела? – спросил Виктор, следя за пальцами Бима, сжимавшими сигару.

– Нормально, – Бим выпустил изо рта густое облако тяжелого сигарного дыма. – Он снова свободен.

Виктор насторожился.

– А что, с ним что-то произошло? Его арестовывали?

Бим усмехнулся и посмотрел на Виктора снисходительно.

– С чего это его должны арестовывать?.. Нет, просто на второй день после выборов с его депутатом что-то нехорошее произошло… На проститутке умер, одним словом. Так что Палыч больше не помощник депутата, помогать некому.

Виктор, будучи не в состоянии оценить новую ситуацию, в которой оказался Сергей Павлович, не понимая, хорошо это или плохо, смотрел на Бима совершенно тупым взглядом.

Бим снова усмехнулся. Тут как раз коньяк Виктору принесли, а самому Биму – анисовой водки.

Они успели выпить без тоста по одной стопочке, прежде чем за их стол тихо присел худощавый пожилой мужчина с неестественно загорелым до бронзового оттенка лицом. Одет он был дорого и со вкусом. Было видно, что он пытается выглядеть лет на двадцать моложе своего настоящего возраста. Это значило, что на самом деле ему могло быть под семьдесят.

Загорелый поправил синюю бабочку на белой рубашке, потом расстегнул обшитые коричневой кожей пуговицы двубортного темно-синего пиджака, закинул ногу на ногу и опустил правый локоть на скатерть стола. Он взглядом поздоровался с Бимом и теперь внимательно смотрел прямо в глаза Виктору.

Виктор немного смешался, ожидая, что разговор начнет Бим, но Бим молчал и тоже выжидательно смотрел на Виктора.

– Извините, как вас звать? – обратился Виктор к загорелому, чтобы хоть так начать разговор.

– Эльдар Иваныч, – проговорил загорелый. – Так я вас слушаю…

– Повтори ему все, что мне рассказывал, – по-учительски нежно попросил Виктора Бим.

Виктор нехотя повторил историю пингвина Миши, основательно подсократив ее из-за усталости.

– Ага! – дослушав до конца, сказал Эльдар Иванович, кивая головой. – Теперь понятно, при чем здесь я…

И он посмотрел на Бима, потер пальцами правой руки свой висок, словно сосредотачиваясь.

– Витя, – Бим сделал паузу, вздохнул и продолжил: – Эльдар Иванович был ликвидатором долгов у Сфинкса. У тебя есть вопросы, у него ответы. А я здесь просто сижу, кушаю и пью анисовую водочку.

Виктор кивнул. Перевел взгляд на загорелого Эльдара Ивановича.

– Ну тут все просто, – пожал плечами загорелый ликвидатор. – Кое-что из имущества Сфинкса осталось в Москве, недвижимость вся осталась, а зоопарка с пингвином тут нет… Его Хачаев к себе переправил.

– А кто такой Хачаев? – спросил Виктор, теряя надежду на положительный результат этой встречи.

– Хачаев? Да это тот, кому Сфинкс все проиграл. Хозяин казино. У них какие-то общие дела были, но они плохо для Сфинкса кончились… Но потом на Хачаева наехали. Он все свернул и в Чечню умотал… Думаю, что пингвина этого он с собой забрал.

– Вы хотите сказать, что пингвин сейчас в Чечне? – удивился Виктор, глядя потерянным взглядом на Эльдара Ивановича.

– Я бы не конкретизировал. Пингвин где-то на Северном Кавказе, но вполне может быть и в Чечне. Так что больше я вам ничем помочь не могу… Разве что вас следом за пингвином в Чечню отправить? – добавил он с саркастической улыбкой.

Чечня и пингвин? Пингвин в Чечне? Как-то не вязались в голове Виктора эти два слова. Он налил себе коньяку, выпил под пристальными взглядами двух соседей по столу. Бим и Эльдар Иванович переглянулись.

Пожилой официант принес большое блюдо с рисом и три блюда поменьше с мясом, креветками и рыбой. Поставил перед каждым по пустой фаянсовой мисочке. Переставил с соседнего столика на их столик металлическую подставку с соусами и специями.

Бим насыпал себе риса, сверху добавил мяса и щедро полил все коричневым соевым соусом. Допил анисовую и заказал обычной водки.

Бим и Эльдар Иванович выпили. Виктор тоже выпил, взялся за еду. Настроение было похоронное, и он попросил Бима заказать и ему водки.

За едой и водкой разговоры пошли свободнее. Эльдар Иванович признался, что сделал себе пластическую операцию и теперь ходил регулярно на искусственный загар для укрепления кожи. Бим показал, как «делается» коктейль «Пограничный конфликт». Делался он очень просто. В белую водку вливалось немного соевого соуса и выдавливалось пол-лимона. После этого коктейль размешивался и выпивался залпом. Виктор попробовал, но то ли из-за настроения, то ли по причине усталости никаких ярких вкусовых ощущений он не получил.

– Понимаешь, – уже изрядно выпив «Пограничного конфликта», сказал Эльдар Иванович, – я бы понимал, если б твоего брата или сына в Чечню увезли! Тогда бы я сделал все, чтобы ты их отыскал, я же – русский человек. А ты тут по какому-то пингвину слезы льешь… Это как-то не по-мужски и не по-русски… Давай лучше выпьем за победу русского оружия!

Виктор насупился. Никаких слез он не лил, и выражение лица его если и было скорбным и печальным, так в этом ничего стыдного не было.

– Вы не понимаете, – сказал он уже заплетающимся языком. – Я вам ведь не говорил, что ему операцию делали, чтобы спасти. Ему сердце ребенка пересадили, без него он бы уже умер! И это я занял его место в самолете! Он должен был лететь в Антарктиду, чтобы хотя бы умереть у себя на родине!..

– Тебя классно несет! – утвердительно закивал Эльдар Иванович и снова обменялся взглядом с Бимом, только теперь они обменялись положительно многозначительными взглядами. – Ты не колешься, случайно?.. Думаешь, Чечня дальше, чем Антарктида? Да я тебя могу в Чечню за две ночи доставить! Хочешь?

Виктор тяжело вздохнул. Разговор все больше походил на пьяный бред. Он понял, что рассказывать дальше и вообще разговаривать с этим ликвидатором о пингвине Мише и обо всем, что дорого Виктору, не имеет никакого смысла.

Но Эльдар Иванович на мгновение задумался. Потом достал из кармана пиджака мобильник. Набрал номер.

– Артурчик! Слушай, рейс ведь сегодня ночью?.. Так подъедь ко мне – я сейчас в «Пекине». Все, отбой!

Он отключил мобильник и положил его на скатерть.

– Знаешь, – сказал совершенно серьезно, – вот тебе минута, – и он посмотрел на свои часы, засекая движение секундной стрелки. – Если ты до ее истечения без базара говоришь мне при свидетеле «Да!», я отправляю тебя за свой счет в Чечню, и ищи там своего пингвина с пересаженным сердцем, пока не пристрелят или… хрен тебя знает, пока не найдешь!

Злой огонек засветился в глазах загорелого ликвидатора. Виктор смотрел в его глаза и постепенно понимал, что Эльдар Иванович не шутит. И этот злой огонек в его глазах пробудил вдруг в Викторе отчаянную решительность. Он словно в своей голове услышал тиканье последних секунд уходящей минуты и поспешно выдохнул: «Да!»

– О! – Эльдар Иванович посмотрел на Бима и принялся смешивать очередной «пограничный» коктейль. – А я уже думал, что после нас настоящих мужиков больше не будет! – И на его бронзовое лицо опять опустилась немного напряженная улыбка. Он вновь посмотрел в глаза Виктору, только теперь его взгляд был сладкий, как сироп. – Что ж, советую в ближайшие полчаса напиться до бесчувствия. Это естественнее, чем принимать снотворное или колоться всякой гадостью. За освобождение пингвина из чеченского плена и за победу русского оружия!

Чокнулись и выпили втроем.

– Кстати, русское оружие там в любом варианте победит! – добавил, усмехаясь, Эльдар Иванович. – Им же и те и другие воюют!

Виктора немного закачало, или все, что он видел перед собой, закачалось, и он попробовал удержать эту картину. Опустил на качающийся стол пустой стакан, потом взялся обеими руками за край стола, и ему удалось остановить качку. Успокоился. Увидел, как ликвидатор снова смешивает коктейль. Но только в его, Виктора, стакане. Бим тем временем заказал пожилому официанту чай и минералку.

Глаза у Виктора слипались, но пока шла борьба на равных и Виктору удавалось держать окружающий его ресторанный мир в поле зрения. Только вот поле это сужалось, и из него постепенно выпадали соседние столики, официанты. Он еще видел, как к их столику подошел молодой парень в короткой кожаной куртке коричневого цвета. Они с ликвидатором отошли в сторону и говорили явно о нем, потому что Эльдар Иванович несколько раз показал парню на Виктора рукой. Происходившее затем оказалось скрытым от глаз Виктора полностью – глаза закрылись. Закрылись изнутри. Алкогольное помутнение сознания одно за другим отключало все чувства Виктора. Его голова лежала на скатерти рядом с миской, в которой остались недоеденными креветки с рисом, тоже подправленные сразу несколькими соусами. Парень в коричневой куртке выпил немного водки, потом позвонил по мобильнику, и уже через минут двадцать в ресторан пришли еще двое коротко остриженных парней и, взяв Виктора под руки, то ли вынесли, то ли вывели его из зала.

– Там у него в гардеробе куртка, – крикнул Бим парням напоследок. – Номерок, наверно, в кармане.

36

Виктор пропустил многое. Он не чувствовал и не видел того, что происходило с его телом на протяжении следующих шести часов. А когда из-за какой-то неуютной физической вибрации его тело и сознание начали просыпаться, когда глаза приоткрылись, но увиденное еще не сфокусировалось, не приобрело линии, кто-то подошел к нему и помог выпить из пластикового одноразового стаканчика глоток горьковатой жидкости. И он снова провалился туда, откуда пытался подняться.

А «пазик» – такой привычный, короткий, с по-бульдожьи приплюснутым носом-передком автобус – ехал дальше. На окошках – словно в старом поезде дальнего следования – висели бордовые плюшевые занавесочки. Должно быть, для создания домашнего уюта. Ехал автобус не спеша, подсвечивая себе двумя слабоватыми фарами. В темном салоне спало человек двенадцать – все мужчины разного возраста. Бодрствовали трое – водитель и еще двое парней, сидевших на переднем сиденье. Время от времени они оглядывались на спящих. Наготове у одного из них был термос с чаем, в котором растворилось немало снотворного.

Фары «пазика» выхватили на мгновение из темноты стенд, предупреждавший, что через 300 метров – пост ГАИ. Водитель наклонился к ногам, достал табличку – указатель маршрута «Саратов – Новочеркасск», выставил под переднее стекло.

В «избушке-на-курьих-ножках» с громким названием «Пост ГАИ» было темно. Милиционеры либо спали, либо вообще отсутствовали.

Левый от дороги край неба засерел. Начинался рассвет.

– Ищи лесок, километров через двадцать – привал! – скомандовал водителю один из парней.

Виктор очнулся в полной тишине. Он полусидел-полулежал на мягком двойном сиденье автобуса. Ныла спина, уставшая от этой неуклюжей позы. Усевшись поудобнее, Виктор оглянулся. На других сиденьях он насчитал около дюжины пассажиров – все мужчины, ни одной женщины. Некоторые спали. Старик, сидевший от него через проход, молча ел тушенку прямо из консервной банки. Он заметил пробудившегося Виктора, но посмотрел на него как-то равнодушно.

Водителя за рулем не было. «Пазик» стоял в лесу. До Виктора вдруг долетело звонкое пение птиц, и он поднялся на ноги, подошел к открытой передней дверце автобуса. Выглянул.

Солнце, пробивавшееся сквозь кроны высоких сосен, тут же отметилось лучом и на его лице. Виктор зажмурился. Поднял ладонь к лицу – козырьком над глазами. Странное ощущение ненастоящести увиденного повергло его в недолгое оцепенение.

«Где это я?» – задумался Виктор. Вспомнил последний день в Москве, Бима, Эльдара Ивановича, разговоры о Сфинксе.

Проверил карманы – паспорта и кредитка на месте. Спустился на землю. Метрах в двадцати от автобуса горел костер. Вокруг костра сидели трое мужчин в кожаных куртках. Сделал несколько шагов в их сторону. Увидел, что на костре жарятся грибы, наколотые на обструганные веточки.

Один из них повернул голову и посмотрел на Виктора, но взгляд на нем не задержал.

Виктор подошел к автобусу со стороны кабины водителя. Прочитал указатель маршрута. «Саратов – Новочеркасск»?

В задумчивости опустил взгляд под ноги. И увидел маленькую улитку, ползущую вверх по листику травы. Улитка поднималась все выше и выше, и травинка, не выдержав ее веса, перегнулась и опустилась к земле.

«Чечня? – вспомнил Виктор вчерашний разговор с ликвидатором Эльдаром Ивановичем. – Новочеркасск – это где-то недалеко от Ростова-на-Дону, а Ростов-на-Дону недалеко от Северного Кавказа…»

– Иди сюда! – позвал вдруг Виктора один из сидящих возле костра.

Виктор подошел. Парень протянул ему пол-литровую банку тушенки, алюминиевую ложку и охотничий нож.

– Хлеба нет, – сказал он.

Виктор присел на землю, открыл ножом банку, ковырнул ложкой кусок тушенки. Стал жевать.

Со стороны костра донеслась электронная мелодия, и, оглянувшись, Виктор увидел, как один из парней поднес к уху мобильник и заговорил с кем-то. Заговорил не по-русски.

Виктор насторожился, прислушался, пытаясь определить, что это за язык. Но ни одного знакомого слова, ни одной подсказки.

Из автобуса вышел старик, сидевший рядом с Виктором. Он бросил под деревья пустую стеклянную банку из-под тушенки. Вытер рукавом ватника рот, засмотрелся, щурясь, на солнце. Потом подошел к Виктору.

– Часы есть, сынок? – спросил.

– Полпервого, – сказал Виктор.

Старик кивнул, присел рядом на траву. Бросил взгляд на троицу, молча поедающую грибные шашлыки.

– А ты, сынок, там уже бывал? – спросил, повернувшись к Виктору.

– Где?

– В ней, в Чечне…

Виктор отрицательно мотнул головой, оглянулся на автобус. Хотелось самому задать этому старику несколько вопросов, чтобы окончательно понять происходящее, но тогда старик может подумать, что Виктор не в себе, раз не знает, куда сам едет.

– А вы уже были?

– Нет. – Старик снова оглянулся. – Воды бы выпить… Корову продали, двух свиней закололи и продали… теперь и помирать не жалко. Я их обмануть решил, – старик перешел на шепот. – Я себя на сына поменяю. Они его отпустить пообещали, а я сказал, что отработаю, ведь денег все равно на выкуп нет… Они сами видели.

Старик замолчал вдруг. Вздохнул тяжело.

– Этим паразитам все отдал, – он кивнул в сторону костра. – Старуху ни с чем оставил. Будет теперь на одной картошке жить.

– А они кто? – спросил Виктор, глядя на траву перед собой и наблюдая за двумя маленькими улитками, повторяющими бессмысленное восхождение на травинки.

– Двое – чеченцы, а водитель наш. – Старик облизал сухие губы.

– А остальные тоже туда едут? – Виктор кивнул на автобус.

– Туда, сынок, туда… Кто пропавших без вести искать, кто договариваться… Меня ведь взяли сейчас как бы по знакомству… Сначала говорили, что только в ноябре, а потом согласились раньше… А ты чего? Брат, что ли, там?

– Нет, – Виктор посмотрел старику в глаза, а глаза у старика были синие-синие и усталые. – Друг у меня там…

Рассказывать старику о пингвине Мише было бы просто глупо. Как, наверно, было глупо и ехать сейчас туда, в Чечню. И снова вспомнился прошлый вечер и разговор с Бимом и Эльдаром Ивановичем. Вспомнилось, как они переглядывались несколько раз. Как они спаивали его. А он с удовольствием спаивался. И, напиваясь, ожидал какого-то чуда, как в детстве, когда отец просил его закрыть глаза, а потом открыть. Вот и вчера он закрыл глаза, а только сегодня открыл. И действительно удивился. Показали ему Бим и Эльдар Иванович фокус…

Виктор задумался. А поехал бы он в Чечню сам за Мишей? Сознательно? Искал бы он возможность попасть туда?.. Очень хотелось на эти мысленные вопросы ответить утвердительно, но в то же время Виктор ощутил стыд, словно подтасовывал факты своей биографии. Ответить отрицательно он тоже не мог.

Одна улитка покрупнее на глазах у Виктора столкнула улитку поменьше с травинки и полезла вверх. Виктор щелчком сбросил ее.

– Ну дай Бог, чтоб ты своего друга нашел, – выдохнул старик, поднимаясь на ноги.

– Как вас звать? – спросил Виктор.

– Матвей Васильич. Пойду до ветру схожу…

Виктор опять остался один. Доел тушенку. Взял ложку и охотничий нож и подошел к костру.

Поблагодарил парня, который выдал ему «паек».

– Когда дальше поедем? – спросил.

– Когда стемнеет.

– А там дальше как?

Парень бросил на Виктора пристальный взгляд. Опустил кружку с чаем на землю. Поднялся на ноги.

– Давай отойдем в сторонку, – сказал.

Отошли.

– Тебе что, ничего не говорили? – спросил он удивленно, и Виктор уловил в его русской речи едва заметный акцент.

– Нет, не говорили…

– Постой-постой, – парень понимающе закивал головой. – Тебя же ребята Эльдара грузили… Понятно…

И Резван, так звали этого парня, вкратце объяснил Виктору, что и как будет происходить дальше. Конечная цель поездки – Ачхой-юрт, там их будут ждать послезавтра. Главное – проехать семь блок-постов, но и это не проблема – автобус они гоняют из Москвы каждую неделю, и среди федералов у них масса знакомых. Да и федералы заинтересованы, чтобы этот «тихий» маршрут работал без сбоя. Им ведь тоже за помощь кое-что перепадает. В Ачхой-юрте с пассажирами поработает местный «зеленый крест» – нормальные люди, чеченцы, готовые разыскать пропавших, погибших и захваченных в плен и помочь вести переговоры. А все остальное по обстоятельствам.

– Прошлый раз, кстати, из Чечни восьмерых вывезли, – похвастался Резван напоследок. – И только за одного выкуп дали, а остальных так отпустили… Правда, из приехавших один мужик пропал. Но сам виноват. Советов не слушал. А в горах советы – как кровь. Без них ни шагу!.. Ты фото передавал?

– Какое? – спросил Виктор.

– Ну того, кого ты искать будешь?

Виктор грустно улыбнулся.

– А назад оттуда можно тоже с вами? – спросил, так и не ответив на вопрос Резвана.

– Там выбор есть. Но с нами дешевле. Федералы меньше чем за триста баксов с человека на вертолет не посадят.

Из кармана кожаной куртки Резвана донеслась уже знакомая электронная мелодия. Он вытащил мобильник и, ни слова не говоря, отошел на несколько шагов в сторону.

Виктор вернулся в автобус. Сел на свое место. Сдвинул плюшевую занавеску поближе к себе и, придавив ее головой к стеклу, задремал.

37

В дальнейший путь тронулись с наступлением темноты. В салоне автобуса свет не горел, и глаза Виктора быстро устали. Пытался он считать по фарам едущие навстречу машины, но это занятие еще больше утомило. Выспавшись днем, Виктор чувствовал в себе теперь какую-то нервную, ненужную бодрость. К этому добавлялось чувство голода. Напарник Резвана, тоже чеченец, обошел пассажиров с литровым термосом и предложил всем чаю со снотворным. Виктор отказался и теперь жалел об этом. Искусственно вызванный сон все-таки лучше болезненного бодрствования.

Матвей Васильевич спал, прильнув головой к окошку автобуса. Больше всех, конечно, везло опрятно одетому высокому мужчине в куртке-аляске, который растянулся и похрапывал на сплошном заднем сиденье. Остальные пассажиры, невзрачные и без особых примет, дремали полусидя-полулежа.

Наконец Виктору удалось провалиться в дрему. Это состояние идеальным не было, но все-таки чем-то было похоже на сон. Только реальная звуковая дорожка как бы удерживала происходящее в автобусе под контролем Виктора. Шумел мотор, похрапывал пассажир на заднем сиденье, переговаривались время от времени двое чеченцев, иногда они обменивались короткими фразами с водителем.

Вскоре и звуковая дорожка отключилась.

А автобус, проехав еще километров двадцать по неосвещенной трассе, съехал на обочину, остановился и включил аварийку.

Минут через десять к нему подъехала черная «Волга». Водитель автобуса открыл переднюю дверцу, и двое высоких парней в военном камуфляже втащили в салон несколько пухлых матерчатых мешков. После этого они вышли и вернулись уже с двумя «акаэмами». «Волга» уехала.

Водитель включил свет в салоне, а чеченцы принялись будить пассажиров, тряся их за плечи. Виктор проснулся легко, но с гудящей головой.

Резван вытащил из матерчатого мешка связанный веревкой комплект камуфляжной одежды и бросил Виктору на колени.

– Переодевайся!

Водитель тем временем снял указание маршрута и вывесил вместо него табличку с тремя большими красными буквами «МЧС».

Эту же аббревиатуру Виктор увидел у себя на груди, уже надев теплые камуфляжные штаны и такую же куртку. Оглянулся. Заметил, что несколько пассажиров, раньше различавшихся скорее одеждой, чем лицом, вдруг потеряли и это явное отличие. Только Матвей Васильевич, даже в форме сотрудника Министерства по чрезвычайным ситуациям, остался сам собой – лицо его было настолько же выразительным, насколько высушенным и изрытым глубокими морщинами.

Вскоре суета, связанная с переодеванием, закончилась, и автобус поехал дальше. Свет в салоне потух. Двое новых пассажиров с автоматами уселись на предпоследнем сиденье, попросив одного из пассажиров пересесть поближе к водителю.

Впереди показались огоньки населенного пункта. Дорога была совершенно пустынной.

38

Сквозь некрепкий сон до сознания Виктора время от времени долетали какие-то отдаленные «застеночные» разговоры. Сначала – на русском языке. Какое-то время спустя – уже на непонятном чеченском. Перед самым пробуждением «застеночные» разговоры затихли. Виктору как раз снилось, будто он на яхте далеко в море или в океане, и ветерок слабый-слабый, только колышет суденышко, но паруса надуть не может. И вот вдруг во сне ветер усилился и яхту сильно качнуло. И тут же резкое торможение бросило Виктора на спинку переднего сиденья. Он открыл глаза, поднялся и сел на место. Оглянулся по сторонам и увидел, что отсутствуют двое парней с автоматами. Чеченец Резван теперь сидел один на переднем правом сиденье и о чем-то говорил с водителем. Тут Виктора «пробило», что с водителем Резван говорит по-чеченски, и он, присмотревшись к водителю, понял, что автобус ведет второй парень-чеченец, а прежнего водителя-русского уже нет.

Узкая лесная грунтовка была явно не рассчитана на автобусы. Но, к удивлению Виктора, «пазик» упорно карабкался вверх, хотя иногда его двигатель гудел с таким надрывом, словно из последних сил. За окном было светло, где-то над этими горными склонами, поросшими густым лесом, светило солнце. Но вниз долетали только осколки его лучей. И чем меньше этих осколков долетало до земли, тем ярче они казались Виктору.

Дорога на мгновение выровнялась, и парень остановил автобус, с облегчением вздохнув, посмотрел на часы.

У Резвана в руках появилась рация, и он, приблизив ее ко рту, что-то сказал. Подождал, услышал прорвавшийся сквозь шумы ответ и кивнул новому водителю.

Потом оглянулся на пассажиров.

– Выбирайте, – сказал, – или еще снотворное, или просто завяжем глаза. Для вашего же удобства – попадетесь к фээсбэшникам – не надо будет голову ломать и вспоминать, мимо какого пня или дерева вы проезжали.

Желание пассажиров, хоть и высказанное вразнобой, оказалось единогласным – снотворного больше никто не хотел.

Резван усмехнулся.

– Я пошутил. Нет у вас выбора – снотворное закончилось! – Он нашел глазами Виктора и подмигнул ему. – Разберите свои сумки, чтоб были рядом на сиденье.

Водитель раздал пассажирам черные полоски плотной материи и попросил завязать друг другу глаза. Но предупредил, чтобы без глупостей.

Виктор завязал глаза Матвею Васильевичу, а потом уже и себе без посторонней помощи. Уселся возле окна.

Автобус снова тронулся в путь.

39

Позади уже было остановок пять или шесть, и перед каждой Резван предупреждал, чтобы повязок не снимали. Потом называл кого-то по фамилии и предлагал выйти из автобуса с вещами.

Виктор прислушивался к происходящему очень внимательно, пытаясь восполнить неувиденное услышанным. Слышал опять чеченскую речь за пределами автобуса. Один раз чьи-то выкрики и рев мотора. Был это или грузовик, или бронетранспортер. Во всяком случае, легковые машины так не ревут.

Названные фамилии были сплошь простыми – Вершинин, Медведев, Пищенко, Карташов, Поленин, Дмитеркин. Прозвучали и другие, но, видимо, были они еще проще и потому промелькнули, не задержавшись в памяти.

До следующей «остановки» ехали они часа три и снова вверх, в гору. Виктор пытался посчитать количество уже вызванных на выход пассажиров, чтобы понять, сколько их теперь в этом «пазике» осталось. По его подсчетам – кроме его самого должны были сейчас находиться в автобусе еще три или четыре человека.

Еще пожалел он, что не спросил фамилию у Матвея Васильевича – все-таки единственный человек, с кем он хоть чуть-чуть поговорил. Правда, говорили они только в лесу во время дневного привала. А в автобусе все сидели раздельно, и лица у всех были отсутствующие, словно каждый думал, что он едет в полном одиночестве.

Виктора снова потянуло в дрему, и он привычным движением руки сгреб в охапку плюшевую занавеску и налег на мягкую ткань головой.

Автобус остановился.

– Василишин и ты! – раздался голос Резвана.

Виктор потянулся рукой к черной полоске, желая приподнять ее, чтобы понять, кого вызывает Резван.

– Ты что! – снова раздался голос Резвана. – Давай вставай и не вздумай снимать повязку!

Этого Виктору хватило, чтобы понять: к выходу приглашали именно его. Он нащупал свою спортивную сумку, которая была теперь потяжелее прежнего, ведь туда он сложил всю свою «неказенную» одежду. На ощупь пошел к передней дверце автобуса. Споткнулся. Чья-то рука поддержала его, развернула, и он спустился по высоким ступенькам «пазика» на землю.

– Два шага вперед! – приказал кто-то с явным московским акцентом, и Виктор исполнил приказ.

– Этого Эльдар подсадил, – прозвучал голос Резвана, и Виктор понял, что речь идет о нем.

40

Над головой с оглушающим, бьющим звуковыми вибрациями прямо по земле ревом пролетел вертолет. Виктор, сидевший на траве под деревом, инстинктивно задрал голову. Но что можно было увидеть сквозь черную повязку? Рядом сидел и дышал некто Василишин, не проронивший еще ни слова, хотя они сидели здесь уже часа два. Из-за черной повязки все, происходившее как бы внутри тела, вылезало не то чтобы наружу, но прямо в ощущения, становилось первым планом. И левая ступня тут же напомнила о туфле, прокушенной и изжеванной московским приблудным питбулем. Виктор пошевелил пальцами левой ноги, попробовал поелозить ими внутри туфли, но комфортного положения не нашел. А за пределами его личной темноты звучал какой-то разговор. То приближались, то снова отдалялись голоса двоих или троих мужчин, среди которых один говорил по-русски с московским акцентом. Но иногда тот же голос вдруг начинал говорить по-чеченски, и Виктор, сначала решивший было, что голос явно принадлежит москвичу, теперь уже сомневался в этом.

Он уже дремал часок или полтора, прислонившись спиной к столбу дерева. Но потом проревели три раза вертолеты, или, быть может, это был один и тот же вертолет, летавший кругами. Во всяком случае, как только издалека появлялся этот характерный ритмический рев, разговор людей, во власти которых они теперь находились, прекращался и возникала гнетущая тишина.

Но вот рев последнего вертолета растворился, ушел за невидимый горный горизонт. И на фоне возникшей тишины Виктор услышал знакомый звук. Это потрескивали ветки в костре.

– Снимайте повязки! – прозвучало со стороны костра.

Виктор, заранее прищурившись, словно боялся обжечь свои глаза ярким светом, снял повязку и понял, что вокруг – ночь. Оглянулся на своего попутчика, и тихая радость наполнила его – рядом сидел Матвей Васильевич. Сразу протянул ему руку, и ладонь Виктора ощутила крепкое рукопожатие. На душе стало спокойнее. После этого можно было рассмотреть и сидевших у костра.

Их все-таки оказалось только двое. Один был повыше ростом, на голове – короткий ежик совершенно рыжих волос. Камуфляжная куртка, подтянутая широким кожаным ремнем. Такие же брюки. Второй – смуглый, невысокий и очень молодой кавказец, в этом сомнения не возникало. Кавказец помешивал что-то в котелке.

– Перекусим и пойдем! – повернув голову к Виктору и Матвею Васильевичу, сказал рыжий. – Ходить при свете здесь неприятно. Все время убить пытаются. То вроде бы свои, то вроде бы чужие, то какие-нибудь сброшенные с вертолета спецназовцы… Подсаживайтесь!

Виктор и старик подошли к костру, уселись рядышком напротив рыжего.

Из котелка запахло вареным бараньим жиром. Виктор облизнулся. Настроение улучшилось в предвкушении возможности отъесться за все время этого полуголодного путешествия.

Рыжего звали Петей, и родом он оказался из Загорска. Видно, его не устраивало загорское происхождение и поэтому выучился он московскому акценту. Его удлиненное «аканье» звучало в тишине чеченской ночи странно и чужеродно. В Виктора оно вселяло чувство опасности. Будто бы в любой момент кто-то мог выстрелить из темноты в этот московский акцент, в человека, который говорил на этаком двойном русском наречии в местности, где и одинарного русского наречия хватило бы, чтобы схлопотать пулю.

Молодого парня звали Мага, и был он дагестанцем из Хасавюрта. Сюда, как сказал он по-русски с немосковским акцентом, он приехал на заработки.

– А какие здесь заработки? – удивился вслух Виктор.

– Разные, – сказал Мага, пожав плечами. – У одних – очень большие, у других – поменьше…

После десяти минут молчания котелок сняли с огня, опустили на землю. Костер затушили. Густой бараний суп ели прямо из котелка алюминиевыми ложками. Заедали серыми подсохшими лепешками, немного напоминавшими лаваш.

Перед тем как отправляться в дальнейший путь, рыжий Петя основательно затоптал остатки костра, а потом еще и помочился на него сверху.

Снова извилистая тропинка повела путников наверх, и вскоре они оказались на плешивом горном склоне, где ни кустиков не росло, ни деревьев. Открытое пространство было лучше освещено небом и луной. Виктор заметил, как ускорили шаг Петя и дагестанец. Сам он тоже прибавил шагу, хотя в левой ноге нарастала боль. Но Виктор сцепил зубы, и с опаской оглянулся на Матвея Васильевича, замыкавшего их четверку. Старик поспевал, но не без труда.

Горная проплешина вскоре осталась позади, а тропинка сузилась до предела, и теперь они ступали медленно и осторожно, придерживаясь правой рукой за отвесную скалу и стараясь не смотреть налево и вниз, где сразу за краем этой тропки начиналось небо.

Виктор быстренько обернулся, посмотрел на старика – боялся, что Матвей Васильевич может оступиться от усталости, и тогда его никто уже не будет искать. Обрыв был глубоким – несколько сот метров. Виктор, может, не столько боялся за старика, сколько боялся остаться совершенно один в этом чужом мире, живущем по чужим, еще не понятным правилам. Здесь вряд ли кто-нибудь слышал о Законе улитки, здесь были свои законы, но никто не собирался Виктора в них посвящать.

И Виктор, следя за тропкой и за спиной идущего впереди рыжего псевдомосквича, вспоминал Киев и думал о Законе улитки. Наверняка сам Виктор нарушил какие-то статьи этого закона и из-за этого очутился здесь, еще не совсем понимая, чем это для него обернется. В Москву его отпустил Сергей Павлович и передал с ним привет для Бима. Значит, думал Виктор, Бим и должен был стать для него, Виктора, временной крышей, «домиком». Бим познакомил его с Эльдаром, и потом они отправили его сюда в том состоянии, когда невозможно просто собрать вещи. В этом, наверно, и кроется то самое нарушение неизвестной статьи Закона улитки. Виктор задумался. Что-то шевельнулось в душе, возник легкий подъем, словно часть энергии Виктора проснулась. «Улитка пьет только в стенах своего домика. Улитка, выпавшая из своего домика в пьяном состоянии, называется… – Виктор задумался, и тут же слово, короткое и неприятное, само вырвалось и стало в конец предложения. – Бомж!»

Дальше Виктор зашагал веселее. И хотя до этого ощущал усталость в обеих ногах и особый дискомфорт в левой, теперь об этом забыл, как на время забыл и о Матвее Васильевиче.

Вошли в разрушенную деревню. Мага, шедший впереди, повел их куда-то за развалины большого дома, за которыми прятались другие развалины.

Виктор на ходу рассматривал в лунном свете этот мертвый город, но руины внезапно закончились, и они оказались на улочке перед невысоким приземистым домом, за которым, как показалось Виктору, начиналась живая часть селения. На крыше домика висел темный одноцветный флаг, и Виктор, прищурившись, всматривался в него, пытаясь определить его цвет.

– Я старика к Дуде отведу? – спросил Мага у рыжего.

– Давай, – ответил тот. – Потом придешь к Арби!

Виктор ощутил беспокойство. Посмотрел на Матвея Васильевича. Старик подошел к Виктору.

– Удачи тебе! – сказал и протянул руку.

Почему-то Виктору казалось, что теперь они постоянно будут вдвоем с Матвеем Васильевичем. Опять стало грустно.

Мага увел старика.

– Пошли! – скомандовал Виктору рыжий.

И они направились в другую сторону, налево по улочке, спускавшейся вниз. Мимо двух разрушенных домов и одного целого. На самом склоне горы, спрятавшись еще за несколькими разрушенными строениями, стоял маленький домик. Из трубы на крыше вываливался в небо дымок.

Здесь они остановились, и рыжий приказал ждать. А сам зашел внутрь.

Виктор смотрел на этот дымок и все острее ощущал холод. Холодно было рукам, лицу, голове. Холодно было даже мыслям. Он выдохнул ртом воздух и заметил, как от его лица отлетел пар.

Вспомнилось объявление в «Руслане», когда летел он вместо Миши в Аргентину, чтобы там сесть на корабль и плыть до Антарктиды. «Высота полета девять тысяч метров. Температура за бортом минус сорок пять. Желающие начать климатическую адаптацию могут открыть иллюминаторы». Пилот пошутил, полярники рассмеялись. Они вообще много смеялись во время полета. И пили шампанское.

«Какая здесь высота?» – задумался Виктор, пытаясь одновременно понять, насколько все-таки здесь холодно.

Дверь со скрипом открылась. В проеме показался рыжий и призывно махнул Виктору рукой.

41

Виктору хозяин отвел закуток, занавешенный тяжелым верблюжьим одеялом. Маленькое окошко с треснутым стеклом, под стенкой – деревянный топчан, поверх него два полосатых матраса. Рядом – тумбочка, на которой горит толстая свеча и бросает тяжелые блики на белый потолок и на стены. На стенке – две медные тарелки и фотография парня в форме солдата Советской Армии. Нижний уголок фотографии «подрезан» черной лентой.

Старик-чеченец, хозяин дома, не говорил по-русски. Он только завел Виктора в закуток, показал рукой на кровать и ушел. За спиной Виктора заколыхалось верблюжье одеяло.

Виктор бросил сумку на пол, застеленный старым потертым ковром. Присел на свою лежанку. Прислушался к тишине.

Из большой комнаты, из-за верблюжьего одеяла, на котором был изображен одноцветный коричневый тигр, донеслось бормотание. Потом какой-то шорох.

Виктор заглянул за одеяло. Старик стоял к нему спиной перед открытым шкафчиком. На трюмо слева горела свеча. Виктор окинул комнату взглядом и увидел несколько десятков фотографий в старых деревянных рамочках. Рассмотреть фотографии при таком освещении было невозможно.

– Спокойной ночи! – негромко произнес Виктор.

Старик обернулся. Посмотрел на Виктора с опаской и отрицательно мотнул головой.

Утром кто-то громко стукнул в двери. Виктор открыл глаза. Из маленького окошка лился яркий солнечный свет, и словно из-за того, что на своем пути он встречал преграду в виде висевшего и исполнявшего роль ширмы одеяла, этот свет будто бы накапливался в закутке, становился еще ярче.

Виктор надел брюки от формы МЧС, с неприязнью посмотрел на свои туфли и, не надевая их, в майке на голое тело вышел в большую комнату. Старик в сером халате и в черных сапогах стоял у открытых дверей и разговаривал с Магой. Говорили они по-чеченски. Мага, заметив Виктора, кивнул ему.

– Умывальник на дворе, – крикнул он и продолжил разговор со стариком.

Виктор вышел в брюках и майке во двор, легко протиснувшись мимо говорящих. Холодный камень бодрил босые ступни ног. Увидел возле дома синий умывальник с эмалированной раковиной. Холодной водой промыл глаза. Прополоскал рот. Поискал глазами полотенце, но не нашел.

Воздух не реагировал на яркое утреннее солнце. Виктору стало холодно, и он вернулся в дом. Вытер лицо о верблюжье одеяло. Надел рубашку, потом форменную куртку МЧС.

Мага, закончив беседовать с хозяином, вызвал Виктора на улицу.

– Фотографии у тебя есть? – спросил он.

Виктору сразу стало ясно, о чем шла речь. Он объяснил Маге, что фотографии для поиска не нужны. «В Чечне не может быть два пингвина!» – сказал он дагестанцу. Мага сначала выглядел озадаченным. Несколько раз переспросил, думая, что плохо понимает, о чем говорит Виктор. Наконец, когда до него дошло окончательно, он посмотрел на Виктора и удрученно мотнул головой.

– А где его искать? И сколько ты готов заплатить?

– Его привез сюда из Москвы Хачаев. Пингвин Миша, видимо, у него дома.

– Ты что, думаешь, что в Чечне, как в русской деревне, все друг друга знают? – Мага нахмурился и смотрел на Виктора немного исподлобья, словно одновременно что-то обдумывал. – Так сколько ты готов заплатить за него?

К этому вопросу Виктор был не готов. Наконец, после двухминутной паузы, он выдавил из себя: «Много». Он понимал, что вопрос сейчас повторится и будет повторяться до последнего уточнения суммы и валюты. Но Мага просто кивнул.

– Попробую узнать, – сказал он и вздохнул. – Но я пингвинами не зарабатываю…

– А чем?

– Понимаешь, у нас тут свой «Зеленый крест», что-то вроде вашего «Красного креста». Только частный. Ищем убитых и захваченных ради выкупа, помогаем вести переговоры, выкупать… По всем этим делам цены у нас понятны и известны…

– А рыжий Петя откуда здесь? – спросил вдруг Виктор. – Дезертир?

– Нет, он – пропавший без вести… Знаешь, я попробую узнать про твоего Хачаева, но если не получится – я за тебя не отвечаю! Мне нужно нормально деньги зарабатывать, самому со всеми расплачиваться… Может, тебе что-нибудь еще здесь нужно? – пытливый острый взгляд Маги уткнулся в глаза Виктору.

– Мне нужны сапоги, – Виктор опустил свой взгляд. – У меня туфли протекают.

– А что, в Москве сапоги дорогие?

Виктор совершенно серьезно кивнул, вспомнив обувной магазин на Тверской.

42

Два дня сидел Виктор в своем закутке, выходя только умыться и в туалет. Старик-хозяин приносил ему лепешки, сушеное мясо, козий сыр – у него в сарае жили две козы. Мага посоветовал лишний раз во дворе не показываться и от дома не отходить.

Со стариком даже на пальцах поговорить не получалось. Виктор ему уже и на настенные фотографии показывал, и сам что-то пытался о себе рассказать и объяснить. Ничего не вышло. Старика явно ничего не интересовало. Понятно было только одно – Виктор сейчас спал в закутке младшего сына старика. Сын этот погиб давно, во время воинской службы, но где и как – это так и осталось неизвестным.

Через два дня снова появился Мага. В руках он держал полотняный мешок. Объемный, но не тяжелый. Он зашел прямо в закуток Виктора, присел рядом с ним на лежанку. Вздохнул. Открыл мешок и вытащил оттуда черные нечищенные сапоги.

– Померяй! – сказал он.

Сапоги оказались тесными. Еще Виктор заметил, что подошвы у сапог грязные, испачканные желтой глиной.

Мага достал из мешка еще одну пару сапог. Вторая пара оказалась чуть великовата, но не настолько, чтобы сразу от нее отказываться. Виктор потопал в сапогах по полу своего закутка. Подрыгал левой ногой. Подумал, что если к носкам добавить портянки – сапоги будут в самый раз.

– Годятся, – сказал он наконец. – Сколько за них?

Мага посмотрел на него немного неприязненно.

– Я что, мародер? Бери даром. Их один чеченец недоносил.

– Его что, убили?

– А здесь своей смертью мало кто умирает… Да! Хачаева я нашел, – сказал Мага голосом, не предвещающим хороших известий. – Доступа к нему нет. Охрана – человек тридцать. Дорога к дому одна и простреливается. Торговлей пленниками он не занимается и никого к себе не пускает. Есть только один вариант – у него тут есть свой бизнес. Можно устроить тебя туда «рабом» – больше двух-трех месяцев у него никто не работает.

– А что за бизнес? – поинтересовался Виктор.

Мага пожал плечами.

– Это не здесь. Не знаю… Нефть, наверное. Или газ. Туда еще добраться надо.

– Я согласен.

– Ты согласен? – Мага посмотрел на Виктора пристально. На его лице вдруг возникло недовольство. – Ты сначала со мной расплатись! Если б мне нормальный попался – я бы за эту неделю пять сотен получил!

– За что?

– За розыски, за переговоры. Вон тот старик, что с тобой приехал, он рыжему уже восемьсот зеленых дал на розыски сына.

Виктор задумался. Ему вроде бы и неудобно было перед Магой за его неполученный доход. С другой стороны – кое-что он узнал, а значит, можно было бы ему какие-то деньги дать.

– Подожди в комнате, – многозначительно попросил Виктор.

Мага удивился, но послушно вышел за висящее одеяло. И сразу вступил в разговор со стариком, лежавшим на своей кровати слева от шкафа. Говорили они негромко, и по интонации можно было подумать, что старик Маге жалуется.

Виктор достал со дна своей спортивной сумки кулек с паспортами, кредиткой и деньгами. Посчитал доллары – пятьсот семьдесят. Вроде бы и много, но ведь больше нет. А что ждет его здесь? Решил все-таки не жадничать и дать две сотни дагестанцу в обмен на подробную информацию и дальнейшую помощь. Про помощь он уже и сам заикнулся – по поводу трудоустройства на какой-то там нефтяной заводик или что-то в этом роде.

Уложив кулек со всем содержимым обратно на дно сумки и затолкав сумку под лежанку, Виктор выглянул из-за одеяла и позвал Магу.

– Держи пока двести, – он протянул доллары. – Только расскажи мне все подробно про этого Хачаева.

Мага доллары взял сразу. Спрятал в карман камуфляжных теплых штанов.

– Он недавно из Москвы вернулся, – стал рассказывать. – Там у него казино и несколько ювелирных магазинов…

– Ты мне про «тут» расскажи, а не про «там»! – перебил его Виктор.

– Здесь он сразу сказал, что воевать не будет, а будет деньги зарабатывать… У него тут бизнес с самого начала войны был, но за ним его младший брат присматривал. А теперь он брата в Турцию переправил и всем сам командует. У него и среди федералов друзья есть, и среди чеченцев. Он там какую-то зону объявил. Ашорную, что ли… и там чужим запрещено носить оружие…

– Может, офшорную?

– Может. Это недалеко от его селения. А в селение к нему никто не ходит – все боятся. Он заявил, что любого, кто с автоматом к селу выйдет, – расстреляет. Независимо от национальности…

– Ну а где это селение? Ты сказал, что можешь меня туда устроить. На работу.

– Я не сказал, что могу, – Мага отрицательно махнул правой рукой. – Я сказал, что можно попробовать…

– А что для этого нужно?

– Нужно туда добраться. Оставить тебя где-нибудь рядом и пойти поговорить… Переговоры вести я умею. Но за то, что я буду твоим проводником, и за переговоры надо платить…

– Сколько?

Мага прикинул в уме.

– Долларов пятьсот-шестьсот…

– Ты же говорил, что обычно пятьсот получаешь! Давай я тебе еще триста добавлю – и будет пятьсот? А?

Мага задумался. Потом кивнул.

– Ладно, давай триста.

– Когда приведешь, тогда дам.

Мага отрицательно мотнул головой.

– А если тебя убьют по дороге? Мне что, потом тебя мертвого обыскивать? Нет, это некрасиво. Мародерством называется. Ты мне перед тем, как пойдем, дашь. Я тебя не обману. Даже покажу, в каком кармане они будут лежать. Если меня убьют, а тебя нет – вытащишь быстро и убежишь. Понял?

Виктор кивнул.

43

Мага зашел за Виктором около шести часов вечера. И тут же посмотрел на пухлую спортивную сумку, приготовленную к дороге и лежавшую на полу.

– Лучше не брать, – сказал он. – Оставь здесь. Может, там что-то старику подойдет!

Виктор зашел в свой закуток, вытащил документы, кредитку и остаток денег. Триста долларов для Маги уже лежали в кармане эмчеэсовской куртки. Вытащенное засунул во внутренний карман куртки и бросил прощальный взгляд на свою сумку. Больше всего ему было жаль ветровки. Сколько она ему прослужила!

Пожал старику-хозяину руку на прощанье. Поблагодарил его. Показал жестом, что сумку оставляет ему в подарок. Потом Мага перевел старику все, что сказал Виктор, на чеченский и добавил что-то от себя. В результате старик подарил Виктору два куска красного махрового полотенца с олимпийской символикой и половинкой олимпийского Мишки. Рукой при этом показал на «новые» сапоги Виктора. Потом старик сказал что-то еще. Виктор оглянулся на Магу.

– Пусть Аллах тебя хранит! – перевел Мага.

На дворе начинались сумерки. Небо еще казалось светлым, но вниз этот свет не опускался.

Прошли знакомой улочкой мимо разрушенных и целых строений.

Виктор обратил внимание на отсутствие столбов.

– А что, электричества здесь нет? – спросил он.

– А его здесь и не было! Ни газа, ни телефона, ни электричества… И школы здесь не было… Власти хотели, чтобы люди с гор спустились и внизу жили, поэтому ничего в таких селах и не делали…

– А ты почему без автомата? – снова поинтересовался Виктор.

– Чтоб лишний раз не убили. Есть люди, которые по безоружным не стреляют. Есть, конечно, и другие… Но я ведь не боевик… Я – часть мирного населения. И без автомата это легче доказать. Даже федералам.

Они подошли к узкой горной тропке. Остановились. Мага посмотрел на небо. На лице отразилось сомнение.

– Что-то не так? – спросил Виктор.

– Ветер будет сильный… А здесь при ветре идти опасно. Он в скалу бьет так, что можешь не удержаться.

– Но ведь сейчас ветра нет.

– Скоро будет, – твердо произнес Мага. – Ладно, пошли. Может, успеем.

Мага пробормотал что-то то ли на чеченском, то ли на своем языке и ступил на тропку. Виктор – за ним.

Небо темнело у них на глазах. Небесный свет угасал, и на его месте проклевывались звезды. Луна была видна и раньше, но теперь она набрала яркой желтизны.

Виктор смотрел под ноги и не мог не видеть пропасть справа. Свет луны достигал и дна этого ущелья. Но заглядывать туда Виктор боялся, сосредоточив все свое внимание только на тропинке. Идти надо было действительно осторожно. То и дело попадались упавшие сверху камешки и камни, о которые можно было легко споткнуться.

– Дней через десять домой пойду, – сказал вдруг Мага.

– В Дагестан?

– В Хасавюрт. Деньги отнесу, родных повидаю, чтобы знали, что жив. У меня три сестры есть, их надо будет замуж отдавать. А родители больные. Понимаешь? Лекарства можно только в Махачкале купить, и стоит все страшно дорого…

Вдруг Мага остановился и прислушался.

– Осторожно! Ложись! – прошептал он и сам стал опускаться на тропинку.

Уже лежа на холодном камне, Виктор услышал приближающийся вертолетный рев. Правая рука лежала на самом краю тропки. Виктор подобрался ближе к этому месту и заглянул в бездну. Сначала взгляд словно проваливался туда и терялся не то чтобы в темноте, но в какой-то однообразной серости. Однако постепенно, пока рев нарастал, Виктор стал различать деревья и отроги гор.

Два вертолета с мощными прожекторами пролетели метрах в трехстах от них на высоте тропки. Прожекторы ощупывали как раз ту самую бездну, которую пытался рассмотреть и Виктор. Огромное пятно вертолетного прожектора прошлось по росшим внизу деревьям.

– Кого они там ищут? – Виктор спросил скорее риторически.

– Ясно кого! Басаева, Нагаева, Радуева и других бандитов.

Мага поднялся на ноги. Отряхнул со своего камуфляжа пыль и грязь. Пошел дальше.

– А ты сам из Москвы? – спросил.

– Нет, из Киева. Сюда, правда, из Москвы приехал.

– Я в Москве был! Вот это город! Там хорошо!

– Да не так уж там и хорошо! – не согласился Виктор. – Тебя бы сразу менты в охапку и на проверку документов. Знаешь, как они любят лиц кавказской национальности!

– Я бы убежал! – с уверенностью произнес Мага, обернувшись на мгновение. – А женщины там какие! Ты таких еще где-нибудь видел? В Киеве видел?.. Ты только не ври, а правду скажи!

Виктор задумался. Сама собой в памяти возникла кореянка Марина.

– У меня там такая девушка живет! Галя Рафасуилова, глаза – как орехи. Большие, круглые. Ну скажи, разве такие женщины, как в Москве, в Киеве есть?

– Нет, – согласился Виктор.

Ответ Магу устроил, и он теперь шел молча. Виктор смотрел себе под ноги и думал о Марине. Поездка в Москву словно и состоялась только ради этой встречи. Ради ее узких глаз, ради ее решительного взгляда, взгляда женщины, которая всегда знает, чего она хочет, и всегда добивается своего. «Марина и Москва», – задумчиво прошептал сам себе Виктор. Оба слова начинались на «м» и имели по шесть букв. И в сознании Виктора Марина становилась его Москвой. Все остальное казалось теперь не важным, второстепенным.

Мага неожиданно остановился и оглянулся. По его лицу было видно, что остановлен он был какой-то важной мыслью или догадкой.

– Я думаю, что чеченцы русских из-за женщин не любят, – сказал он доверительно. – У чеченцев женщины не очень красивые, и стареют рано, а в Москву красивых женщин, наверное, со всей России свозят, чтобы они там жили… Чтобы иностранцам их показывать…

Виктор посмотрел вниз, в пропасть. Разговаривать на этой тропке ему не очень нравилось. Тем более что ветер на самом деле усилился и его порывы два или три раза, словно исподтишка, ударяли ему в спину. И луна светила теперь «порывчасто», то и дело пропуская между собой и горами невидимые отсюда облака. В эти моменты лунных затмений у Виктора возникал страх, и он вел левой рукой по отвесной каменной стенке горы, стараясь идти, почти касаясь ее плечом.

Мага, увидев, что Виктор кивнул ему в знак согласия, продолжил свой путь. Тропинка наконец мягко завернула за поворот, и пропасть справа резко поднялась и сровнялась с тропинкой. Виктор остановился, перевел дух и обратил внимание на невысокое дерево, на ветвях которого трепетали под порывами ветра какие-то лоскутки. Спросил Магу.

– Это чтоб счастье было, у нас тоже есть такие деревья, на которые тряпочки привязывают.

44

Под утро ветер разбушевался вовсю. Даже эмчеэсовская утепленная форма не спасала. Виктору было холодно, и только когда они зашли в деревянный сарай на окраине какого-то селения, где можно было закрыться от этого холодного ветра дверью, им стало теплее и уютнее.

– Я передохну и пойду дальше, а ты здесь останешься, – сказал Мага.

Он осмотрел содержимое сарая – несколько лопат и поленница дров, выложенная в рост человека под одной из стен. Маленькое окошко с квадратом мутного стекла. Под ногами солома.

– Здесь костра не разведешь, – сказал Мага с сожалением. – Ладно… Я долго не буду, это должно быть где-то рядом.

Оставшись один, Виктор пробовал заснуть, но не получалось. За окошком уже светало, только мутное стекло плохо пропускало свет. Дверь была закрыта изнутри на щеколду. За тонкими деревянными стенами сарая – тишина. Даже ветра не слышно.

Виктор сидел на горке дров, снятых с поленницы. Сидеть было неудобно. Он то и дело вставал, подходил к двери, выглядывал в щелочку, из которой и видно было лишь кусок старого деревянного заборчика, а за ним – деревья.

Попробовал прилечь на пол и тут же наткнулся боком на что-то острое. Прощупал рукой – холодный металл. Разгреб солому, перемешанную с древесными щепками. Вытащил оттуда автомат Калашникова. Холодный, весь в масле. Сразу в нос ударил специфический запах хорошо смазанного оружия. Виктор замер, «слушая» руками металл автомата. Постоял так на коленях несколько минут. Отложил его в сторону и снова опустил руки вниз, туда, где нашел оружие. Нащупал шершавые рубашки гранат. Достал одну, подержал в ладони, словно проверяя вес. Положил обратно. Поднялся на ноги. Подошел к окошку.

Время промчалось быстро. Вечер у Виктора наступил не одновременно с сумерками за мутным стеклом окошка, а чуть раньше, когда возникло острое ощущение голода. Он ходил от окошка к двери и обратно, время от времени бросая взгляд на автомат и гранаты. И чувствовал себя в западне. Представлял, как он с автоматом в руках выбирается из сарая и крадется по лесу. И тут же останавливал эти бредовые фантазии мыслью о цели своего безумного путешествия. Стоит взять в руки оружие – и ты уже мыслями на войне, и тебя уже могут убить ни за что. Все-таки Мага прав – у безоружного больше шансов выжить.

«Интересно, а что говорится в Законе улитки про войну? – задумался Виктор. И действительно, мысли о Законе улитки отвлекли. На лице появилась улыбка. – Улитка, имеющая домик, не принимает участия в военных действиях, которые происходят за пределами стен ее домика. Улитка, добровольно покинувшая домик ради участия в военных действиях, прекращает быть улиткой и становится солдатом…»

Виктор улыбнулся, ощутив гордость за свое мысленное «законотворчество». Осознание того, что он может сам дополнять Закон улитки, добавило ему самоуверенности. Он даже не подумал о том, что Закон улитки существует автономно, независимо от его мыслей. И на самом деле он, Виктор, вовсе не придумал новую статью закона, а только произнес ее, выловив из воздуха окружающей его в этот момент жизни.

– Ты здесь? – внезапно донесся снаружи голос Маги. – Открой!

Впустив дагестанца, Виктор снова закрыл дверь на щеколду.

– Порядок, я тебя продал в рабство, – выдохнул Мага. – Можем идти, тебя ждут…

– В какое рабство? – Виктор нахмурился, взгляд его ушел вниз, на автомат.

– Да это так называется, – поспешил успокоить его Мага. – Здесь по-другому не говорят. Чеченцы ведь не работают, вместо них работают рабы, поэтому я и говорю – рабство… Если б я тебя бесплатно привел – они бы мне не поверили, подумали б, что ты фээсбэшник…

– И за сколько ты меня продал? – поинтересовался Виктор, в голосе его все еще звучало раздражение.

– Не бойся, не дорого… двести двадцать баксов. Пришлось поторговаться, они сперва давали только сто. Но им человек нужен…

– И что я там должен буду делать?

– Увидишь. Ты же хотел к Хачаеву! Там спокойно. «Ашорная зона», не стреляют… Я тебе поесть принес…

Последние слова смягчили Виктора. Мага дал ему полоску сухого вяленого мяса и лепешку. Сам тоже принялся жевать. Ели они, стоя возле мутного окошка.

– Тут автомат лежит, и гранаты, – сказал, жуя мясо, Виктор.

– Где?

– На полу.

– Расскажешь хозяину – он тебе больше доверять будет! – радостно произнес Мага, но тут же задумался и отрицательно мотнул головой. – Нет, лучше не рассказывай! Это от них далеко. Я лучше сам перепрячу. Может, продам…

Дожевав мясо, они вышли из сарая. Часа три шли по лесной тропинке в полной темноте и молча. Пересекли дорогу, отыскали продолжение тропинки и отправились дальше. Тропинка стала подниматься вверх, одновременно теряя свою прямолинейность и становясь все более и более извилистой. Виктор устал. Он попросил Магу идти помедленнее.

– Уже недалеко! – ободрил его дагестанец. – Меньше километра!

Тропинка вывела их к большой черной трубе и побежала вдоль нее, теперь уже вместе с трубой спускаясь на другую сторону холма.

– Это что? – спросил Виктор, показывая на трубу.

– Нефтепровод «Дружба», – с ухмылкой в голосе сказал Мага. – Теперь все время вдоль трубы, и через часик выйдем.

– Ты же сказал – километр!

– Ну, это приблизительно…

Приблизительность Маги работала только в сторону увеличения. Дорога заняла у них еще часа два, прежде чем дагестанец остановился возле большой буквы «А», нарисованной на трубе белой масляной краской.

– Вот видишь, – показал он на букву. – Здесь начинается «ашорная зона»…

Мага поднял с тропинки кусок железной арматуры и ударил два раза по трубе. Прислушался. Потом увел Виктора с тропинки под ближайшее дерево. Там, к своему удивлению, Виктор заметил вкопанную в землю скамейку.

– Давай сядем, чтобы они видели! – сказал Мага.

Долго сидеть им не пришлось. Минут через пять перед ними возник молодой парень с козлиной русой бородкой, одетый в ватник и мятые черные брюки, заправленные в кирзовые сапоги. Кивнул Маге. Подойдя вплотную, посмотрел на Виктора. Достал из кармана ватника фонарик и еще раз осмотрел Виктора, только теперь уже при искусственном свете.

– Оружие лучше ему отдай! – сказал парень, кивая на Магу. – У нас за это…

– У него нет. – Мага поднялся на ноги и протянул парню руку ладонью вверх.

Парень что-то положил в ладонь Маги.

«Меня продали», – понял Виктор.

– Удачи! – произнес на прощанье Мага и, бросив задумчивый взгляд на сапоги Виктора, развернулся и ушел вдоль трубы.

45

«Ашорная зона» состояла из территории непонятного размера и барака-аппендикса, присоединенного к нефтепроводу «Дружба». Какой конкретно заводик прятался в том бараке – Виктору не было понятно, но с другой стороны, он уже знал, что вся ночная экономика Чечни была построена на краже нефти из этого нефтепровода. Так что выбор деятельности Хачаева был достаточно ограниченным.

Глаза у Виктора слипались от усталости, когда проходил он вместе с парнем в ватнике мимо барака-заводика. Парня звали Севой, он тоже оказался русским. И тоже назвал себя «без вести пропавшим». Виктору, последние ночи только и делавшему, что переходившему по невидимым маршрутам из чеченской точки «А» в чеченскую же точку «Б», независимо от того, существовали ли в чеченском языке такие буквы и так ли они назывались, было уже все равно куда идти, лишь бы дорога эта была короткой и закончилась лежанкой, скамейкой или просто землей, покрытой соломой. В какой-то момент он с благодарностью вспомнил Магу, посоветовавшего ему не брать с собой спортивную сумку.

– Сейчас я тебя Азе покажу и пойдешь спать. Сегодня мы не работаем – сырья не подвезли, – говорил на ходу Сева.

Пройдя по лесу метров триста, они подошли к деревянному домику. Сева толкнул двери. Оглянулся, подождал, пока Виктор подойдет к порогу.

Даже в коридоре домика было намного теплее, чем на улице. Теплый воздух приятно коснулся лица Виктора. Коридор был недлинным, прямоугольным. В ширину – метра полтора. Прикрытые двери из коридора вели направо, налево и прямо.

Сева стукнул в правую дверь. Прислушался.

– Эй, – сказал он довольно громко, – Аза! Я рабсилу привел!

Дверь открылась, и в коридор выглянул одетый в синий спортивный костюм невысокий толстячок с лысой головой. Круглое лицо, крупный нос, кругленькие глазки и мохнатые брови. Было в нем что-то кавказское, но явно не чеченское. Так подумал Виктор, рассматривая этого человека в полумраке коридора.

Круглое и лысое лицо кавказской национальности зевнуло, перевело взгляд с Виктора на Севу.

– Оружия у него нет? – спросил Аза.

– Нет. Он устал, спать хочет…

– Ну так пусть спит, – лысый кивнул на двери напротив. – Ты же матрас Джангирова проветривал?

– И проветривал, и керосином поливал.

– Вечером могут клиентов привезти, тут один от федералов приходил, – сказал лысый Аза и, бросив еще один взгляд на новенького, скрылся за своей дверью.

В маленькой комнатке напротив стояли по обе стороны от входа две грубо сбитые деревянные кровати с обычными матрасами, покрытые красными ватными одеялами. Под маленьким окошком стояла тумбочка, а перед ней, поближе к двери, – печка-буржуйка, сделанная из железной бочки. Труба от нее уходила вверх и исчезала в потолке.

46

Проснулся Виктор от странного запаха и от неотпускающей усталости в теле. В комнатке было тепло и темно, только огонь потрескивал в печке-буржуйке и на деревянный пол перед ней падали буро-красные блики, пробивавшиеся сквозь щели в железной дверце. На соседней кровати никого не было. Не витай в воздухе комнатки этот странный запах, у Виктора возникло бы умиротворение от иллюзии уюта. Хотя почему иллюзии? Уют может встретиться везде, даже в грязной пещере. Главное, чтобы была ощутимая разница между недавним «неуютом» и тем, что пришло ему на смену.

Виктор поднялся, наклонился к окошку и случайно прикоснулся носом к холодному стеклу. Тут же отпрянул. И внюхался в этот раздражающий его запах.

«Может, керосин?» – подумал он.

Натянул на ноги сапоги. Все-таки великоваты. Стянул их, обмотал ноги портянками, подаренными стариком-чеченцем, снова обул. Произошло уплотнение, сближение размера сапог с размером ноги, временное сращивание двух разных материй.

Виктор радовался в мыслях за свою левую ступню, так намучившуюся в прокушенной питбулем туфле. Теперь все встало на свои места, возникло равновесие положительных ощущений. Только не надо давать мыслям выходить за пределы этой теплой комнаты. Правда, этот запах… Да ладно! Пускай этот запах останется единственной и последней в жизни неприятностью!

В это время дверь открылась и, бросив фонариком луч внутрь комнаты, в проеме показался Сева.

– Как спалось?

– Хорошо, – ответил Виктор и зевнул. – А чем это пахнет?

– Керосин самодельный, нам тут одна чеченская семья целую бочку прикатила по бартеру… Против комаров помогает отлично, только если переборщить – голова болит!.. Ничего. Скоро выветрится. Да и комаров уже нет – зима вот-вот наступит! Ну, пошли работать!

– А что делать будем? – поинтересовался Виктор.

– Трубу греть.

Небо над «ашорной зоной» было мутное, беззвездное. Дул сильный ветер, но дул где-то наверху, почти не касаясь земли, ограничиваясь кронами деревьев.

– Отличная погода! – с энтузиазмом выдохнул Сева. – Нам повезло! Ты даже не знаешь как!

Виктор пожал плечами. Свежий, чуть влажный воздух неприятно ощущался на лице. В куртке с нашивкой «МЧС» было тепло, но этот влажный воздух раздражал. Хотелось чем-нибудь вытереться.

А Сева ушел, шагнул в темноту, и Виктор, вздохнув, отправился за ним. Время от времени в руке у Севы вспыхивал фонарик. «Здесь пригнись, – говорил он. – Тут осторожнее. Под ноги смотри! Корни!»

Дошли до барачной постройки. Сева шагнул к двери, снял амбарный замок, распахнул дверь настежь.

– Пускай проветрится!

Минут пять они стояли молча возле трубы. Виктор смотрел на нее и ничего не мог понять. Труба ему сейчас казалась какой-то похудевшей. Слишком маленькой. Игрушечной по сравнению с трубой, вдоль которой они вчера шли сюда с Магой.

– Сева, а эта труба… она же больше была, выше меня!

– То труба нефтепровода выше тебя, а это – врезка. – Сева посветил на черную трубу, и в луче фонарика появилась надпись белой масляной краской: «Счастливого полета!».

Сева недовольно сплюнул.

– Забыл закрасить! Это мудак Джангиров напился и пошел писать лозунги! Подожди, здесь у меня немного краски есть…

Сева нырнул в открытые двери. Вернулся с жестянкой. Отломал от ближнего дерева ветку и, попросив Виктора посветить фонариком, принялся замазывать буквы черной краской.

А Виктор, засмотревшись на трубу, думал о чем-то своем. Собственно, мысли и ощущения смешались в его голове – тоже, видимо, эффект от вдыхания самодельного керосина. Но при этом возникло полное спокойствие, почти равнодушие к будущему и к прошлому.

– И куда эта труба дальше идет? – спросил Виктор, проведя лучом до того места, где труба уходила внутрь постройки.

– Посвети на крышу! – посоветовал Сева.

На крыше Виктор действительно увидел трубу, обычную, высотой метра в два.

Подумал, что Сева шутит.

– Нет, я про эту трубку спрашиваю. Куда она дальше идет?

– Ты всегда такой тормознутый или только сегодня? Там она и кончается, – Сева показал рукой на крышу. – Пошли научу вентиль крутить!

Внутри Сева чиркнул спичкой и зажег несколько свечей, стоявших в жестянках прямо на земле и на столике в дальнем углу барака. Помещение было довольно просторным: метров двенадцать в длину и чуть меньше в ширину. Труба, заходившая под крышу этого домика, утыкалась в огромный железный змеевик, «поросший» широкими вентилями и какими-то датчиками. Дальше на приваренных железных ножках стоял огромный барабан редуктора. Еще один вентиль был на выходе трубы из редуктора, при этом труба становилась все тоньше и тоньше. И вдруг, уже утонченная до полуметра в диаметре, она разделилась на добрый десяток еще более узких трубок и вошла в кусок заваренной в торце огромной трубы.

Виктор дошел до конца помещения, рассматривая эту железную установку и удивляясь, насколько она была похожа на положенную плашмя самодельную ракету. Правда, дальний конец трубы не был заострен. Там тоже был заварен торец, но приваренные две ручки говорили о том, что этот железный торец открывался, как дверь, или просто вынимался при необходимости.

При слабом свете свечей Виктор разглядел и трубу, уходившую сквозь крышу вверх, в небо.

Массивность конструкции впечатлила Виктора, но ее предназначение так пока и оставалось неясным.

– Завтра – «сытая» пятница! – проговорил Сева, оглянувшись к напарнику. – Давай работать!

Работа сперва показалась Виктору неимоверно тяжелой. Тяжесть ее усиливалась к тому же полным непониманием ее смысла. А на все вопросы Виктора Сева или молчал, или отвечал в том духе, что, мол, не пройдет и полгода, и Виктор все поймет и ему даже понравится!

Пока же он под руководством Севы крутил тяжелые железные «штурвалы» вентилей. А Сева, играя роль инженера, смотрел, подсвечивая себе фонариком, на очередной круглый датчик, под стеклышком которого дрожала стрелка.

– Еще, еще открой! – приказывал Сева. – Стоп, закрути чуток! Стоп!..

В огромном железном змеевике что-то оживало, и это шипение или жужжание нагоняло на Виктора страх. Страх перед непонятной машиной, перед неясностью и неопределенностью, перед стихией нефти ли, газа ли, просто абстрактного давления, способного взорвать все вокруг, снести крышу у этого деревянного барака, превратить кусок нефтепроводной трубы, приспособленной под что-то еще, в настоящую ракету класса «Земля – Земля».

Наконец дошли до последнего вентиля, за которым уже шло «размножение» трубы на десяток трубок. Здесь вентиль крутил уже сам Сева, останавливаясь и наклоняясь с фонариком к датчику. Виктор, у которого руки уже болели от усталости и напряжения, думал, что Сева решил дать ему передышку. Оказалось, Сева просто не доверил Виктору самое ответственное дело.

– Если здесь не поаккуратничать, – приговаривал он, подравнивая вентиль по датчику, – все! Прощай, родная школа!..

Закончив с последним вентилем, Сева вздохнул с облегчением.

– Ну, теперь пару минут отдыха и с Богом!

В его голосе Виктор услышал нервные нотки. Снова возникли конкретные вопросы об этой конструкции, но задавать их Виктор больше не стал. «Не дурак, – подумал он. – Увижу и все пойму!»

И действительно понял. Не все и не сразу, но через полчаса, когда внутри обрезанного куска нефтепровода бушевала огненная буря, вопросов у Виктора стало меньше.

Он видел, как дрожали у Севы руки, когда он, открыв маленькую дверцу в ближнем к входной двери торце большой трубы, совал внутрь скрученную в трубочку зажженную бумагу. Он погружал руку в темноту трубы медленно, и она уходила туда, как в пасть неведомого зверя. И на лице его был страх. Он словно ощупывал что-то огнем горящей бумаги, сам, однако, боясь туда заглянуть. И вдруг – оглушающий хлопок и дребезжание железа. И – рывком, с гримасой спортсмена-штангиста на лице, Сева отпрыгивает назад, вырывает свою руку из темного отверстия. И снова вздыхает с облегчением, прислушиваясь к нарастающему шуму замкнутого в трубе огня. Потом закрывает железную дверцу этой топки и, подсвечивая фонариком, внимательно смотрит на стрелку последнего датчика.

Виктор дотронулся до трубы, думая, что она должна быть уже горячей, а значит, можно немного погреть руки, озябшие скорее от страха, чем от холода. Но труба была холодная.

Тут уже Сева расщедрился и пояснил, что огонь бушует в другой трубе, а та другая труба находится внутри этой большой – от нефтепровода. Но и эта, говорил Сева, нагреется так, что когда снег выпадает, то в радиусе метров пятидесяти от барака трава зеленая растет, и плевать ей на холод и снег.

В бараке действительно быстро потеплело.

– Еще минут двадцать прогреем, – сказал Сева, потирая руки. – Потом уменьшим подачу и будем ждать клиентов.

47

За двадцать минут температура внутри резко поднялась, и Виктору стало жарко. Он начал снимать куртку, но Сева остановил его. Открыл настежь дверь, потом прикрутил немного ближний к «трубе-ракете» вентиль и позвал напарника охладиться на свежем воздухе.

Сева закурил. Виктор отошел к нефтепроводу и оттуда посмотрел на крышу их деревянного барака. Из трубы валил тяжелый дым, поднимался на несколько метров ровным темным столбиком, потом ветер разметывал его, рассеивал и смешивал с ночной темнотой.

Где-то невдалеке треснула ветка, и Виктор дернулся, обернулся. Перевел взгляд на спокойно стоящего Севу, заметил, что тот тоже повернул голову, потом сделал затяжку, бросил сигарету под ноги, раздавил ее и пошел навстречу уже приблизившимся звукам. На ходу Сева достал фонарик и стал подсвечивать себе под ноги. Ушел по тропинке, бежавшей вдоль трубы нефтепровода.

Виктор, оставшись один, почувствовал себя неуютно. Сперва хотел вернуться в барак, но потом отошел под ближайшее дерево, присел на корточки возле его ствола. Затаился, хотя и сознавал, что напряжение, охватившее его, совершенно неоправданное, излишнее. Сева ждал «клиентов» и пошел им навстречу. Отчего здесь нервничать и прятаться.

Вскоре на небольшую полянку между нефтепроводом и бараком выскочил луч Севиного фонарика. Вслед за фонариком появился и сам Сева, за которым двое мужчин несли на плечах что-то, похожее на свернутый ковер. Ноша была тяжелой, это было видно даже в ночном полумраке. Шагали они размеренно и молча. Следом за Севой зашли в открытую дверь барака.

– Эй, ты где? – окликнул Сева, выглядывая через мгновение из открытой двери.

Виктор выбрался из своего убежища.

– Не отлынивай! А то как с Джангировым будет!

Виктор даже не поинтересовался в этот момент судьбой Джангирова. Зашел в барак. В тусклом свете свечей заметил, что двое пришедших опустили свою ношу в дальнем конце барака. И стояли теперь молча, словно ожидая указаний.

– Иди сюда! – позвал оттуда же голос Севы.

На земляном полу перед задней торцевой частью трубы на одеяле лежал труп. Лицо его было разбито, и поэтому невозможно было понять: русский он или чеченец. Виктор исподтишка бросил взгляд на пришедших и понял, что это чеченцы. Стояли они, как памятники, сцепив зубы. Дыхания их не было слышно.

Сева протянул Виктору рукавицы, похожие на истрепанные боксерские перчатки.

– Надень, сейчас горячо будет! – предупредил он.

Они вдвоем взялись за ручки торцевой заглушки и потянули на себя.

– Ты отклоняйся подальше, – посоветовал Сева, успевший бросить взгляд на выражение лица напарника.

Торцевая круглая дверца-заглушка с неровно обрезанными автогеном, загнутыми «блюдечком» вовнутрь краями отъехала в сторону. Первый порыв жара немного растворился в и так крепко прогретом воздухе барака. Виктор смотрел внутрь, в трубу. Видел еще одну трубу – диаметром меньше метра, расположенную как раз в середине внешней трубы и приваренную к ней изнутри множеством железных «ножек» из арматуры. В глубине Виктор заметил размноженный двумя десятками сопел-горелок огонь. Ему стало понятно, что именно эти горелки регулируются последним вентилем.

Узкая труба тоже была закрыта дверцей-заглушкой. Дверца внутренней трубы была чуть углублена.

– На счет «три» дотягиваемся и резко тащим ручку на себя, рывком. Понял? – Сева посмотрел на Виктора раздраженно, словно он уже что-то сделал не так.

– Раз, два, три! – выкрикнул Сева, и они вдвоем руками нырнули ко второй дверце-заглушке и открыли ее. Оттуда тоже пыхнуло жаром, только этот новый жар имел еще какой-то специфический запах, ударивший в нос и заставивший Виктора расчихаться.

– Грузите! – Сева, обернувшись, кивнул чеченцам на лежавший у их ног труп.

Чеченцы среагировали не сразу. Постояли пару минут, склонив головы, потом аккуратно подняли тело. Сева отошел от торца трубы.

Тело парня легко вошло головой вперед во внутреннюю трубу. Остались видны только подошвы сапог.

– Обувь с него снимите, – попросил Сева.

Один из пришедших вздохнул, стянул с трупа сапоги. Бросил их в угол барака.

– Через два часа подойдете! – сказал им Сева.

Проводив чеченцев взглядом, Сева кивнул Виктору на обе открытые дверцы-заглушки. Сначала они вдвоем с силой придавили дверцу внутренней трубы, пока там что-то не щелкнуло, подтверждая, что она плотно закрылась. Потом закрыли вторую, внешнюю.

Сева подошел к вентилю. По мере откручивания вентиля в трубе нарастала буря, гудение. Сева подсветил фонариком датчик, еще немного открутил вентиль. Потом бросил взгляд на свои часы и кивнул Виктору, внимательно следившему за всеми движениями напарника, на открытую дверь.

Гудение огня в трубе-крематории было слышно и снаружи.

– Ох, рванет когда-нибудь! – выдохнул Сева, доставая из портсигара папиросу.

– Дай посмотреть, – попросил Виктор, заметив портсигар.

Тяжелый, приятный на ощупь благородный металл лег ему в ладонь. На крышке виднелась гравировка.

– Посвети! – попросил Виктор.

Сева лениво достал фонарик. В его свете Виктор прочитал: «Капитану Хвойко для удлинения перекуров. От однополчан. Чечня, Грозный 1997».

– Ты на обороте посмотри! – посоветовал Сева.

На обороте была выгравирована надпись по-грузински.

– Откуда у тебя? – спросил Виктор.

– Вместо баксов федералы расплатились. Тут такие штучки часто попадаются. Во, посмотри! – И он оттянул левый рукав куртки, показывая Виктору свои массивные часы. Посветил на циферблат.

– «Ролекс»? – удивился Виктор. – Настоящий?

– Ну не китайский же! Китайских здесь, как собак нерезаных. Нет, тоже подарочный. Там на обороте надпись: «Дорогому мудаку, директору табачной фабрики, с днем рождения от благодарных коллег».

Сева хвастливо щелкнул языком и спрятал часы обратно под рукав. Фонарик потух.

– Будешь хорошо работать, тоже бедным не останешься! – сказал он напоследок и замолчал.

В тишине, заполненной мощным гудением замкнутого в трубе огня, крикнула какая-то птица, и Виктор, задрав голову, посмотрел на черное небо, на черный дым, теряющийся в нем, на замершие внезапно верхушки деревьев, словно прислушивающиеся к происходящему. Виктору опять стало холодно. Он поднял воротник куртки и закрыл глаза, все еще ощущая на лице сухой колючий жар, вырвавшийся из трубы минут двадцать назад.

48

Время тянулось медленно, и по расчетам Виктора два часа, отпущенные Севой на сжигание трупа, уже давно должны были пройти. Но стрелки часов говорили об обратном. Виктор то и дело посматривал на них, и казалось ему, что время остановилось, остановилось полностью, вместе с вращением земли и другими физическими законами движения.

Но гудение в бараке-крематории продолжалось. К нему иногда примешивались порывы ветра и крики ночных птиц. К нему же внезапно прибавился звук шагов. Пришел лысый Аза с фонариком в руке, нащупал лучом Виктора и Севу. Присел рядом – в руках толстая тетрадь и карандаш.

– Фамилию и год рождения взял? – спросил он у Севы.

– Нет еще, – Сева чиркнул спичкой, закуривая. – А чего у них брать – все равно соврут! Это федералы – те всегда правду говорят.

– А мне неважно: соврут или нет, это на их совести. Главное – взять фамилию и сюда записать! Любое дело, особенно такое, точность и документацию любит!..

– Придут забирать, вот и возьмешь! – дерзко перебил Азу Сева.

Аза вздохнул. Тоже достал папиросу. Закурил.

Минут через пятнадцать к бараку вернулись двое чеченцев. Посветили фонариком внутрь, потом обернулись.

– Ну что? – крикнул один из них, наклонившись и найдя взглядом сидевшую под деревом троицу.

Сева поднялся.

– Все в порядке… Фамилию и год рождения этого, что в трубе, скажи!

– Зачем? – спросил чеченец.

– Для отчетности, – ответил за Севу Аза. – Смерть – дело государственное, ее учитывать надо. Будут потом искать кого, выяснят, что его тут кремировали, – успокоятся!

– Ну да, успокоятся! – произнес чеченец по-русски практически без акцента. – Ильяс Жадоев, восемьдесят третьего года, Нижние Атаги… Что-то еще?

– Больше ничего, – спокойно ответил Аза и, раскрыв тетрадь, записал сказанное, подсвечивая себе фонариком. Потом кивнул Севе в сторону барака-крематория.

Дальше уже пошел знакомый Виктору технологический процесс, только в обратном порядке. Под руководством Севы он закручивал вентили – от ближнего к трубе-печке до самых дальних. Сева же внимательно смотрел на датчики. Потом они открыли большую торцевую дверцу, переждали немножко, пока первая волна горячего воздуха растворилась внутри барака, опять подняв общую температуру до состояния натопленной сауны. Потом открыли и вторую дверцу и тоже тут же отошли. Но оттуда особого жара не пошло, только запах, едкий, серный, распространился по бараку. Виктор чихнул.

– Ведро возьми! – скомандовал Сева, показывая лучом своего фонарика в ближний угол барака.

Ведро Виктор подставил под нижний край внутренней трубы-топки. И снова отошел. Теперь там хозяйничал Сева с устройством, похожим на швабру. Только в конце, на деревянной перемычке, широкая ворсистая щетка была прибита так, чтобы можно было сметать мусор и все что угодно горизонтально. И Сева, запустив длинный шест этой щетки-скребка внутрь топки, потянул ее на себя, отходя от трубы. Когда щеточная часть почти достигла края топки, он остановился и уже аккуратнее столкнул прах кремированного парня в подставленное ведро. Странный звук, почти неуловимый стук о жестяное дно ведра чего-то, лишенного своего естественного веса, заставил Виктора вспомнить о посылке, которую они когда-то с Ниной получили на почте. Она была большая и легкая, и прежде чем они поняли, что в ней было, Виктор слышал перекат, шелест, шепот чего-то удивительно невесомого. Это потом возникло удивление, страх и опять недоуменное удивление – как от человека может остаться так мало? Куда девается все остальное? Даже не физическое остальное, а то, что делало человека конкретным, живым, – его переживания, его принципы, его радости.

О днище ведра ударилось вдруг что-то металлическое, и Сева тут же подскочил, засунув швабру-скребок обратно в топку. Посветил фонариком в ведро. Что-то вытащил.

– Первый улов! – сказал он, обернувшись к Виктору.

Показал в свете фонарика кусочек желтого металла.

– Перстень расплавился! – объяснил он. – У них это вроде плохая примета – с убитых золото снимать… А тут и снимать не надо – само капает!

Услышав приближающиеся шаги, он спрятал золото в карман. Посветил в сторону шагов фонариком. Пришел Аза. Взял ведро, взвесил в руке. Поставил на место.

– Мало, – сказал Аза. – Надо уважить! Люди хорошие. Досыпь еще!

– Да там ничего больше нет, – показал Сева лучом фонарика в топку.

– А я тебе что – говорю оттуда досыпать?

Сева кивнул. Взял ведро и отошел в другой угол барака, где стояла большая бочка из-под бензина.

Опять Виктор слышал перешептывание чего-то невесомого. И в воздухе, немного очистившемся от едкого серного запаха и подостывшем, запахло потревоженным пеплом.

– Хватит! – скомандовал, подойдя к Севе, Аза. – Остуди и запакуй!

Через пару минут Аза уже подставлял Севе под ведро пластиковый кулек. И снова потревоженный пепел завитал в воздухе. Виктор отошел к открытым настежь дверям. Там остановился, вдохнул чистый воздух. Увидел терпеливо ожидающих получить свое двух чеченцев.

К ним вышел Аза с кульком в руке. Сева остановился возле Виктора.

Было видно, что чеченцы передали Азе несколько банкнот, которые Аза внимательно при свете фонарика осмотрел. Потом фонарик выключил.

Один из чеченцев подошел молча к Виктору и Севе и сунул каждому по изрядно помятой купюре в пять долларов. Так же молча он и ушел.

Теперь к ним подошел Аза. Лицо его было озабоченным.

– Должны еще федералы подойти, но что-то нет… Оставайтесь здесь, если придут – позовете!

49

Утром у Виктора болела голова. То ли от недосыпа, то ли от устойчивого запаха керосина, которым словно насквозь был пропитан его матрас. А в горле неприятным осадком остался ночной запах крематория, превратившийся теперь в привкус. На соседней лежанке храпел Сева, уткнувшись лицом в серый мешок подушки без наволочки. Вместе с храпом вылетали у него изо рта какие-то другие звуки, словно он то ли ойкал во сне, то ли бессознательно комментировал что-то, в том же сне увиденное. Вдруг он нервно дернулся, повернулся лицом к стенке, а через мгновение снова развернулся и теперь уже лежал лицом к Виктору. Губы его шевелились во сне, и лицо было покрыто то ли копотью, то ли пылью, перемешанной с пеплом.

Виктор подумал, что и сам перед тем, как упасть ничком на свою лежанку, не умывался. А значит, и сам он выглядел подобно Севе. Дотронулся пальцем до лица. Почувствовал, как под пальцами «прокатилась» сухая пыль.

Когда же он лег? Эта мысль появилась сразу, как только он бросил взгляд на окошко, за которым разливался однообразный серый свет. Оттуда же, из-за окошка, донесся монотонный стук падающей с неба воды. Дождь шел крупный и медленный. Не ливень.

Вспомнились пришедшие прошлой ночью трое федералов. Притащили убитого товарища и бутылку спирта. И его с Севой угостили. Были молчаливы и подавленно мрачны. Разговора почти не вышло. Помянули этого парня из жестяных кружек. Засунули в топку и сожгли за пару часов. Сева ходил звать Азу, и тот записывал в свой гроссбух фамилию, год рождения и город, откуда приехал сюда этот солдат. Сейчас Виктор помнил только город – Кинешма. Просто название запоминающееся. Чем-то эти солдаты рассчитывались с Азой, то ли рублями, то ли баксами. Во всяком случае, Аза особо доволен не был и не просил Севу «уважить» их с помощью искусственного увеличения веса праха. Унесли федералы с собой легкий кулечек вместо принесенного тела. И никто при этом не нарушил законы физики. Просто согласно этим законам, все, что горит, сильно теряет в весе. И в значении. Потом приходили еще несколько федералов, только это были уже контрактники. Они притащили два мешка, от которых дурно пахло. Проследили, как Виктор и Сева втолкнули в трубу-топку оба мешка, как закрыли обе торцевые дверцы и как добавили газа. Контрактники были небритыми, грязными. Они стояли около печи еще полчаса, слушали, как гудит огонь внутри. Курили тут же. При этом от жары у них со лба лил пот. Виктор хотел было выйти на свежий воздух, но неподвижность контрактников заставила его остаться. Возле печки было трудно дышать. В конце концов, контрактники вышли из барака-крематория. Там, на поляне, один из контрактников протянул Севе несколько зеленых банкнот, потом, порывшись в кармане камуфляжной куртки, выудил оттуда еще что-то и положил в ладонь Севе. Кивнул на прощание, и они ушли. Дошли до основной трубы и отправились дальше вдоль нефтепровода по уже знакомой Виктору тропинке. А Сева хвастливо посветил фонариком на свою ладонь, в которой лежали три мужских золотых перстня-печатки и один женский с камнем. За прахом контрактники не вернулись, и Сева объяснил почему. Просто им нужно было так избавиться от трупов чеченцев, чтобы эти трупы больше никогда и нигде не всплыли.

Это уже потом, часа через полтора, Сева выгреб из топки пепел в жестяное ведро, а ведро потом опрокинул в железную бочку из-под бензина, стоявшую в углу. В ту самую, из которой они уже набирали в начале ночи пепел для увеличения веса праха Ильяса Жадоева.

Головная боль понемногу проходила. Только не проходил привкус в горле, и Виктору захотелось выпить воды. Он вышел в коридорчик, осмотрелся по сторонам. За одной дверью храпел Аза, задругой было тихо, и Виктор заглянул туда. Увидел старомодный шкаф с зеркалом и квадратный стол, вокруг которого стояли четыре грубо сбитые табуретки. На подоконнике маленького квадратного окошка – несколько железных эмалированных кружек и стопка таких же мисок.

Виктор зашел в комнату, подошел к окну. Странное чувство возникло, когда он заметил, что на кружках были изображены герои из советских мульфильмов – Винни-Пух, волк из «Ну, погоди!», Крокодил Гена и Чебурашка.

Взял в руку кружку с Винни-Пухом, поднес к лицу. Повернул донышком кверху и увидел надпись красной краской «Детсад. Инв.».

Вспомнил о Соне. Подумал: как она там? Вспоминает ли его, Виктора? Думает ли о Мише?

В коридорчике хлопнула дверь, и Виктор от неожиданности вздрогнул. Оглянулся. Встретился с заспанным взглядом Азы, стоявшего босиком на деревянном полу в ватных брюках и обвисшей когда-то белой майке.

– Что, жратву ищешь? – спросил Аза и, не дожидаясь ответа, тут же ткнул пальцем на зеркальный шкаф. – А вода в ведре, слева от порога.

Снова хлопнула дверь, и Виктор опять остался один. Открыл шкаф. На плечиках висели две армейские шинели, комплект милицейской формы. В левом отделении на полочках стояла посуда, кастрюли. На верхних полках лежали небольшие завязанные мешочки из белой ткани, несколько жестяных банок консервов без наклеек, литровая бутылка подсолнечного масла. Пощупав рукой мешочки, Виктор понял, что там хранятся крупы и вермишель. Ткань мешочков была плотной и шершавой, словно их кто-то накрахмалил перед тем, как использовать.

Чувство голода усилилось. Виктор достал с полки кастрюлю и пошел за водой.

50

Прошло две недели, и на их «ашорную зону» выпал первый снег.

Виктор, увидев за окном белые хлопья, воспрянул духом. Может, даже не духом, а памятью. Вспомнилась прошлая зима, прогулки с пингвином Мишей по заснеженному двору. Снег словно принес известие о переменах. И хоть перемены были только в погоде, но сразу показалось, что все только начинается с погоды, а дальше эти перемены распространятся на всю жизнь, на его настроение.

Здесь, в домике и бараке-крематории, все стало почти привычным и обыденным. Виктор привык к ночной работе, к специфическому запаху, сопровождавшему его даже тогда, когда он просыпался. Где-то рядом шла война, иногда слышались далекие взрывы и автоматная стрельба. Пролетали изредка над ними ревущие военные самолеты, вертолеты. Война шла без выходных. И так же без выходных сжигали они с Севой по ночам трупы. Иногда больше, иногда меньше. Чаще трупы приносили федералы. Приносили их в мешках или с головой, замотанной тряпками, чтобы никто не видел лица. Пару раз это были молодые женщины.

Чеченцы приходили реже. Виктор уже знал почему. Просто по мусульманской традиции погибших и умерших не сжигают. Это ему Аза уже давно объяснил. Если чеченцы кого-то и приносили, значит, человек этот был не из Чечни и они просто собирались передать его прах на родину для захоронения. Родина у этих убитых была далеко. То Саудовская Аравия, то Йемен или Турция.

В кармане накапливались какие-то мелочи. Чеченцы давали «чаевые» долларами в мелких купюрах. Федералы тоже подбрасывали мелкие баксы, но чаще дарили то часы, то золотое колечко. Виктор понимал, откуда все это берется, и золото охотно отдавал Севе. Иногда под утро, когда Аза со своим гроссбухом уходил спать, Сева доставал из-под ближнего к бараку дерева железную форму, приносил откуда-то увесистый золотой кирпич. Укладывал его в форму, а новое золотишко клал сверху и всю эту конструкцию засовывал в топку. Когда вынимал – новые кольца и перстни просто оплавлялись и добавляли «кирпичу» веса и ценности. «Зачем мне надо, чтобы кто-нибудь когда-нибудь узнал перстень или другую безделушку? – говорил Сева. – Золото и так само по себе дорогое, дороже долларов!»

Виктору хотелось задать Севе кучу ехидных вопросов. И про его планы на будущее, и как он вообще собирается отсюда, из Чечни, выбраться? Но эти вопросы портили Виктору настроение. Ведь и сам он на них не мог ответить конкретно. Время шло. Про пингвина он ничего не узнал. Про Хачаева тоже. Пару раз пытался расспросить Азу, но тот от разговоpa уходил. И смотрел при этом на Виктора с раздраженным недоверием. «Зачем тебе Хачаев?» – спросил он один раз. И Виктор не ответил. Рассказывать Азе о пингвине Мише не хотелось. «Надо ждать, просто долго ждать, – твердил себе Виктор в такие моменты. – Крематорий – это его бизнес. Не может быть, чтобы хозяин никогда не появился на своем "производстве"!»

И ждал, то есть просто жил, работал, ел и пил из эмалированных мисочек, ранее принадлежавших какому-то детскому садику. Эта посуда даже радовала его, не столько напоминая о собственном детстве, сколько о той ночи в Киеве со Светиком, о ночном детском садике и о ночной манной каше.

51

По четвергам у Севы настроение улучшалось. Оно и так было стабильно хорошим, но в четверг, перед «сытой» пятницей, напарник Виктора оживал вдвойне. Ночь с четверга на пятницу приносила много работы, то есть много трупов. В этот день – а заведено это было Азой еще до появления Севы и Виктора – трупы сжигали со скидкой. Насколько большой была скидка, ни Виктор, ни Сева не знали. Расчет клиенты вели напрямую с Азой. Зато клиентов было больше, а значит, и чаевых тоже.

В этот четверг Виктор проснулся раньше обычного – около двенадцати. Легли они тоже пораньше. Последний труп закончили сжигать для федералов около пяти утра. Федералы отблагодарили необычно – дали им бутылку водки и свежие российские газеты. Уставший Виктор упал на лежанку и тут же заснул, мечтая о том, как утром умоется и прочитает российские новости от корки до корки. Может, там что-нибудь и о Киеве будет. Но мечта лопнула, как мыльный пузырь. А точнее – сгорела. После первого снега в их домике стало намного прохладнее, и теперь они с Севой по очереди вставали, чтобы подбросить в свою буржуйку дров. Когда Виктор поднялся и вышел из комнаты, то увидел, как Аза засовывает в топку коридорной буржуйки последнюю свежую газету. На буржуйке в кастрюле кипела вода. Аза вослед газете втолкнул в буржуйку еще несколько коротких поленьев и закрыл дверцу топки. Потом оглянулся, посмотрел на Виктора. Кивнул и потянулся рукой к килограммовому пакету соли, лежавшему рядом на полу. Раскрыл пакет и высыпал всю соль в кипящую воду.

Виктор подошел ближе и с тупым удивлением уставился на кастрюлю. Голова только начинала работать, а потому понять, зачем на кастрюлю воды надо высыпать целый килограмм соли, Виктор не мог.

Аза тем временем поднялся, сходил в свою комнату и принес оттуда пачку белых матерчатых мешочков, вилку и еще один пакет соли. Высыпал в кастрюлю и второй килограмм, потом бросил туда мешочки и вилкой притопил их в кипящей воде.

– Это что, бульон будет? – пошутил Виктор.

– Нет, – совершенно серьезно ответил Аза. – Зима будет, уже вон холодно. Скоро к нам мыши придут, а чеченские мыши в сто раз злее русских. Будут наши запасы искать… А соль они не любят…

Аза снова принялся размешивать в кастрюле кипящие мешочки. Поднял глаза на Виктора.

– Ты с него, – он кивнул в сторону их с Севой комнатки, – пример не бери! Он – жадный. Думает, я ничего не знаю… Ну ладно, ладно…

И Аза замолчал, так и не сообщив Виктору, что он знает о Севе.

Виктор вышел во двор. Небо отливало светлой синевой. На земле лежал снег. Свежий воздух пахнул лесом, словно кто-то обработал дезодорантом все окрестности их барака-крематория.

Новость о сгоревших газетах Севу не огорчила. Во двор он вышел с улыбкой на лице, и эта улыбка, как уже было известно Виктору, сотрется только усталостью и только под утро.

– Сто грамм хочешь? – весело спросил Сева.

Виктор отрицательно мотнул головой. Водки ему не хотелось. Хотелось, наоборот, продлить ощущение бодрости, продлить чистоту воздуха, чтобы можно было им дышать еще долго.

– Ладно, – Сева махнул рукой, – в здоровом теле – здоровый дух! Потом выпьем! У меня, кстати, через три дня день рождения!

– И сколько тебе стукнет? – поинтересовался Виктор.

– Девятнадцать.

– Молодой еще! – у Виктора вдруг появился снисходительный тон.

– Ну и что? – улыбка на лице Севы стала на мгновение ехидной. – Зато это я тебя, старого, учу, как здесь работать и жить! И заработал здесь столько, сколько тебе и не снилось!

Виктор решил в спор не вступать. И действительно, подумал он, возраст никакого значения на войне не имеет. Это Аза записывает годы рождения сожженных трупов, да и то вряд ли эта бухгалтерия кому-нибудь понадобится!

Солнце зашло за ближайшую гору около шести вечера. И тут же, как по свистку, Сева и Виктор отправились к крематорию. Надо было «прогнать» огонь по трубам, прогреть топку, подготовиться к приему клиентов. Аза придет позже со своим гроссбухом. Сначала придут другие. Те, кто, возможно, с таким же нетерпением, как и Сева, ожидал захода солнца.

Через полчаса огонь уже гудел в трубе-крематории. Несколько горящих свечей освещали слабым светом внутренности барака. Сева еще разок с фонариком в руке обошел датчики давления газа, подкрутил большой «прощальный» вентиль и вышел на свежий воздух покурить. Виктор задержался возле гудящей трубы-печки. Тепло только-только пошло от нее, и это тепло приятно пронизывало эмчеэсовскую куртку, грело руки, лицо. Еще минут десять, и станет по-настоящему жарко. Потом можно будет отойти метра на три в сторону и снова наслаждаться «умеренным», приятным теплом.

А за стенками барака шел снежок. Сева делал последние затяжки, смотрел на снежинки, падавшие под ноги. И одновременно прислушивался, ожидая вот-вот услышать шаги первых клиентов. Интересно, думал он, кто сегодня будет первым? Чеченцы или федералы? Поразмыслив, Сева сделал ставку на федералов.

И ошибся.

Минут через пять от основной трубы нефтепровода отделились три фигуры. Двое несли тело, завернутое то ли в одеяло, то ли в шинель. Третий шел сзади, склонив голову.

– Чеченцы! – распознал в темноте Сева и на мгновение огорчился – сам себе проиграл. Впрочем, самому с собой спорить неопасно и беспроигрышно.

Двое несших тело остановились рядом с Севой возле входа в барак-крематорий. Осторожно опустили ношу на землю.

– Аза где? Здесь? – спросил один из чеченцев.

Получив отрицательный ответ, он бесцеремонно отправил Севу за Азой. Сева ушел. Чеченцы подняли тело и зашли в открытые двери, из которых им навстречу валил теплый воздух. Третий их спутник устало присел прямо на свежевыпавший снег под деревом.

Чеченцы – оба высокие и крепкие, с короткими густыми бородами-щетинами – остановились возле Виктора.

– Открывай свою печку! – скомандовал один.

Виктор с опаской посмотрел на завернутое в шинельную ткань тело. Что-то заставило Виктора помедлить с принятием решения. И чеченцев этих он раньше не видел, и вели они себя нагловато по сравнению с другими. Другие были почти просителями – им они с Севой делали платное одолжение, а эти вели себя как хозяева.

– Надо Азу подождать, – сказал Виктор.

– Ты что, новенький? – Второй чеченец сделал шаг вперед и, наклонив немного голову, заглянул Виктору в лицо. Виктору от этого стало не по себе.

– Открывай давай, – повторил чеченец. – У нас мало времени!

Виктор вздохнул. Открыл две железные дверцы. Чеченцы развернули шинель. Виктор прикипел взглядом к принесенному телу. Это был парень лет двадцати, с виду русский. Клетчатая фланелевая рубаха и джинсы, в ухе – маленькая золотая сережка-звездочка. Явно не солдат. Лицо отличалось бледностью и худобой, но ведь мертвые румяными не бывают.

– Что присматриваешься? Друг он тебе, что ли? – спросил, наклоняясь к телу, один из чеченцев. Они подхватили тело за руки-ноги и быстренько впихнули ногами вперед в трубу-топку.

– Работай, не стой! – снова крикнул один Виктору, и тот, словно спохватившись, закрыл внутреннюю дверцу, потом внешнюю. Провернул «прощальный» вентиль, добавляя газа. Печка-труба загудела.

– Все, что останется, отдашь старику! Он там, на дворе! – чеченец показал рукой на открытые настежь двери. – И смотри, чтоб вежливо, по-человечески!

Чеченцы зашагали к выходу.

– А фамилия и год рождения? – крикнул Виктор им в спину.

– Старик скажет!

Вскоре в барак зашли Аза с Севой. У Азы в руках как всегда был гроссбух. Он ворчал себе под нос что-то по-азербайджански. Явно был недоволен.

– Там старик на дворе, он назовет фамилию, – сказал Виктор.

– Уже назвал, – ответил за Азу Сева.

Аза потоптался около печки крематория. Принюхался к жаркому кислому воздуху, скривил свое круглое лицо и, бросив: «Через час вернусь!», ушел.

– Чего это он? – спросил Виктор.

– За клиента не заплатили, – Сева кивнул на трубу-печку. – Ему не заплатили, – добавил он и пожал плечами. – Нам-то, может, что и перепадет…

Достав из кармана камуфляжной куртки пачку папирос, Сева тоже отправился к выходу. Виктор, которому, как после сауны, захотелось после этой жары прохлады, направился следом.

С неба сыпал снег, и казалось, что вот-вот наступит Новый год. Не верилось, что это октябрь, пусть даже и конец октября. В Киеве сейчас сезон дождей и сырости, а здесь – красота на мрачном фоне, на фоне дыма из трубы частного крематория.

Виктор вздохнул. Он стоял, задрав голову к небу. Глаза были закрыты. Чувствовал разгоряченной кожей таяние снежинок на своем лице. Думал о Киеве, о Соне, которая, должно быть, тоже ждет зимы и снега. Даже подумал о Нине, которая неизвестно чего ждет, только явно не его, Виктора. Ждет, наверно, простой жизненной стабильности, чтоб был рядом мужчина, чтоб была крыша над головой и немного денег. Ах да! И дача с участком земли для огорода!

Виктор пожал плечами – теперь мысли о Нине его не отпускали. Он пытался понять ее. На расстоянии, возможно, понять ее было легче. Но она все равно оставалась в его мыслях человеком посторонним и случайным. Только родство с Сергеем Фишбейном-Степаненко как-то оправдывало ее существование в жизни Виктора. Уже даже не в жизни, а в его прошлом.

А снежинки падали на лицо и таяли, и стекали каплями вниз.

– Витя, ты? – прозвучал рядом знакомый голос.

Виктор повернул голову и замер, увидев перед собой лицо Матвея Васильевича, с которым вместе ехал сюда из Москвы. Выглядел старик сейчас очень плохо, седая щетина покрывала его дряблые щеки и глубоко запавшие глаза светились грустью и непомерной усталостью.

– Матвей Васильич! – выдохнул Виктор удивленно. – А вы что здесь…

И тут Виктору стало понятно, что здесь делает старик. Это ведь тот старик, с которым чеченцы просили обойтись по-человечески, это был отец клиента, за которого не заплатили…

Виктор замолчал. Ему стало страшно. Язык не поворачивался задавать вопросы.

– Вот так вот, – после длительной паузы выдохнул Матвей Васильевич. – Ехал за живым…

Виктор увидел, как за спиной старика появился Сева, прислушиваясь к разговору.

– А вы что, знакомы? – спросил он негромко.

Виктор кивнул, и Сева отошел дальше, за дерево. Только огонек его папиросы теперь был виден метрах в десяти от них.

– Они шестилетнему пацану автомат дали, чтоб наших попугать, – тихо проговорил Матвей Васильевич. – А пацан на курок нажал… Разве это война?..

Вопрос прозвучал из уст Матвея Васильевича с таким чувством усталости и неверия, что Виктор ощутил, как по его спине прошла дрожь.

«Разве это война?» – следом за стариком задал себе в мыслях вопрос Виктор и в ответ только пожал плечами. Он-то здесь не воюет, он здесь вообще сбоку припеку. Его сюда судьба забросила, и даже не своя собственная. Судьба Миши.

– А ты своего друга нашел? – спросил вдруг Матвей Васильевич, словно лицо Виктора выдало его мысли.

Виктор отрицательно мотнул головой.

– Нет, – сказал он. – Но я найду!

Старик одобрительно закивал.

– Молодец, – прошептал он. – Если б у моего Васи такие друзья были – он бы выжил…

Часа через полтора они втроем стояли возле открытых торцевых дверок печки-крематория. Сева орудовал щеткой-скребком, вычищая внутреннюю топку-трубу, откуда прах сыпался в подставленное снизу жестяное ведро. Что-то металлическое вдруг звякнуло, и Виктор тут же бросил взгляд на Севу, на его лицо. И действительно, оно вдруг просветлело, в глазах промелькнул огонек не то чтобы радости, но какого-то азарта. Сева почувствовал на себе взгляд Виктора, выражение его лица снова стало деловито-сухим.

«Сережка-звездочка!» – вспомнил Виктор. Подумал еще о том, что не обратил внимания на пальцы парня.

– Идите на воздух, я сейчас вынесу! – сказал Сева.

Минут через пять он вышел из барака и подошел к Виктору и старику. Протянул старику с виду тяжеловатый кулек с эмблемой «Аэрофлота» и надписью «Duty free».

Виктор удивился. Обычно прах они отдавали в черных кульках без ручек. Просто завязывали кулек сверху узлом. А тут, видно, Сева проникся сочувствием, раз где-то из своих запасов выкопал такой кулек!

Старик взял кулек в левую руку. Правой порылся в кармане брюк, достал две мятых однодолларовых купюры и протянул Севе. Сева взял одну и посмотрел на Виктора. Виктору брать деньги не хотелось, в конце концов и второй доллар оказался у Севы в руках.

– Вы теперь куда? – спросил Матвея Васильевича Виктор.

Старик стоял и смотрел отрешенно перед собой, не видя и не слыша Виктора. По его щекам текли слезы. Он едва заметно приподнял кулек с прахом сына, словно прикидывая его вес.

Виктор повторил свой вопрос.

Матвей Васильевич вздрогнул, поднял глаза на Виктора. Тяжело вздохнул.

– Тут недалеко. Часа полтора вдоль трубы, там, дальше… А ты не знаешь, как его хоронить надо? – старик показал глазами на кулек с прахом. – В обычной могиле?.. У нас ведь всех в гробах хоронят… У нас крематориев нет…

Виктор напрягся. Рассказывать старику о колумбарии не было смысла и желания. Он ведь и сам до сих пор не мог решить, что делать с прахом Сергея. Точнее – уже решил ничего не делать. Его устраивало то, что Сергей, пускай и не живой, но всегда рядом, на кухне, где тепло и уютно, где всегда с ним можно поговорить…

– В обычной могиле, – выдавил из себя Виктор и отвернулся.

Матвей Васильевич кивнул. Они обнялись на прощанье. Сева почтительно отошел в сторону.

– Ты здесь не задерживайся! – сказал старик Виктору. – Найди своего друга и уходи! Здесь мира не будет!..

52

День рождения Севы они праздновали втроем. За стол сели в полдень, чтобы до темноты и отпраздновать, и оклематься. На столике стояла подаренная федералами бутылка водки, три эмалированные кружки с винни-пухами и крокодилами-генами, три миски с вареной картошкой, несколько палочек вяленого мяса и пол-литровая банка сливового соуса. Мясо и соус отвалил с барского плеча Аза.

Водку разливал сам именинник. Налил понемножку, поднял свою кружку и замер в ожидании тоста.

– Ну, давай за твое здоровье! – тостом прервал паузу Виктор.

Чокнулись кружками, и этот непривычный звук глухо звякнувшего металла насторожил Виктора. Всю жизнь чокавшийся хрусталем или гранчаками, он вдруг осознал, насколько чужероден для праздника любой металлический звук. И в памяти тут же прозвучал другой похожий звук, который всегда вызывал у него внутреннюю дрожь, – звук упавшей в жестяное ведро застывшей золотой капли.

– Ты пей, пей! – отвлек Виктора Сева. Лицо его расплылось в довольной улыбке. – Хорошая водка! Чистяк! Почти «Smirnoff»!

Виктор выпил залпом, потянулся рукой к вяленому мясу. Окунул мясную палочку в открытую банку со сливовым соусом. Принялся жевать.

Аза тоже выпил, заел картошкой. Взял бутылку и снова налил водку в кружки, и снова по чуть-чуть.

Сева запротестовал.

– Руку за столом не меняют!

– Это ваши русские предрассудки! – усмехнулся Аза. – Черные кошки, пустые ведра… Ты же уже большой, девятнадцать лет ведь!

Сева пожал плечами.

– Следующую я налью, – сказал он. – А то не повезет… Я уже проверял: как только нарушаешь это правило – на утро голова болит!

Аза махнул рукой в знак согласия. Поднял свою кружку.

– Чтоб ты поумнел! – произнес он свой тост.

Сева вдруг рассмеялся.

– Ты хочешь сказать: «За высшее образование!», – все еще смеясь, поправил он азербайджанца.

– Ну если к твоей мелкой хитрости еще и образование добавить – начальником станешь!

Сева явно не собирался обижаться на Азу. Может, тот и не хотел обидеть именинника. Просто таким был тон застольного общения, и Виктор, который поначалу боялся, что праздник может закончиться пьяной ссорой, успокоился и даже стал подыгрывать, подкалывать именинника по-доброму.

Водка быстро кончилась. Закуска тоже. Настроение еще было праздничным, но праздновать было больше нечем. Сева задумчиво уставился на Азу. В его глазах читался немой вопрос, который Аза, очевидно, быстро понял. Он встал, сходил в свою комнатку и вернулся с бутылкой армянского коньяка.

– Нате, пейте. Только без меня. Я пойду прогуляюсь! – сказал он.

Сева умело открыл коньяк и налил себе и Виктору по полкружки.

– Мелочиться не будем, – сказал он с улыбкой. – Лучший тост я, видишь, к коньячку припас! – И он поднял кружку. – За будущее!

Снова чокнулись, и снова звякнувший металл кружек на мгновение заморозил в общем-то веселое выражение лица Виктора.

Сева выпил залпом, обшарил глазами пустой стол, остановил взгляд на открытом сливовом соусе. Взял банку и отпил немного густого острокислого соуса. Вытер тыльной стороной ладони губы и поставил банку на место.

– Ты что дальше делать будешь? – вдруг спросил он, уставившись Виктору в глаза.

– В каком смысле?

– Ну в каком? В смысле будущего!

Виктор задумался. О своих планах и желаниях он Севе ни разу не говорил, да и сейчас этого делать ему не хотелось. Но, похоже, Севу и не интересовал ответ Виктора, ему просто хотелось поделиться своими планами, которые он тоже до своего дня рождения держал в секрете.

– А я скоро сваливаю отсюда! – прошептал он и многозначительно покосился на полуоткрытые двери в коридор. – Знаешь, я уже отсюда деньги предкам передавал – и представляешь – они их получили. Я им звонил…

– Откуда ты им звонил? – удивился Виктор.

– Да есть тут один телефончик со спутниковой антенной, – усмехнулся Сева. – Только тебе до него не добраться… А меня скоро домой переправят, я уже договорился. Ты только Азе ни слова. А то он меня продаст, они, азеры, нас не любят!

– И кто тебя переправит? Чеченцы?

– Нет, чеченцы баксы моим предкам переправляли, местный «Вестерн юнион». За двадцать процентов. Нет, федералы обещали помочь…

Лицо Виктора непроизвольно отразило сомнение, и Сева, заметив это, замолчал. Посмотрел на Виктора пристально, но быстро себя «отпустил» дальше. Разлил остатки коньяка по кружкам.

– Мне пофиг, веришь ты мне или нет! Я вот с войны с баксами и золотом вернусь, а ты с чем?

– И что ты будешь с этим золотом делать? – поинтересовался Виктор.

– Распилю на три части, – простодушно ответил Сева. – На одну часть куплю двухкомнатную квартиру – они у нас дешевые, не то что в Москве, на вторую – выкуплю себе жену у ее предков, на третью построю пекарню и буду до пенсии хлеб печь! Классный бизнес, доходный. Да я уже так к печному теплу привык. Мне без него холодно будет.

Виктор искренне удивился планам парня. Серьезные планы, ничего не скажешь.

– А почему надо жену у предков выкупать? Они что, узбеки или киргизы?

– Нет, цыгане, – Сева скривил губы. – Они вообще-то своим девкам не разрешают за русских выходить, но за золото разрешат. Она классная девчонка, ее Майя зовут…

Виктор кивнул. Представил себе Севу в белом халате и пекарском колпаке вытаскивающим из печки противень с горячим свежевыпеченным хлебом. Странно, но получилось. И тут же захотелось хлеба, свежего белого хлеба. Так захотелось, что в желудке заныло.

– Ну, давай теперь за тебя выпьем! – предложил Сева, поднимая кружку.

Виктор кивнул. Его отношение к парню вдруг резко улучшилось. То ли от спиртного, то ли от первого разговора по душам.

– Ты соусом заешь! – Сева услужливо пододвинул стеклянную банку поближе к Виктору.

– А ты Хачаева знаешь? – спросил Виктор, утирая рукой рот и возвращая банку с остатками соуса на место.

– Знаю, два раза видел. Да я же от него и звонил! Меня один раз к нему привозили телевизор чинить, а второй раз он сюда приезжал, когда кого-то из его московских друзей убили…

– Ну и как он тебе?

– Классный мужик! Не такой, как остальные! И выпить может, и пошутить! Он же москвич! У него и жена русская, только она в Москве живет.

Виктор кивнул. О том, что Хачаев москвич, ему и так было известно.

Он стал расспрашивать Севу о доме Хачаева.

– Крепость как крепость, – пожал плечами Сева. – Там у него толпа народу – родственники, охранники. Меня же только к телевизору провели, и потом наверх в комнату с балконом, где телефон спутниковый стоял. А потом сразу увезли…

Поняв, что пингвина Мишу Сева видеть не мог, Виктор замолчал. Да если б Сева пингвина увидел, он бы ему сразу об этом сказал, без всяких наводящих вопросов.

– Я прилягу на часок, – сказал Сева зевая. – Разбудишь меня, как стемнеет!

Виктор пообещал. Сева сбросил сапоги на пол и, не раздеваясь, отвалился на свою лежанку лицом кверху. Глаза закрыл и тут же заснул.

53

Водка с коньяком оказалась плохим коктейлем. И для Виктора, и для Севы. Обоим хотелось спать, у обоих болела голова. Но потревожили их еще до наступления темноты. Приходил невысокий чеченец в коричневой дубленке. Искал Азу. Виктор попросил его обождать немного – Аза должен был вернуться до темноты.

Чеченец, прихрамывая, отошел в сторонку от дома и уселся там на поваленный ствол дерева. Виктор вернулся в комнату и попробовал сам вздремнуть под ритмичное похрапывание напарника. Но тут за окошком раздались голоса. Один из них принадлежал Азе. Он говорил с чеченцем по-русски.

– Скажи ему, я могу Зару на трех солдат обменять, даже на четырех, – говорил чеченец.

– Зачем ему твои солдаты? – отвечал Аза. – У него другой бизнес. Почище вашего. Собирай деньги, на солдат он точно не согласится!

– Послушай, я тебя сильно прошу, пойми! Это же мой брат! Ну по глупости он это сделал, молодой ведь еще!

– Все, уходи! Не буду я ему ничего говорить! – Аза рассердился.

– Ты чужой человек и недобрый! – сказал усталым голосом чеченец. – Если тебя убьют – никто не пожалеет!

Виктор приподнялся и выглянул в окошко. Увидел, как чеченец развернулся и захромал в сторону от барака-крематория. Аза какое-то время смотрел ему вслед, потом зашел в дом.

* * *

Как только Сева и Виктор прогрели печку-трубу и воздух в бараке нагрелся почти до уровня сауны, головы у них разболелись еще сильнее.

– Что-то меня тошнит, – пожаловался Сева, проверяя датчики давления газа. – Хреновый получился день рождения… Это, наверно, соус сливовый! Хорошо еще, если желудок не заболит!

Вышли во двор. Воздух показался теплее вчерашнего. Словно под вечер подул южный ветер. Виктор к своему удивлению заметил, что снега на полянке перед бараком больше не было.

Сева посмотрел на часы. Мотнул головой. Потом включил фонарик и еще раз глянул на циферблат.

– Полседьмого, а еще ни одного клиента! – проговорил он недовольно.

Клиенты появились через полчаса. Зато большой компанией. Пришли сразу четыре контрактника. Были они навеселе, и Сева первым делом вывалил им новость о своем дне рождения, после чего сразу получил кучу подарков – пачку сигарет, еще одни часы, пару золотых сережек. Сережкам Сева больше всего обрадовался.

– Моей цыганочке на свадьбу подарю! – сказал он, пряча сережки в карман брюк.

Потом присмотрелся к мешку, который притащили с собой контрактники. Виктор тоже обратил внимание на мешок. Тело, которое было в нем спрятано, могло принадлежать подростку или очень малорослому человеку. Виктор прикинул мысленно размер тела на сегодняшнего хромого чеченца и подумал, что хромой все-таки был побольше.

Один из контрактников достал из-за пазухи бутылку водки. Открыл, глотнул-попробовал. Потом обвел всех довольным взглядом.

– Нормальная! – сказал он и уставился на Севу. – Давай, ты первый начинай! – и протянул бутылку имениннику.

Сева охотно отпил водки из горлышка, попросил взглядом закуску и тут же получил горбушку черного хлеба, вытащенную из бокового кармана куртки. Откусил и вернул горбушку хозяину.

– Послушай, – сказал главный контрактник голосом старшего брата, – ребята все знают, они сами труп туда засунут!

– Подождите, надо Азу позвать! – не согласился Сева.

– На хрен нам твой азер сдался! На, выпей еще!

Виктору показалось, что тело в мешке шевельнулось. Он прикипел к мешку взглядом, но теперь мешок лежал неподвижно. Тут же перед его носом зависла початая бутылка и, оторвав взгляд от земли, Виктор увидел небритое круглое лицо контрактника, на котором сияла улыбка с одним выбитым зубом.

– Давай, за братана твоего! – подбадривал контрактник.

У другого контрактника в руках появилась еще одна бутылка.

– Отставить! – рявкнул вдруг на своих главный. – Сначала дело, а потом уже и пить! А ну быстро тащите это, – он показал взглядом на мешок, – и засовывайте в печку, пока азер не прискакал!

Троица контрактников уставились на говорившего с пьяным недоумением во взгляде.

Тогда главный ткнул пальцем в двоих.

– Ты и ты! – рявкнул он и показал рукой в сторону открытой двери барака-крематория.

Двое легко подняли мешок и понесли к бараку. Сева было зашагал за ними, но тут главный контрактник рявкнул и на него и снова протянул ему бутылку, в которой оставалось теперь совсем чуть-чуть.

Сева взял бутылку нехотя. Допил водку, оглядываясь на заходивших в барак контрактников. И снова хотел было идти.

– Стоять! – гаркнул контрактник. – Ну че тебе надо! Щас ребята вернутся и еще выпьем! Я ж о тебе беспокоюсь, тебе этот труп лучше не видеть!

– А платить? – спросил Сева.

– Старик! Платят, когда эти угли забирают. А нам угли не нужны! Мы их забирать не будем. Тебе оставим! Захочешь – продашь кому-нибудь! – И контрактник рассмеялся.

Виктор, слушая разговор, наполнился вдруг раздраженным сомнением. Он вдруг дернулся, посмотрел на двери, которые, зайдя в барак, закрыли за собой контрактники.

«Неужели там кто-то живой?» – подумал он и рванул к бараку, слыша за спиной, как заматерился контрактник.

Вбежал в барак, прямиком вдоль малой трубы до «прощального» вентиля и дальше до торцевого круга.

Скорее услышал, чем увидел, как контрактники захлопнули внешнюю железную дверцу. Схватил горячую ручку, потянул на себя и тут же сбоку заметил какое-то движение. Что-то матово блеснуло, и полная водочная бутылка опустилась на голову Виктора. Он еще слышал, проваливаясь во мрак, как звякнуло разбившееся стекло, чувствовал, как потекла по его лицу водка. То, что водка была красной, смешавшись с его кровью, он понять не успел. Только услышал, падая в бездонный колодец, последнее слово, сказанное ударившим его контрактником: «Мудак!».

54

Очнулся Виктор от резкой боли в ступне. Открыл глаза. Захотелось дотронуться до правого виска, затянутого тугой повязкой. Но руки были связаны за спиной, связаны так сильно, что даже пальцы едва двигались. Виктор пошевелился, покрутил головой. Понял, что он – в глубокой яме. Неважно, сбросили его туда связанного или нежно опустили, но ступню он явно подвернул. Подтянув колени к животу, Виктор высвободил обе ступни из неудобного неуклюжего положения. Бросил взгляд на небо, начинавшееся там, наверху, метрах в трех от его глаз, за пределами глинистых желтых стен этой ямы. Скривившись из-за продолжающейся боли в ступне, подполз на пятой точке к стенке и подпер ее своей спиной. Увидел, что дно ямы застелено тряпками, представлявшими собой российскую военную форму. Даже рассмотрел на одной из тряпок высохшее кровяное пятно и дырочку в серединке этого пятна. Вспомнил последние минуты перед тем, как его «вытолкнули» из сознания ударом бутылки по голове. И вынырнуло из памяти то последнее слово, брошенное вслед ему, падающему вниз, одним из контрактников: «Мудак!».

И снова дрожь по всему телу. Ужас от мысли о том, что в топке-трубе эти контрактники сожгли кого-то живого.

Виктор снова посмотрел вверх. Теперь он находился на три метра ниже уровня жизни. Пусть этот «уровень» жизни был совершенно ненормальным, он просто совпадал с уровнем поверхности земли, ведь любая человеческая жизнь протекает обычно на поверхности земли. Иногда, конечно, человек отрывается на пару часов туда, в небо. Или навсегда спускается вниз, на стандартную загробную глубину. Сейчас Виктор полусидел на большей глубине, чем та, которая обычно отводится покойникам. Но к покойникам он все равно был в этот момент ближе, чем к живым. И осознание этого, сопровождаемое внутренним холодом и холодом, которым дышали шершавые стены ямы, заставило Виктора мысленно попрощаться со своей жизнью. На минутку он прикрыл глаза и вспомнил Соню, пингвина Мишу, вдруг ясно вспомнил лицо Миши-не-пингвина, чему сам удивился. Прощальная нежность сама выбирала людей, которым Виктор был благодарен. В памяти промелькнула Светик, чуть дольше задержалась перед закрытыми глазами Марина Цой, вся в изумрудных тонах. Ее сменил образ Сережи Фишбейна-Степаненко, и уже под самый занавес мысленного прощания появился образ Сергея Павловича, и было в нем что-то от первого учителя Виктора, от Ильи Моисеевича, в старших классах преподававшего ему историю Древнего мира. История Древнего мира состояла из войн и убийств. Илья Моисеевич любил это повторять. И теперь Сергей Павлович, несостоявшийся депутат украинского парламента, смотрел на Виктора мудрым учительским взглядом Ильи Моисеевича и едва заметно кивал головой.

Что-то холодное и колкое прикоснулось к щекам Виктора, и он вздрогнул. Открыл глаза и увидел падавший в яму снег. И ему стало еще холоднее и внутри, и в мыслях, и снаружи. Он был полностью окружен, пропитан холодом. Только легкий жар ощущался где-то возле правого виска, и оттуда же вниз медленно ползла липкая теплота – перевязанная рана кровоточила.

Виктор снова закрыл глаза. В мыслях он теперь завидовал Севе, которому в их бараке-крематории холодно быть не может. Виктору захотелось туда, обратно, к горячей трубе, к этому неприятному серному запаху. Он вспомнил о планах Севы, о пекарне, о его любви к печному теплу. Теперь планы и желания Севы стали еще более понятны и объяснимы. Все, чего хотел Сева, укладывалось в одно короткое и емкое слово: «жить». Все самые важные слова – односложны. Жить. Пить. Есть. Потом, думал Виктор, идут слова второго ряда важности, и они уже двусложны – любить, тепло, деньги, счастье. Самыми неважными словами оказывались одновременно самые длинные. И мысленно Виктор улыбнулся улыбкой висельника от наугад просочившихся в мысли длинных слов: гуманизм, демократия, человеколюбие…

И снова емкое, но двусложное слово «мудак», сказанное хрипловатым раздраженным голосом, как щелчком по лбу, вытолкнуло из головы эти длинные, далекие от реальной жизни слова. И снова оно стало последним словом, и затихало оно медленно где-то рядом одновременно с затихавшим от физического бессилия сознанием Виктора.

55

Утром полузамерзшего Виктора двое парней-чеченцев вытащили из ямы и привели во двор двухэтажного дома. Там посадили на холодную землю и на несколько минут исчезли. Виктор дрожал от холода. Он попытался осмотреться, но шея не поворачивалась. Прямо перед ним стоял зеленый «газик», на зеркале которого со стороны водителя висели на ремнях два «Калашникова». Где-то за спиной шла спокойная беседа на непонятном чеченском языке. Вдруг включилась рация и разговор замолк. Один из голосов переключился на разговор по рации. Он был коротким. После этого наступила тишина, которая длилась минут пять.

Вскоре молодые парни – чеченцы снова подхватили Виктора под руки и затащили в дом. Усадили в простенькой комнатке на деревянную скамью и сами уселись на другую скамью у окошка. Теперь Виктору не надо было крутить головой, чтобы рассмотреть этих парней – было им лет по шестнадцать. Они спокойно сидели. Чего-то ждали. Один смотрел перед собой на деревянный настил пола, второй крутил в руке пистолет «ТТ».

Дверь в комнату открылась, и в проеме появился чеченец лет сорока с густой короткой щетиной на щеках. Он пристально посмотрел на Виктора, потом сказал что-то по-чеченски парням. Один из них вышел и вернулся с бутылкой. Подошел к Виктору и поднес горлышко бутылки к его рту. Приподнял бутылку, и губы Виктора защипало от соприкосновения с самодельной водкой или чачей.

– Пей, пей! – сказал чеченец по-русски без акцента. – Совсем замерз? А?

Виктор отхлебнул водки. Сознание прояснилось, но во всем теле ощущалась скованность, слабость. И рана на виске под повязкой зазудела, зачесалась, словно тоже проснулась от глотка этой водки. И зуд этот усиливался с неимоверной скоростью и превратился через минуту в резкую навязчивую боль. Лицо у Виктора скривилось.

– Что такое? – удивился чеченец, взяв из противоположного угла комнаты табурет и поставив его в метре от Виктора. – Водка невкусная?

Виктор отрицательно мотнул головой. Так хотелось дотронуться до раны рукой, но онемевшие руки были до сих пор связаны. Даже плечевые суставы онемели.

– Висок, – произнес Виктор.

Чеченец подошел, снял повязку – в руках у него оказалась грязная от крови полоска белой материи не длиннее метра. Он бросил ее на пол и наклонился над головой Виктора.

– Ай-яй-яй! – он покачал головой. – Что ж они ее не обработали!

Обернулся к парню с бутылкой, забрал у него водку и щедро полил водкой рану. В глазах у Виктора заискрило, боль прошлась волной от виска куда-то внутрь головы, и он дернулся, ойкнул, застонал.

– Ты что, не мужчина? – прикрикнул на него чеченец. – Сиди и терпи!

Чеченец еще раз осмотрел рану, повернулся к стоявшему рядом парню, показал взглядом на лежавшую на деревянном полу повязку. Парень снова затянул ее на голове Виктора и вернулся к своему напарнику, сидевшему у окошка и до сих пор крутившему в руках пистолет.

– Послушай, – заговорил чеченец, поймав замутненный взгляд пленника. – Ты зачем драку с федералами устроил? Ты что, не знаешь хорошую русскую пословицу «клиент всегда прав»?

– Они были пьяными… и кого-то живого сжигали, – негромко выдавил из себя Виктор.

– Ты видел кого-то живого?

Виктор отрицательно мотнул головой.

– А ты не был пьяным?

Виктор снова отрицательно мотнул головой.

– А день рождения своего дружка ты не отмечал? – На лице у чеченца появилась напряженная тонкогубая улыбка.

Виктор пожал плечами.

– Он думал, – произнес чеченец. – Если б ты умел думать, ты бы здесь не оказался!.. А теперь скажи, пожалуйста, зачем ты обо мне расспрашивал?

Виктор вдруг понял, что перед ним Хачаев собственной персоной. Попытался сосредоточиться, собраться с мыслями, но рана заболела с новой силой, и мысли никак не выстраивались в произносимую и понятную форму.

– Тебя что, наши друзья из ФСБ прислали, чтобы со мной рассчитаться?

Виктор отрицательно мотнул головой. Жесты у него получались легче, чем слова.

– Знаешь, давай лучше напрямую говорить… мне совсем не хочется слышать, как ты кричишь… Понимаешь, я человек образованный, можно сказать – москвич по образу жизни, у меня тоже дети есть. Не заставляй меня поступать с тобой бесчеловечно, чтоб потом на вашем телевидении снова кричали о чеченских зверствах… Откуда ты знаешь мою фамилию?

Виктор понял, что если сейчас он не заговорит, потом говорить уже не сможет.

– Вы забрали из Москвы пингвина… его зовут Миша…

– Я забрал из Москвы еще жену и детей, это как раз то, что известно ФСБ. Только жена и дети теперь не здесь, правда, ты об этом никому доложить уже не сможешь…

Виктор понял, что Хачаев не настроен ему верить.

– Я из Киева, я вас в Москве искал, чтобы… понимаете, это мой пингвин, он попал к этому банкиру, а потом к вам…

– А теперь и ты ко мне попал, – грустно усмехнулся чеченец. – Что это вы все ко мне попадаете? Я же не боевик, я же вам не мешал. И в Москве я сидел и тихонько занимался бизнесом. Я вообще – обычный учитель физики и истории, понимаешь? Я на вашей великой литературе воспитан! На гордости! «Песня о соколе», «Песня о Буревестнике»! А теперь у вас что? А?

– Я из Киева, – произнес Виктор и сглотнул слюну – во рту все еще ощущался неприятный жгучий вкус этой самодельной то ли водки, то ли чачи. – Я не из России…

– Украинец? – В глазах у Хачаева промелькнул мгновенный интерес. – А у вас что? Какая гордость? Есть своя «Песня о соколе»? А?

– Чому я нэ сокил, чому нэ литаю, – прошептал Виктор пришедшие на ум слова украинской народной песни.

Хачаев тяжело вздохнул.

– Ты знаешь, у некоторых народов, и у нас – у чеченцев, есть врожденная гордость. В генах, в крови. А другим народам для этого идеология и тирания нужна… И я тебе скажу, стоит только идеологию и тиранию заменить на демократию – и все! Такие народы опять рабы, рабы собственного бессилия. А врожденная национальная гордость сильнее всякой политической системы. И вы, русские, воюете с нами только потому, что у нас есть врожденная гордость, а у вас – нет!

– Украинцы с вами не воюют!

– А с кем они воюют?

– Ни с кем.

– Это плохо, – Хачаев покачал головой. – Значит, сами с собой воюют… Ладно, рассказывай!

– Я правду сказал, у меня там, в комнате, паспорта есть…

– Много? – усмехнулся чеченец.

– Два. Настоящий украинский и ненастоящий польский.

– Угадай, сколько у меня паспортов! – Хачаев засмеялся. – Ты мне паспортом ничего не докажешь! Я сам по паспорту – русский, родом из Рязани!

Внезапно откуда-то издалека донеслись автоматные очереди, и Хачаев встрепенулся, крикнул что-то парням, сидевшим на скамье у окошка, и выбежал из комнаты.

Парень, сидевший с пистолетом, направил вдруг дуло своего «ТТ» на Виктора и стал целиться ему в голову.

Боль у виска, словно испугавшись пистолета, затаилась, стихла, и Виктор больше ничего не ощущал. Все у него внутри онемело, замерло в ожидании выстрела. Лишь во рту все еще ощущался вкус водки, только стал он теперь еще противнее и заметнее. Виктор закрыл глаза. Раздался оглушающий выстрел. В ушах загудело и гудение это продолжалось, стало бесконечным. Виктор никак не мог понять: живой он или нет. Только продолжавшееся в ушах гудение от выстрела пистолета связывало его с жизнью. Несколько минут он сидел так, пока рядом не раздался голос Хачаева, кричавшего что-то по-чеченски. Виктор открыл глаза, увидел, что Хачаев забрал у парня пистолет и вычитывал его. Медленно обернулся и увидел сантиметрах в десяти от своей головы выемку от выбитой пулей штукатурки.

Хачаева остановила рация, которую он сжимал в руке. Хриплый голос что-то кричал из нее. Хачаев поднес рацию ко рту, резко ответил. Снова крикнул что-то парням и опять ушел.

Парни схватили Виктора, вывели на улицу и столкнули в ту самую яму, застеленную рваным и грязным камуфляжем.

Упал Виктор удачно, на пятую точку. Только головой ударился о глиняную стенку ямы. Сверху по-прежнему доносились автоматные очереди, только теперь они были слышны слабее.

56

Если б не эмчеэсовская зимняя форма – уснул бы Виктор в яме «сном Морозко», раз и навсегда. Но одежда для чрезвычайных ситуаций как нельзя кстати подошла и для этой чрезвычайной ситуации. И ночью, разбуженный окриком Азы, Виктор легко проснулся, ощутил притуплённую сном боль в связанных за спиной запястьях, ощутил жар в голове, щемящую боль в скорее перетянутой, чем перевязанной височной ране. А сверху вниз, прямо на него, на Виктора, падал мощный луч фонарика. И в этом луче, словно он показывал им дорогу, опускались на дно ямы пушистые снежинки. И Виктор увидел, как они опускались прямо на его нос и, видимо, тут же таяли. Только этого момента соприкосновения, момента укола холодом кожи он не ощущал. Мешал жар. Было жарко. И Виктор понял вдруг, что это не эмчеэсовская форма его так греет, до пота, это он изнутри горит.

Рядом кто-то появился, повернул Виктора на бок. Развязал руки. Потом его подтолкнули кверху, заставили сперва подняться по нескольким ступенькам опущенной в яму деревянной лестницы, а там уже подхватили под руки, вытащили на поверхность. И снова голос Азы:

– Умыть его надо и чаю!

– Там умоем! – ответил кто-то по-русски.

«Где – там?» – испуганно пронеслась мысль в голове Виктора.

И фонарик теперь светил вперед, а под руки его вели невидимые в темноте люди. Рядом раздавалось неровное, спешащее дыхание Азы – и как это только Виктор научился узнавать Азу по дыханию? Может, это все-таки бред, жар, огонь болезни?

Но ноги оживали, и все меньше становилась нагрузка на руки неизвестных, шедших по обе стороны от Виктора. Он уже сам успевал переставлять ноги, он уже ощущал свои собственные шаги, он отталкивался от земли ногами, и все сильнее и тверже. И жар, казалось, покидал его голову. Пот на лбу вроде бы тоже уже высох. И снежинки, наконец, кололись своими острыми иголочками, опускаясь ему на нос. Только рана на виске зудела. То сильнее, то слабее. Она словно жила своей собственной жизнью.

Наконец пришли. Знакомый коридор, знакомая комнатка, знакомый запах. И вот он уже сидит на своей лежанке в своей комнатке, а рядом, на лежанке Севы, сидит Аза, и при свете горящей свечи лицо его кажется бледным и напуганным, но в глазах видны забота, участие, волнение. Он сует Виктору эмалированную кружку с изображенным на ней Винни-Пухом. Над кружкой поднимается пар.

– Пей! – говорит он. – Пей быстрее! Работы много!

Виктор, обжигая губы, пьет горячий сладкий чай. И ощущает, как из-за ожога слезает с внутренней стороны нижней губы тонкий слой слизистой оболочки – этой прозрачной внутренней кожицы. И он пальцем снимает этот слой, скатывает в маленькую горошинку и бросает под ноги.

– Да давай же, пей! – просит Аза.

И от его слов колышется огонек свечки, стоящей на тумбочке.

– А Сева где? – вдруг спрашивает Виктор.

Аза улыбается вопросу – раз спрашивает, значит, приходит в себя. Улыбается, но не отвечает.

– Допил?

Виктор кивает.

– Может, водки хочешь?

Виктор отрицательно мотает головой.

– Тогда пошли!

На дворе продолжает медленно падать снег. И земля покрыта удивительным матовым блеском. Виктор идет уже самостоятельно. Аза ему даже не сказал, куда идти. Но они идут вместе, не спеша, в сторону барака-крематория. Для того чтобы туда идти – не нужно думать. Этот маршрут живет сам по себе в какой-то тайной клеточке мозга, отвечающей за «автопилотные» направления. И кто-то идет сзади – двое парней или мужчин, без лиц, без звуков. Слышны только их шаги по снежному ковру.

В бараке-крематории холодно. Пока Аза зажигает добрый десяток свечей в разных углах крематория, Виктор осторожно дотрагивается до перевязанной раны. Осматривается. Пытается понять, куда делись те двое, что шли за ними, те двое, которые, должно быть, вели его под руки до самого домика?

И пока он о них думает, эти двое входят в барак, неся за руки-ноги кого-то третьего. Мертвого.

Заторможенность, ощущение, словно он, Виктор, за собой наблюдает со стороны, вдруг исчезают. И глаза, привыкшие к рассеянному свечными огоньками мраку, в котором стоит молчаливо-громоздкая конструкция из труб разного диаметра и вентилей, начинают видеть четче.

– Зажигай машину! – говорит ему прямо в ухо Аза, протягивая коробок со спичками.

– А Сева где? – снова спрашивает Виктор. Ведь печку всегда запускал Сева.

– Нету твоего Севы! – буркнул в ответ Аза недовольным голосом.

Виктор положил спички в карман куртки и направился не спеша к тому месту, где под крышу барака-крематория прямо из боковой стенки входила труба. По очереди он откручивал вентили и посматривал на дрожащие стрелки датчиков, освещенные фонариком ходившего за ним тенью Азы. Дойдя до последнего большого вентиля, Виктор открутил его чуть-чуть. Потом поднял с земляного пола кусок обгоревшей газеты, зажег ее и, отодвинув железную задвижку, сунул в открывшееся отверстие. Газ, выходивший из множества маленьких сопел-горелок, тут же выхватил у Виктора из рук пламя, и труба загудела. Виктор закрыл задвижку и вернулся к вентилю. Открутил его посильнее. Гудение стало мощнее.

– Быстрее давай, – попросил Аза. – До утра надо все закончить! Хозяин приедет!

– Что закончить? – спросил Виктор, но Аза уже развернулся и зашагал к выходу.

Только двое в камуфляже молча стояли возле лежавшего на земле трупа. Виктор подошел, посмотрел на лицо трупа. Это был чеченец. Подумал, что двое стоящих – федералы. Поднял глаза на одного из них.

– Куда его засовывать? – спросил стоящий с легким акцентом.

Нет, это были тоже чеченцы.

Виктор открыл обе торцевые дверцы и показал рукой на открывшееся отверстие топки. Парни взяли труп и засунули его туда головой вперед. Закрывая дверцы, Виктор услышал их шаги. Подумал, что они ушли. И снова ошибся. Через несколько минут они опустили на земляной пол следующий труп.

– Там много еще? – спросил Виктор, в голове у которого выстроились в одну линию и спешка Азы, и его слова о том, что утром приедет хозяин.

Следовательно, к утру надо было все закончить.

– Еще три кроме этого! – ответили ему.

– А который час?

Один чеченец молча подсунул под нос Виктору свою руку с часами и подсветил фонариком.

Виктор первым делом уткнулся взглядом в название часов – «Президентские», потом уже посмотрел на стрелки. Половина двенадцатого. А Виктору-то казалось, что уже почти утро!

Воздух в бараке нагрелся. Гудение печки-трубы стало равномерным и монотонным и навевало ощущение уюта и стабильности, словно пока оно продолжалось – все в мире было в порядке, все шло своим чередом, равномерно и согласно законам человеческой и иной природы.

Виктор присел на земляной пол недалеко от очередного ждущего кремации трупа. Присел правой стороной к печке-трубе, чтобы теплая волна, шедшая оттуда, согревала зудящую височную рану. И задремал под убаюкивающее гудение закрытого внутри трубы огня.

57

Теплая волна воздуха, пронизанного знакомой кислинкой, которая еще не так давно раздражала, оставаясь привкусом на языке, теперь согревала и укачивала. Словно кто-то отрезал кусок линии экватора и перенес ее сюда, подстелил ее под сидящего на земляном полу, склонившего голову на согнутые колени Виктора. Эта линия по инерции, словно бы еще поддаваясь широким океанским волнам, покачивалась, и вместе с ней покачивался Виктор, внутри которого вдруг наступило сладостное равновесие, мир которого был закрыт изнутри и глаза которого были закрыты. Там, внутри, какой-то второй позвоночник-мачта выравнивал по теплой волне его невесомое плавание. Само его тело со всеми его ощущениями вдруг становилось небольшой яхточкой, покорной стихии, но умеющей радоваться даже сквозь эту покорность. И дрема, отяжелев и налившись ртутью усталости, зудящей болью, просто физической слабостью, потянула Виктора вниз, в неглубокий и немного беспокойный сон, где он легко раздвоился на себя-Виктора и себя-яхту. И поплыл, не следя за парусом и за направлением ветра. Он-Виктор сидел на палубе в той же позе, в которой он сейчас спал. Только сидел с открытыми глазами и смотрел на сидящих рядом Севу и Серегу Фишбейна-Степаненко. Они сидели молча, смотрели друг на друга и чего-то ждали. Ждали почти равнодушно. То ли появления берега. То ли возвращения пингвина Миши. Именно возвращения, хотя никто в этом сне не знал, куда он пропал и откуда должен вернуться. Вероятно, должен был вынырнуть из океанских вод. Но ничего не происходило. Только солено-кислый привкус оседал на языке у Виктора. И вдруг Виктор очнулся, осмотрел себя с интересом, проверил карманы своей эмчеэсовской формы – и куртки, и теплых штанов. Вытащил из внутреннего кармана куртки сложенный вчетверо лист бумаги и увидел объявление о пропавшем пингвине с детским рисунком и обещанием вознаграждения. А Сева и Серега сидели совершенно спокойно и даже не обратили внимания на очнувшегося Виктора, на его суету лазания по карманам.

Виктор снова сложил написанное детской рукой объявление. Спрятал в карман и, мгновенно забыв о нем, вновь включился в ожидание. Он теперь ждал пингвина Мишу. Смотрел на деревянные доски палубы, не замечая, как и Сева, и Сергей постепенно растворяются в воздухе, оставляя его на яхточке в полном одиночестве.

– Куда пепел выбрасывать? – спросил кто-то, вынырнув из теплой океанской волны.

Виктор пожал плечами. Тут чья-то рука опустилась на правое плечо и дернула его. Виктор потерял равновесие и свалился за борт яхты. Ударился о что-то твердое, удивляясь, ведь вода должна быть мягкой.

– Ударь его! – сказал другой голос.

Виктор открыл глаза. Перед ним стояли два парня-чеченца. У одного в руке была лопата-скребок для вытаскивания праха из печки.

– Пепел куда? – снова прозвучал вопрос.

– Кульки за железной бочкой! – Виктор показал рукой.

– Кульки? – чеченцы переглянулись. – Да чего в кульках носить? А в ведре вынести можно?

Виктор посмотрел на ведро, стоящее под торцевыми дверцами.

– А прах кто забирать будет? – спросил он.

– Сказали под дерево выбросить, – ответил один.

– Выбрасывайте. – Виктор пожал плечами, пытаясь понять: с какой стати одни чеченцы будут выбрасывать прах других чеченцев под дерево.

Все прояснилось позже. Утром. Когда все пять трупов были кремированы, когда свечи в бараке-крематории были задуты. Когда двое чеченцев, не попрощавшись, ушли. И последние три ведра с пеплом, прахом и обугленными обгоревшими косточками выносил уже сам Виктор. Выносил и высыпал под деревом, росшим метрах в двадцати от барака.

Высыпая последнее ведро, он заметил блеснувший кусок оплавившегося золота. Вспомнил золотой кирпич Севы и его «американскую» мечту. И вот в момент этих воспоминаний о практически вчерашнем прошлом послышался шум двигателя и к бараку-крематорию подъехал зеленый «газик». За рулем сидел Хачаев, рядом – Аза. На заднем сиденье – два вооруженных до зубов молодых чеченца. Хачаев кивком головы приказал Виктору забираться в машину. Виктор втиснулся на заднее сиденье и тут же ощутил, как в его бок вдавилась граната, подвешенная к ремню хачаевского телохранителя.

Ехали они долго, виляя по лесной дороге и постепенно поднимаясь в гору. Приехали в безлюдное село. Остановились перед открытыми железными воротами.

Охранники и Аза выбрались из «газика» и вошли во двор. Хачаев обернулся к Виктору и посмотрел на него мрачно, как на приговоренного к смерти.

– Ну что, – сказал он, – надеюсь, сегодня мы разговор закончим. Видишь, мне теперь не до твоих сказок…

– А что случилось?

Хачаев тяжело вздохнул.

– Похоже, что ты был прав… Контрактники, чтобы отомстить за своего, выследили дочку одного из боевиков, изнасиловали ее, избили и… – Хачаев снова тяжело вздохнул. – И сожгли в моей трубе… Потом боевики взяли этих контрактников, выдавили из них всю правду, отрезали им головы, приехали к трубе и сожгли в ней живьем твоего приятеля… Потом мои ребята их расстреляли, и этой ночью ты их всех превратил в пепел. Так что конец этой истории логичен.

– А если она не окончилась? – заторможенно спросил Виктор, выстраивая эти события в одну цепочку, в тот отрезок времени, большую часть которого он просидел в яме у Хачаева.

– Если она не закончилась, то следующим сгоришь ты… Но ты не бойся, мы еще с тобой сегодня говорить будем. И если мне разговор не понравится, то ты умрешь проще и банальнее, а сжигать будут кого-нибудь другого. Может, Азу…

Стоило Хачаеву только упомянуть Азу, как он тут же появился, подошел к «газику» – на круглом лице виноватое выражение.

– Там один никуда не годится, у него туберкулез, а второй – тоже чахлый, но они много за него хотят…

– Сколько?

– Тысячу.

Хачаев задумался.

– Ладно, забирай его. Скажи – деньги через неделю.

Минут через пять охранники привели к машине рыжего парня в оборванной солдатской форме. Худого, с тонким подбородком и носом с горбинкой. Рыжая щетина на впалых щеках делала его похожим на ингуша или дагестанца. Посадили его тоже на заднее сиденье. Назад ехали в тесноте. Между рыжим и Виктором сидели вооруженные охранники. Так что хоть и хотелось Виктору обмолвиться с солдатом словечком, но он молчал. Сам же рыжий никакого интереса ни к чему не проявлял и под конец дороги, когда ехали они уже по лесу, спустившись с горы, задремал.

Уже в темноте остановились возле домика. Там Аза и солдат вышли из «газика». А остальные поехали дальше.

58

Очная ставка.

Гостиная на втором этаже очень напоминала комнату в большой городской квартире. Только дверь в эту комнату была обшита листовым железом, а еще странным показался врезанный в эту дверь глазок и два мощных замка. Хотя война оправдывает и объясняет любые странности.

Возле двери в комнату стоял охранник с автоматом. В свете трех горящих свечей охранник был похож на рыцаря. Он молча отошел в сторону, когда Хачаев с Виктором поднялись по лестнице и остановились. Хачаев достал из кармана джинсов ключи, отпер двери. Потом обернулся и сказал что-то по-чеченски охраннику. Тот побежал вниз. Деревянные ступеньки лестницы под его ногами взвизгнули. В доме было прохладно, но не холодно.

В гостиной Хачаев чиркнул спичкой и зажег толстую свечу, стоявшую на массивном круглом столе.

Потом отошел к двери и запер оба замка изнутри.

За окном во дворе что-то загрохотало, и Виктор дернулся, бросил взгляд на это небольшое окошко. За ним уже разливалась вечерняя темнота и, должно быть, продолжал идти снег. И грохот немного стих, стал ритмичнее, выровнялся и постепенно стал вполне приемлемым фоном. Под потолком слабо вспыхнула лампочка, едва-едва посветила, освещая саму себя. А через пару минут вдруг засветилась ярко, так, что вся комната наполнилась светом.

Хачаев двумя наслюнявленными пальцами придушил фитилек свечки и уселся за стол. Указал Виктору место напротив.

А Виктор удивленно смотрел на пианино, стоящее под одной стенкой, на диван, на сервант с баром, на портрет Максима Горького в тонкой рамке, висящий на стене рядом с портретом Шамиля. Только тумбочка под окошком, на которой лежали два короткоствольных автомата и пистолет, немного диссонировала с общей мирной атмосферой комнаты.

– Ну что? Может, для храбрости выпить хочешь? – спросил Хачаев, снимая свою камуфляжную куртку.

Он поднялся, бросил куртку на диван и подошел к серванту. Одетый в джинсы и в синий грубый свитер, он был меньше всего похож на боевика или даже просто на чеченца.

Поставил на стол бутылку коньяка «Мартель», две хрустальные рюмки. Наполнил. Снова уселся напротив.

– Давай начнем сначала, чтобы тебе легче было, – сказал он улыбаясь. – Ты кто?

Виктор взял рюмку в руку, выпил коньяк и стал рассказывать спокойным, почти безразличным голосом свою недлинную биографию, не пропуская ничего, ни «крестиков», ни похорон, ни даже банкира Брониковского. Единственное, о чем он умолчал, так это о вдове банкира и вообще о своей скудной личной жизни. Подробнее рассказывал о событиях самого недавнего прошлого, о Сергее Павловиче, о выборах и имиджмейкерах.

А Хачаев кивал, подливал себе и Виктору еще и еще коньяка, пока бутылка не иссякла. Потом достал вторую бутылку. Открыл, наполнил рюмки. Но Виктор уже замолчал. Он рассказал все, или практически все, что считал важным, достаточным, чтобы ему поверили, чтобы его оставили в живых, чтобы больше у Хачаева не было никаких подозрений.

– Нескучно живешь, – выдохнул Хачаев.

Вдруг со стороны дивана раздался какой-то шум, треск. Хачаев взволнованно подскочил, вытащил из кармана куртки рацию, переговорил с кем-то по-чеченски. Рацию потом опустил на стол рядом с бутылкой.

– Все это интересно, – снова заговорил Хачаев. – Только кто может доказать, что весь твой рассказ, или хотя бы его часть – это правда?

– Сергей Павлович, – проговорил с сомнением в голосе Виктор. – Если б ему можно было позвонить…

– Позвонить? – переспросил хозяин дома и задумался. – Позвонить можно хоть Клинтону… Дай-ка номерок телефона!

Виктор полез во внутренний карман своей эмчеэсовской куртки, вытащил кулек с бумагами, нашел там визитку помощника народного депутата и протянул ее через стол хозяину дома.

– Пей пока! – приказал Хачаев, потом проговорил что-то по-чеченски в рацию.

Минут через пять напряженное молчание на фоне работающего где-то во дворе электрогенератора было нарушено очередным разговором по рации, после чего Хачаев бодро поднялся и кивком приказал Виктору следовать за собой.

На широком балконе на деревянном столике стоял раскрытый чемоданчик спутникового телефона. От него тянулся провод куда-то вверх, и Виктор задрал голову, поднимаясь взглядом все выше по этому проводу, и увидел на трехметровой деревянной мачте белый шар размером с хороший херсонский арбуз.

Когда опустил взгляд, Хачаев уже держал в левой руке телефонную трубку, а пальцами правой нажимал какие-то кнопки внутри раскрытого чемоданчика: то ли номер набирал, то ли настраивал аппарат.

Потом прижал трубку к уху. Прислушался. На лице вдруг возникло разочарование.

– Там у тебя автоответчик, – сказал он, глядя на Виктора усталым взглядом.

Виктор, все еще ощущая во рту вкус «Мартеля», засуетился в мыслях, словно его поймали на обмане и надо было срочно искать выход. «Может, Нине позвонить?» – подумал он и тут же бросил взгляд на Хачаева.

– Домой можно позвонить, Нине, – предложил он. – Я возьму трубку, а она докажет, что я – это я… И про пингвина она знает…

– Номер! – спокойно потребовал Хачаев.

Виктор назвал номер, и снова хозяин прижал трубку к левому уху, а правая рука опустилась в раскрытый чемоданчик спутникового телефона.

– Алло! – проговорил Хачаев в трубку. – Алло! Это Нина? Что? А где она?.. А это кто? Соня?

Виктор враз протрезвел. И увидел, как за козырьком балкона падает снег. Почувствовал холодное движение ветра, царапающее небритые щеки.

Он протянул руку, а просящее выражение лица выдало сразу его желание, и Хачаев протянул Виктору телефонную трубку.

– Соня! – крикнул он. – Это дядя Витя!

– А ты где? В Москве? – спросил родной звонкий голосок.

– Нет. Я далеко. Я Мишу нашел, но нас могут не отпустить… Это трудно объяснить…

– Как это не отпустить? – удивилась далеко в Киеве Соня. – Тебя что, наказали?

– Поговори с дядей, – попросил Виктор. – Может, он тебе поверит… Может, он тебя послушает…

И Виктор протянул трубку обратно Хачаеву.

– Соня? – сказал хозяин, кося взглядом на Виктора. – Ты этого дядю, с которым только что говорила, хорошо знаешь?

– Да, это дядь Витя! – ответил девочка. – Это мой папа…

– Папа или дядя? – спросил Хачаев.

– Папа, а пингвин Миша у вас?

– У меня, так ты мне скажи, это твой дядя или папа?

Но Соня опять проигнорировала вопрос.

– А вы их отпустите?

– Кого их?

– Дядь Витю и Мишу!

– Подожди, ты сначала…

– Нет, вы пообещайте, что отпустите их. У Миши сердце больное, вы что, не знаете?

– Ну обещаю, так ты…

– Нет. Вы слово дайте, мамой поклянитесь!..

Хачаев от удивления махнул правой рукой.

– Даю слово, мамой клянусь, что отпущу! Ты мне на вопрос ответить!

– Он мой второй папа, первый от меня ушел и потерялся, – сказала Соня. – А пингвин Миша где? Рядом с вами?

– Нет, – сказал Хачаев.

– А когда вы их отпустите?

– Скоро! Все, до свидания, Соня!

– А можно еще с дядь Витей поговорить? – спросила она.

– Нельзя, я по межгороду звоню! – крикнул Хачаев и нажал правой рукой какую-то кнопку. Опустил трубку внутрь чемоданчика. Замер в этой позе на полминуты. Потом обернулся к Виктору, и в глазах у него промелькнул злой блеск. Он смотрел так на Виктора минуты две, неподвижно, мрачно, словно накапливая в себе эту внезапную злость. И вдруг она, эта злость, прорвалась – кулаком правой руки он ударил в лицо Виктора, и тот, потеряв равновесие, рухнул на деревянный пол балкона, ударившись уже разбитым виском об одну из боковых стоек. Сознание не потерял, но боль в виске вдруг прошлась, словно электрическим током, по всему телу, и он поджал ноги, ожидая, что сейчас его, лежачего, снова будут бить.

Но Хачаев стоял над ним и мрачно смотрел в лицо. Стоял минут пять. Наблюдал, как залетающие на балкон снежинки таяли на разбитой нижней губе Виктора. Стоял, думал о чем-то. Потом, не меняя раздраженного выражения лица, протянул Виктору руку, помог подняться на ноги, и они вернулись в комнату, где Хачаев снова запер двери изнутри на оба замка и снова разлил в рюмки коньяк. Не чокаясь, стоя опрокинул свою рюмку. Подошел к пианино, поднял крышку и, наклонившись, заиграл какую-то знакомую мелодию. На полутакте оборвал ее и, обернувшись к Виктору, то ли с недоумением, то ли с удивлением покачал головой.

– Ты меня серьезно подставил, – проговорил он, но не было уже в его голосе ни злости, ни раздражения.

– Как? – удивился Виктор. – Когда?

– Твоя малая… – и он снова покачал головой, и теперь удивление уже отчетливо прочитывалось на его лице. – Она заставила меня дать слово…

– И что, – осторожно поинтересовался Виктор, – ты его сдержишь?

– Я – чеченец. Если я дал слово, это слово в сто раз дороже любого твоего обещания… Ты понимаешь?

Виктор ощутил приближение новой опасности, нового взрыва раздражения и злости. Еще немного, и Хачаев снова заведет себя до предела. На языке и так ощущался солоноватый вкус крови, который никак не смывался коньяком.

Виктор дотронулся пальцем до перетянутого полоской материи правого виска. Не сводя глаз с молчащего Хачаева, полез во внутренний карман. И вслед за движением руки, уже вытаскивавшей бумаги и визитки, сложенные в маленьком кулечке, промелькнула мысль, объяснявшая это движение и подсказывающая, что надо оттуда вытащить и показать Хачаеву, чтобы разрядить обстановку, чтобы еще раз доказать, что Виктор не виноват. В чем не виноват? Да ни в чем не виноват!

И, развернув, Виктор положил на стол рисунок-объявление о пропавшем пингвине Мише, разгладил его ладонями и снова поднял глаза на Хачаева.

Хозяин подошел к столу, взял в руки бумажку с детским рисунком и Сониными каракулями, стал прямо под люстрой, светившей не ровно, а какими-то световыми волнами, то ярче, то глуше. Уставился на нарисованного пингвина. Потом взял со стола рацию, проговорил в нее что-то по-чеченски.

– Иди, тебя отвезут, – сказал Виктору, опуская рацию на стол.

Виктор протянул руку, чтобы взять Сонин рисунок, но Хачаев отрицательно мотнул головой. Открыл двери и кивнул на Виктора охраннику.

59

«Газик» карабкался вверх по извилистой узкой грунтовке. Желтые лучи фар пробивались сквозь падающий снег и тут же вылетали за пределы дороги, освещая частокол голых деревьев покрывшего этот склон леса. Чеченец-шофер то и дело щурился. Машина и так ехала медленно. Виктор дремал на заднем сиденье.

Шофер зевнул. В голове запоздалым эхом повторились слова Хачаева, сказанные час назад: «Аслан, отвезешь его на полчаса в вольер с собаками, потом – к Азе!». Аслан бросил взгляд на сиденье рядом – там лежал «Калашников» с двойным магазином. «Калаш» был довольно старым. Хачаев обещал ему дать новый автомат со складным прикладом, но пока что не дал. Это был лишь вопрос времени: главное – получить новый ствол при жизни.

Оглянулся на пассажира. Приказ Хачаева был немного странным, но правилу «приказы командира не обсуждаются» его научили еще в Советской Армии. Это правило действовало и здесь. Просто поспать ему в эту ночь не придется. А то, что этого русского надо отвезти в дом деда Хачаева и при этом не заводить в сам дом, а на полчаса запустить в вольер с собаками, и после этого отвезти к Азе, – вроде бы и странно, но смысл в этом какой-то должен быть. И уж Хачаеву этот смысл наверняка известен. Может, это наказание, может, собаки покусают его, а то и горло перегрызут. Тогда и к Азе ехать не надо будет. Возникнет возможность поспать три часика, а может, и четыре. И охранник Хачаева представил себе вольер и тело человека в зимней эмчеэсовской форме, которое таскают туда-сюда сильные, выкормленные бараниной немецкие овчарки. Представил легко и очень правдоподобно. И задумался: что делать потом с телом? Дед Хачаева – старик уважаемый и своенравный, как все старики-чеченцы. Он наверняка прикажет убрать труп из села. Возить труп в «газике» охраннику не хотелось бы. Во-первых, потому, что машину потом надо будет отмывать от крови, во-вторых, мертвый пассажир – дурная примета. Для мертвых нужен кузов грузовика или телега. И охранник вздохнул. И снова подумал о мертвых. О мертвых федералах, которыми были «нашпигованы» тайные братские могилы в чеченских лесах. Подумал, что надо бы все эти трупы убрать из чеченской земли. Пусть даже сами федералы и выкапывают, и опознают, и по домам отправляют, а чеченской земле чужие трупы не нужны. А то придумает какой-нибудь генерал из Кремля над братскими могилами российских солдат памятники ставить – а это все равно что землю за собой, за Россией, застолбить. Тогда если эти памятники поставить – не будет больше Чечни. Будут только обелиски с почетным караулом и ротой охраны. Как в Берлине, в Трептов-парке, где сам Аслан десять лет назад стоял в карауле. Нет, молодец Хачаев, правильное дело придумал. Сжигать их надо и назад отдавать или просто пеплом рассыпать. Пепел назад не соберешь. По пеплу не опознаешь.

Еще полчаса карабкалась машина вверх, пока не остановилась перед закрытыми воротами. Заезжать во двор не было никакой необходимости. Можно было пройти вдоль забора – там есть калитка, ведущая к вольеру. Хотя из вежливости надо бы разбудить хозяина, сказать, объяснить, для чего он привез сюда этого русского.

Собаки, учуяв Аслана, насторожились, ушами в его сторону повели, принюхались. Но ни разу не гавкнули. Они умные, как чеченцы. Без шума схватят за горло и все, прощай!

Аслан приоткрыл сварную дверцу вольера, присел на корточки, хотя мог бы войти внутрь не сгибаясь. Первым к нему подошел Джоха – поджарый, гибкий кобель. Принюхался. Заглянул в глаза.

– Русского мяса хочешь? – с улыбкой спросил у Джохи Аслан. Рука сама просилась погладить овчарку, но Аслан сдержался. Они с Джохой в этой жизни на равных. Прикажут, крикнут «Взять!» – и тогда жертве не уйти.

Аслан разбудил Виктора. Привел к вольеру. Тот осоловелым непонимающим взглядом сквозь падающий снег посмотрел на эту большую сварную клетку размером с гостиную в доме Хачаева, на несколько стоящих в разных углах вольера грубо сбитых собачих будок. Аслан подтолкнул Виктора внутрь. Виктор сделал шаг, потом, по сонной инерции, еще один. И услышал, как закрылась за ним дверца. Оглянулся. Увидел, как Аслан руку с часами к самым глазам поднес, засекая время. Потом шофер папиросу достал. Закурил. И ушел к машине.

А Виктор остался стоять под падающим снегом. Неподвижно, как одиноко растущая сосна или ель. Стоял и даже дыхание сдерживал, постепенно просыпаясь. А пять овчарок смотрели на него из разных углов вольера, так же неподвижно застыв, притаившись то ли перед прыжком, то ли просто выжидая. И Виктору стало страшно. Он представил себе, что стоит сейчас только одной собаке броситься на него – остальные тут же сорвутся с места. Захотелось оглянуться, посмотреть, как закрыта дверца в вольер. Можно ли ее быстро открыть и снова закрыть, уже снаружи? Но разве могут двуногие соревноваться с четырехпалыми в скорости? Нет. Любое его движение, особенно резкое, ничего, кроме молниеносной реакции этих овчарок, не вызовет. Ему отсюда живым не выбраться… Но зачем Хачаев это сделал? Чтобы не было перед кем не сдержать свое слово? Да ведь и слово он давал не ему, Виктору, а Соне! И что такое «честное слово» по телефону в разговоре с малолетней девчонкой? Все это могло быть простым сюсюканьем. Поддакиванием. Окажись сам Виктор на месте Хачаева, пообещай он что-то Соне – ну и что? Мало, что ли, он в своей жизни обещал, а выполнял или после многократных напоминаний, или то, что не требовало практически никаких усилий. Нет, будь он на месте Хачаева, забыл бы он о своем «честном слове» и особо не переживал бы потом по этому поводу.

Эти размышления потихоньку подвели Виктора к мысли о том, что пора прощаться с жизнью. И шофер, наверно, глядя на свои часы, прикидывал, через сколько ему подойти к вольеру, чтобы удостовериться в смерти Виктора и вернуться к Хачаеву с чувством исполненного приказа.

Но собаки не двигались. И Виктор стоял так же неподвижно. Только мысли в его голове проносились с горячечной скоростью, и рана в виске болела, и становилось холодно, при этом холод возникал внутри, в самом его сердце, это был холод, от которого не спастись ни теплой курткой, ни пуховым одеялом, ни стаканом водки. Это был холод ожидания смерти.

И вдруг краешком глаза Виктор заметил в вольере какое-то движение. Оно происходило почти за границей его зрения. Надо бы повернуть голову – и тогда рассмотреть это движение не составит труда. Но повернуть голову – значит дать сигнал собакам. И Виктор скосил глаза в сторону этого движения, скосил до предела, но голову не повернул. И увидел, как к миске, стоящей между двух собачих будок, вразвалку подошел пингвин. Наклонился, взял что-то из миски. Но этот пингвин не был похож на Мишу. Он был меньше, худее. Это был какой-то другой пингвин.

К внутреннему холоду Виктора добавилось ощущение собственной глупости, разочарования во всем. Он ведь не знал, сколько пингвинов было в частном зоопарке банкира? Два? Три? И если их было несколько, то какого из них взял с собой Хачаев, покидая Москву. Он, Виктор, вообще ничего толком не знал и шел наугад. И дошел сюда только благодаря чуду. Жаль только, что чудо это оказалось глупым, невероятно глупым. Чудом являлось лишь то, что он до сих пор был жив. Но время этого чуда истекало. Пускай это чудо работало на батарейках «Дюраселл», но даже самые лучшие батарейки имеют относительно короткую жизнь.

А пингвин тем временем наелся вареной картошки, политой бараньим жиром, и сделал несколько шагов вправо, войдя в поле зрения Виктора. И Виктор, уже даже не ощущая боли в виске, попрощавшись в мыслях со всеми, прошептал негромко: «Миша! Миша!» И тут же сквозь падающий снег заметил, как повернул к нему свою головку пингвин. И собаки на шепот Виктора никак не отреагировали. Но снег вдруг прекратился. И холодный ветер пронесся перед лицом Виктора, словно расчищая пространство между ним и пингвином от остатков не долетевшего до земли снега.

– Миша! – повторил Виктор чуть громче.

Пингвин сделал два шажка в сторону Виктора, не сводя с него своих маленьких глазок. Постоял так пару минут, всматриваясь в неподвижно стоящего человека. Потом сделал еще несколько шажков и остановился в полуметре от Виктора, задрав свою головку вверх.

Виктор покосил глазами по сторонам, оценивая поведение овчарок. Те все так же неподвижно сидели или стояли, не сводя с него глаз.

Захотелось присесть на корточки и посмотреть пингвину в глаза. Может, это все-таки Миша? Ведь сколько времени прошло, и Виктор мог просто-напросто забыть своего питомца, забыть его рост.

Он еще раз окинул взглядом собак и, набрав полные легкие морозного колкого воздуха, словно готовился нырнуть на глубину, медленно опустился на корточки, не сводя глаз с пингвина.

– Миша! Миша! – сказал он уже громче.

И пингвин сделал еще один шаг вперед. Виктор дотронулся до его грудки, погладил его, не оглядываясь на собак. Но собаки молча наблюдали за происходящим. Рука Виктора вдруг наткнулась на немного выпирающий, спрятанный под пухом рубец шрама. И Виктор провел пальцем вдоль этого рубца, понимая теперь, что перед ним действительно Миша.

– Так это ты, – проговорил Виктор.

Пингвин оттолкнул грудкой правую руку Виктора. Видно, прикосновение к шраму ему не нравилось. Но тут же он сделал еще один шажок и уткнулся грудкой в колено Виктора. И этот его жест словно вернул Виктору забытое прошлое, вернул прошлое тепло, вернул желание жить. Он провел рукой по плавничку-недокрылку Миши и тут же услышал за спиной собачье рычание. Отвел руку, и рычание прекратилось.

«Собаки его защищают», – понял Виктор и едва заметно улыбнулся – все это было в высшей степени абсурдным, но абсурд был удивительно реальным, он здесь просто командовал жизнью.

– Эй, пора ехать! – долетел до него из-за спины голос шофера.

Виктор обернулся.

– Пингвина забираем? – спросил он.

– Какого пингвина? – Аслан прищурился, всматриваясь вперед.

Про пингвина он не знал, он просто подумал, что этот русский бредит от страха. Правда, Аслана удивило то, что собаки на него не набросились.

– Хачаев обещал отпустить пингвина, – повторил Виктор, ощутивший вдруг новый прилив боли в височной ране.

– Ничего он про это не говорил, выходи!

Виктор поднялся на ноги и с удивлением увидел, как пингвин Миша или, вернее, то, что от него осталось, – ведь он действительно похудел, резво перебежал в левый угол вольера и неуклюже забрался в собачью будку.

Аслан, которому надоело ждать, отпер дверцу вольера, зашел и вытянул Виктора за руку наружу.

Как только отъехали от села, Виктор снова заснул на заднем сиденье. А Аслан, один раз оглянувшись, подумал, что этот русский не опасен, раз собаки его не тронули. Овчарки Хачаева – не волки, они на больных и на безвольных рабов не бросаются.

60

Проснулся Виктор от холода в домике Азы, на своей кровати. Увидев открытое настежь окно, вскочил. Закрыл его. Оглянулся. На соседней кровати, где раньше спал Сева, никого не было. Дверь в коридор была приоткрыта. Виктор уселся на свою кровать, понял, что спал не раздеваясь – видно, так его и сгрузил сюда шофер прошлой ночью. Посидев минут пять, пришел в себя. Сходил умыться.

В домике было пусто, а на дворе сказочный снежный ковер блестел под утренним солнцем и бодрил. И бодрость овладела Виктором мгновенно, несмотря на зудящую, уже надоевшую рану, которая, похоже, не собиралась заживать. Бодрость возникла просто от краткого воспоминания о вчерашнем собачьем вольере, о встрече с пингвином Мишей, об обещании Хачаева, данном Соне по спутниковому телефону. Молодец все-таки Сонька!

На лице у Виктора появилась улыбка. Теперь надо было только ждать исполнения обещания. А это легко, это как ожидание дембеля после приказа.

Внутри у Виктора забурлила энергия, захотелось пройтись колесом, броситься на пол и отжаться, сделать что-то, потратить эту энергию легко и с удовольствием, просто так. Как доказательство того, что жизнь продолжается.

И он снова поднялся на ноги, вышел в коридор. Заглянул в комнату Азы – и замер, с интересом разглядывая «среду обитания» азербайджанского бухгалтера. Старая, обитая со временем потрескавшейся кожей софа, парта из какой-то школы. На парте – папки, гроссбух, в который Аза записывал клиентов крематория. Рядом, под окошком, тумбочка с графином и стаканом. И старенький радиоприемник «Sony».

Взгляд снова упал на гроссбух. Виктор раскрыл его, склонившись над партой, полистал. Взгляд скользнул по аккуратно выписанным фамилиям, именам, отчествам, по названиям городов. Вся география России. Страницы гроссбуха были аккуратно пронумерованы. Сейчас Виктор просматривал девяносто восьмую из них. Обратил внимание, что под номерами 856 и 857 вместо фамилий и названий городов стояли прочерки. Виктор вздохнул. Подумал: стоит завести какие-нибудь записи, и тут же родятся тайны. Полистал в обратном направлении. Подумал о Севе. Вернулся в конец записей, прочитал последние. Севы в гроссбухе не было, как не было в конце и чеченских фамилий его последних клиентов. Понял, что зря раньше плохо думал о педантичности Азы.

Вспомнил недавний сон с Севой и Сергеем Фишбейн-Степаненко и вдруг осознал, что их объединяло, а может, и специально объединило в этом сне. Они оба стали пеплом. Глядя на последнюю не до конца заполненную страницу гроссбуха, Виктор вдруг ощутил дрожь в руках. Причиной была неожиданная догадка, а точнее, пока что только вопрос: а не в этой ли трубе-топке кремировали Сергея? Ведь в письме, написанном сослуживцами, объяснялось, что выбирали они между кремацией на месте, то есть в Чечне, и отправкой тела в Киев.

Виктор присел за парту. Стал листать гроссбух к началу, следя за меняющимися датами записей. Дошел до конца апреля и дальше стал пробегать глазами фамилии кремированных повнимательнее. Страниц двадцать прочитал и уж подумал было, что дальше искать Серегу не имеет смысла. Но вдруг глаза сами выхватили из заполненной аккуратным, по-детски округлым почерком страницы «Фишбейн-Степаненко, 13 февраля 1997 года, г. Киев».

Виктор захлопнул гроссбух, но остался сидеть за партой. Сидел долго. Сидел и вспоминал Серегу, вспоминал новогодний праздник, устроенный у него на даче, вспоминал пикник на Днепре.

Странно, что, даже не зная ничего, не догадываясь о существовании этого места, этого «домашнего» крематория, Виктор уже имел к нему отношение, уже был связан с ним и косвенно, и напрямую. И урна, стоявшая снова на подоконнике в его киевской кухне, была веским тому доказательством.

61

Пару часов спустя, когда вся бодрость испарилась из тела и мыслей Виктора, в дом вернулся Аза. Виктор лежал на своей кровати. Смотрел в потолок. Ждал дембеля.

– Ты не лежи! – сказал ему Аза, заглянув в приоткрытые двери. – Бери этого «рыжика» и обучай делу! Сегодня работу привезут. Не научишь его – будешь сам сжигать.

Нехотя Виктор поднялся на ноги.

Пока шел с новеньким к бараку-крематорию, разговорились. Звали рыжего Васей, был он из Архангельска, с самого русского Севера.

– А кормить будут? – спрашивал он по дороге.

На фоне хрустящего под ногами снега этот вопрос прозвучал удивительно гармонично и мирно. Как в приемнике для беспризорных детей.

– Аза все покажет. Вермишель будешь варить, в «сытую» пятницу – армейская тушенка…

– А почему пятница сытая?

– Потому, что в четверг ночью будешь сжигать со скидкой, – объяснял на ходу Виктор, а в памяти далеким эхом прозвучали похожие объяснения Севы.

– А сжигать что?

Тут Виктор остановился как вкопанный. Понял, что Вася ничего не знал о своей предстоящей работе. Желание что-то объяснять дальше пропало. Помолчав, Виктор махнул призывно рукой и молча зашагал дальше.

– Так что сжигать? – повторил свой вопрос рыжий, догоняя Виктора.

– Я тебе лучше все на месте покажу, – ответил Виктор.

На месте действительно объяснять было намного легче, чем на ходу. Вася только пару минут простоял с открытым ртом, когда понял, что он будет делать. Потом как-то легко согласился. Особенно когда Виктор сказал между делом: «Теплая печка лучше холодной ямы!».

– А ты что, тоже в яме сидел? – спросил Вася.

Виктор кивнул.

В зеленых глазах рыжего засветилось уважение.

Виктор прошелся с Васей по вентилям, показывая их очередность. Раскрыл обе торцевые дверцы.

– А мертвых туда надо вперед ногами? – спросил Вася, заглядывая в холодную и черную горловину внутренней трубы.

– Наоборот, лучше головой. Чтобы потом можно было за ноги дальше протолкнуть.

Вася кивнул.

– Может, сразу и зажжем? Погреемся? – предложил он.

– Нельзя, – серьезно проговорил Виктор. – Дым могут увидеть. Как стемнеет, так и зажжем!

Стемнело часа через два, и тогда Виктор с Васей запустили печку. Вася оказался понятливым и покладистым. Все схватывал на лету – и это страшно радовало Виктора, прислонившегося спиной к внешней трубе печки-крематория. Раз быстро схватывает, значит, сам быстро без него, без Виктора, управляться сможет. А печка нагревалась, и в бараке становилось теплее и уютнее. Глаза уже так привыкли к темноте, что даже слабенький луч фонарика, которым Виктор подсвечивал себе, проверяя показания стрелок на датчиках, казался резким.

– А когда будет «сытая» пятница? – раздался вдруг в полумраке барака-крематория голос Васи.

Виктор открыл было рот, чтобы ответить, но вдруг понял, что не знает, какой сегодня день недели. Поискал в мыслях – отчего оттолкнуться, чтобы вычислить: что за день сегодня. Но отталкиваться было не от чего. Просто ему давно не задавали этого вопроса. Он жил от вчера до завтра и потом снова также, только «завтра» становилось «вчера». Вчера он наконец нашел пингвина Мишу, вчера ему пообещали свободу. Свобода наступит «завтра», только день этот не будет иметь названия и числа. Нет, где-то, может быть, даже совсем недалеко, там, где действуют привычные законы, разделяющие неделю на выходные и рабочие дни, где четко определено, что такое хорошо и что такое плохо, где все хорошо помнят правила нормальной жизни и живут соответственно этим правилам, – там этот день имеет все. И прочное место в календаре, и прописку в месяце и неделе, и собственное название, под которым он окажется в истории для определения четких временных координат какого-то события или происшествия. Но здесь, несмотря на всю «ашорность» этой зоны, время и жизнь идут по другим правилам. И только те, кто заходит в эту зону по необходимости, приносят сюда погибших товарищей, чтобы облегчить их посмертную судьбу, только они точно знают день и дату. И Аза наверняка знает.

– Придет Аза – спросим! – ответил после длинной паузы Виктор.

62

«Сытая» пятница наступила через два дня. Наутро Виктор с Васей кипятили на костре воду, чтобы вбросить в нее серую вермишель, а потом, когда сварится, вывернуть в вермишель пол-литровую жестянку свиной тушенки.

Вася, перед тем как открыть жестянку, долго ее осматривал, не скрывая удивления.

– А нас в части, в Моздоке, такой же кормили! – сказал он, покачав головой.

После завтрака Виктор улегся спать, а Вася долго еще рассматривал часы, полученные прошлой ночью в подарок от одного из федералов в память о его погибшем товарище.

Около полудня низко над «ашорной зоной» промчались истребители-бомбардировщики «Су». Домик Азы вздрогнул от вибрации. Виктор, спавший на самом краю кровати, слетел на пол. Проснулся.

Вышел во двор и сонным взглядом окинул окрестности. И увидел Азу, сидевшего на поваленном стволе под молодой сосенкой. Подошел, присел рядом.

– Хачаев про меня ничего не говорил? – спросил.

– А что он должен был сказать?

– Он меня отпускает, – сообщил Виктор. – Честное слово дал.

– Раз дал, значит, отпустит, – кивнул Аза.

Слова азербайджанца отвлекли мысли Виктора от волнений о собственной судьбе.

– А Севу куда высыпали? – спросил он.

– В железную бочку, в углу, – ответил Аза враз погрустневшим голосом.

– Может, надо как-то домой отправить? Адрес ведь где-то есть?

– Есть адрес, – Аза повернул круглое лицо к Виктору и посмотрел на него пристально. – Только почта у нас не работает… Разве что сам с федералами договоришься и оплатишь?

Виктор пожал плечами.

– Можно, – сказал он. Потом, подумав, добавил: – Я могу с собой взять, а потом из Киева почтой отправить… Мне так из Москвы прах друга пересылали…

– Хорошо, адрес я тебе дам, – пообещал Аза. – А он там сверху, в бочке. После него туда ничего не добавляли.

– Мне еще сумка нужна побольше, – произнес Виктор, представляя себе, как понесет в этой сумке пингвина Мишу.

– Брезент дам – сошьешь!

Вернувшись в комнату, Виктор достал из-под кровати кулек с надписью «Мальборо». Аккуратно свернул его и спрятал в карман куртки. Посмотрел на спящего Васю. Рыжему, вероятно, снился приятный сон – его пухлые губы едва заметно шевелились, то и дело возвращаясь на «исходную позицию» нежной полуулыбки.

Зайдя в барак-крематорий, Виктор подошел к железной бочке, наполненной почти до краев невостребованным прахом. Развернул кулек «Мальборо», взял прислоненную к деревянной стенке лопату. Насыпал почти полкулька праха. Прикинул вес. Показалось маловато. И он снова опустил лопату в бочку и тут же услышал металлический звук – лопата наткнулась на железо. Добавив в кулек еще праха, Виктор сунул руку в бочку и вытащил оттуда знакомый золотой кирпич. Видимо, Сева спрятал его туда, справедливо полагая, что в прахе ничего искать не будут. Кирпич был тяжелым – килограммов семь, если не больше.

Выйдя из барака с кульком в одной руке и с «кирпичом» в другой, Виктор остановился. Опустил кулек на снег, а золотой слиток поднес поближе к глазам. Провел по шершавой поверхности ладонью, сбрасывая темную пыль праха. Увидел чужеродные вкрапления драгоценных или полудрагоценных камешков, увидел еще какое-то вкрапление – цвета слоновой кости, маленькое, что-то напоминающее. Постоял несколько минут. Потом опустил слиток в кулек с прахом, а сам кулек взял двумя руками снизу, чтобы ручки не оборвались. И зашагал обратно к домику, слушая, как скрипит снег, проваливаясь под тяжестью его ног.

63

Прошла и ушла еще одна «сытая» пятница, и у Виктора пропал аппетит. С рыжим Васей они сработались, сравнялись по сноровке и навыкам. Все получалось удивительно складно и гладко, и ничто в Васе Виктора не раздражало, никаких глупостей он не говорил. Относился к Виктору, как «зеленый» к «деду». Обычное армейское послушание и готовность выполнить любой приказ. Да и командир из Виктора получился хороший. Вася уже как-то и сам сказал, что из всего недавнего прошлого, включая воинскую часть в Моздоке с ее порядками и яму у чеченцев с ее холодом и голодом, эта работа в «ашорной зоне» была просто праздником. И праздник продолжался. В бараке каждую ночь было тепло, почти как в сауне. Только жар этот был неприятен на вкус и слишком сух, поэтому приходилось Виктору и Васе время от времени выходить на морозец и проводить ночное время в спокойных беседах, иногда прерываемых молчаливым наблюдением внезапно очистившегося от снежных туч чеченского неба. Звезды на этом зимнем небе были не меньше южных украинских и северных архангельских. Общие были звезды, и пусть чеченцы этого не признают, но и солнце у них с русскими и украинцами общее, и луна. Но тучи вновь заполняли небесную лунку и ползли вверх к горам сплошной чередой, и продолжались беседы, продолжались разговоры. Приходили и уходили федералы со своими трупами. Реже появлялись чеченцы. У Васи уже карман гимнастерки оттопыривался от мелких долларовых и крупных рублевых банкнот. Он так и спал, боясь по старой армейской привычке выложить что-то из карманов хотя бы на мгновение. А Виктор то и дело возвращался в мыслях к обещанию Хачаева. Вздыхал тяжело, наполнялся обидой, но ни слова об этом рыжему не говорил. Вася вообще ничего о Викторе не знал и не спрашивал. Это тоже нравилось Виктору.

И вот, когда понедельник покатился к раннему закату, когда Виктор, прекратив топить буржуйку в коридоре, собирался уж было выйти во двор к курившему там Василию, послышался шум мотора. Возле дверей домика Азы остановился знакомый «газик». За рулем был Аслан, рядом, на переднем сиденье – Хачаев.

Выглянувший на шум Виктор оцепенел на мгновение. Ошутил боязливую радость и в то же время осторожное недоверие – к чему бы этот приезд? Ясное дело, точки над «i» расставлять. Сейчас выяснится: отправляет Хачаев его и Мишу, как обещал, или же нет.

А Хачаев послал рыжего к бараку-крематорию. Тот потопал по занесенной снегом тропинке. Когда Вася пропал из виду, Хачаев зашел в дом. Одет он был в обычный ватник с расстегнутым воротником и в джинсы. Ни гранат, ни другого оружия у него видно не было.

Уселись они в комнатке у Виктора. Хачаев сел на кровать Васи, Виктор – на свою. Из-за пазухи чеченец достал поллитровку коньяка. Поставил на тумбочку. Достал коробок спичек и зажег стоящую тут же на тумбочке свечу.

– Рюмки есть? – спросил.

Виктор вышел в коридор и вернулся с двумя эмалированными кружками. Себе взял с Винни-Пухом – уже сжился он с этой кружкой, а Хачаеву поставил с крокодилом Геной.

Хачаев усмехнулся, покрутил кружку в руках.

– Жалко, что не с пингвином, – сказал.

Виктор насторожился, посмотрел в глаза чеченцу с надеждой.

А чеченец налил себе и Виктору. Поднял кружку.

– Слушай внимательно, – заговорил он, и голос его зазвучал суше обычного. – Пока я тебя отправляю одного. Вас вдвоем мне отсюда, из Чечни, не вывезти. От Таганрога до Клева доедешь сам. Потом сиди дома и жди звонка. Думаю, недельки две надо будет подождать.

– Так вы же моего телефона не знаете!

– Ну почему ты так плохо обо мне думаешь? И твой телефон знаю, и твоего Сергея Палыча. Давай пей!

Виктор, опять сбитый с толку собственными сомнениями, выпил коньяк залпом и посмотрел на Хачаева. Хачаев коньяк не пил. Понюхал только, потом поставил на табуретку и снова налил в кружку с Винни-Пухом.

– Давай, за удачу! – сказал он, опять поднимая свою кружку. – Тебе она сейчас нужна больше, чем мне.

Виктор снова выпил. И почувствовал, как полное безразличие овладевает им. Мысли все попрятались, желания пропали. Будущее покрылось туманом. Еще немного – и прошлое исчезнет так, что и не вспомнить: кто он, откуда и где родился. Виктор посмотрел на огонек свечи и увидел два огонька. Опустил голову, посмотрел под ноги и почувствовал, как зашаталась под ним кровать, словно плот или яхта во внезапно забурлившем волнами море. Его качнуло еще разок вперед. Потом назад. Спина наткнулась на стенку, а затылок несильно, но ударился об нее же, и тут же этот удар отдался болью в незаживающей ране на правом виске.

– Аза! – крикнул Хачаев, спокойно глядя на обмякшее тело Виктора.

Двери раскрылись. В проеме остановился Аза, из-за его плеча выглядывал Аслан.

– Грузите в «газик», – Хачаев кивнул на Виктора. – И вещи его не забудьте. Под кроватью, наверно…

Аслан с азербайджанцем перенесли Виктора в машину. Потом Аза вернулся, вытащил из-под кровати несколько дней назад сшитую самим Виктором брезентовую сумку.

– Тяжелая! – сказал все еще сидевшему на кровати Васи Хачаеву, пробуя ее на вес.

– Открой! – приказал Хачаев.

Аза послушно опустил ее на кровать, расстегнул три пуговицы от шинели, на которые она закрывалась. Хотел уж было лезть туда руками, но Хачаев протянул ему кружку с Винни-Пухом.

– Брось внутрь и закрой! Некрасиво рыться в чужих вещах! – сказал он и поднялся на ноги.

Сумку Аза положил на пол «газика» за спинкой шофера. Хачаев сел на место пассажира, Аслан за руль. И машина поехала назад, по совсем недавно продавленной в снегу колее.

Часа через три «газик» остановился на лесной дороге. Выключил фары. Над лесом пролетели в сторону гор три вертолета. Хачаев, прислонившийся к машине, проводил их грустным взглядом. Еще минут через пятнадцать возле «газика» остановился «рафик» с красным крестом на зеленом фоне. Из него выбрались двое русских в камуфляже. Деловито поздоровались с Хачаевым и Асланом. Аккуратно перенесли тело Виктора в салон микроавтобуса, туда же положили его брезентовую сумку.

– Через три дня будет три ящика испанских одноразовых шприцев и какие-то очень сильные антибиотики, – сказал один из русских. – Подогнать?

– Подгоняйте, – кивнул Хачаев. – Только сначала этого переправьте, – чеченец кивнул на открытую боковую дверцу «рафика». – Чтобы в целости и сохранности со всеми его шмотками. Я слово дал, понимаешь?

Русский кивнул.

Через три минуты машины разъехались. Каждая поехала обратно по собственному протекторному следу. А тучи вдруг разошлись над этим лесным перекрестком, и вниз стальным клинком ударил холодный свет луны.

64

Каждая страна – это огромный живой организм с тысячами органов и миллионами маленьких мечущихся клеточек-людей. И чем больше такой организм, тем чаще он не отличается здоровьем. Постоянно приходится его подлечивать, оперировать. Постоянно какие-то части «организма» приходится «накрывать» местным наркозом и только надеяться, что использование полного наркоза никогда не понадобится. И из боязни полного наркоза границы местного все больше и больше расширяют. И тогда все, все органы, все клеточки-человеки, попавшие в зону местного наркоза, начинают вести себя странно, или, говоря медицинским языком, соответственно силе наркоза. И поведение их конечно же отличается от поведения собратьев или соорганов, оставшихся вне зоны этого наркоза. А чтобы попасть или покинуть эту зону – тоже необходим наркоз. Только должен он быть уже полным, чтобы пересекающее границу зоны тело не ощутило никаких резких болей, не столкнулось бы с чем-то, способным разрушить или сильно повредить обычную психику. И если понять это, то уже и не покажется странным, что и въезжать в Чечню, и покидать ее пришлось Виктору в бессознательном состоянии. И когда стоял он у железнодорожных касс в Таганроге, расплачиваясь за билет до Киева, кассирша, глядя на его все еще замутненный взгляд, мрачно качала головой, вспоминая своего племянника из Николаева, умершего две недели назад от передозировки. Думала: «Сказать этому парню о племяннике или не сказать?» И не сказала.

А до отхода поезда оставалось больше часа, и тут же, на привокзальной площади, которую логичнее было бы назвать площадкой, стоял пивной киоск, возле которого старик испитого вида торговал вяленой рыбой, приговаривая: «Вы ее на солнце посмотрите! Это же рыбец! Спинка прозрачная!»

Виктор сбросил себе под ноги брезентовую сумку, уже до предела утомившую плечо своими острыми лямками. Посмотрел на небо в поисках солнца, на которое ссылался старик. Но солнца не было. Наступал вечер. Желтые уличные фонари опускали непривычно нежный свет на эту площадь. И часть этого света отражалась на двух пустых пивных бутылках, которые стояли на высоком одноногом круглом столике. Стояли, пока к ним не подкрался вдруг сгорбленный бомж и не «слизнул» их беззвучно со стола.

Виктор посчитал свои рубли, сравнил их с ценами на пиво и понял, что напоследок еще может гульнуть. Хотя состояние его было неустойчивое, но внезапная надежда на помощь пива оживила ход мыслей. И он, оставив под столиком брезентовую сумку, нетвердым шагом подошел к окошку киоска и купил у продавщицы с подбитым глазом бутылку «Балтики». Потом за пятнадцать рубликов взял у старика одного рыбца размером с полторы ладони. Почистил его и принялся вкушать этот народно-пролетарский вкусовой «букет». Пиво вылилось быстро, а рыбка еще оставалась, и Виктор купил еще одну бутылку. И так хорошо ему стало, что возникло желание задержать это новое состояние и самому задержаться здесь, на площади возле киоска. Но глаза-предатели уставились на вокзальные часы. До отхода поезда оставалось десять минут.

Виктор допил пиво, краешком глаза следя за нацелившимся на новые две пустые бутылки бомжом, стоявшим чуть поодаль. Еще раз глянул на часы и рванул к выходу на платформы.

– Эй, мужик! – крикнул ему в спину старик, торговавший рыбцом. – Ты сумку забыл!

Виктор подхватил сумку, которая тотчас приземлила его своим весом и замедлила шаг. Пришлось напрячься внутренне, сосредоточиться, чтобы быстро добраться до своего поезда.

65

В Киеве было морозно. За шестнадцать часов дороги, из которых почти пятнадцать были отданы сну, неизвестный наркоз покинул тело Виктора. Выветрился. Выйдя на платформу с сумкой в руке, он вдруг замер, вспоминая, что лежит в его сумке. Ведь сумка просто ехала большую часть дороги рядом с его телом, а значит, в ней может быть все что угодно, но не обязательно то, что Виктор в нее положил. Да и как ни пытался он сейчас вспомнить, когда в последний раз он заглядывал в эту сумку, – ничего не получалось. Может, и не заглядывал он в нее вовсе?

И Виктор опустился на корточки, расстегнул шинельные пуговицы и сунул внутрь ладонь. Пальцы вдавились в податливый прах, защищенный пленкой кулька с надписью «Мальборо». Потом дотронулись до холодного металла. Виктор раскрыл сумку пошире и заглянул внутрь. И обомлел. Золотой слиток-кирпич лежал на дне сумки ни во что не завернутый. Рядом с ним – эмалированная кружка с Винни-Пухом. Достал ее, покрутил так и этак перед глазами и опустил обратно.

– Как это? – удивился он.

Неужели никто не проверял сумку, пока переправляли его накачанное каким-то снотворным тело через блок-посты и другие контрольные пункты? Неужели никому не было интересно просто заглянуть внутрь?

Виктор попробовал вспомнить прошлую ночь, момент пересечения российско-украинской границы. Не вспомнилось. Не было такого момента. Никто его не будил, никто не проверял документы.

Виктор снова полез в сумку, нашел кулек с документами и кредиткой, там же – пачка мелких мятых долларов. Такие в Киеве могут и не принять! И оба паспорта рядом – обложка к обложке: польский и украинский.

Захотелось кофе. Но еще больше захотелось в туалет.

Моя руки в вокзальном туалете, Виктор посмотрел на себя в зеркало, и снова ему стало не по себе. Заросший, с головой, перебинтованной грязной полоской когда-то белой материи. Странно, что его не забрали в милицию еще в Таганроге!

Стоило только посмотреть на себя в зеркало, как тут же напомнила о себе болью рана в правом виске. Но Виктор в мыслях цыкнул на нее, чтобы не тревожила. Умыл лицо. Еще раз посмотрелся в зеркало. Теперь не до кофе. Надо срочно домой, пока его не забрали в милицию. И уже отходя от умывальника, он заметил что-то странное на своей эмчеэсовской куртке. Наклонился поближе к зеркалу и увидел приколотые на груди слева три орденские колодки.

«Шутка?» – подумал, а рука потянулась к колодкам, чтобы снять их, вытащить и спрятать в карман или выбросить.

Но уверенности не было в жестах и мыслях Виктора, и он остановил правую руку, сунул ее в карман куртки. И тут новая неожиданность – в кармане какая-то корочка. Достал. Оказался «воинский билет» сержанта Ковалева Сергея Федоровича. Замурзанный, помятый, с фотографией парня, едва-едва похожего на Виктора.

Беспокойство охватило Виктора, и он уже с опаской оглянулся по сторонам в туалете, словно проверял, не следят ли и тут за ним.

Вышел. Навстречу – воинский патруль. Двое курсантов с офицером. Один из курсантов рванул руку вверх – хотел было честь Виктору отдать. Но краем глаза заметил, что офицер проигнорировал этого типичного бойца в форме Министерства по чрезвычайным ситуациям. Мало ли рыбаков сейчас в такой форме ходят? Любая форма продается, так что – каждому в камуфляже честь отдавать?

И патруль прошел мимо. А уже на выходе из вокзала навстречу выступил мужик-водитель.

– Отвезу недорого! – сказал он.

– Десять баксов хватит? – спросил Виктор и назвал адрес.

– Хватит! – ответил мужик и хотел было взять у Виктора его сумку, чтобы помочь донести. Но Виктор сумки не дал. И тогда мужик просто повел Виктора к своей машине, стоявшей за площадью.

66

Опустив сумку под ноги на резиновый коврик с надписью «WELCOME» перед своей дверью, Виктор опустился на корточки и раскрыл ее. Достал кулек с документами и кредиткой, но ключей в нем не было. Задумался, пытаясь вспомнить, когда ему последний раз попадались ключи от собственной квартиры. Нет, не вспомнилось. Может, и не было у него ключей с собой? Ни в Чечне, ни в Москве. Вспомнилась зато спортивная сумка с курткой и старой одеждой. Сумка, которую он оставил старику-чеченцу, не говорившему по-русски. «Наверно там, или в ветровке, или в сумке», – решил Виктор. Поднялся на ноги и позвонил в дверь.

– Боже мой! – вырвалось у открывшей дверь Нины. – Заходи!

Под ногами мяукнула кошка. Виктор уселся прямо на пол, стянул с себя грязные сапоги. Увидел на ногах потемневшие олимпийские кольца своих портянок, когда-то служивших одним целым полотенцем. Размотал, бросил к двери.

– Ты откуда? – спросила Нина.

Виктор перевел взгляд со своих ног на Нину. Она стояла в сиреневом сарафанчике, в меховых тапочках на босу ногу. Аккуратно причесанная, с подведенными тушью глазками. С такими правильными чертами лица, словно уже готовилась в вечность, словно постарела лет на десять.

– Из Таганрога, – ответил после паузы Виктор и вздохнул. – А Соня где?

– У подружки на третьем этаже… Там такая семья неблагополучная, – в голосе Нины прорезалась незнакомая Виктору раньше интонация взволнованной матери. – Братик у этой Таньки на учете в милиции, папа – сторож автостоянки, пьет…

– А ты кто? – Виктор поднял уставший взгляд на Нину.

Она оцепенела.

– Как это кто?

– Ну он – сторож, а ты кто?

– Я – домохозяйка, – ответила она, потом мотнула удивленно головой и уставилась на его перевязанную голову. – Ты что, ударился?

– Ударили, – поправил ее догадку Виктор. – Бинт есть?

– Да! – сказала Нина и побежала на кухню.

Виктор тем временем снял куртку, стянул с себя теплые брюки и зашел в ванную. Специально избегая зеркала, пустил в ванну горячую воду и замер, слушая этот давно забытый, но такой радостный звук рвущегося на свободу потока.

«Что это со мной? – подумал Виктор. – Надо быть спокойнее, я уже дома!»

Посмотрел вверх, на окошечко, выходившее на кухню.

– Нина! – крикнул. – Сделай чаю!.. У нас обед есть?

– Будет, сейчас будет! – донесся ее мягкий, уступчивый голос.

Виктор разделся догола. Стал наконец перед зеркалом, глядя на свое давно не мытое тело, на грязную повязку. Хотел было ее тоже снять, но что-то остановило. Увидел одноразовую бритву, помазок, мыло. Бросил взгляд на ванну – вода заполнила ее только наполовину. И тогда решил побриться. Намылил свою щетину и принялся потихоньку ее сбривать. Отвыкшая от бритья кожа зудела, да и бритва была старенькой. Когда наконец закончил, смыл мыло со щек горячей водой и увидел, что кожа на щеках была белее, чем выше на скулах и на лбу. Попытался понять – ведь не лето на улице, а значит, загореть он не мог. «Может, грязь?» – задумался и снова намылил лицо и принялся тщательно тереть его ладонями.

Вода тем временем заполнила ванну, и Виктор влез в нее.

Возникло желание погрузиться в воду с головой, но повязка остановила. Удивительно, но последние пару часов рана его не беспокоила. Может, начала заживать? Может, вообще все полученные далеко раны начинают заживать только при приближении к дому?

Из кухни через окошко долетали забытые домашние звуки: тарелки выставлялись на стол, вилки звякали, поднималась и опускалась крышка какой-то кастрюли, стоящей на плите.

«Что я здесь делаю? – подумал вдруг Виктор и сам испугался этого вопроса. – Дома я, дома, – мысленно проговорил он себе. – Все, я дома!» – еще раз повторил он. А сам слушал квартирные шумы, те, что долетали до его ушей. Скрипнула кухонная дверь. Это Нина вышла в коридор. Звякнуло что-то в коридоре – Виктор резко повернул голову.

– Нина! – крикнул. – Сумку не трогай!

– Хорошо, хорошо, я ее только под вешалку положу!

Вдруг стук во входные двери.

«Почему не звонок?» – тут же возникло подозрение.

– Теть Нин, открывай быстрее! – долетел из-за двери Сонин голосок. – Меня Танька за палец укусила! Зеленкой надо!

В коридоре тут же началась суета. Шаги Нины на кухню и обратно. И вдруг снова голос Сони, только теперь совершенно спокойный:

– А чьи это вещи? Это кто у нас?

– Папа вернулся, – говорит Нина.

Дверь в ванную открывается – Виктор забыл, что ее можно было закрыть на шпингалет, – и Сонька с открытым ротиком делает шаг внутрь и смотрит на Виктора. На ней красные трикотажные штанишки и зеленый свитерок.

– Привет! Тебя отпустили? А Миша где?

– Скоро приедет, – отвечает Виктор.

– Тебя ранили?

Виктор кивает.

– Меня тоже! – и Соня показывает Виктору указательный палец на правой руке, весь измазанный зеленкой. – Мы во врача играли. Я ей зубы лечила, а она меня хвать!

– Соня, – позвала девочку Нина, – иди сюда, помоги мне. Пусть папа помоется!

– А я ему спинку потру! – крикнула в ответ Соня.

– Не надо, – попросил Виктор. – Потом.

– Ну как хочешь! – Соня пожала плечиками и вышла.

Обедали молча. Первым делом Виктор обратил внимание на урну с прахом Сергея. Она стояла на своем месте, на подоконнике у газовой плиты. Хотя бы такое присутствие Сергея как-то успокоило Виктора, и он жевал сардельку с вареной картошкой, время от времени останавливая взгляд на урне. На Нину, сидевшую напротив, смотреть ему не хотелось. Хотя она успела привести себя в порядок, переоделась и лицо свое «перекрасила», оживила более яркой косметикой.

Соня, сидевшая между ними, то и дело бросала любопытный взгляд то на Нину, то на Виктора. Но молчание поддерживала.

После обеда Нина взялась осмотреть рану. Сняла с головы Виктора грязный самодельный бинт, бросила тут же, на кухне, в мусорное ведро. Достала вату, перекись водорода. Промыла рану, отчего боль снова стала резкой. Виктор скривил губы.

– Тебе к врачу надо, – осторожно сказала Нина. – Тут что-то не в порядке…

Она приложила к незаживающему виску вату и аккуратно наложила новую бинтовую повязку.

– К врачу? – задумался Виктор. Потом посмотрел внимательно на Нину и спросил:

– А сегодня какой день недели?

– Вторник.

67

За машину до Феофании Виктору пришлось уплатить двадцать гривен. Дорога заняла полчаса – шел снег.

Зайдя в ворота «Больницы для ученых», Виктор прошел до территории ветлечебницы. Там остановился на минутку. Осмотрелся. Увидел красивую девушку в очках и в коричневой дубленке, прогуливающую овчарку. Овчарка была страшно худая, едва переступала задними лапами. То и дело ложилась на снег.

– Цезарь! Гуляй! Гуляй! – просила хозяйка.

Овчарка снова поднялась, посмотрела на Виктора, потом обернулась к хозяйке.

Виктор прошел по хорошо протоптанной тропинке, которая привела его прямо ко входу в клинику. Поднялся на второй этаж, постучал в двери ординаторской.

– Войдите! – донесся мужской голос.

За столом сидел Илья Семенович в белом халате. Врач ничуть не изменился, правда, и времени со дня последней встречи прошло не так много – несколько месяцев.

Илья Семенович пристально посмотрел на Виктора.

– Вы, кажется, здесь уже бывали? – спросил он. – Да! С пингвином! Где он?

– Пока далеко, – ответил Виктор.

– Тогда чем могу помочь?

Виктор вздохнул.

– Вы не могли б меня посмотреть? – и он дотронулся рукой до бинта на голове.

– Вас? – удивился Илья Семенович. – За что такая честь? Я ведь уже давненько переквалифицировался!

– Извините, я других врачей не знаю, – Виктор развел руками.

– Ладно, садитесь на кушетку!

Илья Семенович снял бинт, взял со стола очки и склонился над раной.

– Да! – выдохнул он удивленно. – И долго вы так ходите?

– Несколько недель.

Илья Семенович подошел к медицинскому шкафчику, вытащил оттуда пинцет, вату, баночку со спиртом.

– Потерпите, будет больно! – предупредил он и приблизил продезинфицированный пинцет к ране.

Резкая, пронизывающая боль внезапно родилась в ране и прошлась по всему телу, заставив Виктора сцепить зубы и закрыть глаза.

Где-то там, вдали от его перепуганного болью тела прозвучал удивленный голос врача: «Ага! Вот так штука!.. А вы прилягте, прилягте пока!»

Болевая волна прошла, осталось только сильное жжение в правом виске. Виктор лежал на спине и смотрел в потолок.

– Ну как? – над ним склонился Илья Семенович. – Жить будете? – Потом усмехнулся: – Вставайте, вставайте, господин спасатель!

Виктор поднялся. «Господин спасатель?» – повторил он мысленно в недоумении. Потом понял, почему «спасатель» – на нем до сих пор была зимняя форма МЧС.

– Вот, смотрите, что я у вас нашел! – Илья Семенович поднес к лицу Виктора кусок белого бутылочного стекла размером с двухкопеечную монетку. – Шрамик, конечно, останется… Кость задета. Подъедете через пару дней – еще раз посмотрю!

– Сколько я вам должен? – Виктор полез в карман куртки.

– Давайте скажем так: «Лечить людей для меня теперь хобби!» А за хобби денег не берут. Кстати, и претензий по поводу лечения я принимать не буду! Вы сами сюда пришли!

68

Вечером Нина и Соня сидели в гостиной и смотрели по телевизору какой-то мексиканский сериал. Виктор закрылся на кухне. Достал из-под стола пишущую машинку, вытер с нее пыль. Вставил лист бумаги. Хотелось чем-то заняться, отвлечься от спутанных в клубок мыслей, которые словно перетягиванием каната занимались. Только вместо каната у них было сознание Виктора. И мысли эти скакали то в Чечню, то еще дальше в прошлое, то вдруг обрывались и задавали Виктору вопрос: «А что теперь?». И зависал этот вопрос в невесомости, и вместе с вопросом будто бы сам Виктор зависал и смотрел на пол, проверял, упираются ли его ноги в линолеум на полу и вообще: действует ли здесь, на кухне, закон притяжения?

Смотрел на белый лист бумаги, но голова не включалась. Невесомость переходила внутрь тела, в сознание, потом возвращалась наружу. Начинала раздражать. В конце концов Виктор напечатал на листе этот самый вопрос «Что теперь?», и ему стало легче. Материализовавшись, превратившись в текст, он покинул мысли Виктора.

Пройдя мимо Нины и Сони, он зашел в спальню и прикрыл за собой двери. Улегся на двойную кровать под пуховое одеяло.

Ночью, во сне почувствовал рядом чужое тепло. Отодвинулся от него на край кровати.

На следующий день проснулся поздно. Часы показывали одиннадцать. Нины дома не было, зато Соня, как только Виктор в трусах и в майке появился в гостиной, сразу спросила про пингвина.

– Приедет, – ответил ей Виктор. – Скоро приедет.

Этого обещания хватило, чтобы Соня вернулась к своим занятиям. А занималась она самообразованием. Сидела на диване, покрытом зеленой гобеленовой накидкой, и, подложив для устойчивости под тетрадку книгу, писала буквы.

Виктор прошел на кухню. Поставил чайник на огонь. Посмотрел на пишущую машинку. Взял ее в руки, чтобы снова засунуть под стол, но тут заметил, что на вставленном вчера в машинку листе бумаги напечатан какой-то текст. Поставил машинку на место, присел.

«Что теперь?

Витя, ты спрашиваешь: что теперь? А я не знаю. Я хотела бы, чтобы мы все-таки остались семьей – ты, я и Соня. Если ты не против, я рожу тебе ребенка и тогда все будет лучше. Я знаю. У моей подруги тоже были проблемы с мужем, пока не родились дети. Я обещаю тебя слушаться. Пожалуйста, прости за Колю.

Целую, Нина».

Виктор вытащил листок из машинки. Перечитал еще раз. Мотнул головой, словно прогоняя наваждение.

«Что она себе в голову взяла? – подумал. – Чушь какая-то! Родить ребенка?..»

Виктор тяжело вздохнул. Вставил лист обратно в машинку, чтобы напечатать ответ. Но остановил себя. Спрятал машинку под стол и посмотрел в окно.

На улице светило солнце. Сверкал снег, покрывавший двор. Немолодая женщина прогуливалась под домом напротив, толкая впереди себя детскую коляску.

Виктор нашел взглядом окно бабы Тони. Смотрел на него несколько минут, вспоминая детство. Именно сейчас ощутил он недостаток корней, или просто нитей, связывающих его сегодняшнего с его же прошлым. Он, словно вырванный с мясом из жизни, существовал теперь в каком-то виртуальном, нереальном мире. Его видели, или попросту замечали слишком мало человек, слишком мало, чтобы он ощутил себя реальным. Может, он действительно всего лишь привидение, к тому же привидение, «прописанное» в этой квартире и не имеющее права покидать ее стены.

Опять ему стало не по себе. Внимание рассеивалось, просачивалось, растворялось в воздухе. Даже рана в виске больше не болела, не привлекала к себе его внимания. А ему так хотелось собрать свои мысли, все разом, и изолировать их, закрыть в какую-нибудь коробку, в сейф, куда угодно, лишь бы они дали его голове отдохнуть, дали глазам спокойно осмотреться.

«Господи! – подумал он. – Надо куда-то пойти! Надо развеяться, подышать морозным воздухом. Надо вырваться отсюда, вернуть себе город, вернуть себе среду обитания! Найти кого-то! Кого?»

Виктор вспомнил Леху. Вот тот человек, который уже никуда не денется и которого всегда можно застать в одном месте!

Вышел в коридор. Посмотрел на вешалку, где висела его эмчеэсовская куртка. Надевать ее совсем не хотелось. Но теплее у него сейчас ничего не было.

69

Прогулка по малолюдному зимнему Крещатику окончательно «вернула» Виктора в Киев. Ногам было уютно и приятно в старых легких ботинках. После сапог с махровыми портянками собственные шаги казались Виктору излишне легкими, не требующими никаких усилий.

Зашел в ЦУМ погреться и тут же оторопел, увидев продающиеся новогодние украшения.

Понял, что вернуться ощущениями в город – этого мало. Надо еще вернуться во ВРЕМЯ, нужно, чтобы время жизни города совпадало не только со временем на твоих часах.

Снова вышел на Крещатик, повернулся лицом к Дому Профсоюзов и уставился на его башенку. Вечная реклама «Адидаса» сменилась температурой – «—12 °С», потом загорелось точное время «13.36» и, наконец, самое главное – «17 декабря».

Виктор смотрел на монитор башенки до тех пор, пока картинки и цифры не пошли по второму кругу.

Потом зашагал в сторону Майдана Нэзалэжности.

* * *

Кафе «Афган» было открыто, но внутри никого не было. Низенькие столы и отсутствие стульев уже казались Виктору чем-то совершенно нормальным. Только когда он появлялся здесь последний раз, второго зала еще не было. Виктор вернулся на порог, постучал ботинками по решетке, сбивая прилипший снег, и снова зашел.

Во втором зале стоял бильярд с укороченными ножками, а под стенкой расположились три игровых автомата старого образца. Такие иногда показывают в американских фильмах семидесятых годов. Называются они «однорукие бандиты». Смотрелись они здесь очень даже к месту. Виктор достал пятьдесят копеек, бросил в вертикальную щель монетоприемника и дернул ручку-рычаг на себя. Три барабана внутри автомата закрутились, замелькали нарисованные бананы, лимоны, помидоры. Выпало две сливы и один банан. Виктор усмехнулся и вернулся в первый зал, к стойке бара. Постучал монеткой по кофеварке.

– Сейчас! – долетел откуда-то незнакомый мужской голос.

Через минуту за барную стойку въехал на инвалидном кресле мужик лет сорока, у которого все конечности были в наличии, но, видимо, не все из них работали. Одет он был в спортивный костюм.

– Чего надо? – спросил он, глядя на Виктора в упор.

– Леха есть?

– А тебе он зачем?

– Повидаться. Мы с ним старые приятели.

Мужик помолчал, потом скривил губы.

– Леха твой с курса сбился. Спился, короче говоря.

– А где он?

– В общаге, тут рядом.

Уточнив этаж и номер комнаты, Виктор покинул кафе.

Дверь в Лехину комнату была не заперта. В нос Виктору ударил затхлый, неприятный запах. В комнате было грязно. Под чугунной батареей отопления стояли ряды пустых водочных бутылок. В правом углу на боку лежало инвалидное кресло, а на кровати слева, уткнувшись лицом в подушку, спал Леха. Он был одет, только одна пустая штанина размоталась и висела сбоку, почти дотягиваясь до пола.

– Леха? – негромко окликнул Виктор.

Леха что-то буркнул во сне, повернул голову к стенке. Виктор наклонился над ним. Взъерошенные волосы, примятая спутанная борода, красное лицо – внешне Леха стал походить на обычного бомжа.

– Вставай! – Виктор дотронулся до его плеча. – Слышишь?

Леха открыл глаза, повернул голову к Виктору, потом, оттолкнувшись локтем, лег на спину.

Его правая рука опустилась к полу и стала осторожно ощупывать воздух. Виктор, проследив за рукой, увидел, что она искала – на полу стояла недопитая бутылка водки.

Отхлебнув из нее, Леха уставился на Виктора.

– Ты что здесь делаешь? – спросил он хриплым голосом.

– Да так, к тебе зашел.

– Выпить хочешь?

– Нет.

– Тогда сходи за бутылочкой. Возьми на свои, я тебе потом отдам. Мне как раз пенсию по инвалидности повысили!

Виктор отрицательно мотнул головой.

– Не пойду.

– Тогда чего ты хочешь?

Виктор смотрел на Леху, и ему становилось грустно. Если человек может пить лежа, то вряд ли он уже когда-нибудь встанет. И отсутствие ног здесь ни при чем.

– Я сейчас вернусь, – твердо произнес Виктор и вышел из комнаты.

Водитель старенького «Москвича» оказался сговорчивым или очень бедным. За десять гривен он согласился не только отвезти пассажира-инвалида, но и помочь Виктору поднять его на руках на пятый этаж. Сложенное инвалидное кресло с трудом поместилось в багажник.

– Куда ты меня везешь? – спрашивал по дороге Леха, рассматривая через стекло проезжающий мимо зимний город.

– Ко мне едем, – ответил Виктор. – Будем тебя в порядок приводить!

– А зачем?

Леха, несмотря на свое уже достаточно долгое беспрерывное пьянство, вопросы задавал конкретные и точные.

– Так просто, чтобы ты зажил нормально, как все.

– Не верю, брат! – Леха повернул голову к Виктору. – Чего тебе от меня надо? Выборы ведь уже прошли!

– Да ничего мне от тебя не надо! – Виктор стал раздражаться. – В долгу я перед тобой! Понял? Это же ты пингвину Мише работу нашел?

– Ты чего? – Леха оторопело уставился на приятеля. – Какая работа? Нашел что вспомнить! Я, кстати, и на его операцию деньги нашел!

– Ладно, извини! – Виктор тяжело вздохнул. – Как тебе это проще объяснить? Просто хочу тебе помочь, ты же нормальный мужик! У меня ведь, – и Виктор развел руками, – и друзей-то здесь не осталось!

– И у меня не осталось, – Леха пожал плечами. – Так что, будем дружить, в шахматы играть? – На лице его возникла саркастическая улыбка.

– Да пошел ты! Отмоем тебя, отгладим, и проваливай куда хочешь! Отвезу тебя обратно в твою берлогу!

Дальше ехали молча. Только водитель, пожилой лысый мужчина, в старом коротком пальтишке с каракулевым воротником, наблюдал время от времени в зеркало заднего вида за своим безногим пассажиром.

70

Дома не было никого, и Виктор первым делом стал наполнять ванну. Леха сидел на полу в коридоре и тупо смотрел на блюдечко с молоком.

– Ты что, променял Мишку на кошку? – спросил он.

– Посиди минутку, я вниз сбегаю, – сказал, проигнорировав его вопрос, Виктор.

Внизу еще оставалось вытащенное из багажника инвалидное кресло.

Потом, когда Виктор помог Лехе раздеться и забраться в ванну, пришла Соня.

– Я внизу у Тани играюсь, ты не волнуйся! – сказала и снова выбежала из квартиры.

Воду из ванны пришлось наполовину спустить – сидеть в воде Лехе было трудно, и он просто боялся захлебнуться.

Виктор вручил ему мочалку, мыло.

– Мойся, а я едой займусь!

Пока доставал из кухонного шкафа макароны, слышал плеск воды в ванной. И тут же ему вспомнилось, как такой же плеск доносился оттуда год назад, когда в холодной воде плескался пингвин Миша.

«Где он сейчас? – думал Виктор. – Там же, среди собак? Когда же Хачаев выполнит свое обещание?»

Вздохнул. Теперь и сам он, и Леха казались ему такими же пингвинами, как Миша. Беспомощными, ждущими чего-то. Кормежки, тепла? Тепла, конечно, пингвинам не надо. Да и время удачное – холодная зима. Сейчас Мише было бы легче…

До прихода Нины Виктор успел помочь Лехе вытереться, надеть его, Виктора, старый спортивный костюм, сесть в свое инвалидное кресло и не без труда заехать на нем в кухню.

Они уже ели макароны, когда появилась Нина.

– Это Леха, – представил приятеля Виктор. – Он пока у нас поживет.

Нина рассеянно кивнула, уставившись на гостя.

– А спать он где будет? – спросила она через минуту.

– Потом решим.

– Она тебе устроит! – прошептал Леха, когда Нина вышла.

– Это моя квартира, – негромко сказал Виктор. – Чай будешь?

– А водки не дашь?

– Не дам.

– Хрен с тобой, тогда чай. Только сахару побольше!

Леху уложили спать в гостиной на двух составленных «лицом к лицу» креслах. Соня освобождать свой диван для гостя отказалась. Но Леха оказался покладистым.

Утром Лехе показалось, что кто-то гладит его по лицу. Он приоткрыл глаза и увидел рядом кошку, свернувшуюся калачиком. Подул на нее. Она никак не отреагировала. Тогда он перевернул ее так, чтобы ее мордочка была напротив его лица.

– Я тебя сейчас напугаю! – прошептал он и дохнул на нее.

Кошка лениво отвернулась. Леха удивился. Приподнялся на локте. Посмотрел на спящую Соню. Вспомнил вчерашний день. Вспомнил кафе «Афган». Задумался. Потом, прислушиваясь к тишине, осторожно опустился на пол и на культяшках и руках, словно ребенок, который только учится двигаться, пробрался в коридор. Посмотрел на двери. На блюдечко с молоком. Страшно захотелось пить. Леха вздохнул, дотянулся до блюдечка и выпил кошкино молоко, которого и было-то чуть-чуть. После этого перебрался в кухню. Увидел под столом пишущую машинку со вставленным листом. Любопытство заставило прочитать напечатанный текст. Сразу возникло ощущение, будто он на похоронах. Только не на тех, которые охранял, а на настоящих, когда хоронят близких. И вопрос «Что теперь?» застрял в его голове. Задумался о Викторе. Понял, что ему действительно плохо и одиноко. Даже захотелось как-то ему помочь. Но как? И тут же захотелось выпить. Выпить водки. Леха обвел взглядом кухню. Подполз к холодильнику. Заглянул в него. Там водки не было.

71

Первые пару дней Леха вживался в новую обстановку. Вживался с трудом. Только Сонина непосредственность отвлекала его и даже немного развлекала. Сперва она поинтересовалась, каким трамваем Лехе отрезало ноги. Он на ходу соврал, что это был трамвай номер двенадцать и вела его слепая женщина, поэтому и не увидела его. А Соня все не унималась. Ее интересовало, как болят отрезанные ноги. «Обычно долго болят, – ответил улыбаясь Леха. – Но у меня быстро перестали».

– Ты знаешь, – заявила девочка после многозначительной паузы. – Из тебя хороший муж выйдет!

– Почему?

– А ты будешь все время дома сидеть, шляться нигде не будешь, уезжать не будешь! У тебя дети есть?

– Нет.

– Вот видишь! – с укором произнесла Соня. – Тебе жениться надо!

Нина с Лехой почти не разговаривали. Когда встречались взглядом – она просто улыбалась и исчезала то на кухне, то в спальне. Было непонятно, о чем она думает. Но ее покладистость продолжала удивлять Виктора, и он даже думал о ней теперь с большей теплотой, чем недавно. Но все равно этой теплоты в его мыслях и чувствах было недостаточно, чтобы придвинуться к ней ночью и обнять ее. Спали они на большой двойной кровати, но он, Виктор, всегда выдерживал дистанцию между ее и своим телом. Благо что огромное одеяло позволяло это делать.

Вот и сегодня она, ни слова не сказав, пошла выполнять поручение Виктора. Отправилась на почту отсылать кулек с прахом Севы его родителям. Она даже не спросила, что это и зачем.

А Виктор съездил в Феофанию к Илье Семеновичу. Тот снял повязку, еще раз обработал рану и успокоил Виктора, сказав, что еще несколько дней, и о повязке можно будет забыть. В общем, жизнь потихоньку налаживалась. Только одно вселяло беспокойство. Время шло, но никто от Хачаева не звонил. А Сонька уже раз десять спрашивала Виктора о пингвине Мише, спрашивала, приедет ли он к Новому году и что ему надо купить в подарок.

Мысль о новогодних подарках посетила и Виктора, когда он, сняв со шкафа свою брезентовую сумку, проверял, на месте ли золотой кирпич. Проведя ладонью по шершавому золоту, он ощутил, как мельчайшие пылинки или пепелинки заскользили под пальцами. И вымыл слиток горячей водой, словно пытаясь отмыть золото от его происхождения, от всего того ужаса и горя, из которого оно было выплавлено.

Спрятав слиток обратно, вернулся на кухню с вытащенной из той же сумки эмалированной чашкой с нарисованным на боку Винни-Пухом. На кухне в своем инвалидном кресле сидел за столом Леха и читал вчерашние газеты, купленные Ниной по его просьбе.

– Знаешь, – проговорил он, не отрывая взгляда от какой-то статьи, – жить стало радостней, жить стало веселее. Как говорил товарищ Сталин. Я ведь месяца три их в руки не брал. И запил! А тут такое пишут! В России от поддельной водки умирает десять тысяч человек в год! А у нас только четыре тысячи! А?

– Это только лишний повод не пить, – сказал Виктор.

– Повод не пить лишним быть не может! – усмехнулся Леха. – Но ты хоть шампанского к Новому году купишь?

– Куплю.

– А это что? Малой подарок купил? – кивнул Леха на кружку.

– Нет, это моя, – ответил Виктор.

72

До Нового года оставалось четыре дня.

Последние мятые «чеченские» доллары пришлось менять по пониженному курсу. В нормальных обменках их не принимали. И когда из пухлой пачки мелких зеленых банкнот вышло всего двести тридцать гривен, Виктор задумался, и задумался всерьез. Подарки на эти деньги купить было можно, но на новогодний стол этого явно не хватало. И пришлось Виктору возвращаться домой, доставать со шкафа свою брезентовую сумку, расстегивать на ней шинельные пуговицы и доставать кредитку покойного банкира.

Банкомат он нашел быстро. Вставил карточку, как было показано на картинке-инструкции, набрал пин-код и дальше, уже не стесняясь, запросил у автомата ни много ни мало, а тысячу гривен.

Секунд через пятнадцать из щелочки в автомате вылезли новенькие сотки. Виктор оглянулся по сторонам, словно боялся, что кто-то может подбежать, выхватить эти деньги и исчезнуть с ними. Но вокруг никого не было. Шел легкий снег. Метрах в пятидесяти дворник бил ломом по льду перед входом в рыбный ресторан, спасая будущих клиентов ресторана от возможной потери равновесия.

Теперь уже можно было расслабиться и без особого напряжения смотреть на цены потенциальных новогодних подарков. Очередность получателей этих подарков выстроилась в голове сама собой. Первым делом – Соня, потом – Нина, затем Леха и в самом конце неожиданно вынырнул Светик. Виктор даже остановился от этой неожиданности. Вспомнил ночной детский садик, манную кашу с вареньем, сдвинутые детские кроватки.

Зашел в ЦУМ. Первым делом – в отдел игрушек. Но все игрушки казались слишком простыми для Сони. Она вроде бы и выросла уже из возраста Барби, при этом не повзрослев.

Попытался вспомнить, что из игрушек видел сейчас дома. И удивился, потому что ни одна кукла не всплыла в зрительной памяти. Зато вспомнился укушенный соседской девчонкой указательный пальчик Сони. Они играли в больницу, и Соня притворялась, что она – дантист.

Снова обошел полки с игрушками. Доктор Айболит Виктору не понравился. Зато взглядом нашел на верхней полке большого плюшевого пингвина. Стоил он недешево – девяносто девять гривен. Виктор еще раз медленно прошелся вдоль полок и нашел игрушечный набор врача: пластмассовый белый чемоданчик с красным крестом, а внутри – пластмассовый шприц, спринцовка, пинцет и стетоскоп.

Когда заплатил, попробовал как-нибудь приделать чемоданчик к пингвину, чтобы он, пингвин, был игрушечным доктором. Но не получилось.

Нине купил набор турецкой косметики. Не дорогой, но объемный. Рядом с отделом косметики увидел секцию, которая так и называлась – «ПОДАРКИ». У входа в секцию перед маленьким столиком стояла высокая девушка, одетая в костюм Снегурочки.

– Дорогие мужчины, – говорила она громким и в то же время сладким голосом. – Покупайте! Лучший подарок для любимой женщины!

И хоть не было у Виктора сейчас любимой женщины, но слова эти как магнитом привлекли его внимание к столику, на котором стояли маленькие, изящные кофейные чашечки с блюдцами.

– Чашечки для гадания на кофейной гуще! – продолжала девушка. – Лучший подарок любимой женщине! Пожалуйста, подходите, мужчины, не стесняйтесь!

Виктор уже стоял перед столиком. Сзади подошли еще несколько мужчин.

– Смотрите, показываю! – сладко предупредила девушка.

Она взяла большой ложкой из турочки кофейный осадок, грациозно опустила в чашечку. Потом перевернула чашечку вверх дном и опустила на блюдце. Подождала минутку в позе фокусника, потом подняла чашечку и показала ее мужчинам – внутри, на тонких фарфоровых стенках явно прочитывался знакомый Виктору эротический рисунок. Точно такой же показывала ему в Москве, гадая на кофейной гуще, Марина Цой.

Виктор усмехнулся.

– В наборе шесть чашечек с блюдцами, – продолжала девушка. – В каждой чашечке – свой сюрприз! Можно гадать на любовь, на деньги, на счастье!

«А что, любовь и счастье – это разные вещи? – подумал вдруг Виктор. Подумал и неожиданно согласился со словами девушки: – Да, это разные вещи».

– Извините, – сказал Виктор. – А отдельно чашки продаются?

– Конечно! Одна с блюдцем – семь гривен, а набор из шести – сорок две. Вам какую?

– С любовью, – попросил Виктор.

У девушки были удивительно тонкие и длинные пальцы. И так ловко они заворачивали блюдце с чашкой в яркую подарочную бумагу, что Виктор взгляда не мог от них оторвать.

– Вот, пожалуйста, – передала она Виктору красивый праздничный сверток. – С Новым годом!

– И вас! – ответил Виктор.

Вспомнил о Лехе. Сначала хотел было ему купить красивую баварскую пивную кружку, но остановила Виктора не цена в двести гривен, а назначение кружки. Нет, подумал он, надо что-то нейтральное, не имеющее к пьянству никакого отношения. Такой предмет он нашел, и стоил он к тому же дешевле. Коричневая кожаная барсетка с маленьким ежедневником и калькулятором.

И снова выплыла из памяти Светик. Но покупать ей подарок Виктор не стал. Просто не хотел ее больше искать. По крайней мере сейчас.

А в это время дома Соня поила Леху чаем. Соне нравилась его очевидная беспомощность, и хотя на самом деле беспомощным он не был, но подыграть ребенку не противился.

– Только сахара две ложки, – просил он. – Даже лучше три!

– Это вредно, – строго замотала головой девочка. – Я тебе дам полторы и еще скажи спасибо, что не одну! Знаешь, сколько от сахара болезней?!

– Одну знаю, диабет.

– Это в животе?

– Нет, в крови.

– Тогда я знаю другую, это когда живот сильно болит! От сахара, от шоколада!

Получив чашку с чаем, Леха отпил глоток и посмотрел в окно. Сидеть за кухонным столом ему было не очень удобно. Получалось, что он и Сонька, если она сидела рядом, оказывались одного роста.

А за окном опять шел снег. Ранний зимний вечер зажигал окна в доме напротив, и у них в кухне тоже горел свет. Леха вздохнул, повернул голову к Соне, сидевшей у плиты, и заметил на подоконнике зеленую, покрытую патиной урну.

– А это что за кувшин? – спросил он, показывая взглядом.

– Это друг дяди Вити, – спокойно ответила девочка. – Он где-то в Москве погиб, а теперь вот здесь стоит. Теть Нина убирала его на балкон, а когда дядь Витя вернулся, то снова сюда поставил.

Леха замолчал. Нахмурился. Снова вспомнились «служебные» похороны, поминки, дорогие гробы и чудесная кладбищенская тишина. Безрадостная красота и спокойствие.

– Ты чай пей, а то остынет! – окликнула его Соня. – Может, тебе бутерброд сделать? У нас колбаса есть полезная – «докторская».

– Сделай, – попросил Леха.

Вечером, когда они все уже поужинали и сидели перед телевизором, зазвонил телефон.

Виктор дернулся – так отвык он от этой электронной трели звонка. Нина сняла трубку. Оглянулась на Виктора.

– Витя, тебя!

– Это Виктор? – спросил незнакомый мужской голос.

– Да, я.

– Мы вам кое-что привезли… Готовьте десять штук и будем меняться.

– Десять штук? – повторил Виктор. – Это десять тысяч?

– Ну да, десять штук баксов. Завтра я вам перезвоню в двенадцать и договоримся о встрече. Только не делайте никаких глупостей! До свидания.

Виктор еще держал трубку в руке, а из нее уже минуты две доносились короткие гудки.

– Кто это? – взволнованно спросила Нина.

– Пингвин Миша приехал… – выдохнул Виктор.

– Ура!!! – закричала Соня и тут же замолкла, поймав на себе растерянный взгляд Виктора.

А он снова вздохнул, думая о десяти тысячах долларов, которые надо было подготовить на завтра.

Оставалась одна надежда на кредитку Брониковского, но с ее помощью он мог снять только гривни. Гривни, конечно, можно поменять на доллары, но это ведь сколько гривен надо! Больше тридцати тысяч!

И Виктор представил себе, как ходит с кульком родной украинской валюты от одного обменного киоска к другому и выменивает себе доллары.

– Что случилось? – осторожно спросила Нина.

– Нужны деньги, – проговорил он уже спокойно. – Я думал, его бесплатно привезут…

– Мишу? – спросил Леха.

Виктор кивнул.

И вдруг в глазах его мелькнула решительность.

– Я вернусь поздно, часа через три, – сказал он и вышел.

73

Голосеево в свете вечерних фонарей было похоже на сказочную деревушку. Снег ровным слоем лежал на покатых крышах частных домов. Тут и там росли ели, и в некоторых дворах они уже были укутаны электрическими пятнами цветных гирлянд.

Такая же трехметровая ель стояла и горела гирляндами во дворе у Сергея Павловича. Но самого Сергея Павловича дома не оказалось. Зато знакомый джип стоял на присыпанном снегом гравии и охранник Паша был на месте. Он и открыл Виктору калитку, когда тот нажал на кнопку звонка, спрятанную от непогоды под небольшим жестяным козырьком.

– О! Ты! – обрадовался Паша. – А тебя недавно шеф вспоминал!

Паша завел Виктора в дом. Уселись они на кухне.

– Кофе? – спросил охранник.

Виктор кивнул.

– Шеф через полчасика будет, он сейчас вообще раньше двенадцати редко бывает. Он же теперь депутат.

– Депутат? – переспросил удивленный Виктор. – Он же помощником был!

– Были выборы по новой, и народ его поддержал, – закивал Паша. – И знаешь, ему нравится. Говорит, там классные мужики есть. Есть, конечно, говорит, и те, которых надо по ночам с мостов сбрасывать… Но где их нет!

За воротами дома засигналила машина, и Паша выбежал во двор. Виктор видел, как охранник открывал ворота, как во двор въехал черный «мерседес» с государственными номерами, как из него вышел Сергей Павлович в элегантном, длинном, почти до пят черном пальто. Машина выехала за ворота, и Паша запер их.

«Мог бы и на улице выйти», – подумал Виктор.

– О!! – воскликнул, заглянув на кухню, Сергей Павлович. – А мне Паша говорит: там гость сидит! С приездом! – Он снял пальто и остался в стильном костюме черного цвета с синеватым отливом. – Сейчас мы с тобой по-мужски поздоровкаемся!

Исчез на минуту. Потом вернулся. Выключил чайник.

– Кофе будешь утром пить, а к полуночи надо пить коньяк! Здесь? Или наверх пойдем?

– Здесь демократичнее, – произнес Виктор, которому казалось, что его просьба лучше и проще прозвучит на кухне, чем в дорогой гостиной.

– Паша! Принеси коньячку, – крикнул Сергей Павлович. Потом присел за угловой столик и обернулся к Виктору. – Правильное слово, я ведь тоже теперь демократ! Сначала в национал-демократы пошел, но там у них украинская «мова» важнее независимости и экономики вместе взятых, так что пришлось стать чистым демократом. А что ты так долго в Москве торчал?

– Я в Чечне торчал, а в Москве только проездом побывал, – ответил Виктор и коротко рассказал о своих чеченских похождениях, о Хачаеве и его обещании, и о сегодняшнем телефонном звонке.

– Десять тысяч! – повторил Сергей Павлович. – А может, грохнуть их, освободить пингвина, взятого в заложники, а деньги отдать на благотворительные цели?..

Виктор молчал. А хозяин дома задумчиво жевал губами.

Тут и Паша появился с коньячными бокалами и бутылкой «Хеннесси». Услужливо налил. Тихо вышел из кухни.

– Ну а как ты себе это представляешь? – Сергей Павлович уставился прямо в глаза Виктору. – Это ты в долг просишь или в подарок?..

– В долг.

– А отдавать у тебя есть чем? Может, у тебя какие-нибудь акции, желательно, контрольный пакет? – на лице у Сергея Павловича заиграла шаловливая улыбка.

– Кредитка есть с ПИН-кодом, но я не знаю, сколько на ней… Золото есть, много…

– Чистое или грязное?

Виктор тяжело вздохнул.

– Грязное.

– Нельзя же такое народному депутату предлагать, – Сергей Павлович покачал головой. – Ладно, давай глотнем, а там и мысли какие-нибудь появятся!

Выпили, и Виктору показалось, что взгляд хозяина дома словно бы «заострился», стал сосредоточеннее.

– А что это у тебя за шрам? – спросил Сергей Павлович, прищурившись и склонив голову к левому плечу.

– Бутылку водки об меня разбили, – признался Виктор. – Федералы…

– А ты там, случайно, пленных украинцев не встречал?

– Нет, только русских.

– Жаль, а то можно было бы выкупить… А русских пусть Березовский выкупает. А шрам у тебя ничего, благородный! С таким в депутаты не запрещается… Так что с твоим пингвином будем делать?

– Они завтра в полдень звонить будут, – уже с жалобной ноткой в голосе произнес Виктор.

– Хороший ты парень, – усмехнулся хозяин дома. – Пора бы тебе найти настоящее дело, чтобы твои мозги нормальные деньги зарабатывали. Закон улитки больше не нарушаешь? Дома-то все в порядке?

– В порядке.

– Посиди минутку. – Сергей Павлович поднялся и вышел из кухни.

Виктор прислушался к тишине. Подумал, что в таком большом доме и тишина должна быть особой, объемной.

Шаги в коридоре отвлекли Виктора. Вернулся Сергей Павлович и опустил перед ним на стол туго стянутую резинкой пачку стодолларовых купюр. После этого он присел на свое место. Взял в руки бутылку, начал разливать содержимое.

На лице Виктора, сосредоточившего все свое внимание на коньяке в руке Сергея Павловича, отразился испуг.

– Ты чего? – Хозяин дома пристально посмотрел на гостя.

– Руку лучше не менять, – медленно проговорил Виктор, которому, как в кино, память вдруг прокрутила в ускоренном ритме день рождения Севы и то, что произошло в тот же день чуть позже.

Сергей Павлович усмехнулся.

– Суеверным стал? Ну ладно! – Он поставил бутылку на стол. Крикнул: – Паша! Иди налей!

Когда Паша вышел, Виктор остановил взгляд на долларах.

– А отдавать когда надо? – спросил он.

– А вот приду я к тебе голый и голодный и попрошу приютить, спрятать меня. Вот тогда и отдашь, – усмехнулся Сергей Павлович. – Шучу! Раньше отдашь! Это твоя зарплата за год вперед…

Виктор открыл рот, но вопрос так и не сорвался с губ, зато во взгляде он прочитался очень легко, и Сергей Павлович снова усмехнулся.

– Сделаем тебя помощником депутата по гуманитарным вопросам. Ты же у нас спец по благотворительности! Протезы помнишь?

Виктор смотрел на доллары и уже не слушал Сергея Павловича. Главное, что ему есть за что завтра выкупить Мишу. А насчет новой работы у старого шефа – может, оно и к лучшему. Сидеть дома и ждать чего-то – занятие бесполезное. Раньше он ждал возвращения Миши. Теперь Миша почти дома. Надо как-то втираться в жизнь, деньги зарабатывать…

– Кстати, вот тебе и первая задачка! Возьмешь у Паши телефоны журналистов. Поищи какой-нибудь сиротский дом победнее и выбери десятка два симпатичных детишек. Привезешь их сюда тридцатого декабря часикам к двенадцати – устроим им елку и раздачу подарков. И журналистов позовешь. Задание не сложное?

Виктор отрицательно мотнул головой.

– Да, в Киеве детишек не ищи – их уже фракции покрупнее разобрали для своих утренников. – Сергей Павлович обернулся в сторону кухонной двери. – Паша! – крикнул он. – Отвези Витю домой, чтоб его чеченцы снова по дороге не похитили!

Потом повернулся к Виктору, уже прятавшему пачку долларов во внутренний карман эмчеэсовской куртки.

– Телефончик мой не потерял?

– Нет.

Сергей Павлович протянул Виктору еще три стодолларовые банкноты.

– Это тебе на переодевание. Чтобы я тебя больше в военной форме не видел!

74

До Нового года оставалось три дня.

Утром Виктору показалось, что в его квартире слишком много суеты. И кошка два раза попалась под ноги, пока ходил он умываться и потом ставил чайник на кухне. Леха «вставал» со своих сдвоенных кресел и пересаживался в инвалидное, неуклюже и слишком громко вздыхая. Соня включила телевизор и, лежа на диване, переключала программы дистанционкой в поисках мулыиков. Только Нина спокойно лежала в спальне и смотрела в потолок, думая о дне сегодняшнем, о том, что в этой квартире стало тесно с появлением Лехи, и станет невыносимо тесно сегодня, когда Виктор привезет Мишу.

А Виктор сидел на кухне и нервничал. Проверил еще разок – на месте ли доллары. Посмотрел на часы. Рановато. Половина восьмого. За окошком еще темно. Только окна в доме напротив горят каким-то слишком живым, как ему казалось, сельским желтым светом.

Захотелось есть, и Виктор не стал ждать остальных. Леха на кухню не спешил. Он подъехал к балконной двери и смотрел на зимнее утро, на медленно рассеивающуюся темноту. Он ждал, когда за его спиной пройдет в ванную Нина, умоется, оденется. Потом уже настанет его, Лехи, очередь. Соня как всегда встанет последней.

Доев яичницу, Виктор немного успокоился. Время медленно, но двигалось. До обещанного телефонного звонка оставалось еще три часа.

* * *

Ровно в полдень зазвонил телефон. Звонивший уточнил, приготовил ли Виктор сумму.

– Да, – ответил Виктор.

– Тогда в восемь вечера. Гидропарк. Перейдете через мостик возле ресторана «Млын» и будете там стоять, пока с другой стороны не остановится машина и не мигнет два раза фарами. Запомнили?

– Да.

Звонивший положил трубку.

– Ну что? – спросил Леха.

– Восемь вечера, Гидропарк…

– Я с тобой.

Виктор посмотрел на приятеля с грустной улыбкой.

– Лучше подожди здесь!

Леха вздохнул:

– Вы с Мишей по дороге сюда в гастроном зайдите, чтобы было, чем его возвращение отметить.

– Зайдем, – пообещал Виктор.

Потом нашел визитку Сергея Павловича. Позвонил.

Трубку взял Паша.

– Хорошо, что это ты! – обрадовался Виктор. – Мне сегодня вечером помощь нужна.

– Знаю, мне шеф говорил.

Виктор удивился.

– Что он тебе говорил?

– Что ты перезвонишь после двенадцати и скажешь, куда мне подъехать.

– Во дает! – вырвалось у Виктора. – Давай встретимся в шесть, в Гидропарке. Возле ресторана «Млын».

– Хорошо. Буду! – пообещал Паша.

Снова началось тревожное ожидание. И Виктор осознал, что ожидать телефонный звонок на самом деле было легче, чем ждать сегодняшнюю встречу. Во-первых, звонки безопаснее. Встреча же с неизвестными, которым надо было отдать десять тысяч долларов, теоретически могла иметь любой результат. И здесь слово, данное Хачаевым, уже не играло решающей роли.

Домашние снова начали действовать Виктору на нервы. Он посоветовал Соне пойти поиграть у подружки, но Соня заявила, что сегодня они будут играть здесь, дома у Виктора. И тогда Виктор сам решил уйти. Но сперва проверил на ощупь брезентовую сумку на шкафу в спальне и кульки с подарками внутри шкафа, спрятанные под чистыми простынями и пододеяльниками.

Приехал на Крещатик. Спустился по не полностью очищенным ото льда ступенькам в кафе-подвальчик «Старый Клев». Взял себе бутерброд с сыром и чашечку кофе.

Представил, как они вместе с Мишей возвращаются сегодня вечером домой, как он заносит Мишу на пятый этаж и как бросается к пингвину Сонька. Романтическая пасторальность этой воображаемой картинки отодвинула на мгновение на второй план все волнения Виктора относительно предстоящей встречи в Гидропарке. Хорошо, что Паша там будет и они заранее смогут все обсудить. Только что обсуждать? Передачу денег? Или возможные неприятности? Паша, наверняка, лучше разбирается во всевозможных неприятностях и сам подскажет, что и как лучше делать. Удивительно, что Сергей Павлович так легко спрогнозировал поведение Виктора после телефонного разговора с чеченцами.

75

Из всех вагонов поезда метро, остановившегося на платформе станции «Гидропарк», вышел один-единственный пассажир. Поезд помчался дальше, к «Левобережной», а Виктор, постояв перед станционными электронными часами, осмотрелся. За пределами хорошо освещенной платформы начиналась темнота. Часы показывали без четверти шесть, а другой отсчетный электронный циферблат накручивал без устали секунды и минуты, прошедшие с момента отъезда последнего поезда.

Виктор пощупал рукой пачку долларов, отяжелявших внутренний карман куртки. Пошел к выходу.

Пустынная, темная площадка, заполненная закрытыми киосками и кафе, вызвала у Виктора не страх, а грусть. Так грустят о прошедшем лете, не думая о будущем.

Глуховатый звон стекла заставил Виктора резко развернуться. Он увидел бомжа в валенках и старом женском пальто с меховым воротником. Бомж склонился над урной и вытаскивал из нее бутылки. Рядом стоял его мешок, должно быть уже хорошенько заполненный пивной и водочной тарой.

Дойдя до моста через пролив, Виктор глянул на ресторан «Млын». В его окнах горел свет. Это даже порадовало. Все-таки кто-то здесь есть, на этом зимнем острове летнего отдыха. Сойдя с моста, Виктор отправился к ресторану и уже на подходе заметил знакомый джип.

Вместе с Пашей зашли в ресторан и немного перекусили. Выпили кофе.

Обсуждать действительно оказалось нечего. Паша сказал, что спрячется со стороны метро и проследит: если чеченцы пингвина не привезут, а деньги заберут, тогда он вмешается. И показал при этом вытащенный из кармана глушитель для пистолета.

– Так что будь спок! – сказал он.

И Виктор действительно успокоился. Даже обрадовался в душе, что его проблему Паша воспринял так серьезно.

А в восемь часов Виктор уже стоял по другую сторону моста. За его спиной, едва подсвеченная снегом лежала темнота. Впереди – одинокие огни уличных фонарей и дальше – освещенная платформа станции метро. Оттуда же, со стороны метро, доносился шум проезжающих машин. Словно сама жизнь мчалась мимо этого безлюдного мертвого места, сама жизнь не воспринимала зимний и к тому же вечерний Гидропарк всерьез.

Два раза мигнула дальним светом фар машина с другой стороны. Виктор еще раз нащупал пачку долларов и пошел навстречу уже потухшему свету фар. Дойдя до середины моста, остановился. Ему казалось, что логичнее встречаться на самой середине моста.

Хлопнула дверца машины, и он увидел, как на мост ступили две мужские фигуры. Попытался определить марку машины, но не смог. Было понятно, что это не «Жигули» и не «Волга».

Подошли двое, одетые в короткие дубленки с поднятыми воротниками, на голове – лыжные шапочки, пол-лица закрывают шарфы.

– Деньги! – сказал один.

– А пингвин где?

– В машине.

Виктор достал пачку долларов и протянул им. Один из чеченцев взял доллары, снял резинку и принялся считать. Второй в это время смотрел в лицо Виктору.

– Правильно, – сказал считавший. – Послушай, хочешь пару тысяч из этих заработать?

Виктор озадаченно уставился на него.

– Нужен адресок любого бизнесмена, торгующего бензином или газом, – пояснил чеченец.

– У меня таких знакомых нет.

– Не обязательно знакомых!

– Нет, – повторил Виктор. – Таких не знаю…

– Не хочешь – как хочешь! – сказал считавший доллары, кивнул своему напарнику, и они, развернувшись, зашагали по снегу к машине.

Виктор занервничал. Сделал несколько шагов вперед. Остановился, проводил их напряженным взглядом.

Чеченцы сели в машину. А Виктор уже смотрел по сторонам, разыскивая взглядом Пашу. Но тут еще раз хлопнула дверца, машина завелась, зажглись фары, и она задним ходом поехала к дороге. И в свете ее фар осталась стоять на снегу маленькая фигурка.

Виктор присмотрелся. Это был он, пингвин Миша. Растерянный, медленно осматривающий странную местность, в которой он вдруг оказался.

– Миша! – крикнул Виктор. – Миша! Я здесь! – и пошел ему навстречу.

И пингвин, заметив человека, зашагал к нему. Неторопливо, какими-то старческими короткими шажками.

Они встретились на мосту, ближе к тому месту, где пару минут назад стояла машина чеченцев. Виктор присел на корточки, обнял Мишу и неожиданно для себя заплакал. Слезы медленно ползли по щекам. На них падали снежинки, задерживались, тут же таяли и разбавляли слезы своей прохладой.

В какой-то момент сквозь слезы и свои мысли, которые вдруг решили выразить сочувствие и жалость собственному хозяину, словно сам он был бестолковым одиноким пингвином, не знающим, что делать со своей жизнью, как примириться с нею, он вдруг заметил, что Миша смотрит на него, внимательно смотрит ему в глаза своими маленькими черными глазками. Смотрит приветливо, с необычайной теплотой.

– Ты ведь меня узнал? – Виктор попробовал получить подтверждение своей догадке. – Ты ведь рад, что мы снова вместе?!

Пингвин не сводил глаз с лица Виктора, и Виктору этого было достаточно, чтобы больше не задавать ему риторических вопросов.

– Ну вот, – выдохнул он, – теперь все в порядке!.. Пошли, тебя Сонька ждет!

* * *

По дороге домой остановились возле супермаркета. Виктор купил полкило свежего лосося и кулек замороженных тигровых креветок.

Пока ехали, Паша то и дело оборачивался, наблюдая за Мишей.

– Слушай, а чего он такой худой! По телевизору – они всегда толстые, как у Лермонтова. Помнишь: «Глупый пингвин робко прячет тело жирное в утесах»?[1]

– Лермонтов никогда не видел живых пингвинов, – принялся защищать своего любимца Виктор. – Кроме того – он же у чеченцев в плену был. Его там кашей кормили. И жил он с собаками в собачьей будке.

– Сволочи! – Паша покачал головой. – За такие вещи стрелять надо! Ну не любите вы русских, ладно! А пингвины тут при чем?

76

Дома у Виктора Мишу ждали. Паша подниматься наверх не стал. Сказал, что у него сегодня еще есть работа. Напомнил Виктору о поручении Сергея Павловича, дал свою визитку с номером мобильника, на которой было написано «Помощник народного депутата по вопросам безопасности», и уехал.

Виктор взял пингвина на руки, взял как ребенка и поднялся на пятый этаж.

Дверь открыла Сонька, одетая в джинсовый сарафанчик и белые колготки.

– Ура! – тут же закричала она и захлопала в ладоши. – Теперь можно будет кошку выгнать!

Виктор опустил Мишу на пол в коридоре. Снял куртку, разулся. Присел на корточки возле Сони и погрозил ей пальцем.

– Так нельзя! – сказал Виктор. – Во-первых, домашних животных не выгоняют из дому, даже если они царапаются. А во-вторых, Миша у нас в гостях. Рано или поздно он отправится к себе на родину…

Сонька не слушала Виктора. Она смотрела в глаза Мише, а он смотрел на нее, словно припоминал прошлое.

– Мы с теть Ниной в гастроном ходили и купили ему «Печень трески», – сказала Соня.

– Так он ведь не ест консервы, – проговорил Виктор и тут же задумался: а вдруг уже ест?

– Не съест, тогда я за него съем. Мне «Печень трески» нравится! – заявила Соня. – Ну, пошли на кухню, мы вас уже полчаса ждем!

Кухонный стол был накрыт по-праздничному. В центре – бутылка шампанского. Миски с салатами, запах жареного мяса. Что-то шипит в сковородке на плите.

Виктор кивнул Лехе и Нине. Уселся на свое место. Проследил, как Миша медленно и неуверенно подошел к плите, возле которой на табуретке обычно стояла его миска.

– Видишь, он все помнит! – радостно воскликнула Соня.

Леха взялся открывать шампанское и не удержал пробку. Она с хлопком вырвалась из бутылки, ударилась в потолок и отлетела за плиту. Хлынуло шампанское, и Леха стал наливать его в расставленные стаканы.

– И мне! – закричала Сонька.

– Тебе рано еще! – сказал Виктор.

– Нет, не рано! Я уже пила! Теть Нина, скажи ему!

Нина растерянно посмотрела на Виктора. Он только головой мотнул и вздохнул. Но стакан поднял. Посмотрел на стакан Соньки – шампанского там, конечно, было чуть-чуть, на самом донышке.

– За Мишу! – сказал Виктор.

Миша, которому уже поставили на табуретку миску с нарезанным лососем и несколькими, еще не разморозившимися тигровыми креветками, обернулся и уставился на Виктора.

77

29 января.

С утра Виктор позвонил Паше, и тот толково ему объяснил, как добывать нужную информацию. А добывать ее оказалось делом совершенно простым. Звонишь куда надо, говоришь, что ты помощник депутата такого-то, и объясняешь, что тебе надо. Так в течение пятнадцати минут Виктор вышел на Областное отделение социального обеспечения и уже от них получил телефонные номера нескольких интернатов для сирот.

Директор одного из интернатов прямым текстом объяснил ему, что «командирование» детей обойдется принимающей стороне в пятьсот долларов, не считая транспортных услуг. Виктор, не попрощавшись, положил трубку. Набрал следующий номер. В этот раз его ожидала удача. Замдиректора по воспитательной работе, женщина со звонким задорным голосом, искренне обрадовалась его звонку и сказала, что для детей это будет настоящий праздник. Объяснила, как к ним доехать. Предупредила, что последние километров двадцать придется ехать по грунтовке, поэтому лучше посылать за ребятишками «пазик» или «ЛАЗ». Договорились, что Виктор приедет утром, часам к девяти.

После этого на радостях от успеха своего первого задания в качестве помощника депутата Виктор решил прогуляться во дворе с Соней и пингвином. Оделся.

– Слушай, может, и меня возьмете с собой? – попросил Леха.

– Конечно, возьмем!

Вниз спустились в два приема. Нина тоже вышла, вынесла Лешину инвалидную коляску.

На пустыре, покрытом снегом, пожилая женщина «вытаптывала» грязь из ковра, положенного ворсом вниз. Увидев пингвина, она замерла как вкопанная. Потом перевела взгляд на безногого инвалида в теплом спортивном костюме на кресле-коляске, которую помогала толкать молодая женщина, одетая в длинное синее пальто. Второго молодого мужчину в камуфляжной куртке она знала – он ведь и вырос в этом дворе. «А девочка – это его дочка», – подумала она, глядя на Соню.

– Пойдем к голубятне! – крикнула Виктору Соня.

Возле голубятни крупный мужчина вигуливал немецкую овчарку. Как только Миша увидел собаку, он тут же заспешил к ней, смешно переваливаясь с боку на бок. Овчарка заметила пингвина и замерла, навострив уши. Когда он остановился перед ней, она отпрыгнула в сторону и снова уставилась на незнакомого зверя.

– Эй, уберите его отсюда! – закричал хозяин овчарки. – Что ж вы без поводка его вывели!

Соня подбежала к Мише, обняла его.

– А он не кусается! – заявила она хозяину овчарки.

После обеда Виктор поехал в Голосеево. Надо было взять у Паши телефоны журналистов, договориться об автобусе и вообще обрадовать старого и снова нового шефа Сергея Павловича выполненным заданием.

Но шефа дома не оказалось. Зато Паша был на месте. Сказал, что журналистов обзвонит сам. А главное – он передал Виктору от имени Сергея Павловича мобильный телефон и пачку визиток, на которых благородным шрифтом было напечатано: «Золотарев Виктор Алексеевич, помощник народного депутата» и тут же стоял номер его нового мобильника. Паша объяснил, как пользоваться телефоном, как его подзаряжать.

– Все, можешь сегодня гулять, – сказал Паша напоследок. – А утром завтра к семи будь здесь. Автобус я закажу. Отсюда и поедешь!

78

30 декабря.

Дорога до интерната оказалась длинной и неровной. Старый, видавший виды «ЛАЗ» ехал медленно, объезжая ямы и рытвины на асфальте, а если быть точнее – на остатках асфальта, положенного еще в советское время поверх обычной грунтовой дороги. Ехали в сторону Чернобыля, но, не доехав километров пятнадцать до закрытой зоны, свернули налево.

– Ну и дебри! – мотнул головой водитель, покосившись на знак, ограничивающий скорость до тридцати километров. – Тут и на танке тридцать километров в час не выжмешь – башню с пушкой оторвет!

Заехали в село Калиновка и сразу оказались на главной и единственной его улице. Остановились возле хаты с вывеской «Почта». Виктор зашел, спросил, где находится интернат.

– По Ленина до конца, а там слева побачытэ! Он такый двухэтажный! – объяснила женщина в платке, оторвавшись от разложенных перед ней пенсионных ведомостей.

Минут через пять Виктор уже осматривал одиноко стоящий чуть в стороне от остальных сельских домов двухэтажный дом-коробочку из красного кирпича. Похоже, что за последние лет двадцать в этом селе только этот дом и построили. Вокруг интерната рос молодой сад. Перед единственным подъездом была уложена квадратными плитами площадка, окаймленная деревянными скамейками. С площадки был тщательно выметен снег, да и от улицы до самого подъезда интерната была «прорезана» в снегу аккуратная тропинка.

– Вы нас нашли! – обрадовалась вышедшая на порог завуч по воспитательной работе Галина Михайловна. – А дети вас ждут. Они из окон автобус увидели, сразу ко мне прибежали.

Тут уже и Виктор увидел детей. Были они разного возраста – от шести и до тринадцати-четырнадцати лет. И на площадку из дома их высыпало много. Выбежали и замерли, глядя на автобус.

Виктор прикинул: детей было десятка три. А сколько Сергей Павлович просил? Двадцать?

– А назад вы нас тоже отвезете? – спросила Галина Михайловна. – А я повариху домой отпустила, сказала, что обедать сегодня никто не будет, а к ужину она еду на телеге привезет. У нее лошадь есть.

Виктор обернулся к завучу. Она стояла рядом. На голове – белый шерстяной платочек. Джинсы, заправленные в высокие сапоги на низком каблуке. Синяя «дутая» куртка.

– Да отвезут, конечно! – кивнул Виктор.

Достал мобильник. Набрал номер Паши.

– Слушай, тут их больше, чем двадцать. Я буду всех брать!

– А подарков же двадцать!

– Подожди! – попросил Виктор. Снова обернулся к завучу: – Сколько вас всего?

– Сорок два ребенка. И я поеду.

– Сорок два, – сказал Виктор Паше. – Поедь докупи. Тебе Палыч отдаст!

– А если не отдаст – ты отдашь!

– Хорошо!

* * *

Улыбка на гладко выбритом лице Сергея Павловича плавно перетекла из кривоватой с признаками недоумения в нормальную и приветливую, когда он встречал детей, заходивших во двор через открытые ворота. Елка уже горела электрическими гирляндами. Возле нее на снегу лежал плотно набитый красный мешок. Чуть в сторонке курили Дед Мороз со Снегурочкой. Увидев детей, они бросили недокуренные сигареты под ноги, придавили их подошвами красных сапожек и заспешили к елке.

– Ну ты молодец! – прошептал Сергей Павлович на ухо Виктору. – Давай бери Пашу и езжайте. Привезешь свою малую и пингвина. Тут уже одним меньше, одним больше! Никакой разницы!

Сонька, услышав о неожиданном приглашении на новогоднюю елку, обрадовалась. Быстро собралась. Виктор подхватил на руки пингвина, и они побежали вниз по лестнице.

Во дворе у Сергея Павловича праздник был в разгаре. Дети под руководством Деда Мороза и Снегурочки водили хоровод вокруг елки. Играла музыка из вынесенного на порог музыкального центра.

Сергей Павлович оживленно разговаривал о чем-то с Галиной Михайловной. Заметив прибытие Виктора, Сони и пингвина, он отвлекся от разговора. Захлопал в ладоши. Махнул рукой мужчине, стоявшему возле музыкального центра. Тот выключил музыку.

– Дорогие дети, – Сергей Павлович сделал шаг вперед. – А сейчас похлопаем! У нас в гостях настоящий пингвин! Он приехал специально для вас!

Дети захлопали, хоровод разрушился, распался. И все побежали и столпились вокруг Миши.

– Только руками не трогать! – грозно крикнула Сонька, стоявшая рядом с пингвином и готовая в любой момент стать на его защиту.

Сергей Павлович махнул рукой «ди-джею», и вновь заиграла традиционная веселая новогодняя музыка.

Виктор увидел, как возле автобуса остановилась машина, украшенная логотипом Первого Национального телеканала. Вышли девушка и двое парней с камерой. Дальше все Виктору было понятно, и он зашел в дом. Поднялся наверх, в ту мансардную комнату, где жил во время предвыборной кампании. Присел на кровать, прикрытую тем же пледом. Новых жильцов в комнате, похоже, не появилось.

Вспомнил прошлый Новый год, который отмечали они на даче Сергея. Нины тогда еще не было. Зато подходил на своих ногах бородатый Леша. Тогда же он первый раз увидел Мишу. Неужели прошел всего лишь год?

Виктор покачал головой.

А с улицы долетел хор детских голосов: «В лесу родилась елочка, в лесу она росла…»

Виктор подошел к мансардному окошку. На него падали мелкие снежинки. Он смотрел на них и вспоминал Чечню. И воспоминания поглотили его полностью. «А ведь я мог бы встречать Новый год там, в бараке-крематории, – подумал он. – А то и в бочке с прахом…»

Вздохнул. Отошел от окна.

Внизу у елочки выстроилась очередь детей – Дед Мороз вручал им подарки. Виктор, выйдя на порог, посмотрел на часы. Начало второго. Вспомнил, что обеда у детей не будет. Подошел к Сергею Павловичу. Сообщил об этом.

– Витя, – усмехнулся шеф, – ты из меня ангела сделаешь!

Выдержал паузу. Достал двести гривен. Протянул Виктору.

– Поедешь с ними в «Макдональдс», наберешь им, чтоб до отвала наелись. Заплатишь и отправишь автобус назад. Понял?

Виктор кивнул.

– Да, и на праздники ты, конечно, свободен. Приходи второго января. Сюда. А если будет скучно – можешь и раньше!

Музыка стихла. Подарки были розданы. Водитель завел автобус, и дети заспешили к его открытым дверцам.

– Огромное спасибо! – сказала, подойдя к Виктору, Галина Михайловна. – Вы не представляете, что это для них значит! Они первый раз в Киев приехали!

– Это еще не все, – Виктор посмотрел на зажатые в руке две сотенные купюры. – Сейчас едем в «Макдональдс».

В глазах у женщины появились слезы. Она хотела что-то сказать, но не смогла.

– Пойдемте, пойдемте! – поторопил ее Виктор к автобусу.

– Дядь Витя! Мы тоже едем? – спросила Соня.

Виктор взял пингвина на руки.

– Давай, быстро! – крикнул Соне, показывая на передние двери автобуса.

Когда сам поднялся вслед за Соней, увидел, что свободных мест нет, да и на некоторых двойных сиденьях уже сидели по трое детей.

– Так, кто Мишу на руки возьмет? – спросил Виктор.

– Я! Я! Я! – донеслось отовсюду.

Виктор выбрал взглядом девочку с белокурыми кудряшками, торчащими из-под синей вязаной шапочки. Аккуратно опустил Мишу ей на колени.

Автобус тронулся.

79

Ночью Виктору не спалось. В квартире было удивительно тихо, тепло и уютно. А в окна бился снег. Никакая не метель, а просто крупный снег, подталкиваемый уставшим за предыдущий день ветром.

Нина спала, и дыхания ее слышно не было. Она лежала на самом краю двойной кровати, словно специально оставляя Виктору максимум простора, если вдруг захочет он протянуть руки в ее сторону и ее не найти. Слава Богу, навязчивой она не была.

Виктор оторвал взгляд от окна, обернулся. Посмотрел на Нину.

Подошел. Постоял около нее минут пять, а в голове крутилось одно-единственное слово – «сиротка». Крутилось со вчерашнего дня, с новогодней елки во дворе Сергея Павловича. И звучало оно в его мыслях совершенно серьезно, без иронии. Первой произнесла это слово Соня, когда они поймали частника и вместе с Мишей ехали домой после веселого обеда в «Макдональдсе».

– А правда, что они все сиротки? – спросила в машине Соня. – Мне одна девочка сама так сказала.

– Правда, – ответил Виктор.

– А я ведь тоже сиротка! – продолжала Соня.

– И ты, – кивнул Виктор, – и я, и он, – показал глазами на Мишу, стоявшего на сиденье у дверцы и смотревшего в окошко машины.

Водитель при этих словах обернулся и удивленно посмотрел на Виктора.

Но потом Виктор стал объяснять Соне совершенно взрослым языком, что у нее, Сони, есть он, дядя Витя, есть тетя Нина, есть Миша. И поэтому все они уже не сиротки. Соня слушала и кивала. А потом спросила: «А дядя Леша – сиротка?» Виктор в ответ пожал плечами.

Вспомнилось, как Галина Михайловна, завуч интерната, долго жала ему руку, когда уже все дети сидели в автобусе.

– Вы приезжайте к нам! – просила она. – Будем чай пить! У нас рядом речка, весной там такая красота! И бобры есть, и нутрии плавают. У нас и переночевать можно!..

Виктор пообещал приехать. А теперь стоял и думал, что будь на его месте Хачаев – тот бы ничего не обещал, зная, что не сделает. А вот ему пообещать было легко. И обещал он только для того, чтобы ей, Галине Михайловне, приятное сделать. Чтобы она в таком же хорошем настроении доехала до своей глуши, до села Калиновка. Чтобы и она, и дети еще несколько дней жили этими впечатлениями.

И о Сергее Павловиче Виктор вдруг подумал хорошо. Не жадный, не подлый. Работать у него несложно, и ничего подозрительного в этой работе нет. Это не «крестики» на живых писать.

Надев халат, Виктор прошел на цыпочках через гостиную и закрылся на кухне. Включил свет. Зажмурился, пока глаза, привыкшие к темноте, настраивались на электрический свет.

Хотел было поставить на стол пишущую машинку, но представил себе ее обычный рабочий звук, и желание это пропало. Нарушать тишину он не хотел. Просто достал лист бумаги, ручку. Уселся на свое место и замер, глядя на белое полотно листа.

И вдруг кухонная дверь скрипнула и открылась. Виктор вздрогнул, обернулся и увидел в проеме пингвина Мишу, замершего на месте, смотревшего прямо в глаза Виктору.

– Может, есть хочешь? – спросил негромко Виктор.

Пингвин сохранял неподвижность тела и взгляда, и в конце концов Виктор принял его присутствие как необходимость, как присутствие чего-то высшего, наблюдавшего за ним, Виктором, за его делами и помыслами.

И Виктор написал на листе: «Миша». Снова оглянулся на питомца. Потом вернулся взглядом к бумаге и добавил: «Отправить на родину». А еще через несколько минут рука сама потянулась к вроде бы оконченному предложению и поставила в его конце большой вопросительный знак.

80

Соня, проснувшись, первым делом внимательно осмотрела квартиру и недовольно поджала нижнюю губу. Сухо поздоровалась с еще валявшимся под одеялом на составленных двух креслах Лехой.

– Ты чего? – спросил Леха сонным голосом.

– А ты знаешь, что сегодня Новый год? – поинтересовалась девочка, буравля Леху ехидно-недовольным взглядом.

– Не сегодня, а завтра.

– Нет, Дед Мороз придет сегодня ночью. И куда он будет подарки класть? – она покачала головой. – Елки нет! Квартира не убрана! Как будто мы не люди!

Леха удивленно покосился на нее. В последней фразе он явно услышал интонации Нины, хотя в его присутствии Нина таких слов не говорила.

– Так скажи папе, – посоветовал он. – Еще не поздно елку купить.

– А возьму и скажу! – сердито заявила Соня и тут же закричала: – Дядь Витя! Ты где? Надо елку купить!

– Я здесь! – донесся из кухни голос Виктора, и Соня тотчас побежала туда.

* * *

Елку Виктор с Соней нашли под ближайшим гастрономом. Продавал ее за три гривни оборванный бомж, по землистого цвета лицу которого трудно было определить возраст. Но даже он пытался выглядеть по-новогоднему и поверх ярко-зеленого шарфика намотал несколько прядей блестящего серебристого «дождика».

Елка была маленькой, не выше полутора метров. Соня сразу взялась помогать ее нести, и так они и вернулись домой, разделив тяжесть праздничной ноши пополам. Виктор шел сзади, крепко сжимая в руке нижний срез ствола, а Соня ручками в варежках держала верхушку.

Украшали елку все вместе. Поэтому было тесно, и из-за тесноты Нина умудрилась разбить два шарика. Леха в своем кресле на колесах занимался распаковкой украшений – лежали они в коробках из-под обуви, и каждый шарик был хорошо укутан в обрывок старой газеты.

Наконец, когда больше не осталось елочных игрушек, процесс остановился. И только тогда все заметили, что елка, как яблоня в урожайный год, перегружена. Спасало только то, что все украшения были чрезвычайно легкими.

– Такой красивой у нас еще не было! – воскликнула Соня. Потом оглянулась по сторонам. – А где Миша?

Виктор тоже оглянулся, но пингвина не увидел.

– Он был в кухне! – сказал Виктор.

Девочка побежала на кухню и через минуту вернулась с Мишей. Он не спеша шел впереди, а Соня сзади поторапливала его словами.

– Ну давай, быстрее, для тебя же старались! – говорила она Мише.

Виктор вдруг заметил, что Соня стала выше пингвина. На целые полголовы. Вспомнил, что они были одного роста. Еще год назад. Вспомнил и то, каким маленьким показался Виктору Миша в Чечне, когда он первый раз увидел его ночью, в вольере для собак.

«Нет, это Соня выросла», – решил Виктор.

А пингвин остановился перед елкой. Осмотрел ее. Потом сделал шаг вперед и заглянул под нижние ветки.

– Там еще ничего нет! – заявила Соня. – В полночь появится! Дядя Витя пойдет купит что-нибудь и даст Деду Морозу, а тот, пока мы будем праздновать, потихоньку все подарки туда положит!

Виктор посмотрел на Соню и вздохнул. Стало понятно, что девочка верит в детские сказки ровно наполовину. «Лишь бы оставшаяся половина веры в сказки продлилась у Сони подольше», – подумал он.

Время в последний день года пронеслось удивительно быстро. Да и день был короткий, а когда часовая стрелка еще и до четырех не дотянулась, на улице стемнело и тут же посыпался, воспользовавшись темнотой, крупными хлопьями снег.

Во всех комнатах зажгли свет. Нина включила телевизор. Повторяли старую советскую кинокомедию про комбайнеров. Бодро и весело пели черно-белые колхозницы. Никто на них не смотрел, но песня из прошлого доносилась до кухни, где Нина занималась мясом, а вызвавшийся ей помогать Леха чистил картошку. Под столом мяукала кошка, ожидавшая, что и ей перепадет чего-то с кухонного стола, и не в полночь, а намного раньше.

Виктор оказался вдруг без дел. Соня побежала к соседке-подружке. В гостиной только пингвин молча стоял на подстилке из куска верблюжьего одеяла, постеленного у заклеенной балконной двери, из-под которой все равно сифонило. Виктор опустился возле Миши на корточки.

– Ну как ты? – спросил.

Пингвин обернулся. Посмотрел на Виктора внимательно. Потом снова повернул голову к балконной двери, словно что-то хотел этим сказать. И Виктор понял.

– Давай я тебя на минутку отодвину! – Виктор взялся за край «верблюжьей» подстилки и потянул на себя.

Пингвин вздрогнул, сдвинувшись вместе с подстилкой. На ходу спрыгнул и проследил за движениями хозяина.

– Ну вот, – Виктор улыбнулся, – теперь можем с тобой и охладиться! Только подожди еще минутку.

Зашел на кухню. Похвалил Нину и Леху. Взял свою эмалированную кружку с Винни-Пухом. Нашел в кухонном шкафчике маленькую бутылочку коньяка «Коктебель» и потихоньку вышел. Ни Нина, ни Леха даже не оглянулись.

Дверь на балкон открылась со звуком рвущейся бумаги – отодрались бумажные полоски с поролоном. В комнату сразу ворвался порыв холодного ветра, а с ним и снежные хлопья. Упали на пол. Стали таять.

– Ну что, – Виктор посмотрел на пингвина. – Пошли! Вперед, к холоду!

И Миша, словно поняв команду, быстро прошел на балкон. Провалился тут же в снег, потоптался на месте, расширяя для себя пространство. И в его движениях прочихалось что-то веселое. Он оглянулся на хозяина, словно ждал, когда и он станет рядом.

Виктор бросил взгляд на свои тапки. Снега они не выдержат, а значит, ноги сразу будут мокрые. Но показывать свою нерешительность и глупые человеческие сомнения перед пингвином не хотелось. И Виктор тоже вышел, остановился в снегу. Опустил вниз бутылочку и кружку. И закрыл дверь на шпингалет. Холодный колкий воздух пронизал его, и он уже пожалел, что не одел эмчеэсовскую куртку и такие же теплые брюки.

Из комнаты на балконный снег падал желтый свет, домашний и теплый. Виктор присел на корточки. Налил в кружку коньяка, дотронулся до Миши. Тот обернулся и внимательно посмотрел на Виктора.

– Ну? – спросил Виктор, словно ждал одобрения своей решительности, с которой он «разморозил» их квартиру. – Давай, за тебя, за твое спасение, за все самое лучшее в твоем будущем!

Пингвин еще слушал внимательно, а Виктор замолчал и пригубил коньяк. Посмотрел на кружку в тусклом желтом свете. Подумал, что надо будет выбрать момент для того, чтобы спрятать под елкой подарки.

Внезапно снизу, из-под разряженной жидким уличным светом, наполненной падающим снегом темноты донесся лай собак. И пингвин вздрогнул, подошел к балконной решетке и посмотрел вниз.

Виктор инстинктивно наклонился к решетке и тоже заглянул вниз. Рассмотреть что-либо внизу было невозможно, но лай продолжался. И странное ощущение возникло у Виктора. Город вокруг словно бы отсутствовал, а он при этом был где-то высоко. Где-то в чеченских горах. Рука сама поставила кружку рядом на снег и потянулась к правому виску. Дотронулась до шрама.

Обе ступни были мокрыми, но отчетливо ощущался дискомфорт только в левой.

Виктор подумал, что все это – и лай из темноты, и снег, и даже левая ступня, отчетливо жалующаяся Виктору о переживаемом неудобстве, – все это тоже шрамы, напоминающие ему о войне. О войне, в которой он как бы и участия не принимал. Это она сама приняла в нем участие. Приняла участие и в его судьбе, и в судьбе Миши. И теперь они как два ветерана, отторгнутые обществом, прожившим мимо этой далекой и близкой войны.

Стало вдруг жалко себя. Кажется, он уже знал это чувство жалости к себе, но вспомнить, когда жалел себя в последний раз, не мог. Жалость к себе перешла на жалость к Мише. И тут снова вынырнуло знакомое чувство вины. Вины перед пингвином. И ведь это самое чувство вины привело его в Москву, а потом и в Чечню. Другой бы уже, наверно, считал, что вину свою искупил. Другой бы уже забыл обо всем и принялся пристраиваться в жизни, чтобы успеть от нее получить все, что обычному человеку положено: немного счастья, немного горя, немного любви и много свободного времени. Другой бы… Но Виктору другие были не интересны. Он налил себе еще коньяку. Выпил. Вспомнил о Лехе. В голове завис странный вопрос: «А куда делся старый Лехин «мерседес»?»

За спиной постучали в дверное стекло. Виктор обернулся и увидел Нину.

– Ты же замерзнешь там! – крикнула она.

Виктор вернулся в гостиную, стряхнул снег с мокрых тапочек. Оглянулся. Пингвин стоял у балконных перил и продолжал смотреть вниз. Лая больше не было слышно.

Оставив Мишу на холоде, Виктор прикрыл двери.

– Майонеза для салата не хватает, – пожаловалась Нина, и Виктор понял, зачем он ей нужен.

С радостью переобулся, оделся и вышел.

Гастроном еще работал. Люди толпились только в спиртном отделе.

Когда вернулся с майонезом, Нина сообщила, что ему, Виктору, только что звонили. Мужчина. Перезвонит минут через десять.

«Это Сергей Палыч, – подумал Виктор. – Видно, поздравить решил».

К девяти вечера Соня вернулась от подружки. На всякий случай проверила под елкой, но не огорчилась, ничего там не обнаружив. Зашла на кухню, предложила свою помощь. Но все уже было готово.

По телевизору показывали КВН. Студенческие команды Харькова и Москвы шутили о разрухе и мафиозных разборках. Виктор переключил. Попал на диснеевские мультики. Позвал Соню, и она с радостью уселась на диван напротив телевизора. А Виктор тем временем «разобрал» постель Лехи. Убрал матрасик, одеяло и подушку. Растащил кресла, поставил их рядышком под стенку. Присмотрелся к обеденному столу. Раскладывать его или не раскладывать? Места, впрочем, хватало. Для четырех человек и пингвина будет даже просторно.

Стол они с Ниной стали накрывать к десяти вечера. А к половине одиннадцатого сели. Даже для Миши табуретку поставили, но он не выказал желания покидать балкон. Виктор решил забрать его с холода попозже. Соня зевала, но держалась. Налила себе полный фужер фанты. Выпила залпом и оглянулась на остальных. Виктор оценил ее жест и улыбнулся. Она тоже улыбнулась, только улыбка ее была очень самодовольной. Из кухни в гостиную проник запах жаркого. Нина сходила туда. Вернувшись, сказала: «Еще минут двадцать!»

– Переключи на ОРТ, с Москвой чокнемся! – попросил Леха, не сводя глаз с бутылки красного «Артемовского» шампанского.

Виктор переключил. Борис Ельцын, заикаясь, поздравлял «дорогих россиян».

– Звук пока убери! – снова попросил Леха.

Первый раз чокнулись шампанским вместе с Москвой. Виктор успел снова включить звук на последних ударах кремлевских курантов.

Дальше праздник покатился легко, как по маслу. Перед «киевским» Новым годом Виктор занес в комнату Мишу и тут же поставил его на табурет. Перед пингвином лежала такая же тарелка, как и перед всеми. Только ни ножа, ни вилки, ни фужера ему не поставили. Зато на тарелке лежало размороженное филе минтая, порезанное дольками. На всякий случай, а скорее для красоты, Нина положила рядом с минтаем два кусочка лимона.

Виктор в очередной раз переключил канал и сразу попал на выступление президента Кучмы. Тут же убрал звук и посмотрел на свои часы.

– Пора готовиться! – дал команду. Поставил на стол вторую бутылку шампанского.

Соня стала кунять. Силы воли ей уже не хватало, чтобы держать глазки открытыми. Однако до украинской полночи она все-таки досидела. Подняла с трудом свой фужер, до краев наполненный фантой. Чокнулась со всеми под телевизионный бой украинских курантов. Выпила и встретилась взглядом с пингвином Мишей, сидевшим как раз напротив. Он смотрел на нее так пронзительно, что и она несколько минут не могла оторвать свой взгляд от его маленьких черных глазок.

– А почему Миша не пьет? – вдруг спросила она.

Виктор развел руками. Потом поднялся. Зайдя в коридор, случайно задел ногой кошку, пившую из блюдечка молоко. Она отскочила.

На кухне Виктор сперва взял блюдце, но потом заменил его на чайную чашку. Набрал в него холодной воды из-под крана.

Миша, казалось, обрадовался возможности напиться. Он сразу наклонился к чашке, но Виктор вдруг снова вскочил.

– Подожди! – обратился он к Мише, взял его чашку с водой и ушел с ней на кухню.

Когда вернулся – все увидели, что в чашке плещутся кубики льда.

– Вот теперь пей! – удовлетворенно выдохнул Виктор, присаживаясь на свой стул.

– Я спать пойду, туда, к вам! – проговорила уставшим голосом Соня. Ее левая рука терла глаза, а правая показывала на дверь в спальню. – Только вы меня разбудите, когда Дед Мороз придет!

Без Сони за столом стало еще просторнее. Виктор взял дистанционку, снова нашел ОРТ, стали смотреть «Новогодний огонек». Пили уже коньяк и водку, притом Виктор заменил свой фужер на эмалированную чашку с Винни-Пухом на боку.

– Подари ее Соньке, – попросила Нина. – Ей она так нравится!

– Нет, – мотнул головой уже слегка захмелевший Виктор. – Не могу…

Краем глаза взглянул на Леху, проверяя, пьян ли он уже. Но Леха, откинувшись на мягкую спинку инвалидного кресла, сидел довольно бодренько. На лице его застыла задумчивая улыбка, и глаза, словно вторя этой улыбке, смотрели прищурившись то ли внутрь, в себя, то ли в прошлое. В руке он держал недопитую рюмку с водкой. Только борода своим «промежуточным» размером не понравилась Виктору. Все же Лехе шла бородка покороче, борода а-ля Толстой сделала бы из него старика. «Надо будет помочь ему ее подровнять», – подумал Виктор. И вдруг вспомнил, как брил в больнице умирающего пингвинолога Пидпалого. Вспомнил и словно провалился в прошлое, в совсем недавнее прошлое, в прошлый или уже позапрошлый год. И подумал опять, что все сидящие за столом, и Сонька, и Леха, и Нина, и Миша, конечно, все они вместе с ним были в том прошлом. И было им не так уж плохо на самом деле. Просто пришлось «подравнивать» себя под ту жизнь. Собственно, почему под «ту»? Под эту, ведь та жизнь продолжается. И теперь она называется «эта жизнь». Ничего в ней особо не изменилось. Кто-то ушел из нее, кто-то пришел. Кто-то – как он, Виктор, – вернулся в нее.

Зазвонил телефон, и Виктор первым делом проверил, прикрыта ли дверь в спальню. Испугался, что звонок разбудит Соню. Но дверь была прикрыта. И тогда Виктор снял трубку.

– Ну что, старина! – прозвучал из трубки вроде бы знакомый голос. – С наступившим тебя! Пробовал поздравить вчера вечером, но не застал! Желаю тебе и всем твоим стабильного счастья! Скоро увидимся.

– Спасибо, – озадаченно произнес Виктор. – А это кто?

Но человек, поздравивший его, уже положил трубку.

Виктор попытался вспомнить, чей это голос. Он явно его слышал раньше, и слышал не раз. Но по телевизору задорно пел вечный мальчик Киркоров. Вокруг него плясали полураздетые красавицы. За окном по-настоящему завывала метель. Нина накладывала Лехе и Виктору по новой порции жаркого. Мысли разлетались, рассеивались. И в поисках точки концентрации Виктор посмотрел на пингвина.

Миша стоял на своем табурете перед уже пустой тарелкой. Голова его была повернута в сторону балконной двери.

Виктору стало жарко. Он уткнулся взглядом в украшенную елку. Вспомнил о несделанном. Попросил Нину и Леху не смотреть. Достал со шкафа кулек с подарками. Разложил их под елкой. Выглянул в стекло балконной двери – на улице продолжалась настоящая пурга. Завывал ветер. Да и «распечатанная» балконная дверь сифонила теперь сильнее. Виктор поднес руку к месту соединения рамы с дверью, и колючий холод, как лезвие холодного ножа, коснулся его ладони.

81

Ночью Виктору стало жарко. Он проснулся и понял, что лежит под пуховым одеялом в обнимку с Ниной, прижимая ее к себе. Осторожно высвободил руку, чуть отодвинулся от горячего спящего тела Нины и тут же наткнулся на деревянное ребро кровати. Оказался на самом краю.

Медленно, словно боясь расплескать пьяные мысли в своей голове, поднялся. Осмотрелся и увидел, что половину кровати занимает Соня. Снова посмотрел на Нину. Потом заметил, что стоит он совершенно голый перед кроватью. Нашел на полу трусы. Надел.

«Чем же закончился новогодний праздник?» – задал он себе вопрос, но ответить не смог. Момент окончания застолья будто провалился и больше не присутствовал в его памяти. Голова немного закружилась: то ли от выпитого этой ночью, то ли от оттока крови.

Виктор подошел к окну. Взялся руками за подоконник и уставился в заоконную темень. Прислушался. На улице было тихо. Вспомнил, как после полуночи там завывала пурга, метался снег, ударяясь в стекла, как, едва стоя на ногах, доставал со шкафа новогодние подарки, потом на корточках раскладывал их под елкой.

Попытался вспомнить: а разворачивали ли эти подарки Нина и Леха? Но, видимо, именно здесь проходила граница между тем, что осталось в памяти, и тем, что из нее выпало.

Решил пойти посмотреть.

В гостиной на диване спал в спортивном костюме Леха. Спал и негромко похрапывал. Телевизор был выключен. Но на столе громоздились пустые тарелки, миски, фужеры и рюмки. Пустые бутылки стояли, матово поблескивая, у батареи справа от балконной двери.

«А Миша где?» – задумался Виктор, глядя на кусок верблюжьего одеяла, постеленного перед балконной дверью.

Пингвина там не было. Удивленный Виктор осторожно прошел на кухню. Включил свет и увидел своего любимца под столом возле пишущей машинки. Вид у Миши был потерянный. Он не спал. Как только зажегся свет, он задрал головку к потолку, а потом нашел взглядом Виктора и больше не сводил с него своих маленьких черных глазок.

– Тебе что, тоже хреново? – спросил Виктор, становясь на корточки. – А хочешь покупаться? Как тогда! Помнишь? С Серегой? А?

Пингвин неподвижно смотрел на Виктора. Потом вздохнул и отвел глаза. Уставился на пишущую машинку.

– Ты чего? – заволновался Виктор. – Ты что, мне не веришь? Подожди минутку!

И Виктор вернулся в спальню. Оделся. Потом уже в коридоре нашел эмчеэсовскую куртку. Сунул в ее карман не допитую вчера бутылку коньяка. Обулся. Подхватил Мишу на руки и вышел из квартиры.

На улице было тихо, темно и безлюдно. Город спал так глубоко и заразительно, что сам Виктор зевнул. Сразу же посмотрел с чувством неловкости на Мишу, стоявшего у его ног на краю заснеженного тротуара перед пустынной дорогой. И показалось ему, что Миша тоже зевнул.

И вдруг в темноте засветились две слабенькие желтые точки фар. Виктор уставился на них. Они медленно росли и становились ярче. И когда они приблизились, Виктор вышел на дорогу и поднял руку.

Старенький «москвич» ехал по зимней дороге медленно и осторожно. Машина остановилась. Виктор попробовал открыть дверцу, но она не поддалась – была заблокирована изнутри. Зато стекло в дверце опустилось, и мужской голос отчетливо спросил: «Вам куда?»

– На набережную, к Днепру, – сказал Виктор, заглядывая во внутренний мир «москвича», пытаясь найти в нем лицо водителя.

– Это будет стоить тридцать гривен, – сказал водитель, которого не было видно. – Вы же понимаете, сегодня первое января.

Виктор согласился. Водитель открыл заднюю дверцу.

Мимо медленно проезжал спящий город. Виктор лениво провожал его взглядом.

Они вышли за метромостом. Ночная мгла не рассеивалась. Виктор глянул на запястье левой руки, но часов там не оказалось – забыл дома.

– Пошли, пошли поищем для тебя какую-нибудь прорубь! – сказал он Мише.

Спустились к замерзшей реке. Стало немного страшно – противоположный берег был скрыт темнотой. Темнота была серой, а не черной. Может, это был утренний туман?

Виктор выдохнул ртом воздух. Проследил, как вылетел этот теплый воздух из его легких и тут же заклубился, как паровозный дым. Было холодно. Градусов десять мороза. Уже и голова, на которую Виктор забыл надеть шапку, ощущала этот мороз. Но в голове еще гуляли пары коньяка и шампанского. Голова могла еще потерпеть. Тем более что в кармане куртки тоже оставался еще коньяк.

И они пошли вдвоем по льду. Медленно. Но медленно уже не из-за страха. Просто состояние Виктора отвечало этой медлительности. Да и Миша никуда не спешил. Он то и дело задирал голову и смотрел на своего хозяина. Шел то отставая на полшага, то на полшага обгоняя Виктора. И когда обгонял – снова задирал голову и заглядывал снизу вверх в его лицо.

– Скоро дойдем, – говорил на ходу Виктор. – Скоро будем на месте!

Но лед продолжался. И темнота длилась вокруг них. Остановившись, Виктор осмотрелся по сторонам и ничего, кроме льда, не увидел.

«Странно, – подумал он. – Где-то здесь должен быть Гидропарк!..»

Присел на корточки. Дотронулся до пингвина рукой.

– Мы заблудились! – сказал спокойно и проникновенно. – Ничего, сейчас светать начнет!

Достал из кармана бутылку. Откупорил. Глотнул из горлышка. Сразу горько-сладкое тепло побежало волной по телу, согревая Виктора и добавляя в его мысли и движения еще больше медлительности.

Сунул бутылку обратно в карман и услышал, как звякнуло обо что-то бутылочное стекло. Пошарил рукой в кармане и нащупал мобильник. Достал. Нажал на кнопку – и маленький мониторчик загорелся ярким желтым светом. И кнопки загорелись. Виктор нажал «ноль-шестьдесят». Служба точного времени сообщила механическим женским голосом: «шесть часов восемь минут».

– Жалко, они не говорят, когда рассвет! – произнес Виктор, обращаясь к пингвину.

Отключил телефон, спрятал его в карман.

Они пошли дальше. И вдруг из сумрачного холодного воздуха вынырнули очертания рыбака, сидящего на ящике над лункой. Виктор остановился на минутку. Испугался, что это галлюцинации. Несколько раз закрыл и открыл глаза. Но картинка не исчезла. Подошел ближе.

– Ну как, клюет? – спросил, зайдя со спины.

Рыбак в дубленке с поднятым меховым воротником ему не ответил. Продолжал сидеть неподвижно.

Виктор обошел рыбака. Присел около него на корточки и обомлел – мужик был белый как снег. И удочка его лежала на льду, над замерзшей, затянувшейся льдом лункой. А рядом с лункой поблескивала пустая водочная бутылка.

– С Новым годом! – с ужасом прошептал Виктор. Потом перевел взгляд на Мишу.

– Видишь, что пингвину здорово, то украинцу – смерть…

И снова взгляд Виктора вернулся на замерзшего насмерть рыбака. Страх овладел Виктором. Страх, от которого ему стало холодно до дрожи в коленках. Мгла будто бы сгустилась вокруг них. Миша бочком прильнул к хозяину и тоже смотрел на рыбака. Только по взгляду его маленьких черных глазок нельзя было понять, что он чувствует, находясь рядом с чужой холодной смертью.

Это оцепенение продолжалось долго. Виктор постепенно привык к страху, поселившемуся в нем здесь, на днепровском льду, в предрассветной мгле. Он даже стал думать о страхе. Даже попытался понять – чего он сейчас боится? Нет, замерзшего рыбака он не боялся, как не боялся и его смерти. Это был почти естественный отбор по-украински. Нет ведь ничего банальнее и обычнее несчастных случаев. Сама жизнь для многих – уже несчастный случай. Рождение детей – тоже несчастный случай. Нет, страх, поселившийся в Викторе, имел прямое отношение к нему, к Виктору. И он в какой-то момент понял – он боится будущего, боится перехода из одного временного пространства в другое. Боится даже не неизвестности, которая ждет его за каждым движением часовой стрелки, а повторения прошлого.

82

Когда вернулись они с Мишей домой, наконец рассвет наступил. Заснеженные улицы города были мертвы, когда старенькие «Жигули» с большой буквой «У» на лобовом стекле подвезли их к самому парадному.

Виктор отсчитал водителю-«ученику» – молодому парню с бледным лицом и вопросительным взглядом за стеклами очков – сорок пять гривен. Это, конечно, было многовато, но ведь нормальные люди в это время спали после бурного застолья. А ненормальные, или, проще говоря, те, кому не хватало денег для жизни, старались подработать. Для них это была самая урожайная ночь. Пьяные пассажиры легко платят больше обычного. Но только в эту новогоднюю ночь.

В квартире все еще спали. Часы показывали без пятнадцати десять. В коридоре мяукала кошка, стоя над пустым блюдцем. Чтобы ее успокоить, Виктор наполнил блюдце молоком. Потом достал из морозильника филе мороженого минтая. Бросил рыбу в раковину и пустил теплую воду, чтобы ее разморозить. Сразу же решил и сам позавтракать – прогулка по днепровскому льду давала о себе знать. Теперь он ощущал и усталость, и голод. С усталостью можно только сном бороться, а вот чем бороться с голодом? Ответ на этот вопрос лежал на вчерашнем праздничном столе.

Виктор принес оттуда кастрюлю с недоеденным жарким. Взял свою вчерашнюю тарелку. И устроились они с Мишей завтракать.

Первой проснулась Соня. Уже со своими подарками она заглянула на кухню.

– Я вообще-то роликовые коньки хотела, – сказала она Виктору.

– Надо было как-то об этом сообщить Деду Морозу.

– Он бы мог и сам догадаться! – бросила ехидно девочка. – Я, кстати, тоже есть хочу!

– Сделать тебе кашу?

– Ты что! Нет, конечно. Я пойду там со стола возьму!

Она вышла и вернулась через пару минут с тарелкой, на которой лежали кусочки подсохшего голландского сыра, несколько кружочков сырокопченой колбасы и два маринованных огурца. Уселась на свободную табуретку.

К одиннадцати квартира ожила. Все встали. Нина помыла посуду. Только потом осмотрела свои подарки и крепко, почти по-мужски обняла Виктора. Поцеловала его в губы и в щеку.

Виктор, уже немного отдохнувший от утреннего путешествия, сварил для Нины кофе, предупредив, что, когда выпьет, она должна будет погадать на гуще. Нина так спешила погадать, что обожгла себе губы. Но картинка, которую она увидела на внутренних стенках чашечки, обрадовала ее и заставила забыть об обожженных губах. Она смеялась. Но когда Соня попросила посмотреть, размазала гущу по стенке, стерев скабрезные кофейно-обнаженные силуэты.

Леха подарок воспринял спокойно. Проверил калькулятор. Посчитал что-то. Потом осмотрел внимательно ежедневник.

– Пригодится? – спросил, подойдя к безногому приятелю, Виктор.

Леха пожал плечами.

– Если ты мне дело найдешь, то пригодится!

Виктор кивнул. Он вдруг понял, что ему ничего не подарили. И никто, кроме домашних, его с Новым годом не поздравил. Если не считать ночного телефонного звонка. Только кто это был?

И Виктор снова нырнул мыслями в прошлое, пытаясь найти владельца ночного голоса. Но дело это оказалось тщетным. Тем более что и голос этот он уже забыл.

Захотелось побыть одному. Завтра ведь на работу, к Сергею Павловичу. А сегодняшний день еще свободный. Первый день нового года.

Вспомнил присказку: «Как новый год встретишь, так его и проведешь». Хорошо ли он встретил Новый год? Виктор задумался. Застолье было нормальным, обычным. Если, правда, посчитать поездку на днепровский лед продолжением встречи Нового года, то ничего хорошего ему новый год не сулил.

Вспомнился замерзший рыбак, застывший в позе роденовского мыслителя. Впрочем, не очень-то он был похож на мыслителя. Хотя сидел на своем ящике действительно сгорбленно, словно был придавлен тяжкой ношей жизни. Его уже, наверно, нашли и отвезли в какой-нибудь морг.

Воспоминание о рыбаке неприятно придавило Виктора, и он, чтобы вырваться из этого воспоминания, решил отвлечься, прогуляться по городу.

83

Крещатик понемногу оживал. Мимо Виктора медленно проехали два оранжевых снегоуборочных комбайна. Редкие прохожие останавливались перед витринами дорогих магазинов. Расслабленно рассматривали то, что не могли купить.

Ноги вывели Виктора к подвальчику-кафе «Старый Киев», но оно тоже было закрыто. Он повернул назад. Не спеша прошел мимо книжного магазина «Знания», мимо ЦУМа и бывшего книжного магазина «Дружба». На углу Прорезной остановился и задумался. Попытался вспомнить, когда и какую книгу он читал в последний раз. Не вспоминалось. В детстве ему нравился Джек Лондон, в отрочестве – Максим Горький, которого не так давно с уважением упоминал в Чечне Хачаев. А потом время книг закончилось. Наступило время газет. И хоть сам он пытался что-то писать, но и эти попытки как-то резко оборвались год назад, когда получил он работу в «Столичных новостях». Работа давно уже закончилась, но к письменному слову она отбила всякое желание. Зато научила писать и думать о чужой смерти легко и с уважением.

И снова вспомнился мертвый рыбак на днепровском льду. Рыбака он этого никогда раньше не знал, а потому и уважать его не мог. Зато его смерть он уважал. Его смерть была более достойна уважения, чем, возможно, его неприметная жизнь. Смерть была явно ярче его жизни. И друзья, должно быть, запомнят его не живого, обычного, пьющего, ругающегося с женой и хлопающего дверью, а красиво умершего. Может, даже позавидуют его смерти.

Виктор посмотрел на башенку Дома Профсоюзов, но вместо точного времени увидел приевшуюся уже рекламу «Адидас». Вздохнул. Повернул налево и зашагал по Прорезной вверх, надеясь найти хотя бы одно открытое кафе.

Единственным открытым оказалось интернет-кафе «Кибер». Зашел. Несколько подростков играли с компьютерами в виртуальную войну. За столиком сидел местный компьютерщик и лениво листал прошлогодний номер газеты «Совершенно секретно». Правда, Виктора он заметил и поднял на него лениво-вопросительный взгляд.

– Кофе есть? – спросил Виктор.

– Сделаем.

А Виктор оглянулся на компьютеры. Задумался. Задумался так же лениво, как лениво смотрел на него сейчас этот парень, все еще держа в руках раскрытую газету.

– Может, поиграть желаете? Или головка бо-бо? – снисходительно прозвучал его голос.

– А интернет работает?

– А что ему еще делать?

– Тогда кофе и интернет, – сказал Виктор.

– Шестой компьютер, – махнул рукой парень. – Садитесь. Кофе принесу!

Виктор устроился за столиком. Мертвый монитор компьютера ожил. По нему побежали цветные волны. Потом вынырнул экран «эксплорера». Появились баннеры поисковых систем, и Виктор выбрал «rambler.ru». Зашел. Напечатал в окошечке свое магическое слово «пингвин». Получил триста восемьдесят ссылок и стал их «перелистывать». Быстро надоело. Вернулся к окошечку и напечатал «Антарктида». Наткнулся на красивые фотоснимки. Удивительные ледяные закаты. Пингвины. Полярники. Увидел знакомое здание. Да это же станция Фарадей, или как там ее сейчас? Имени Вернадского!

Виктор ожил. Просмотрел всю коллекцию фотографий. Вернулся к сноскам. Увидел странную – «Антарктида SOS». Вызвал.

На экране выплыла фотография, на которой на фоне красивой большой яхты стояли двое высоких мужчин лет пятидесяти, загорелых, широкоплечих. А между ними – такая же загорелая стройная девушка. Блондинка с обветренным решительным лицом.

Под фотографией на трех языках – русском, английском и хорватском – был напечатан один и тот же текст.

«Команда хорватских яхтсменов ищет единомышленника, желающего принять участие в путешествии в Антарктиду и готового взять на себя часть расходов по подготовке и проведению экспедиции».

Внизу, под объявлением, стоял адрес электронной почты – mladen@yahoo.com.

Виктор всмотрелся в лица мужчин, пытаясь понять, кто из них этот Младен. И хоть в голове крепко засело это имя, но взгляд остановился на девушке с обветренным мужественным лицом, которое при этом несло на себе все классические черты женской красоты и казалось к тому же удивительно симметричным.

«А ее как звать?» – подумал Виктор.

Чашечка кофе, опустившаяся справа от клавиатуры компьютера, отвлекла Виктора. Он обернулся. Увидел вежливую улыбку парня-компьютерщика.

– А распечатать можно? – спросил его.

Парень с любопытством посмотрел на экран компьютера. Кивнул.

– Щелкни на кнопочку с принтером! – сказал он, показывая пальцем в верхнюю правую часть экрана.

Виктор подвел туда стрелку. Щелкнул мышкой и прислушался. Со стороны входа донеслось жужжание принтера. Этот звук успокоил Виктора.

Компьютерщик принес отпечатанную страничку с фотографией троицы, стоящей перед яхтой. Страничка была черно-белой, но обветренное, красивое и смелое лицо девушки ничуть не потеряло своей привлекательности.

Виктор поинтересовался у парня, как отправить электронное письмо. Тот взял стул, присел рядом и провел урок компьютерного ликбеза, в результате чего у Виктора появился в интернете свой, к тому же бесплатный электронный адрес.

Потом он написал Младену электронное письмо, в котором сообщил, что хочет принять участие в экспедиции и готов оказать посильную финансовую помощь. О пингвине пока решил не сообщать. Отправил почту и с облегчением вздохнул. Снова вспомнил поговорку про Новый год. Как встретишь, так и проведешь. Если учесть, что встреча Нового года еще продолжается, ведь первый день года еще не закончился, то год этот обещал Виктору много приятных неожиданностей. И самой первой из этих неожиданностей должна стать электронная весточка-ответ от этого Младена. От денег ведь не отказываются, особенно когда их ищут так активно, вывешивая объявление на трех языках в мировой интернет-паутине!

84

Ночью Виктору не спалось. Сначала новогодняя усталость вроде бы свалила всех, и к восьми вечера начали дружно зевать и он, и Нина, и Леха. Аппетита не было, но перед сном все выпили по стопке водки на кухне, где уже все стало на свои места. Точнее, на кухню из гостиной был возвращен стол, и благодаря этому «все стало на свои места» в том смысле, что вернулась обычная кухонная гармония, вернулся в эту тесную комнатенку, загруженную холодильником, навесными шкафчиками и прочими функциональными деталями, уют. Снова пишущая машинка оказалась под столом, подальше от глаз. Виктор, сидя на своем месте напротив плиты, мог опустить на нее ногу, обутую в тапочек с войлочной подошвой. И машинка бы звякнула в ответ.

Там они и присели на полчасика. И Миша пришел, стал у плиты и дождался, пока Виктор положил в его миску кусок минтая. Соня попросила «Живчика». А взрослым к стопке водки хватило и маринованных огурчиков. Разговоры этим вечером не разговаривались. Сказывалась прошлая праздничная ночь. Но выпили дружно. За Новый год, за новое счастье, за все хорошее.

Кошку на кухню не пустили. Ее официальное место находилось в коридоре, где стояло ее блюдце и лежал старый синий свитер Виктора, на котором она обычно дремала днем. А ночью она бродила по квартире и засыпала или на диване у Сони, или на сдвоенных креслах Леши.

К девяти вечера и в квартире, и в городе наступила тишина. Виктор выключил свет и, не оглядываясь на раздевающуюся в темноте Нину, сам быстро разделся и залез под одеяло. Уже засыпая, чувствовал, как пальцы Нины дотрагивались до его плеча, пытаясь привлечь его внимание. Он отодвинулся от ее пальцев и заснул.

А ночью сквозь сон ему послышался какой-то странный то ли вскрик, то ли всхлип, донесшийся из гостиной. И звук этот был настолько необычный, что, уже открыв глаза, Виктор лежал и прислушивался к ночной тишине, словно разыскивал слухом остатки этого звука, осколки его эха. Никак не мог успокоиться и в конце концов поднялся. Заглянул в гостиную. Леша и Соня спали. Все было в порядке. Только подстилка Миши возле балконной двери была пустой. Пингвина на месте не было. И дверь в коридор была открыта.

Виктор прошел в коридор. Зажег свет на кухне и заглянул туда. Пингвин стоял, уткнувшись клювом в угол между плитой и стенкой. Табурет, на котором стояла Мишина миска, был отодвинут. Он словно вжался всем своим тельцем в этот уголок, и Виктору показалось, что его покатые плечики вздрагивают, словно он плачет.

Виктор опустился возле Миши на корточки.

– Ты чего? – прошептал он.

Дотронулся до его плечика.

Миша обернулся, и Виктор увидел на его правой щечке кровь. Удивленный, он дотронулся пальцем до красного пятна. Шерстка на щеке была пропитана кровью, и красное пятнышко расползалось дальше вниз.

– Что это? – удивился Виктор. – Как это ты умудрился?..

Миша опустил головку на протянутую руку Виктора, и он на ладони ощутил кровь.

В этот момент Виктор явно почувствовал, что на кухне еще есть кто-то. Обернулся и увидел пронзительно смотрящие на него из-под стола зеленые глаза кошки. Когда их взгляды встретились, кошка зашипела. И Виктор все понял. Его взяла злость. Он протянул руку под стол, схватил кошку за загривок и, не чувствуя боли от ее когтей, тут же оцарапавших запястье, вынес ее в коридор, открыл дверь и швырнул на лестницу.

Потом достал зеленку. Смазал запястье и присел с пузырьком перед Мишей. Понял, что царапины пингвина просто так зеленкой не смажешь. Голова вдруг заработала четко, как часы. И Миша оказался благодарным и покладистым пациентом. Виктор ножницами подстриг немного шерсть на его щечке, добрался до царапин и только после этого приложил к ним ватку с зеленкой.

Из-за входной двери донеслось заунывное, но громкое мяуканье. Кошка требовала, чтобы ее впустили домой.

В кухню заглянула Соня, одетая во фланелевую белую пижамку. Посмотрела сонным взглядом на Виктора, на пингвина.

– Его кошка поцарапала, – объяснил Виктор.

– Надо ее выбросить, – проговорила Соня.

– Нельзя ее выбросить, – Виктор вздохнул. – Она просто ревнует тебя к Мише…

– Ты мне «Живчика» налей! – попросила Соня, усаживаясь за стол.

Виктор налил лимонада и ей, и себе.

– А ты знаешь, – сказала девочка, – дяде Леше тетя Нина нравится!

Виктор удивленно посмотрел на Соню.

– Да-да, – подтвердила она. – Он ее все время о чем-нибудь спрашивает. Она уже ему и о даче в Осокорках рассказала, и о дяде Сереже, – Соня кивнула на урну, стоявшую на подоконнике.

Виктор пожал плечами.

– Тебе спать надо, – сказал он. – А я еще с Мишей посижу!

Он посмотрел на пингвина, который стоял теперь спинкой к плите и смотрел озадаченно на своего хозяина. Вид у него был обиженный, но скорее всего это выражение его мордочки было «нарисовано» зеленкой.

Перед тем как снова лечь спать, Виктор проводил Мишу к балконной двери и только потом впустил в квартиру кошку.

85

Утром к одиннадцати по свежему ночному снегу Виктор приехал в Голосеево. Нетронутость снежного пуха перед воротами и калиткой в дом Сергея Павловича словно говорили о том, что обитателям этого мирка ничего не нужно за его пределами. По самой дороге уже проехало несколько машин. Но параллельные линии протекторной колеи уходили дальше и поворачивали вместе с дорогой направо, туда, куда уходила улица частного сектора. Следов обуви нигде видно не было. Виктор, очевидно, был первым пешим странником в это медленное утро второго дня нового года.

Калитку открыл Паша. Свеженький, с румянцем на лице, в лыжном спортивном костюме. Виктор даже подумал было, что Паша только что вернулся с лыжной прогулки, но быстро осознал собственную неправоту. Лыжную колею уж очень легко отличить от колеи, оставленной машинами.

– А шеф спит, – сказал он спокойно. – Пошли кофейку выпьем!

Ничего против кофейку Виктор не имел. Стряхнул веником снег с ботинок на пороге дома. Зашел. В коридоре разулся.

– Он только в три ночи вернулся, – оправдывался за Сергея Павловича Паша. – Это теперь как чума! Ему один Вася – еще один помощник – список составил. Семьдесят три человека, которых надо с Новым годом поздравить. Всякие члены парламента, чиновники. Ну без этого там нельзя. Это политикой называется. Его уже тошнит от некоторых, но надо с ними и выпить, и о погоде, и о вступлении в Европу поговорить… Он теперь даже охотнее со мной болтает! Раньше вроде как говорить не о чем было, а теперь! – И Паша прищелкнул языком.

– Так, может, я прийду потом? – спросил Виктор, почувствовав необязательность своего присутствия.

– Нет, подожди! Он же тебе сказал прийти?

– Сказал.

– Ты же как на работе, надо подождать, – серьезно сказал Паша. – Думаешь, я ему каждую минуту нужен? Нет! Бывает, два часа без дела сижу. Но я на службе!.. Вот и ты привыкай!

Виктор пил кофе и думал: а хочет ли он привыкать к службе? Заниматься делом – это еще приемлемо и может оказаться чем-то интересным. А просто ждать команды?

– А вы хорошо отметили? – спросил он Пашу, чтобы отвлечься.

– Нормально, – пожал тот плечами. – Приезжали всякие с поздравлениями, подарками. Посидят пять минут, выпьют и дальше! У них, наверно, у всех были такие списки – по сто человек за вечер поздравить!.. А потом, к четырем, все успокоилось. Мы с ним джин-тоник выпили, эротику по видику посмотрели. Нормально посидели!

В кармане у Паши зазвонил мобильник. Он достал его, посмотрел на экранчик, подсказавший имя звонившего, и лицо его тут же выразило уважение.

– Да! – сказал он в трубку. – Сейчас отнесу. Секунду. Сергей Павлович отдыхает, но я сейчас… я разбужу!

И попросив взглядом у Виктора прощения, Паша быстро вышел из кухни. Вернулся через пару минут.

– Кто это его? – спросил Виктор.

– Потапыч.

Виктору показалось знакомым это имя-отчество. Он прищурился, пытаясь вспомнить, где и когда слышал его. Потом вопросительно глянул на Пашу.

– Да это одна улитка двуглавая, – понял немой вопрос охранник шефа. Добавил, вздохнув: – Он теперь советник президента, а был… – и Паша мотнул головой, выказывая свое удивленное недоумение.

Виктор кивнул.

– Зато сейчас поговорит с ним и уже встанет! – произнес Паша, допивая свой кофе. – Он после разговоров с такими сразу бодрее становится…

И действительно спустя пару минут Сергей Павлович в длинном махровом халате тигровой окраски заглянул на кухню. Протянул Паше мобильник и уставился на Виктора.

– О! Отлично! Привет члену команды! Посиди пока, я сейчас в норму приду и поговорим!

Шеф приходил в норму около получаса. Снова появился он уже в спортивном костюме, только, в отличие от Паши, его костюм не был лыжным. Волосы были вымыты, от самого шефа пахло дорогой туалетной водой.

– Пошли! – жестом позвал он Виктора за собой. Потом оглянулся на Пашу. – А ты нам еще по кофейку сделай!

Уселись в гостиной в креслах.

– Пока я не забыл, – заговорил шеф, – тут тобой опять интересовались… Наверно, я виноват. Я же тебе документы помощника делал, а там со всех бумаг копии снимают и в разные органы отдают… Короче, спрашивал меня о тебе один в штатском. Мол, знаю ли я, чем ты занимался раньше, и так далее. Притом за дурака меня приняли, – шеф усмехнулся. – «Вы его проверяли? Он не сидел?» Вопросики, короче, как лоху, задавал. Но я его успокоил. Так что не волнуйся, но будь в курсе и настороже. А теперь к нашим баранам! Ты не забыл, за что ты в моей команде отвечаешь?

– Гуманитарные вопросы.

– Правильно! Это у тебя получается! Одни протезы чего стоили! – Сергей Павлович усмехнулся. – Я тебе тут пачку просьб и писем дам. Возьмешь домой, разберешься. Чепуху – сразу в мусорное ведро, и не вздумай мне потом все пересказывать. Если будут какие-то дельные просьбы, желательно недорогие, доложишь, и будем решать! Понял?

– Просьбы о помощи? – переспросил на всякий случай Виктор, который все еще был погружен мыслями в неожиданную информацию, только что полученную от шефа.

– Ну а что такое слово «просьба»? – усмехнулся Сергей Павлович. – Ты, видно, на радостях упился там со своим пингвином на праздники!

Писем, факсов и просто бумаг с просьбами набралось килограмма три. Паша помог сбить их в одну плотную пачку и засунуть в кулек с надписью «Мальборо». Перед тем как покинуть дом, Виктор засмотрелся на американский пейзаж, изображенный на кульке. Представил себе другой кулек, отечественный, с надписью «Беломорканал». Представил себе и пейзаж, который должен соответствовать названию отечественных папирос.

– Извини, старик, – сказал Паша. – Отвезти не могу. Сегодня с ним, – он кивнул в сторону коридора. – Снова подарки развозить. Последний заезд!

– Да ничего, – успокоил его Виктор. – Я и так доеду…

86

Легкий морозец манил своей свежестью, и город потихоньку оживал. По Крещатику прогуливались люди, выдыхая из груди праздничную усталость. Им, конечно, еще пить и пить. Впереди православное Рождество, потом Старый Новый год. Виктор, перед тем как опуститься по ступенькам в кафе-подвальчик «Старый Киев», оглянулся еще разок по сторонам. Посмотрел на медленно идущих прохожих с уважением, завидуя их выносливости. Самому ему больше праздновать не хотелось. А мысль, что он сейчас присядет в кафе не для досужих размышлений за чашкой кофе, а для работы, радовала его и не менее, чем сам морозный воздух, наполняла его бодростью.

Виктор вытащил пачку бумаг из кулька. Положил на столик перед собой и стал внимательно просматривать. Правда, слово «внимательно» можно было применить к первой дюжине просьб-обращений. Дальше взгляд у Виктора стал беглым. Виктор наполнился недоверием к просителям, составлявшим эти бумаги. Тут были и две киевские феминистки, просившие деньги на издание соответствующего журнала и на билеты в США и обратно для участия в конференции, посвященной правам женщин. Совет ветеранов Старокиевского района был поскромнее. Они просили только оплатить ремонт их помещения. Прилагалась смета – шесть тысяч гривен. Благотворительный фонд «Дети – наше завтра» ограничился просьбой перевести на его счет двадцать пять тысяч условных единиц. Номер счета прилагался. Детская музыкальная школа просила оплатить настройку инструментов.

Виктор остановился. Дал глазам и голове передышку. Во рту, несмотря на хороший кофе, стало кисло. Или это так выразилось его отношение к прочитанным просьбам? Он взял еще одну чашку кофе и к ней пятьдесят грамм «Закарпатского» коньяка.

Для того чтобы закончить работу с просьбами, понадобилось еще минут сорок. Попались ему два письма из детских домов, но они тоже просили перевести на их счет деньги, и это вызвало у Виктора недоверие.

Подровняв уже просмотренную стопку писем, Виктор уставился в свою пустую чашку.

«Может, все-таки надо выбрать отсюда парочку просьб? – подумал он. – Шеф же хочет кому-нибудь помочь! Его искренность здесь не важна, важен сам факт благотворительности…»

Виктор вытащил наугад один листок из середины стопки, словно решил сыграть в лотерею, посмотреть – кому повезет. Листок оказался просьбой ветерана войны помочь издать его мемуары.

Разочарованный окончательно, Виктор положил письмо ветерана сверху на стопку. Мотнул головой.

На улице опустил кулек с просьбами в первую попавшуюся мусорную урну и зашагал по Крещатику в сторону Дома Профсоюзов. На Прорезной остановился. Вспомнил об электронном письме, отправленном в Хорватию, и пошел вверх, в сторону интернет-кафе «Кибер».

Пока поднимался по Прорезной, возникло странное ощущение, будто за ним следят. Оглянулся и действительно увидел человека, идущего почти вровень с ним по другой стороне улицы и смотрящего на него. Они встретились на мгновение взглядом, и человек тут же отвернулся. Остановился. Опустился на корточки и вроде бы стал завязывать шнурки на своих ботинках.

Виктор ускорил шаг. Оглянулся еще пару раз. Тот же человек в длинном черном пальто и серой шапке-ушанке, должно быть, из волчьего меха, все еще поднимался по другой стороне улицы, но в сторону Виктора он уже не смотрел.

Виктор нырнул в кафе «Кибер». Сквозь стекло входной двери проводил человека в длинном пальто взглядом до магазина «Адидас», где тот остановился, достал из кармана мобильник и, оглянувшись по сторонам, зашел в магазин.

Несколько минут Виктор не мог успокоиться. Он уже сидел перед монитором. Он уже вызвал из виртуального мира свою почтовую страницу. Трафик шел медленно, словно интернетовская сеть тоже отмечала Новый год и еще полностью не пришла в себя.

Наконец появилось сообщение: «Вам пришло одно письмо». Виктор щелкнул на сообщение, и через двадцать секунд на мониторе возник текст, который сразу же отвлек внимание Виктора и от Киева, и от зимы, и от человека в длинном пальто и волчьей шапке-ушанке.

«Добрый день.

Мы очень рады Вашему интересу принять участие в экспедиции. Взнос участника определен в десять тысяч долларов. Отплытие запланировано на 8-е марта. Порт отплытия – Сплит. Ждем Вашего подтверждения.

Всего доброго.

Младен Павлич»

Прочитав, Виктор тотчас нажал на кнопку «Ответить». Написал, что согласен, и спросил название яхты. Еще попросил написать подробно, что брать с собой.

Отправив почту, зашел на страницу поиска и написал слово «Сплит». На мониторе вынырнуло несколько сайтов. Среди них – календарь городских новостей Сплита. Виктор их просмотрел. Похоже, что хорватский портовый город жил только спортом, или этот сайт был посвящен исключительно спортивным соревнованиям.

Так, уже шестого января там начинался чемпионат Хорватии по баскетболу, потом, в феврале, будет шахматный турнир, а в марте, с третьего по девятое – чемпионат Европы по армрестлингу.

«Армрестлинг»? – задумался Виктор и оглянулся на компьютерщика, сидевшего за столиком у входа и уткнувшегося взглядом в монитор своего компьютера.

– Эй, – окликнул Виктор компьютерщика.

Тот оторвал взгляд от монитора.

– Армрестлинг – это что? – спросил Виктор.

Компьютерщик поставил правую руку локтем на стол, захватил кистью воображаемую кисть противника и придавил ее к столешнице. Виктор кивнул.

Минут пять он еще посидел перед компьютером, проверяя остальные сайты, посвященные Сплиту. Но ничего интересного для себя на них не нашел и отключился.

Вышел на улицу. Осмотрелся. Человека в пальто и волчьей шапке нигде видно не было, и, успокоившись окончательно, Виктор зашагал обратно к Крещатику.

На углу Прорезной и Пушкинской возле него затормозил шестисотый «мерседес». Открылась задняя дверца.

– Витя, садись! – донесся изнутри знакомый мужской голос.

Виктор наклонился, заглядывая в салон «мерседеса». И застыл, увидев перед собой Игоря Львовича, покойного шефа «Столичных новостей».

– Садись, садись! – произнес «покойник». – Поедем шампанского глотнем! С Новым годом я тебя уже поздравил, а чокнуться мы с тобой еще не успели!

Виктор сел в машину. Игорь Львович дотронулся до плеча водителя, и «мерседес» тронулся.

– Ты знаешь, – заговорил бывший шеф обернувшись, – перед тем, как я погиб в автокатастрофе, мне сказали, что ты застрелился… Потом выяснилось, что это не ты, а другой парень. Но из твоего «стечкина». К тому же он тоже «крестики» писал. Ну не так, как ты, он скорее новичком был… Видишь, как все удачно складывается…

Виктор смотрел на Игоря Львовича, все еще не веря в его появление. Смотрел, и во взгляде его, видимо, читалось это сомнение, потому что Игорь Львович на мгновение замолк. Потом усмехнулся.

– Ты знаешь, в автокатастрофе на Бориспольском шоссе, как оказалось, тоже не я сгорел. Какой-то отмытый и приодетый бомж. Только с моими документами. Так что если меня похоронили – это еще не значит, что я умер!

Самообладание стало потихоньку возвращаться к Виктору. Последняя фраза была как раз в духе бывшего шефа. А бывший шеф тем временем продолжал:

– И вот тут мне говорят, что товарищ Золотарев по кличке Пингвин объявился живой и здоровый, и снова с пингвином… Дай, думаю, повстречаюсь!.. Ты понимаешь, ты же все-таки классный специалист. Да, я в курсе, ты теперь помощник депутата… И это правильно, как говорил Горбачев. Страна у нас огромная, а людей, способных мыслить и действовать, ну или хотя бы мыслить, катастрофически не хватает. Просто кадровая пустыня какая-то! – Игорь Львович развел руками. – Количество проблем в стране многократно превышает количество людей, способных решить эти проблемы… Да ты все и сам видишь! Взять хотя бы твоего депутата! Уже никто и на прошлое человека не смотрит. Все прощено, все забыто! Лишь бы мог два слова связать!

Игорь Львович выждал паузу, словно давая возможность Виктору вставить слово. Но Виктор молчал и смотрел на своего бывшего шефа. Это действительно был он, только лицо округлилось и под глазами появились мешки, свидетельствовавшие или о больной печени, или просто о бессонных ночах и нездоровом образе жизни. Зато одевался он теперь намного дороже, чем прежде. И «Ролекс» на запястье левой руки наверняка был настоящим, а не китайским.

– А я тут новую газетку зарегистрировал. Через десять дней первый номер выйдет. Называется «Курьер Украины». Ты купи, когда увидишь! Почитай! Может, мысли возникнут! А я с тобой с удовольствием посоветуюсь. Твое мнение мне дорого! Я тебя, может быть, со временем главным редактором сделаю…

Игорь Львович посмотрел вдруг на свой «Ролекс». Попросил водителя найти Первый канал национального радио и сделать погромче. Через двадцать секунд из квадросистемы автомобиля донесся бой украинских курантов. На лице бывшего шефа расплылась улыбка.

– Обожаю сигналы точного времени! – сказал он.

Потом открыл маленький бар, вставленный между двумя передними сиденьями. Достал оттуда бутылку шампанского и два бокала. Нажатием кнопки на дверце опустил стекло, выстрелил туда пробкой и снова его поднял.

– Ну что, – посмотрел на Виктора с веселым огоньком в глазах. – За Новый год, за новые встречи!

Бокал Игоря Львовича с легким звоном ударился о бокал Виктора.

– Ты пей, пей, а то пузырьки выйдут! Ладно, мне надо дальше по делам ехать! – сказал бывший шеф, выпив шампанское. – Еще тринадцать человек поздравить. Чертова дюжина! А ты мне так ничего про себя и не рассказал! Ну ничего, в следующий раз! До встречи!

Виктора высадили на Печерске, между метро «Арсенальной» и Площадью Славы. «Мерседес» поехал дальше, в сторону Печерской Лавры. И словно по инерции движения машины Виктор зашагал вслед за ней, онемевший, оцепеневший от этой неожиданной встречи. Даже начать думать об этой встрече у него не получалось, словно его голова отказывалась воспринимать полученную информацию, отказывалась, защищая вменяемость Виктора.

Только одна фраза то и дело выныривала в мыслях: «Если меня похоронили, это еще не значит, что я умер!»

87

Вечером Соня по секрету снова сообщила о своих подозрениях по поводу симпатий Лехи к Нине. Нина как раз помогала Лехе заехать на своем кресле в ванную, чтобы умыться и почистить зубы.

– Ну и что? – спросил девочку Виктор.

– Как что? – удивилась Соня. – Он же у нас в гостях! Ты ему не разрешай!

– Знаешь что, – Виктор посмотрел Соне в глаза очень внимательно, – ты, конечно, следи за порядком, но в жизнь взрослых не вмешивайся! Понятно?

Соня вздохнула и, ничего не сказав в ответ, ушла из кухни.

Уже заснув, Виктор ощутил на спине ладонь Нины. Она гладила его. Отодвинулся чуть-чуть в сторону своего края дивана, но ее рука снова коснулась его. Он повернулся спиной к Нине, и тут же что-то слегка обожгло его плечо. Руки Нины он больше не чувствовал, но какое-то жжение на плече продолжалось, то затихая, исчезая, то снова возникая. Он дотронулся до плеча и нащупал пальцами длинную царапину. Приподнялся на локтях, посмотрел на Нину, но она тоже уже лежала спиной к нему и, казалось, спала.

Виктор поднялся, надел халат и вышел из комнаты.

На кухне, к своему удивлению, он снова обнаружил пингвина в том же углу: между газовой плитой и стенкой. Миша стоял неподвижно, уткнувшись в угол, но на его правом плавничке виднелось красное пятно. Виктор заглянул под стол и нашел там кошку, не сводившую пристального взгляда своих блестящих зеленых глаз с Миши.

Схватив за загривок, Виктор вынес ее в коридор и плотно закрыл дверь на кухню.

Виктор нашел ножницы, а потом нашел и новые царапины у Миши. Смазал их зеленкой. Затем еще раз смочил в зеленке ту же ватку и смазал свою свежую царапину на плече. Показал ее Мише.

– Видишь, и мне досталось… Выцарапывают нас отсюда, – Виктор многозначительно кивнул пингвину. – Чем-то мы этих женщин не устраиваем… Ну я – понятное дело, а тебе-то за что достается? Спал бы спокойно на своем месте. Чего ты сюда приходишь?..

Миша опустил голову и уставился маленькими глазками в пол, словно признавал свою вину.

– Ну пошли, я тебя к подстилке проведу! – проговорил ласково Виктор. – А кошку туда не пустим!

88

На следующее утро Виктор первым делом отправился за покупками. Потратил наконец деньги, полученные от Сергея Павловича на «переодевание». Дело это оказалось легким и быстрым. Хватило на теплую финскую куртку с капюшоном, высокие зимние ботинки, джинсы и свитер темно-изумрудного цвета. Вернулся домой, срезал с покупок бирки и оделся.

– Неплохо, – одобрил выбор Виктора Леха.

Нина, выглянувшая из кухни, тоже посмотрела на обновки, но ничего не сказала.

– Слушай, – после минутной паузы продолжил Леха, – ты мне там пока ничего не подыскал? А то мне снова водки хочется. Просто от безделья!

– Потерпи еще немного, – попросил Виктор вздохнув. – Люди еще празднуют!

Зазвонил мобильник в коридоре, в кармане эмчеэсовской куртки. Виктор быстро достал его.

Звонил Паша. Передал просьбу шефа приехать через час.

Через час Виктор уже был в Голосеево. От почти нетронутого вчерашнего снега на улице не осталось и следа. Сплошь все вытоптано ногами и выезжено машинами.

– Давай докладывай! – приказал шеф, усадив Виктора в кресло в гостиной. – Что выбрал?

– Ничего, – признался Виктор.

– Как это?

– Мелкое все, – произнес Виктор, стараясь говорить как можно убедительнее. – Или проходимцы, или просто сумасшедшие…

– Так что же ты мне прикажешь делать? – Сергей Павлович начинал сердиться. – У меня послезавтра интервью в прямом эфире на УТ-1. Что мне им о моей доброте рассказать?

– Сергей Павлович, может, лучше тому интернату помочь? Помните, мы им новогоднюю елку здесь устроили…

– А что они просят?

– Ничего.

– Так зачем же им помогать, если они ничего не просят?!

– Поэтому и надо помочь! – твердо произнес Виктор.

– Может быть, – неуверенно проговорил Сергей Павлович. – Ну так свяжись с ними срочно. Узнай, что им надо… Давай прямо отсюда связывайся!.. Телефон же у тебя есть?

Виктор кивнул.

Спустился вниз, набрал номер интерната.

– Это Галина Михайловна? – спросил, услышав в трубке женский голос.

– Да, а это кто?

Виктор напомнил завучу о себе, о новогодней елке. И услышал в ее голосе если не радость, то уж точно изумление.

– Вы нас не забыли! – только и сказала она.

– Галина Михайловна, скажите, что вам надо для интерната? – попросил Виктор. – Есть возможность вам помочь…

– Ой, я просто не знаю… Может, для кухни посуду… У нас дети в две смены едят. Хорошо бы, если б небьющуюся…

– А для уроков?

В ответ услышал глубокий вздох.

– Вы знаете, вы так неожиданно позвонили… Учебники у нас старые, телевизора нет, был, но сломался год назад… Вы извините, мне стыдно вот так, знаете, попрошайничать… Это ведь надо вам официальное письмо с просьбой подготовить. В районо заверить…

– Ничего не надо! – сказал ей Виктор. – Вы завтра с утра на месте?

– А где ж мне быть? Я рядом с интернатом живу. Хата за зеленым забором.

– Тогда до завтра, я часам к двенадцати постараюсь, – пообещал Виктор и попрощался.

Сергей Павлович сразу дал добро на покупку посуды и телевизора и попросил внимательно посмотреть, чего там еще не хватает.

Виктор съездил с Пашей в Дарницу в магазин «Детский мир». К своей радости, нашел там эмалированную детскую посуду – мисочки и кружки, украшенные персонажами из мультиков. Отобрал пятьдесят комплектов с Винни-Пухом. Долго держал в руке кружку – точно такую же, как та, что он привез из Чечни.

Посуда поместилась в две объемные картонные коробки. Третью коробку с телевизором «Samsung» они загрузили в джип уже на бульваре Леси Украинки, возле «Дома радио». После этого Паша завез Виктора домой.

89

Когда джип свернул с трассы на покрытую снежком грунтовку, у Виктора возникло ощущение, что едут они по снежному полю. Они были этим утром действительно первыми, прокладывавшими протекторную колею по ночному снегу. И Соня, сидевшая на заднем сиденье с измазанным зеленкой пингвином, тоже смотрела широко раскрытыми глазами на зимние красоты. Она, когда Виктор рассказал, что поедет в интернат, твердо заявила, что тоже поедет с ними, и попросила взять с собой Мишу. «Мы же с Мишей их всех знаем! Мы вместе в «Макдональдсе» были! Помнишь?»

Виктор ничего не имел против, и вот они теперь ехали вместе, ехали, чтобы передать уже знакомым детям благотворительную депутатскую помощь. Виктор, сидевший рядом с Пашей, то и дело оглядывался назад, на Соню и Мишу. Он представлял, как обрадуются интернатовцы пингвину. Все-таки молодец Сонька! Умеет настоять на своем, и при этом – она ведь была совершенно права в своем желании!

Дорогу Паша «нащупывал» по деревянным столбам и линиям голых деревьев, посаженных по обе стороны грунтовки. На его лице читалось напряжение, но даже сквозь это напряжение во взгляде иногда мелькало восхищение красотой зимнего пейзажа. И Виктор это замечал. Сам он чувствовал себя чуть ли не капитаном корабля, хотя корабль – джип, и все внутри, за исключением Миши и Сони, не имело реального отношения к нему, к Виктору. Но он был автором, автором добра, человеком, который придумал это добро и нашел для него адресат. И тут не сказать Сергею Павловичу спасибо было бы просто грех. Виктор снова вспомнил шефа с благодарностью. И как это все в нем так гармонично уживалось, в Сергее Павловиче? И темное прошлое, на которое намекал вчера Игорь Львович, и пусть немного витринное, но все-таки желание делать добро. Может, он и стремился к власти, чтобы делать добро? Звучит как-то странно. Виктор мотнул головой, немного удивляясь ходу собственных мыслей. Но все равно образ Сергея Павловича в его воображении приобретал черты чуть ли не римского героя, защитника униженных и оскорбленных, рьяного стража закона… Закон, правда, был как бы его собственным. Это был Закон улитки. Но все статьи закона словно светились жесткой справедливостью и прагматичностью. И действительно, этот Закон был рожден самой жизнью. Он, Сергей Павлович, или кто-нибудь другой, похожий на него, создавал этот закон не фантазируя, а записывая уже существующие, но неписаные правила, развивая их дальше, наполняя их порядком, логикой и библейской жестокостью наказаний. И сам он, Виктор, с удовольствием, легко и ясно усвоил этот закон. Даже позволил себе его развить исходя из тех ситуаций, в которые его заманивала жизнь. Нет, он не претендовал на авторство закона. Это, конечно, дело депутатов парламента. Он просто понял, что какой-то закон нужен, какому-то закону надо следовать, чтобы совершать меньше ошибок и уберечься от опасностей. Выбор был. Была Конституция, которая много обещает, но мало делает. Но ее статьи – пафосны и нереальны. Право на бесплатное медицинское обслуживание заканчивается там, где начинается болезнь и старость. И тут Виктор вспомнил Пидпалого, вспомнил санитаров «скорой помощи», пришедших в квартиру пингвинолога и не хотевших его везти в больницу. Нет. Закон улитки ничего, кроме наказаний за его нарушение, не обещает. Но в этом и есть его правда. Правда и действенность. И сама жизнь подтверждает правоту этого закона. Стоит взять любую ситуацию – и вот она, в законе, и описывает твои права и обязанности. И он, Виктор, теперь «в законе», он в домике Сергея Павловича, под его крышей. Домик его шефа его защищает и дает уверенность в завтрашнем дне. И даже бывший «покойник» Игорь Львович, разговаривая с ним в машине, и тот признавал молча крепость стен домика, в котором Виктор был теперь улиткой. Вот она – правда жизни. Есть домик, есть стены – есть улитка. Нет домика – нет улитки. Нет улитки – нет проблемы… Нет, это уже из другой области, но и эта «область» имеет отношение к Виктору. А потому надо соблюдать тот закон, который действует, а не тот, который написан и издан для общего чтения многомиллионным тиражом.

Интернатовцы встретили гостей как старых друзей. Дети тут же захотели есть из новых мисок и пить из новых кружек. А потому все дружно наносили в просторную кухню воды из колодца. Прополоскали миски и кружки, и уже через двадцать минут все дружно ели гречневую кашу с маслом за несколькими деревянными столами в столовой. Даже Паша время от времени бросал заинтересованные взгляды на детей. Был он тоже при деле и время от времени доставал из кармана маленький фотоаппарат-«мыльницу», фотографировал. Только Мише, пока все обедали, было скучновато. Кашу он есть не стал. Просто стоял под окошком и внимательно смотрел на Виктора.

Толстая бабка в переднике обошла столы с большим чайником в руках и налила в новенькие эмалированные кружки компот.

Виктор поднял кружку с Винни-Пухом, посмотрел на нее задумчиво.

Услышал, как Соня, сидевшая напротив, сказал своей новоявленной подружке: «А у моего дяди Вити тоже такая кружка есть. Только он мне ее не дает!»

– Я тебе ее подарю! – сказал Виктор, повернувшись к Соне.

– Правда? – обрадовалась девочка.

– Даю честное чеченское слово, – попробовал пошутить Виктор, но Соня этой шутки не поняла.

И Виктор этому порадовался. В общем-то, это ведь и не шутка, когда от одного честного слова зависит жизнь человека!

После обеда установили телевизор на тумбочку в довольно большой квадратной комнате, где на стене висели портреты Шевченко и президента Кучмы. Рядом с ними виднелся квадратный след еще от какого-то, но уже снятого портрета. «Наверно, от Ленина», – подумал Виктор.

Мальчик постарше установил на телевизоре комнатную антенну и долго ее крутил, пока изображение не выровнялось, не приобрело четкость и цвет.

Соня с младшими интернатовцами и пингвином ушла во двор. Каждый нашел себе занятие по душе. Или на снегу, или в теплом, хорошо натопленном доме.

А по телевизору шла реклама «Макдональдса», и девчушка-подросток в зеленом свитере и мешковатых брюках облизнулась при виде огромного, показанного во весь экран бигмака.

– В жизни он намного меньше! – сказал ей Виктор.

90

Обратно возвращались уже в сумерках, по собственной колее – так и доехали по ней до основной дороги. Видно, в этот день никому, кроме Виктора и Паши, не было дела до этого отдаленного села.

Когда выехали на трассу, в кармане у Виктора зазвонил мобильный.

– Как все прошло? – спросил голос шефа.

– Отлично! – доложил Виктор. – Подарки приняли со слезами на глазах!

– Так и должно быть. Это только взятки принимают с улыбкой или с подтянутыми губами, а подарки – только со слезами, – пошутил Сергей Павлович. – Значит, так, слушай! На сегодня твой рабочий день еще не закончен. Приедешь домой и напишешь статью об этой благотворительной акции. Утром привезешь ее мне, а там решим, в какую газету она пойдет. Понял?

Спрятав мобильник в карман своей новой теплой куртки, Виктор обернулся и посмотрел на Соню, задремавшую на заднем сиденье. Пингвин Миша стоял рядом с ее головой и смотрел на глубокие, постепенно превращающиеся в темноту сумерки. Только когда в салон залетала яркая желтизна дальнего света фар встречной машины, он вздрагивал, моргал своими маленькими глазками и приподнимал плавники-недокрылки, словно его глазки чесались и он не знал, чем до них достать. Потом опускал голову и терся оцарапанной щекой о собственное плечико.

Вернувшись домой, Виктор и Соня застали Леху с Ниной за более чем странным занятием. Они сидели на кухне и играли в шахматы. Правда, очень быстро выяснилось, что это была не игра, а урок. Просто Леха учил Нину играть.

Виктора удивило все. Все, кроме того, что Нина играть в шахматы не умела. Это было естественно.

– А ты хорошо играешь? – спросил Виктор у Лехи.

– Неплохо, – признался тот. – Раньше, когда на деньги играл, мог за вечер сотню баксов выиграть. Конечно, играли не на баксы. Те, у кого есть баксы, в шахматы не играют.

– Молодец, – сдержанно проговорил Виктор.

Леха посмотрел на него немного удивленно, но на лице Виктора уже появилась улыбка, и он, не обращая внимания на засуетившуюся Нину, которая принялась сгребать шахматные фигуры и прятать их внутрь доски, прошел к плите и зажег огонь под чайником.

– А мы без вас не ужинали, – сказала Нина. – В холодильнике сардельки свежие, я сейчас быстро гречку сварю!..

Виктор зашел в ванную умыться и тут же услышал за собой шаги Сони.

– Видишь, я же тебе говорила! – обеспокоенно зашептала она. – Тетя Нина ему нравится!

– Ну и что? – ответил, обернувшись, Виктор.

Соня совсем по-взрослому покачала головой и вздохнула.

– Ты доиграешься! – сказала она и вышла из ванной.

Виктор пожал плечами. Тоже вздохнул, озадаченный ее беспокойством. Только холодная вода взбодрила его, освежила мысли и ощущения.

Последовавший затем ужин прошел в мирной и дружественной обстановке. И даже заглянувшая на кухню кошка, увидев Мишу, заходить не стала и вернулась в коридор на свое место.

Когда все разбрелись спать и свет в комнатах погас, Виктор устроился на кухне. Вытащил из-под стола пишущую машинку, вставил в нее чистый лист бумаги и замер, глядя на него.

Через пару минут в кухню зашел пингвин. Как всегда, он толкнул кухонную дверь грудкой. Подождал, пока она открылась и застыла, после этого, пошатываясь из стороны в сторону, как пьяный матрос, зашел и уткнулся грудкой в колено Виктора. Виктор погладил Мишу и снова возвратил свой взгляд на лист, вставленный в машинку. Ему было странно, что вот сейчас его снова попросили написать что-то для газеты. Это, конечно, был чистый журнализм. Да и ощущения события еще жили в нем, он еще был наполнен эмоциями, в его памяти еще звучало эхо радостного детского смеха, услышанного днем.

И Виктор неожиданно легко начал статью. И застрекотала машинка, вдохновляемая ударами его пальцев. Строчка за строчкой ложились на бумагу, и уже через полчаса статья была готова. Не очень большая – четыре странички. Но наполненная добром и призывом делать добро. И даже упоминания о Сергея Павловиче в совершенно новом контексте писались легко и искренне. Виктор вспомнил даже о подаренных им протезах и о бильярде.

Перечитав, Виктор уже опускал машинку на ее место под стол, когда на кухню зашла Соня. Не сводя глаз с Виктора, она подошла к столу и уселась на табуретку.

– Ты что, пить хочешь? – спросил ее Виктор.

Соня отрицательно мотнула головой.

– А что ты написал? – кивнула на отпечатанную статью.

– Это для газеты, репортаж о сегодняшнем дне!

– Ты опять журналистом устроился?

– Нет.

– А я, когда вырасту, может, стану журналисткой… Буду ночью на кухне сидеть… Когда все спят.

– Не надо, – сказал Виктор. – Ты же не хочешь быть солдатом и идти на войну?

– Нет, солдатом я не буду! – твердо заявила девочка.

– А журналист – это тот же солдат, – объяснил Виктор. – Тебя взяли в газету, показали пальцем на врага, дали в руки вместо ружья ручку, и давай пиши про него всякие гадости! Пока тебя не убьют или не ранят!

– А ты только что гадости писал? – оживилась Соня, заглядывая в верхнюю страничку статьи.

– Нет, я писал про детдомовцев, у которых мы сегодня в гостях были…

– А для того чтобы писать про них, необязательно быть журналистом?

– Нет, необязательно.

– Ну хорошо, – Соня кивнула головкой. – Тогда я пойду спать.

91

Рано утром, еще до завтрака, Виктор оделся, не перечитывая, свернул написанную ночью статью в трубочку и сунул ее во внутренний карман куртки.

На улице опять шел легкий снег. В предрассветной темноте желтые городские фонари были похожи на одуванчики – свет от них был коротким, в его круг влетали снежинки, на короткие мгновения окрашиваясь в его желтизну, и тут же падали вниз. Из соседних подъездов в зимнюю утреннюю темноту выходили люди, спешившие на работу. Что-то было в этом странное, необычное, что-то из советского прошлого с его рабочей дисциплиной, с наказаниями за опоздания на работу, с Героями Социалистического Труда. Виктор смотрел на эти спешащие к дороге, к автобусной остановке тени. Смотрел и понимал, что жизнь на самом деле как-то восстановила свой обыденный ритм. Значит, опять работают какие-то заводы и фабрики, опять земля вертится, и все на ней растет и шевелится. Но это явно была другая, параллельная жизнь. Это была не его жизнь. Эти жизни не пересекались. Люди, спрятавшиеся за обыденным ритмом, не замечали или не хотели замечать то, что им не нравилось. Хотя и это не могло быть правдой – они же читают газеты, смотрят телевизор! Или, вернее сказать, они читают и смотрят, и радуются, что все это не про них, что их убивать некому и не за что. Они не брали в долг десять тысяч долларов, они не занимаются бизнесом, они уклонились, когда была возможность стать явной и подготовленной жертвой новой реальности. И теперь они встают и идут на работу в тот час, когда параллельный мир только-только заснул.

Это внезапное единение Виктора с обычным миром вдруг пронзило его мысли и чувства какой-то ностальгией, ностальгией не по советскому прошлому, а по целостности мира и по той возможности быть самому целостным, которую давал единый прошлый мир, единая жизнь.

Приехав в центр, Виктор зашел в «Макдональдс» на Майдане Незалэжности. Взял себе кофе и горячий пончик. Забился в угол, сел за столик перед стеклянной стенкой, за которой летел легкий, пушистый снег, а за снегом разворачивались троллейбусы, привозившие все новые и новые толпы трудящихся. Количество людей, бесконечным маршем проходивших перед «Макдональдсом», продолжало озадачивать уже проснувшееся сознание Виктора. В конце концов он отвернулся от улицы, от этих людей и падающего снега.

В Голосеево приехал в полдесятого. Сергей Павлович уже расхаживал по дому в махровом халате тигровой окраски. Паши не было. Шеф сам сварил кофе. Они уселись тут же, на кухне. Виктор протянул Сергею Павловичу статью и принялся размешивать сахар в своей чашке.

Сергей Павлович погрузился в текст статьи. Виктору было видно по прищуренному взгляду шефа, что статья ему нравится. Собственно, в качестве статьи Виктор не сомневался. Сомневался только во вкусе шефа. Да и то – не очень.

Дочитывая последнюю, четвертую страницу, Сергей Павлович вдруг заморозил взгляд на какой-то строчке. Губы его напряглись, утончились, словно он их прикусил.

Виктор занервничал. Он уже не помнил, как заканчивалась статья. Вроде все там было нормально.

Шеф перевел взгляд на Виктора.

– У тебя странное чувство юмора, – сказал он неожиданно холодным тоном.

– А что там? Что? – Виктор попробовал заглянуть на последнюю страницу.

Шеф молча протянул страницу Виктору. Он перехватил ее, поднес к глазам. Взгляд побежал по знакомым строчкам. Все было нормально. Нормально, пока его взгляд не наткнулся на самую последнюю строчку, вернее подпись. Там было напечатано: «Группа товарищей». Виктора прошиб холодный пот.

– Это я автоматически, – оправдывался он. – Случайно… Старая привычка!

Сергей Павлович неожиданно усмехнулся.

– Жаль, – произнес он. – А я-то подумал, что это у тебя юмор такой загробный!.. Ну ладно, – он протянул Виктору ручку. – Тогда вычеркни своих «товарищей» и поставь имя автора! И можно отдавать в печать.

– Имя автора? – переспросил Виктор.

– Ну да! А как еще делают журналисты?

Виктор задумался. Подписываться своим именем ему не хотелось. Ему не хотелось быть на виду, ему не хотелось, чтобы кто-нибудь случайно заметил его имя и сказал: «Смотри, а этот еще жив!»

Может, были и другие причины для таких опасений, но Виктор в течение двух секунд утвердился в своем нежелании подписываться своим именем.

– А если псевдоним? – спросил он.

– Зачем, подпишись Пашей! – спокойно посоветовал Сергей Павлович. – Напиши «Павел Корниенко».

Виктор отрицательно мотнул головой. Что-то подсказывало ему, что Паша будет не в восторге, узнав, что он начал писать статьи для газет, да еще и про доброту своего шефа.

В конце концов Сергей Павлович махнул рукой.

– Ну придумай себе псевдоним, черт с тобой!

И Виктор написал в низу четвертой страницы, под вычеркнутой «Группой товарищей» – «Сергей Фишбейн-Степаненко».

– А проще ты ничего не мог придумать? – поморщился шеф. – Вычеркни Фишбейна, а то меня обвинят, что евреями себя окружил!..

Виктор послушно вычеркнул не понравившуюся шефу фамилию и стал просто Сергеем Степаненко. Точно таким же, каким был его покойный друг перед тем, как решил уехать в Израиль. Странно, подумал Виктор, даже после смерти все может вернуться «на круги своя».

Перед тем как отпустить Виктора, шеф показал ему фотоснимки, сделанные Пашей в интернате. Сам же Сергей Павлович их рассматривал с большим интересом, чем Виктор, и было видно, что рассматривает он их уже не в первый раз.

– Видишь, как приятно делать добро! – сказал он, кивая на фотографии со счастливыми смеющимися лицами детей. – Жаль только, что добра на всех не хватает!

92

Прошла неделя, и в стане виртуальных киевских журналистов на одного солдата пера стало больше. Им посмертно стал Сергей Степаненко.

Дождавшись ночной тишины, Виктор закрылся по старой привычке на кухне. Уселся за стол. Открыл купленную еще утром бутылку водки «Smirnoff» и устроил себе маленький грустный праздник. Пол-литровая баночка нежинских огурчиков и нарезанная вареная колбаса дополняли этот «натюрморт холостяка». Но между натюрмортом и Виктором лежала газета со статьей Сергея Степаненко о благотворительной деятельности депутата Сергея Павловича Лозы. Тут же был напечатан портрет депутата.

Виктор перечитал статью – никаких редакторских правок не обнаружил. Свернул газету в «исходное положение», посмотрел на название – «Курьер Украины». Первое слово было напечатано голубым цветом, а второе – желтым. Патриотизм хозяев газеты был налицо. Виктор вздохнул, налил в стакан водки. На лице было выражение растерянности.

Привстал, чокнулся стаканом с бронзовой урной, в которой теперь обитал прах Сергея Фишбейна-Степаненко.

– С первой публикацией! – поздравил он шепотом урну и залпом выпил водку.

Взял огурчик. Откусил. Налил еще водки. Оглянулся на дверь в кухню. Все ждал, когда же она откроется и в проеме привычно застынет на мгновение Миша. Но этой ночью пингвин почему-то не торопился на кухню. Словно не хотел отвлекать Виктора от горьких размышлений.

А размышлять Виктору было о чем. И о газете, о ее первом номере с его статьей. Ведь совладельцем газеты был его бывший шеф Игорь Львович. Шеф был покойником де-юре, а статья Виктора была подписана именем покойника де-факто. Что-то из этого можно было бы построить. Какую-нибудь пьяную теорию. Можно было бы и рассказ написать…

Виктор выпил еще водки. Задумался о том, что с каждой неделей он теряет все больше и больше. Теряет свою свободу, или ее остатки. Теряет пространство в собственной квартире, теряет себя, если, конечно, не потерял себя намного раньше. Радовало Виктора в этой ситуации немногое. Радовало присутствие Миши и Сони, радовало то, что он сам был живым и де-юре, и де-факто. А это значило, что в чем-то он все-таки был полноценнее и живее того же самого Игоря Львовича, у которого уже и могилка своя есть с фотографией и датами жизни и смерти.

С каждым глотком водки Виктор не пьянел, но наполнялся отчаянным одиночеством. И в какой-то момент рука просто не потянулась к уже наполненному стакану. Тишина в квартире приобрела оттенок опасности, она показалась Виктору составной частью ловушки или засады. Он снова посмотрел на закрытую дверь. Теперь уже самому захотелось ее открыть, проверить – нет ли там, за нею, какой-то опасности.

И Виктор поднялся с табуретки, вышел в коридор. Прислушался к тишине. Заглянул в гостиную. Услышал легкий храп спящего Лехи. Подошел к нему тихонько. Наклонился к его уху.

– Леша, ты не спишь? – спросил шепотом.

Сам же подумал: «Что за дурацкий вопрос человеку, который храпит и видит сны?»

Но тем не менее еще два раза повторил свой вопрос прямо в ухо Лехи, пока тот не зашевелился, не открыл глаза, не повернул голову.

– Ты чего? – спросил проснувшийся приятель.

– Пошли, выпьем, – предложил ему Виктор.

Леха удивленно посмотрел на Виктора, но Виктор не заметил этого удивления. В комнате было темно.

– А что случилось? – спросил Леха, приподнимаясь на локтях.

– Да так, ничего… Мою статью опубликовали… Отметим…

Не трогая инвалидного кресла, чтобы нечаянно не разбудить Соню, Виктор перенес Леху на кухню и усадил за стол. Тут же вслед за ними в открытую дверь вошел Миша. Прошлепал к своему табурету возле плиты.

– Ну вот, – успокоенно проговорил Виктор, заметив пингвина, – теперь уже как-то по-человечески… На троих можно…

Достал стакан для Лехи. Налил.

– Ты что-то не в себе, – проговорил Леха озадаченно, глядя Виктору в глаза.

– Да, я ни в себе, ни в тебе… Нигде… Грустно чего-то…

– А-а! – протянул Леха. – Тогда понятно. Я тоже, когда грустно было, водкой лечился… Ты извини, но, может, у нас тут что-нибудь другое есть? А то мне водки не хочется.

Виктор словно вынырнул из своей задумчивости. Бросил на Леху уважительный взгляд. Заглянул в холодильник. Потом в навесной шкафчик. Вытащил бутылку коньяка.

– Будешь? – спросил.

Получив утвердительный кивок, перелил водку из стакана Лехи в свой, а в его стакан налил коньяка.

Выпили, закусили.

– Я тебе тут не надоел? – спросил вдруг Леха.

Виктор скривил губы. Посмотрел на приятеля пристально.

Но с ответом медлил.

– Ты извини, – снова заговорил Леха. – Ты все-таки меня из пьянства вытащил, к себе перевез… А я… как бы это сказать… за твоей Ниной приударил… но ты не бойся, все под контролем… я не сволочь какая-нибудь…

– Перестань! – перебил его Виктор. – Меня это не касается… Можешь приударять себе на здоровье!

Леха удивленно приподнял брови.

– Ты же спишь с ней в одной кровати!

– Я сплю на ее кровати с краю… Давай не будем об этом!

Виктор снова разлил по стаканам: себе – водки, а Лехе – коньяка.

– Ты знаешь, что такое армрестлинг? – спросил он.

Леха кивнул.

Виктор сдвинул стаканы ближе к подоконнику и поставил свою правую руку в исходную позицию локтем на стол. Леха, усмехнувшись, поставил и свою руку рядом. Они соприкоснулись ладонями, потом обхватили кисти друг друга пальцами.

– Давай! – скомандовал Виктор и тут же напряг все мышцы правой руки.

Почувствовал, как налилась силой рука Лехи. Попытался сопротивляться неожиданному напору, но не смог. Леха придавил руку Виктора своей к столу. Потом отпустил.

– Я думал, ты только в шахматы играешь, – проговорил Виктор, потирая свою побежденную правую.

Никакого огорчения от проигрыша он не чувствовал. Скорее наоборот. Этот проигрыш словно придал ему силы и немного улучшил настроение.

– Давай, – он поднял свой стакан, – за твою победу!

Леха выпил коньяк в три медленных глотка. Внимательно посмотрел в глаза Виктору.

– Ты мне обещал какую-нибудь работу найти, – сказал он.

– Почти нашел, – ответил Виктор. – Завтра-послезавтра все прояснится, тогда и скажу.

93

Утром неожиданно позвонил Игорь Львович. Похвалил статью. Поинтересовался мнением Виктора о всей газете и огорчился, узнав, что кроме своей статьи ничего в первом номере «Курьера Украины» Виктор не читал.

– Ты просмотри обязательно! – попросил бывший шеф. – Мне твое мнение важно! Да, кстати, видишь, пути наши сами собой снова сходятся…

Чтобы не тесниться за кухонным столом, Виктор решил позавтракать первым. Нина еще была в ванной, принимала душ. Леха, перебравшись с двух составленных кресел на инвалидное, подъехал к балконной двери и смотрел на зиму, все еще царствующую за окном квартиры. Миша, увидев Леху и словно поняв его желание, отошел, освободил свое законное и самое прохладное в квартире место. Посмотрел задумчиво на Леху и потопал на кухню. Соня крутилась в спальне перед зеркалом. Она очень аккуратно наводила себе брови кисточкой из косметички Нины.

Два яйца сжарились быстро. Виктор отрезал себе кусок хлеба. Хотел уж было садиться, но заметил Мишу, который спокойно прошел к плите и остановился перед своей табуреткой. Миска на табуретке была пустой. Пингвин бросил вопросительный взгляд на Виктора. Ответом на этот взгляд стал последний кусочек минтая, вытащенный из холодильника.

Виктор уже доедал яичницу, когда на кухню заглянула Соня, одетая в джинсовый сарафанчик и белые колготки. Она оглянулась по сторонам, прислушалась к шуму воды, доносившемуся из ванной. После этого рукой поманила Виктора, прося его наклониться, и прошептала ему в самое ухо:

– Все в порядке! Они вчера так сильно ругались, что просто ужас! Даже кричали!

– Кто они?

– Теть Нина и дядя Леша… так что теперь можешь быть спокойным!

Виктора начал разбирать смех. Соня смотрела на него обиженно, не понимая, что тут смешного.

– Ты еще ничего не понимаешь! – сказал, перестав смеяться, Виктор. – А кто из них кричал больше?

Соня задумалась.

– Сначала теть Нина, потом дядя Леша, потом снова теть Нина, потом… они поровну кричали…

– Значит, у них все хорошо, – кивнул Виктор.

Выражение обиды снова возникло на личике Сони. Она надула щечки и смотрела на Виктора почти сердито.

– Знаешь, – заговорил Виктор уже помягче, – если дядя и тетя ругаются, значит, они дружат или любят друг друга, а вот если они не разговаривают друг с другом, то тут уже все наоборот…

– Значит, они друг другу все еще нравятся? – огорчилась Соня.

Виктор пожал плечами.

– А что же с тобой делать? – спросила девочка, разведя ручками.

– Ну ты-то меня любишь? – спросил Виктор.

– Да, обязательно! – кивнула Соня. – Ты же у меня дядя-папа…

Виктор протянул руку, погладил Соню по шелковистым кудряшкам.

– Все в порядке, – успокоил он ее. – Все у нас хорошо. Можем сегодня или завтра пойти в какое-нибудь кафе и поговорить обо всем этом по-взрослому… Если хочешь.

– Хочу, – ответила Соня и тут же оглянулась на звук шлепанцев, прозвучавший за ее спиной.

На кухню зашла Нина в халате Виктора. Ее мокрые волосы были завернуты в полотенце.

– Ты что, уходишь? – спросила она, увидев пустую тарелку перед Виктором.

– Да, сегодня на работу…

– Надо сантехника вызвать, там труба под ванной протекает.

– Дай Лехе телефон ЖЭКа, пускай вызовет!

Нина кивнула, бросила взгляд на Мишу, неподвижно стоявшего у газовой плиты. Словно вспомнила что-то.

– А ты кошку не видел? – спросила.

Виктор отрицательно мотнул головой.

– Она вчера вечером попросилась погулять и не вернулась, – удивленно произнесла Нина и вышла из кухни.

По дороге в Голосеево Виктор заехал в центр и зашел в интернет-кафе. Проверил почту и, к своей радости, обнаружил новое письмо от Младена.

Младен сообщал, что яхта называется «Весна», что с собой надо брать легкую, но очень теплую одежду и отдельную от взноса сумму долларов. Все остальное, он писал, можно купить прямо в Сплите перед отплытием.

Виктор тут же на это письмо ответил и еще разок заглянул на сайт городских новостей Сплита. Календарь спортивных событий давал уже более подробную информацию о будущих соревнованиях, и Виктор с интересом прочитал, что в чемпионате Европы по армрестлингу примут участие команды Великобритании, Румынии, США, Голландии и еще нескольких западных стран. Ни одной команды из бывшего СССР заявлено не было.

Виктор распечатал эту страничку. Свернул ее аккуратно и спрятал в карман куртки.

Из интернет-кафе дошел пешком по свежему снежку до кафе «Старый Киев». Взял чашку кофе и задумался. Несмотря на вчерашнее свое пьянство, голова сейчас была светлой и мысли в ней рождались легко, как в невесомости.

Он достал распечатанную информацию о чемпионате по армрестлингу. Вчитывался в ее строки, и в его голове созревал план. План, достойный воплощения и решавший сразу несколько проблем. И окрыленный этим планом, Виктор поднялся из-за стола, даже не допив кофе. На Крещатике остановил попутку и уже через двадцать минут заходил во двор дома Сергея Павловича.

94

Шеф долго не мог включиться в тему. Он смотрел на Виктора озадаченным взглядом, попивал свой кофе, отворачивался. Виктор уже замолчал, потеряв надежду его заинтересовать.

– Послушай, – Сергей Павлович снова обернулся к Виктору. – Если уж брать под свое крыло, то по-крупному! Футбольный клуб или баскетбольный…

– Но все эти клубы уже раскуплены! Да и содержать их страшно дорого. А здесь – дешево и красиво! И одновременно – благотворительность, помощь спортсменам-инвалидам…

– Ну а сколько их должно быть в команде?

– Пять-шесть, включая капитана, плюс тренер.

– А что, для этого еще и тренироваться надо? – на лице у шефа возникла саркастическая улыбка.

– Конечно, – заверил его Виктор. – Тренер же не только тренирует, он следит, чтобы спортсмены не спивались, чтобы были в хорошей форме…

– Ладно, покажи-ка еще раз этот листок!

Виктор протянул шефу компьютерную распечатку о соревнованиях.

– Я подумаю, посоветуюсь, – Сергей Павлович опустил листок на журнальный столик. Поднялся с кресла. – Можешь пока по своим делам ехать. Мобильник у тебя с собой?

Виктор кивнул.

– Не отключай, я тебе через пару часиков перезвоню!

И действительно, через два с половиной часа, когда Виктор, набродившись по Подолу, забрел в кафе на улице Сагайдачного, в кармане заиграл мобильник.

– Ты далеко? – спросил шеф.

– На Подоле.

– Где на Подоле?

Виктор объяснил, в каком кафе он сидит, и шеф попросил никуда оттуда не уходить. Через полчаса он приехал. В длинной, почти до пят дубленке. На голове – пыжиковая шапка. Зашел в кафе, осмотрелся и направился прямо к Виктору.

– Знаешь, ты прав, – заявил он бодро и оглянулся в поисках официанта. Нашел глазами девушку в белой сорочке и строгой черной юбке, махнул ей рукой, чтобы подошла. Заказал пятьдесят грамм коньяка и кофе.

– Я тут переговорил с приятелем, – продолжил Сергей Павлович. – Он сказал, что твоя голова дорого стоит!.. Я, правда, за твою голову наперед заплатил! – шеф улыбнулся, похлопал Виктора по плечу. – Значит, так, делаем команду, но ты за нее будешь отвечать! Понял? Начнем с клуба, потом зарегистрируем федерацию этого твоего армрестлинга. Я стану председателем федерации… Но сперва надо название команды и краткое определение цели ее создания.

Виктор кивнул.

– Что ты киваешь? Давай предлагай!

– Можно назвать клуб армрестлинга спортсменов-инвалидов «Афган».

– Надо актуальнее, – шеф задумался. – Может, клуб инвалидов военных действий в Чечне…

– Но это же неправда, да и Чечня – в России…

– А «Афган» – это правда? Там хоть один ветеран-афганец есть?

– Наверно, нет, – Виктор пожал плечами. – Но это как-то понятнее, привычнее звучит. А слово «Чечня»… Нет, не подходит…

Сергей Павлович вздохнул. Отпил коньячка, потом кофе.

– У тебя, кстати, команда уже есть?

– Есть капитан, а команду собрать будет нетрудно. Надо только им зарплату определить, чтобы стимул был…

– Ну так определи!

– Долларов по сто, – предположил Виктор. – А капитану – сто пятьдесят…

– Что ж ты их так дешево ценишь? – удивился шеф. – Давай хотя бы по двести, капитану – триста, а тренеру, – шеф пристально всмотрелся в лицо Виктора. – А тренер и так мне много должен… С тренером потом разберемся!.. Короче, давай чтоб завтра список команды был у меня. А там я дам команду, сделают бумажки, зарегистрируют как спортивный клуб, и будем «в законе». Ну, чтоб для будущих соревнований!

95

Давно не приходилось Виктору так суетиться, как этим вечером. Сначала на попутке домой – Паша был занят, так что джип ему Сергей Павлович не дал. Там разговор с Лехой, который, услышав, что может стать капитаном спортивной команды, расцвел и расправил плечи. Оговорили всякие мелочи, а после этого не без труда спустился Виктор с Лехой вниз. Снова попутка. Инвалидное кресло – в багажник. И на Татарку, в кафе «Афган».

Леху Виктор запустил в кафе первым. Договорились, что Виктор подойдет туда через полчасика, а к тому времени Леха переговорит с ребятами и, может, уже будет иметь достаточное количество желающих стать спортсменами. Инвалидами-то они уже и так все были.

Темный зимний вечер был тих и спокоен. Снег не шел, зато поскрипывал под ногами. И пришлось Виктору отмерять шагами улицу Нагорную раза четыре. Не спеша и поглядывая время от времени на часы. Наконец поднялся он по покатому съезду-порожку в кафе «Афган». Сразу же увидел Леху в компании из шести колясочников, сидевших с бутылкой коньяка вокруг двух составленных «восьмеркой» круглых столиков.

– Иди сюда! – окликнул его Леха. По лицу приятеля Виктор понял, что все в порядке.

Сходил в подсобку за барную стойку. Взял оттуда «гостевое» инвалидное кресло. Разложил и подсел к компании.

– Это вот Витя, о котором я говорил, – показал на него взглядом Леха. И тут же шесть пар глаз уставились на Виктора, словно ожидая чуда.

Виктор кивнул.

– Ребята согласны, – объявил Леха. – Тут только надо мелочи уточнить…

Виктору налили коньяка. Он выпил для согрева и всем своим видом показал, что готов отвечать на любые вопросы. Правда, вопросы оказались несложными. Даже напрягаться мыслями не пришлось. «А все оплачивается? А места в общежитии инвалидов сохранятся? А на пенсию это не повлияет?» Собственно, точных ответов на некоторые вопросы Виктор не знал, но все равно отвечал утвердительно на положительные и отрицательно на проявления различных сомнений.

– Спортивную форму дадут? – спросил один из ребят – одноногий, со стрижкой ежиком.

Виктор кивнул.

– А какой фирмы? – поинтересовался парень.

– Пока не знаю. Но хорошей, – ответил Виктор и тут же в зрительной памяти всплыла реклама «Адидас», мелькавшая с завидной регулярностью на мониторе башенки Дома Профсоюзов.

Кончилось тем, что Леха составил список будущих спортсменов, и хоть оказалось в нем семь фамилий, включая самого Леху, это не уменьшило радости Виктора. «Ну и что с того, что на пару человек больше? – подумал он. – Шеф явно не обеднеет. Зато команда будет смотреться солиднее!»

Ловить попутку, чтобы доехать обратно домой, оказалось делом нелегким – все-таки улица Нагорная была почти тупиковой. Машины проезжали по ней редко. И, воспользовавшись мобильником, Виктор вызвал такси, которое с комфортом довезло их до дома.

Виктор первым делом затащил Леху наверх. Потом спустился за инвалидным креслом. Как только зашел и разделся, понял, что Леха уже поделился новостями с Ниной и Соней. Явная радость на лице Нины заставила Виктора с удивлением мотнуть головой.

Соня новость о том, что дядя Леша стал капитаном спортивной команды, восприняла более чем спокойно.

– И что, ты теперь будешь каждый день ходить на соревнования? – спросила она, оттопырив нижнюю губку.

– Не каждый день и не ходить, – ответил за Леху Виктор. – Иногда будет ездить, иногда летать…

– Летать? – переспросила Соня и обернулась к Нине. – А меня с собой можно будет брать?

Виктор изобразил на лице сожаление, отрицательно покачал головой.

– Нет, Сонечка, нельзя.

– А кого можно брать? Мишу можно?

Виктор посмотрел на девочку внимательно. Она ненароком коснулась тайного плана Виктора, в который он не только ее, но и самого шефа посвящать не хотел. Правда, он еще подробно не думал о том, как ему удастся вывезти с собой и командой Мишу в Хорватию. Но Сонин вопрос напомнил Виктору, что теперь, когда процесс создания команды подходил к концу, нужно было уже думать и о том, ради чего все это им, Виктором, затевалось.

После ужина Нина сварила себе кофе, налила его в подаренную Виктором на Новый год чашку для гадания. И зная, естественно, результат любых гаданий на кофейной гуще, перевернула чашку и дала этой самой кофейной гуще стать эротическим рисунком. Долго смотрела внутрь чашки, а на ее лице блуждала улыбка. Немного задумчивая, немного шаловливая. Виктор, наблюдая за Ниной, вдруг поймал себя на мысли, что серьезное или, вернее, – задумчивое выражение лица ей идет. Жаль только, что не часто это выражение появлялось на ее лице.

В какой-то момент Виктор понял, что пингвин Миша с ними не ужинал. Сходил к балконной двери. Позвал его. Миша, словно нехотя, пришел за хозяином на кухню. Положил мордочку на кусок рыбы, вытащенной из холодильника.

– А кошка так и не вернулась! – сказала Соня, глядя на Мишу. – Может, ее собаки съели!

Пингвин при слове «собаки» дернулся. Обернулся. Посмотрел на девочку, и в его маленьких глазках промелькнул мгновенный интерес к услышанному. Но разговор стих. Леха развернулся на своем кресле на колесах. Нина поднялась из-за стола, чтобы помочь ему, въехать в дверной проем. Виктор молча наблюдал за всем этим. Так же как и Соня. И в возникшей тишине, дополняемой заоконной темнотой, вернулся пингвин Миша к своим мыслям, к своей рыбе.

96

Через два дня Сергей Павлович, окрыленный на глазах воплощавшейся в реальность идеей создания спортивного клуба, пригласил Виктора на ужин. Только попросил прийти пораньше, чтобы можно было обговорить новости перед едой.

Ранний вечер неожиданно задышал оттепелью. Снег под ногами уже не трещал, а вдавливался. Следы чернели, набрякали водой, и Виктор, идя по Голосееву к дому своего шефа, то и дело смотрел на свои ботинки, которые пока берегли его ноги от влаги, держали их в тепле и уюте. Но не ровен час, думал он, и эти ботинки не выдержат напора сырости. И Виктор вздохнул на ходу, желая, чтобы оттепель прекратилась. Не место оттепели в январе, пусть даже месяц и подходил к концу.

Стол был накрыт в гостиной. И накрыт он был как-то слишком уж аккуратно, словно женскими руками. Виктор, привыкший к отсутствию женщин в этом доме, удивился. Но все выяснилось довольно быстро. Когда они только присели в кресла у журнального столика, в проеме двери показалась женщина лет пятидесяти с платком на голове, в простоватом блеклом платье, поверх которого был повязан фартук.

– Сергей Павлович, я уже била по ней, била, а не получается! – сказала она жалующимся тоном.

– Я сейчас, – шеф, поднимаясь, кивнул Виктору.

Вышел. А через пару минут из кухни донесся громкий и звонкий удар. И женщина вскрикнула. Потом стало тихо. Шеф вернулся. Снова присел.

– Все у нас в порядке, – заговорил он. – Спонсор есть, как раз тот самый, о котором ты говорил… «Адидас». Так что через пару дней можно будет получить форму. Документы все готовы. Можно считать, что мы уже «в законе». Заявку на участие в соревнованиях туда, югославам, я пошлю прямо из парламента, из комитета по спорту…

– Хорватам, а не югославам, – поправил шефа Виктор.

– Какая разница, – тот махнул рукой. – Надо будет делать ребятам загранпаспорта… Пошлем еще с вами какого-нибудь журналиста, чтобы освещал соревнования… Кстати, а символ команды ты придумал? Эмблему какую-нибудь? Ну как у «Динамо»?

Виктор отрицательно покачал головой.

– Думай, думай! Времени немного, а надо ведь еще всякую сувенирную продукцию сделать…

– А что, если, – заговорил вдруг Виктор, которому пришла в голову отличная, но слишком лобовая мысль, – а что, если пингвина Мишу сделать символом команды?

Сергей Павлович задумался.

Пока он думал, в гостиную с большой хрустальной салатницей зашла уже знакомая женщина, поставила салатницу по центру стола. Оглянулась на хозяина.

– Я холодные закуски сразу поставлю? – спросила.

– Ставьте, ставьте! – кивнул он. Потом перевел взгляд на Виктора. – Можно, – медленно, словно все еще размышляя, проговорил он. – Пингвин, и по центру буква… Логотип команды… Большая красная «А». СК «Афган»…

– Эс-Ка? – переспросил Виктор.

– Спортивный клуб «Афган», – расшифровал Сергей Павлович. – Добро, пускай будет твой пингвин… Ты извини, у нас сегодня к ужину еще один гость… Так уж получилось…

Виктор бросил взгляд на стол и заметил, что сервирован он на троих.

– Взял вот домохозяйку по рекомендации, – продолжил Сергей Павлович. – Готовит отлично! И всего за двести баксов в месяц!

* * *

Центральным блюдом ужина оказался черепаховый суп. А неожиданным гостем, за появление которого шеф заранее извинился, был бывший главный редактор «Столичных новостей» Игорь Львович.

– Свежий взгляд – страшная вещь! – рассказывал за столом Сергей Павлович, держа рюмку с «Хэннесси» на весу. – Я как только ее нанял, дал задание разобраться с продуктами, посмотреть, что там в холодильнике и морозильнике… Через полчаса она мне замороженную черепаху приносит! Я аж обалдел. С трудом вспомнил, что это мне начальник районной налоговой подарил. А она говорит: давайте я вам суп из нее сварю, у меня книга с рецептами есть!

Игорь Львович, как раз отправивший в рот очередную ложку этого супа, закивал одобрительно.

– Это то, что надо! – произнес он, отирая ладонью губы. – Я в Мексике один раз черепаховый суп ел. Тот был не такой наваристый! Видно, у них черепах чем-то не тем кормят! – пошутил и улыбнулся.

Шеф тоже улыбнулся.

Один Виктор чувствовал себя немного не в своей тарелке. Присутствие Игоря Львовича его совершенно не радовало. Что-то говорило ему, что появление бывшего шефа как-то да повлияет на дальнейшую его судьбу. А чужое влияние на его судьбу Виктору уже больше чем надоело. Хотелось уже самому все решать, самому останавливаться, поворачивать, идти дальше. Хотелось быть уверенным, что его судьба зависит только от его собственной воли.

– Я думаю, ты пошлешь своего спецкора с нашей командой? А?

Игорь Львович закивал так, словно на эту тему они с Сергеем Павловичем уже говорили.

– Ага, – добавил он, заглотнув очередную ложку супа. Взгляд его упал на бутылку «Хэннесси», и Сергей Павлович живо сориентировался, взял бутылку, налил еще по стопочке.

В движениях рук шефа Виктор заметил некоторую суету. Опять вспомнились извинения Сергея Павловича по поводу третьего гостя. Значит, Сергей Павлович в чем-то зависит от Игоря Львовича. В чем-то его слабее… Виктор причмокнул губами вслед своим выводам и тут же поймал на себе вопросительный взгляд Игоря Львовича. Это был взгляд хозяина положения, удивленного ненароком замеченным недостатком уважения.

Под силой его взгляда выражение лица Виктора выровнялось, стало приветливее. И этот физиономический сигнал тотчас был считан Игорем Львовичем, и он перевел свой уже умиротворенный взгляд на Сергея Павловича.

Разговор под воздействием хорошего коньяка потек медленнее и музыкальнее. Виктор был слушателем. Его словно специально посадили рядом, чтобы он со стороны слушал и наблюдал за двумя людьми, которым было под силу, казалось, почти все в этой жизни. Словно была дана команда: «Сиди и слушай, и учись!» И Виктор сидел, молча попивал коньяк, ел изящно тонкую свиную отбивную, политую сладким яблочным соусом, и слушал. И впитывал информацию из тех сфер, в которые не стремился. «Через два года – президентские выборы, – говорил Игорь Львович таким голосом, будто это он назначил дату выборов. – Пора объединяться в один мощный блок. Пора быть сговорчивее…» И дальше о том, что было бы неплохо, если бы Сергей Павлович вошел в число учредителей новой газеты, тем более что его помощник – в этот момент Игорь Львович подарил улыбку Виктору – уже в этой газете печатается, и никто его даже не редактирует. А коньяк словно удлинял паузы между и так довольно неспешно произнесенными словами. И когда прозвучала фраза: «Можно было бы твоего помощника сделать главным редактором, парень он толковый», и снова Виктору была подарена Игорем Львовичем улыбка, Виктор вдруг понял, что весь этот спектакль, весь этот званый ужин все-таки устраивался ради него, ради того, чтобы он незаметно для самого себя, попивая коньяк «Хэннесси» и закусывая изысканной едой, почувствовал себя важным игроком какой-то новой игры, в правила которой его и не собираются посвящать, чтобы он просто дал согласие кивком головы, полностью доверившись этим двум значительным личностям, обладающим гораздо большим количеством возможностей и прав, включая пресловутое «право подписи».

А потом, тоже неожиданно, Виктора вытащили на разговор, как на тонкий лед. Попросили рассказать, как он видит будущее спортивного клуба «Афган». Какие перспективы, на какую патриотическую высоту можно с таким клубом подняться, как его можно сделать популярным. И Виктор пошел по предложенному льду, уже вроде бы и кивнув на вскользь сделанное предложение стать главным редактором «Курьера Украины». И рассказывал о будущих соревнованиях в Сплите и о том, что стоит только начать, как уже в Сплите появятся нужные спортивные контакты, которые тут же выведут команду по армрестлингу на международную орбиту, а там, мол, наши спортсмены-инвалиды не подведут. Азарта им не занимать.

Закончил Виктор, естественно, упоминанием об одобренном Сергеем Павловичем символе команды – пингвине, который будет как живой талисман всегда и повсюду сопровождать свежесозданную команду.

– Хороший пиаровский ход! – кивнул Игорь Львович.

Около полуночи за Игорем Львовичем приехал шестисотый «мерс». Бывший шеф предложил Виктору подвезти его домой, но тот отказался. Сказал, что хочет еще минут десять поговорить с Сергеем Павловичем. Правда, когда Игорь Львович уехал, никакого больше разговора не возникло. Пришлось вызывать такси и платить тридцать гривен за то, чтобы доехать домой в компании с мрачным молчаливым таксистом, который мчал на желтый, проскакивал на красный и время от времени материл иномарки, которые умудрялись обгонять его по мокрой, слякотной дороге, из-за чего машина слепла, покрытая грязной кашей из растаявшего снега и уличной грязи.

97

Дома Виктор погрузился в ночную тишину, но спокойствия эта тишина ему не принесла. Он закрылся на кухне. Хотел было еще чего-нибудь выпить, но нараставшее в нем раздражение враз отмело прочь это желание. Хотелось сделать что-нибудь резкое. Что-нибудь разбить, ударить по столу кулаком. Но при чем здесь те, кто уже спит? Зачем их будить? Виктор задумался. Очень быстро он нашел на задворках своего пьяного сознания причину нынешней раздраженности. Этот ужин, недавно закончившийся, был словно инициацией Виктора, а если выбирать слова поточнее, то реинициацией. Его снова «женили» без его согласия. Его ожидала должность главного редактора очередного предвыборного боевого листка. И хотя главных редакторов убивают реже, чем рядовых солдат-журналистов, но чем листок боевее, тем короче жизнь и у главного. Да и сам Игорь Львович был неплохим примером этому. И семья, спрятанная за границей, и его прошлогодний побег туда же, и липовая гибель в автокатастрофе.

Виктор заглянул под стол и уставился окаменевшим взглядом на стоявшую там пишущую машинку, верой и правдой служившую ему уже много лет, пытавшуюся ему помочь стать писателем или хотя бы очеркистом. Нет, не помогла. Не могла помочь. Она была инструментом, простым инструментом, таким же, каким служит топор для лесоруба или разводной ключ для сантехника. А что такое лесоруб без топора или сантехник без инструментов? Виктор криво улыбнулся. Наклонился пониже, подхватил машинку и поставил ее на стол. Провел пальцами по клавиатуре. Ощутил подушечками пальцев пыль.

«Она все-таки маленькая и удобная», – подумал и поднял глаза на форточку.

Ему показалось, что она пройдет в форточку, и, словно желая это проверить, он взял ее в руки, встал на табуретку около плиты, поднял машинку до форточного проема и просунул ее туда. Задержал руки. Машинка легко проходила в форточный проем. За окном было тихо и темно. Виктор замер на мгновение, прислушался к этой тишине. Потом вытолкнул машинку наружу и затаил дыхание. Через пару секунд снизу донесся звук удара об асфальт. Но звук был несильный. Какой-то «взрыд» с призвуком рассыпавшегося от удара механизма.

За спиной скрипнула кухонная дверь. Виктор, оборачиваясь, подумал, что это Соня. Но из дверного проема смотрел на хозяина пингвин Миша. Минуту спустя он подошел к табуретке, на которой стоял Виктор. Это, собственно, была табуретка Миши, его стол, место его миски.

Виктор спрыгнул на пол. Опустился возле Миши на корточки, погладил его.

– Извини, если разбудил! – прошептал ему. – Знаешь, что я сделал?

Пингвин, не сводя маленьких глазок с хозяина, отклонил голову влево, словно ему не понравился запах коньяка «Хэннесси».

– Я прошлое выбросил, – продолжал шептать Виктор. – Чтобы не повторилось!

Виктору показалось, что Миша кивнул, мол, понял. И это так обрадовало его, что он еще раз погладил любимого зверя.

– Скоро поплывем! – сказал он пингвину. – Сперва полетим, а потом поплывем!

98

Примерка спортивных костюмов «Адидас» вызвала в кафе «Афган» шквал эмоций. Ребята поверили окончательно в реальность предложенного Виктором их спортивного будущего. И с этого момента возникло ощущение настоящей единой команды. Круглые столики кафе для тренировок не годились, и Виктор легко получил у Сергея Павловича пятьсот долларов на три солидных прямоугольных дубовых стола.

Возить Леху каждый день на тренировки было нелегко, но Виктор не жаловался. Он уже знал, что перед его возвращением из Чечни у Лехи с коллегами-инвалидами был какой-то денежный конфликт. То ли из-за выручки, то ли по каким-то другим делам. Из-за чего он тогда и запил. Теперь ему как капитану команды все простили, включая небольшой долг. И даже предложили вернуться в его комнату общежития, которая так и стояла пустой, неубранной и непроветренной. Виктор затаил дыхание, услышав это предложение. Прими его Леха, и не пришлось бы Виктору больше носить вверх-вниз и самого бородатого приятеля, и его кресло на колесах. Но Леха решительно отверг предложение. Только попросил, чтобы комнату держали за ним, чтобы ее никто не занимал. И тут же Виктор понял причину его отказа. «А дяде Леше тетя Нина нравится!» – донесся из памяти звонкий голосок Сони.

Регулярно звонил на мобильный Виктора Сергей Павлович. Интересовался жизнью команды. Загранпаспорта с визами уже были готовы, но лежали у шефа в сейфе. Организаторы чемпионата прислали факс о бесплатной регистрации команды «Афган» как участницы соревнований, но попросили заранее оплатить гостиницу.

Это тоже уже было сделано. Только Игорь Львович больше пока не объявлялся, но это только радовало Виктора. Исчезновения пишущей машинки из-под стола никто из домашних не заметил, а сам Виктор иногда думал, что вместе с машинкой пропал из его жизни и его бывший шеф Игорь Львович. Виктору нравилась эта идея, будто можно, избавляясь от какого-то предмета, избавиться и от человека, как-то с этим предметом связанного. Что-то в этом было от доброй сказки. Если, конечно, человек, избавлявшийся от предмета, был добрым сказочным героем.

Виктор успел еще пару раз зайти и в интернет-кафе «Кибер». Снова обменялся электронными письмами с Младеном. Младена беспокоило – не заберут ли у Виктора на таможне деньги для путешествия. Виктора это тоже обеспокоило, но только с другой стороны. Денег у него как таковых не было. Был золотой кирпич-слиток, который действительно надо было как-то провезти. Была карточка-кредитка покойного банкира, с которой можно было получить наличные доллары. Но сколько на этой карточке денег – Виктору известно не было. Благо Сергей Павлович, услышав об этой проблеме от Виктора, вызвался помочь. Друзья в банковской среде у него были, а потому уже через день после того, как Виктор дал ему кредитку и написанный на бумажке пин-код, Сергей Павлович принес своему помощнику распечатанный баланс счета покойного банкира. На карточке еще имелось двадцать семь тысяч баксов с «копейками».

– Ты, я вижу, и сам не бедный, – сказал, возвращая Виктору кредитку, Сергей Павлович. – А выкуп за твоего пингвина я платил!

– Я могу отдать сразу, – поспешил заявить Виктор, окрыленный суммой, «подпиравшей» кредитку.

– Да ладно, отработаешь! – махнул рукой шеф.

И Виктор отрабатывал, проводя целые дни с командой, следя, как они тренируются.

Через несколько дней снова перезвонил Сергей Павлович и предупредил, что к ним выезжает телевизионная команда с Первого национального канала делать репортаж о подготовке к соревнованиям. Только после этого звонка Виктор обратил внимание на то, что его спортсмены выглядят немного неряшливо. Все бородатые или просто небритые, непричесанные, за исключением одного парня с вечным ежиком волос на голове. Пришлось Виктору собраться с мыслями. Он нашел по объявлению парикмахера, работавшего по вызову. После этого, сняв по кредитке из банкомата пятьсот гривен, заплатил парикмахеру за работу из своих кровных. На стрижку и бритье команды ушло часа четыре. Парикмахер старался и никуда не спешил. Да и к кафе «Афган» он подъехал на собственной «мазде», что сразу вызвало к нему уважение со стороны спортсменов-инвалидов. Только с Лехой пришлось помучиться. Он никак не хотел сбривать свою бороду. Только после того, как Виктор выставил ему ультиматум, или борода, или должность капитана команды, он сдался.

И уже через десять минут выглядел скуластым американским суперменом.

Самое большое впечатление его бритые щеки и скулы произвели тем же вечером на Нину. Она, словно проверяя гладкость его кожи, провела нежно по щекам ладонью. И улыбнулась.

Виктор заметил эту улыбку. Странную, немного задумчивую, делавшую Нину красивее и умнее, чем, как казалось Виктору, она была на самом деле.

Вечером, когда Соня и Нина легли спать, Виктор попросил Леху задержаться на кухне и раскрыл ему свой план. Объяснил, что назад из Сплита возвращаться в Киев не собирается и когда вернется – не знает.

Леха слушал и кивал. Был он озадачен, но волновали его самые житейские проблемы, связанные с планом Виктора.

– Так мне что, назад в общагу перебираться? – спросил он взволнованным голосом.

Виктор пожал плечами.

– Необязательно. Только кто тебя будет спускать и поднимать?

Леха задумчиво кивнул.

– Может, Нина? – спросил он, словно размышляя вслух.

– Поговори с ней!.. И еще, у меня будет к тебе просьба… Надо будет кое-что провезти через таможню в аэропорту. Может, с твоими вещами… Еще не знаю…

– Хорошо, – легко согласился Леха. – Лишь бы без последствий!

– От последствий нас должно спасти вот это. – Виктор показал приятелю корочку помощника народного депутата.

99

Ночью Виктора беспокоила во сне красивая, стройная и сильная девушка со знакомым лицом, со знакомым решительным взглядом. Во сне она не давала ему спать. Он обнимал ее, пытался прижать к себе. Пока не проснулся. Тут же, проснувшись, ослабил свои объятия, отодвинулся на свой край кровати.

Опустил ноги на пол, посидел так в тишине и темноте. Потом надел халат и вышел на кухню.

И снова сидел в тишине и темноте, положив руки на столешницу. Смотрел в окно, за которым все еще длилась зима.

«Пускай длится, – думал. – Недолго ей осталось…»

И мысли его легко перескочили через государственную границу Украины. Перенесли его в город Сплит, несколько «открыток» с видами которого он нашел в интернете. Он представлял себе порт этого города и множество яхт. И среди них одну, большую, с таким теплым названием – «Весна». И как раз весной они и отплывут!..

* * *

Прошло еще две недели, и очередная оттепель, в этот раз по-настоящему звонкая, напомнила Виктору о приближении встречи с весной. В тот же день шеф поручил Виктору забронировать билеты для всей команды плюс билет для спецкора «Курьера Украины». Фамилия спецкора – Исаев – ни о чем Виктору не говорила. Но билеты он забронировал и взял в авиакассе счет для перечисления оплаты по безналичному. Там же у сотрудницы авиакасс Виктор осторожно спросил, как перевозить мелких животных. «В специальной коробке, – ответила приветливая женщина. – Продаются такие пластмассовые саквояжики с дырками для воздуха!»

Теперь оставалось только ждать. Да и ждать оставалось недолго.

Леха таки поговорил с Ниной и ходил окрыленный этим разговором.

– Она мне будет помогать, – сказал он Виктору. – Так что я пока у тебя останусь… Тут все-таки уютнее.

Виктор согласно кивнул и усмехнулся, только усмешка его оказалась не такой доброй. Это и Леха заметил, но промолчал.

– Нет, ничего, – поспешил Виктор оправдаться за усмешку. – Я тебя только попрошу не забывать про Соню…

Сказал и тут же задумался: а что, собственно, может сделать Леха для Сони? Гулять с ней он не пойдет. Еду готовить ей не будет. Разве что разговаривать и в какие-нибудь игры с ней играть?

– Знаешь, – поднял глаза на Леху. – Ты попробуй ее в шахматы и шашки научить.

– В шахматы она уже умеет, – сказал Леха. – И неплохо!

Виктор вздохнул. Мысли его сегодня путались. Самому ему казалось, что говорит он невпопад, неуверенно. И это ему не нравилось.

На следующий день утром, пока Нина принимала в ванной душ, а Леха ждал в гостиной своей очереди, уже перебравшись с составленных кресел в кресло на колесах, Виктор позвал Соню на кухню. За Соней следом зашел и пингвин Миша. Вопросительно посмотрел из дверного проема на хозяина. Потом подошел к своей табуретке, на которой стояла пустая миска, и посмотрел еще раз на Виктора, только теперь в его взгляде было меньше вопросительности и больше требования. Он хотел есть.

Откупившись от Миши куском размороженной мерлузы, Виктор наклонился к Соне.

– Помнишь, я обещал, что мы с тобой пойдем в кафе и по-взрослому поговорим? – спросил он.

– Помню, – ответила Соня.

– Тогда говори, в какое кафе ты хочешь, и через полчаса пойдем.

Соня задумалась. Виктор, глядя на ее личико, представил себе, что она сейчас заявит: «Хочу в "Макдональдс"».

– Дядь Витя, – Соня заглянула ему в глаза, – а давай не в кафе, а в ресторан, где много разного мороженого!

Виктор задумался.

– Знаешь, рестораны по утрам не работают.

– Можем до вечера подождать, – предложила Соня.

– Извини, – Виктор отрицательно мотнул головой, – вечером я могу быть занят.

– Ну ладно, – Соня вздохнула. – Тогда поехали в «Макдональдс»!

Через час они приехали на Майдан Незалэжности. Себе Виктор взял фишмак и кофе, а Соне – хэппи мил. В пакете в этот раз оказалась игрушка-ковбой – персонаж из какого-то американского мультика.

– Знаешь, – заговорил Виктор проникновенным голосом, разворачивая свой фишмак, – у меня к тебе серьезное дело…

Лицо Сони мгновенно стало сосредоточенным. Она даже прищурилась, приготовившись слушать.

– Мы с Мишей уезжаем… Я хотел попросить тебя остаться дома старшей…

– А как это? Они же – и тетя Нина, и дядь Леша – старше меня!

– Это по возрасту старше, а я сейчас о другом… Ты продолжай притворяться, что ты маленькая… Можешь иногда быть капризной, чего-нибудь требовать. Но следи за порядком. И еще – следи, чтобы они не ссорились и не ругались.

– А они больше не ругаются, – заявила Соня. – Они теперь два раза в день кофе на кухне пьют и о всяком разговаривают. Меня даже один раз выйти попросили… Но я все равно все из-за двери слышала!

– И что ты слышала? – спросил Виктор и тут же почувствовал себя неловко. – Нет, – остановил он Соню, уже набравшую в легкие воздуха для рассказа. – Не надо! Подслушивать нехорошо…

На личике Сони нарисовалось разочарование.

– Так если не подслушивать – никогда ничего и не узнаешь! – сказала она.

– Узнаешь! Надо научиться задавать прямые вопросы!.. В общем, оставляю тебя за старшую. Я тебе позвоню, а ты мне расскажешь, как тут дела… И знаешь, что еще… Проси их почаще отводить тебя в кукольный театр или на детские фильмы. Чтобы вы все вместе ходили. Там уже требуй у них мороженого, пока не купят.

Последняя мысль Соне понравилась, и она охотно кивнула.

– А ты когда вернешься? – спросила она, допив кока-колу.

– Не знаю. Не скоро. Но я буду звонить…

– Тогда звони почаще! – попросила Соня.

100

В Борисполь выехали на специальном автобусе с надписью «Подарок Японии Чернобыльскому Фонду». Впереди ехал черный джип – Сергей Павлович решил лично проводить команду по армрестлингу «Афган» в полет на первые международные соревнования. Автобус был отлично оборудован. Задняя торцевая дверца открывалась, и до самой дороги опускался гидролифт, на который спортсмены-инвалиды заезжали прямо в креслах-колясках по одному. Лифт поднимался, и можно было прямо на коляске проехать в салон автобуса и зафиксировать коляску с помощью специального металлического локтя, который прижимался потом вниз, жестко захватывая заднее колесо. Передняя половина автобусного салона была рассчитана на людей здоровых. Добрый десяток рядов кресел с веселой красной обивкой, с мягкими подлокотниками, с откидными столиками, закрепленными в спинке передних кресел – все это радовало взгляд и создавало впечатление скорее самолета, чем автобуса.

Ребята в костюмах «Адидас», в одинаковых коротких дубленках заехали в салон, где водитель, пожилой мужчина в куртке-аляске с откинутым капюшоном и в джинсах, помог каждому закрепить его кресло. Потом еще разок проверил все и только после этого вернулся на свое место. Завел двигатель. Виктор со спецкором «Курьера Украины» Исаевым занесли сперва в автобус сумки с вещами спортсменов. Среди них была и сумка Лехи, в которой лежал золотой слиток-кирпич, проехавший уже не одну тысячу километров. Виктор старался не думать о нем, о таможенной проверке, о том, что случится, если этот слиток обнаружат. Он больше думал о пингвине Мише, который сидел на переднем сиденье у окна за спиной водителя. Рядом, на полу, лежала пластмассовая коробка с дырками и ручкой, но была она для Миши маловата. Виктор купил ее на всякий случай. Он не думал, что ее придется использовать, но как аргумент, как доказательство того, что он всерьез проштудировал правила перевозки животных в самолетах, она бы наверняка пригодилась.

В аэропорту автобус свернул направо и, проехав под открытым шлагбаумом, остановился перед спрятанным за заснеженными деревьями VIP-терминалом. Сергей Павлович передал все загранпаспорта аккуратно одетой в форму пограничницы девушке с длинными каштановыми волосами. Она, улыбнувшись, ушла. А вместо нее появился молодой стюард, который провел всех, включая провожающего Сергея Павловича, в приятный зал со столиками и креслами. Две девушки предложили VIP-пассажирам чай, кофе, вино. Виктор заметил, как пару ребят оглянулись на Леху, словно примеряли свои желания к возможной реакции своего капитана. Один Виктор заказал себе джин-тоник, да еще Сергей Павлович решил выпить виски. Остальные, как и положено спортсменам, ограничились соками и чаем. Вещи спортсменов, сгруженные с автобуса прямо на аэропортную багажную тележку, остались вне поля зрения Виктора, и он, мысленно перекрестившись, вздохнул и посмотрел на пингвина Мишу, стоявшего рядом с коляской Лехи.

Одна из обслуживавших девушек остановилась около пингвина на мгновение. Погладила его по плечику, полюбовалась им.

– Это ваш талисман? – спросила, обращаясь к Лехе.

Леха кивнул.

– Вы знаете, луганские баскетболистки с собой черепашку возят, – сказала она улыбаясь.

Вскоре принесли загранпаспорта, и шеф раздал их ребятам. Команду пригласили к выходу на посадку.

Уже когда набрали высоту, Виктор окончательно успокоился. Достал из внутреннего карманчика своей новенькой зимней адидасовской куртки распечатку последнего электронного письма от Младена с указанием номера его мобильного телефона. Нащупал рукой и свой мобильник – он был на месте. Значит, все в порядке, подумал он.

Никакой таможенной проверки не было. Вот что значит – вылет «под патронатом» народного депутата! Услужливые сотрудники аэропорта помогли всем ребятам рассесться в самолете, а кресла-коляски сложили и подкатили на тележке к открытой двери грузового отсека.

Виктору на двоих с пингвином достался целый ряд из трех кресел. Путешествие начиналось очень комфортабельно. Виктор улыбнулся. Погладил Мишу, стоявшего на сиденье спинкой к хозяину и смотревшего в иллюминатор. Подумал о том далеком путешествии, которое ожидает их с Мишей впереди, и о самом тяжелом отрезке пути – о проливе Дрейка. Воспоминание о проливе отозвалось горечью на языке, словно сама память дала сигнал телу, а у тела была своя физиологическая память. Четыре дня тошноты и мути – этим запомнилось телу Виктора первое пересечение пролива Дрейка на корабле «Горизонт», отправлявшемся из Аргентинского захолустного порта Ушуайя. Обратный путь, уже с поддельным польским паспортом, занял неделю, но в ту неделю пролив был чуть поспокойнее. «А как будет на этот раз?» – задумался Виктор и вздохнул. Он вспомнил, какие обтрепанные яхты приходили к ним на станцию Вернадского, какие бледные, едва живые путешественники ступали на их слип – покатый деревянный настил, по которому полярники спускали и поднимали свои легкие оранжевые резиновые лодки на алюминиевом корпусе. По этому же слипу поднимались на станцию добиравшиеся до них на яхтах гости. Добирались, чтобы посмотреть, прийти в себя и отправиться дальше или назад, в Австралию, Новую Зеландию.

Самолет убаюкивающе гудел. В проходе между креслами появилась тележка-бар на колесиках. И стюардесса вежливо спросила: «Чего желаете выпить?»

– Джин-тоник есть?

Девушка кивнула, быстро налила в пластмассовый стаканчик джина и тоника, опустила в него два кубика льда и кусочек лимона. Передала Виктору и перевела взгляд на кресло у иллюминатора.

– Чего желаете… – заговорила она и запнулась, уставившись на пингвина.

Миша, словно поняв, что девушка обращается именно к нему, грациозно и медленно обернулся, осмотрел внимательно тележку-бар.

– Ему – минеральной воды, – попросил за своего питомца Виктор.

Девушка снова кивнула.

– С газом или без?

– Без.

Виктор опустил перед Мишей откидной столик и поставил на него стакан с водой. Пингвин с любопытством заглянул внутрь, словно рассчитывал увидеть там рыбку. Но вдруг совершенно спокойно опустил свой клюв в стакан и стал пить.

101

Из Загреба до Сплита команда ехала специальным автобусом. Ехали часов пять. Уже когда шоссе наклонилось и впереди показались белые многоэтажки города, а за ними – проблески моря, в кармане у Виктора зазвонил мобильник.

– Как долетели? – спросил голос Сергея Павловича.

– Отлично, уже подъезжаем к Сплиту!

– Без победы не возвращайтесь! Я еще позвоню!

– Без победы?! – грустно усмехнулся Виктор, пряча мобильный телефон назад в карман спортивных штанов. – Постараемся!

В гостинице команду «Афган» приняли очень радушно. Спортсменов поселили на третьем этаже – этот этаж был специально оборудован для постояльцев на инвалидных колясках. Всюду блестели хромированные поручни, удобные въезды в три лифта, коридорный туалет с широченной дверью. А спецкора Исаева и Виктора отправили на четырнадцатый этаж. Со спецкором они до сих пор обменялись только парой ничего не значащих фраз. Для Виктора Исаев был словно продолжением Игоря Львовича, его протянутой из Киева до Сплита рукой, а поэтому он сразу выстроил между ним и собой крепкую, но невидимую другими «берлинскую» стену. Всем остальным, то есть ребятам из команды, он доверял полностью. Во-первых, они, кроме Лехи, ничего не знали о его планах, во-вторых, они знали, что только благодаря ему, Виктору, они превратились в спортсменов с зарплатой, спонсорской формой и со своим первым выездом на зарубежные соревнования.

Перед тем как позвонить Младену, Виктор решил принять ванну.

В окошко номера светило солнце – в Сплите было намного теплее, чем в Киеве. Здесь начало марта казалось уже зрелой весной.

Слушая, как в ванну набирается вода, Виктор вышел на балкон и у него тотчас перехватило дыхание от увиденной красоты – его номер выходил на море. Внизу у длинных пирсов стояли красавицы-яхты, дальше, справа, стоял на рейде белоснежный лайнер.

Виктор присмотрелся к яхтам. Потом достал распечатку интернетовского объявления Младена, где они втроем с красивой и статной девушкой-блондинкой стояли на фоне их яхты. Думал, что сможет узнать эту яхту там, внизу. Но все-таки расстояние было не близким, да и на фотографии была видна только часть судна без каких-либо особых примет.

Опустил распечатку на тумбочку около телефона. И услышал какой-то всплеск. Заглянул в ванну – а в ней стоял по «пояс» в воде пингвин Миша и бил по воде плавниками-крыльями.

– Ты что, – удивился Виктор. – Ты же сваришься!

Быстро отключил горячую воду, оставил только холодную.

И решил уступить право поплавать в ванне пингвину. А сам вернулся в комнату к телефону.

Набрал номер Младена.

– Кто это? – переспросил суровый мужской голос.

– Виктор Золотарев из Киева, – повторил Виктор. – Мы договаривались… На яхте в Антарктиду…

– А! – голос смягчился. – Очень рад, добре дойшли! Вы где сейчас?

Виктор объяснил, где он находится.

– Через десять минут выйдите на улицу, я подъеду, – говорил Младен на русском с заметным балканским акцентом. – Синий старенький «мерседес». И возьмите деньги, надо уже покупать запасы…

За оставшиеся десять минут Виктор спустился в номер к Лехе. Забрал из его сумки золотой кирпич-слиток и вернулся на свой четырнадцатый этаж. Опуская слиток в свою сумку, услышал, как что-то звякнуло. Удивленный – ведь в его спортивной сумке ничего металлического не было – Виктор просунул руку внутрь и вытащил эмалированную детскую кружку с Винни-Пухом. Несколько мгновений молча смотрел на нее, словно воспринял ее новое появление как чью-то неудачную шутку. Потом достал мобильник, набрал свой домашний номер.

– Алло! – раздался звонкий голос Сони.

– Привет! Это ты мне кружку в сумку подложила?

– Это подарок от меня, ты же мне ее в конце концов подарил, а теперь я ее отдарила тебе обратно! Я же знаю, как ты ее любишь!

Виктор улыбнулся. Ощущение неудачной шутки исчезло.

– Ладно, спасибо, – мягко проговорил он.

– Как там Миша? – спросила Соня. – Его не тошнило?

– Тошнило? Где? В самолете?

– Ну да! Теть Нина сказала, что в самолете всех тошнит…

– Скажи тете Нине, что всех тошнило, кроме меня, Миши и Леши.

– Да? Правда? – обрадованно воскликнула Соня.

– Правда, правда, – Виктор едва сдержался, чтобы не рассмеяться в трубку. – Ладно, мне пора идти! Я тебе еще перезвоню!

– Поцелуй за меня Мишу! – попросила на прощанье Соня.

Перед тем как выскочить из номера, Виктор заглянул в ванную комнату. На керамическом полу блестела выплеснутая вода. Миша стоял в ванне и лениво гнал воду своими плавниками-недокрылками, одновременно следя за этими невысокими волнами.

Виктор наклонился и поцеловал удивленного пингвина в щеку.

– Это от Сони! – ответил он на вопросительный взгляд маленьких черных глазок. – Все, скоро буду! Полотенце вон, на крючке! – показал он рукой на длинное, почти достававшее до пола махровое полотенце.

102

Синий «мерседес» оказался действительно старым. Это была модель семидесятых годов. Зато сам Младен, несмотря на свои очевидные шестьдесят лет, выглядел крепким и здоровым мужиком. В спортивных штанах и футболке, он вышел из машины, поздоровался с Виктором и предложил проехаться.

Ехали они полчаса. Остановились в небольшой живописной деревушке над морем. Перед покрашенными в салатный цвет деревянными воротами Младен просигналил, и через пару минут из калитки вышли недостающие двое – высокая девушка в джинсах и свитере и второй мужчина, одетый в серый костюм и голубую бабочку, выглядевший в жизни еще старше, чем на интернетовской фотографии.

– Радко, – представился мужчина.

– Весна, – девушка сделала ударение на первом слоге своего имени, протянула Виктору руку.

Немного низкий голос Весны странным образом насторожил Виктора. «Наверно, она курит», – подумал он с сожалением.

– Покажи деньги, – попросил Виктора Младен перед тем, как снова сесть в машину.

Виктор достал из кармана кредитку банкира.

– Здесь намного больше, чем вы просили.

– Хорошо, проверим, – кивнул Младен. – Сейчас подъедем к яхте, потом в магазин.

Яхта стояла в бухточке неподалеку от этого живописного села. Оказалась она намного меньше, чем те, которые заходили Виктор на антарктическую станцию. И еще меньше, чем он себе представлял.

– Весна, – прочитал он вслух название.

– Весна, – поправил его Младен, и Виктор понял, что яхта названа в честь их будущей спутницы.

Минут через двадцать они подъехали к другой бухте. Здесь уже городок был побольше, и даже с маленькой набережной. На набережную фасадом выходил магазин яхтенного оборудования. Туда они вчетвером и зашли.

Услужливый смуглый продавец, сам, без сомнения, яхтсмен, долго объяснял что-то Младену и Радко.

На широкий стол-прилавок уже легли несколько катушек троса, металлические побрякушки-карабины, крючья. Все это Младен и Радко внимательно осматривали, потом кивали и спрашивали о чем-то следующем, после чего продавец снова пропадал за дверью.

Когда все покупки были уложены на столе-прилавке, Младен повернулся к Виктору.

– Давай ему свою карточку!

Получив кредитку, продавец лениво, но внимательно осмотрел ее. Вставил в ручной кассовый аппарат, прокатал оттиск карточки, на котором тут же напечаталась сумма в три тысячи восемьсот долларов. После этого продавец протянул оттиск и его копию Виктору, и Виктор понял, что надо делать. Аккуратно расписался за покойного банкира.

Купленное загрузили в просторный багажник. После этого отвезли все на яхту.

Пока ехали назад, Виктор, сидевший теперь сзади, то и дело ловил на себе немного напряженные взгляды. То Младена, то Радко. Только Весна поглядывала на него по-другому. Взгляд ее был чуть растерянный, и еще уловил в нем Виктор жалость. Тут же попробовал принять более твердое и решительное выражение лица.

– Покажи карточку еще разок, – попросил Младен, остановив машину возле супермаркета уже в Сплите.

Младен внимательно изучил подпись на обратной стороне, чмокнул губами вслед своим мыслям.

– Ладно, иди занимайся своими делами. Запас еды я на нее сам куплю!

– Я же города не знаю, – удивился Виктор. – Вы хотя бы меня к гостинице подвезите!

– Вон гостиница, – показал рукой Радко. – Три минуты пешком!

Виктор обернулся и действительно увидел свою гостиницу.

– Отплываем восьмого в шесть утра, – проговорил Младен. – Завтра к одиннадцати я подъеду.

– Можно чуть позже, к двум. У нас соревнования, я тут с командой по армрестлингу.

Младко и Радко переглянулись. Взгляды их были тяжелыми.

– Можно, – медленно ответил Младен.

– У меня еще одна просьба, – заговорил Виктор и, к своему ужасу, понял, что голос его дрожит и само лицо, вероятно, никакой уверенности в себе не выражает. – Я хотел взять с собой пингвина, чтобы выпустить его в Антарктиде. Я уже там был…

На неподвижном круглом лице Младена шевельнулись толстые губы.

– Завтра поговорим, – сказал он. – Ты в каком номере?

– Сто сорок восьмой.

Младен кивнул и протянул Виктору руку.

К гостинице Виктор шел не оглядываясь. Хотя очень хотелось. Он спиной ощущал на себе пристальные напряженные взгляды и никак не мог понять причину этого отношения к себе. «Просто не доверяют, – подумал он в конце концов. – Ну ничего, карточку проверят, поймут, что я их не обманываю, тогда все будет нормально…»

103

«Спортивная» часть дня завершилась в восемь часов торжественным обедом, на котором выступил главный судья чемпионата, голландец с труднопроизносимой фамилией. По очереди в огромном зале гостиничного ресторана замминистра спорта Хорватии поднял капитанов прибывших команд. Прозвучало в торжественной обстановке и название их команды «Афган». Леха поднял обе руки. Сидевшие за одним столом с ним члены команды тоже подняли руки, и весь зал ресторана взорвался аплодисментами. Виктор со спецкором Исаевым тоже подняли руки и плавно замахали ими в такт аплодисментам зала. Что-то было настоящее в этом моменте. Сконцентрированная искренность участников чемпионата, выражавших свое восхищение единственной приехавшей в Сплит командой спортсменов-инвалидов, стрелой пробила душу Виктора. Он по-другому посмотрел на золотые державные трезубы, вышитые рядом с адидасовскими логотипами на спортивных куртках ребят. Посмотрел, нагнув голову, и на свой трезуб. И на такой же трезуб Исаева. Ощутил странное волнение, грозившее вылиться или в тошноту, или в желание крепко выпить. Надо было, наверно, отвлечься. И взглядом, и мыслью. Но трезуб все еще держал его внимание. И в голове его стыд смешивался с гордостью. И то, и другое было настоящим. Стыдно было, что вот он, представитель общества обманутых обманщиков, приехал сюда как какой-то спортивный деятель. Но с другой стороны, в ребятах он был уверен и смотрел на них сейчас как на настоящую команду. «А если выиграют?» – с восторгом подумал он, снова упершись взглядом в державный трезуб на куртке Лехи. «А если выиграют, – снова подумал он, но уже медленнее и рациональнее. – Если выиграют, то ложь станет правдой!» Может, так все и должно быть. По крайней мере в Украине. Может, и Сергей Павлович станет в парламенте настоящим политиком и сделает что-то полезное для страны? Может, Игорь Львович возьмет и превратит свой «боевой листок» в нормальную честную и объективную газету?

Все уже пили терпкое далматинское вино. Виктор спохватился, когда Леха и ребята опускали на стол пустые бокалы.

Быстро их «догнал», но перегонять не стал. Снова наполнил свой бокал и заметил, что Леха, словно подавая сигнал другим, в бокал из-под вина налил пепси.

Ужин закончился довольно быстро. Соревнования начинались завтра в девять утра, и команду «Афган» ожидала встреча с командой Румынии. Так что раннее окончание ужина было совершенно оправданно и понятно.

А в одиннадцать вечера, когда Виктор уже лежал на кровати, вслушиваясь в нежный шум Адриатики, доносившийся с открытого балкона, в дверь постучали.

Виктор поднялся, включил свет и открыл дверь. И сделал шаг назад, не скрывая своего удивления. В комнату зашла Весна. Одета она была тоже по-весеннему. Теперь ее спортивную фигуру украшало короткое – до колен – сиреневое платье, а белые волосы были собраны сзади в аккуратный хвостик.

– Можно? – спросила она, оглядываясь по сторонам.

Виктор стоял в одних трусах и не знал, что ему делать. Закрывать за гостьей двери или бросаться к стулу, на котором висел его спортивный костюм с державной символикой.

В конце концов он повернулся к стулу с одеждой, но Весна остановила его.

– Не надо, – сказала она. – Я ненадолго…

И сама закрыла дверь.

– Садись, – кивнула она на его расстеленную кровать. – Если холодно, можешь лечь…

Виктор забрался под одеяло. Он смотрел на нее завороженно, хмельным взглядом, все еще ощущая на языке терпкий вкус красного далматинского вина.

– А где твой пингвин? – спросила Весна.

– На балконе.

Девушка вышла на балкон. Виктор видел, как она присела на корточки возле Миши. Что-то прошептала ему по-хорватски. Потом вернулась в номер. Сняла с себя через голову платьице и осталась в шелковых белых трусиках, подчеркивавших ее загар. Выключила свет и легла под одеяло к Виктору. Ее горячие руки обхватили его плечи. Виктор сник, он почувствовал в ее руках силу, простую физическую силу, которая могла его сломать, скрутить, свернуть в крендель.

– Поцелуй меня, – прошептала Весна.

Виктор замер в нескольких сантиметрах от ее лица. И тут же ощутил, как ее крепкие пальцы сжали его локоть. Ее руки сами придвинули Виктора к ее телу, его губы коснулись ее губ.

Уже изнежившись, измучившись, изнемогая от сладкой усталости, он лег на спину и уставился в потолок, слушая дыхание Весны.

– Только ты не думай, что ты мне нравишься! – прошептала она вдруг. – Что бы ни говорили о моем отце, а воспитал он меня правильно, и врать я не умею!..

Виктор повернулся на бок, лицом к ней.

– Тогда зачем все это?

– Это? – переспросила Весна, и в ее голосе тоже прозвучало удивление. – Это все для тебя, чтобы ты жил…

Она поднялась. Быстро оделась и, ни слова больше не сказав, ушла.

104

В просторном спортивном зале школы, расположенной в двух шагах от гостиницы, все стены были завешены рекламными плакатами и транспарантами спонсоров. Спонсоров было множество, но Виктору названия и логотипы этих фирм ни о чем не говорили. Все это были мелкие и местные фирмы, среди которых, правда, можно было найти два хорватских банка.

Под плакатами и транспарантами вдоль стен были выставлены в три ряда стулья, на которых действительно сидели зрители или друзья участников, так что кроме двух команд, усевшихся за шестью небольшими квадратными, но массивными для устойчивости столиками, в зале находилось до сотни человек. А шесть столиков для армрестлинга были выстроены в единую линию. По одну сторону этой линии в железной крестовине с кусочком приваренной трубы по центру стоял государственный флаг Румынии, по другую – в такой же крестовине – флаг Украины.

Спортсмены ждали команды, и команда поступила в виде хлопка главного судьи – голландца с труднопроизносимой фамилией. Руки, выставленные к бою, тут же напряглись. Это напряжение каким-то образом тут же заполнило весь зал, и зрители прищурились, наблюдая за столиками. Судья засуетился. Он быстрыми шагами ходил вдоль столов, пытаясь держать в поле зрения все шесть поединков. Румын за дальним от входа столиком уже заломил руку украинского спортсмена, но тот, напрягшись всем телом, выровнял ситуацию и теперь пытался давить на румына.

«Все-таки это не совсем честно, – думал полностью поглощенный первым командным поединком Виктор. – У здоровых людей масса тела больше, им есть от чего отталкиваться. А как оттолкнуться от несуществующих больше ног?»

Но, словно сопротивляясь сомнениям Виктора, белобрысый член команды «Афган» додавил руку румына, и она, все еще напряженная, легла на тыльную сторону ладони. Судья подскочил, поднял свою руку. Что-то выкрикнул. Ближние к крайнему столику зрители захлопали. Виктор приподнялся. На его лице появилась азартная улыбка. Он по-настоящему радовался. В поисках, с кем бы поделиться радостью, он оглянулся. Заметил Исаева с фотоаппаратом, провел взглядом дальше и увидел в другом конце спортивного зала Младена, тоже следившего за соревнованиями и одновременно разговаривавшего с молодым парнем в джинсовом костюме.

«А он что тут делает?» – удивился Виктор. Улыбка исчезла с его лица.

Правда, ненадолго. Через пятнадцать минут стало ясно, что первое командное соревнование Украина, то есть его ребята, выиграла! Со счетом 5:1. Был объявлен перерыв на полчаса. Но практически сразу два молодых паренька в спортивных костюмах заменили флаги в крестовинах. Следующими должны были состязаться поляки и голландцы.

– Голландцы победят, – почему-то решил Виктор.

На самом деле победили поляки. И Виктор радовался за них, как за свою собственную команду. Он вдруг проникся спортивным духом состязательности, окунулся в незнакомый ему прежде корпоративно-спортивный мир с его правилами, с его обособленной жизнью.

К тринадцати ноль-ноль первый день соревнований был окончен. Перед гостиничным ресторанным обедом Виктор зашел в супермаркет и купил свежей адриатической рыбы для пингвина. Вошел в номер и устроил ему на балконе «столик с видом на море». После этого спустился в ресторан.

Команда уже сидела за столом и без Виктора обед не начинала. Ребята словно ждали от него то ли тоста, то ли торжественной речи. И он уловил это ожидание. Похвалил ребят, пожелал им завтра пять побед – со следующего дня начинался состязательный конвейер: было намечено пять командных состязаний. Отдельное спасибо сказал капитану команды Леше, на что тот с совершенно серьезным выражением лица кивнул.

В два часа дня к гостинице подъехал Младен. Виктор его уже ждал. Младен привез Виктора в маленький балканский кабачок, где Виктору пришлось пообедать еще раз. Правда, обед в кабачке был намного вкуснее ресторанного. Младен заказал большое блюдо «микст-гриль» и такое же блюдо свежих овощей. Виктор жевал баранину, заедал свежими помидорами – первыми в этом году, запивал ракией. А Младен расспрашивал, кем и где Виктор работал, что делал в своей жизни. Особенно откровенничать Виктору не хотелось, и он рассказал, что до «спортивной» карьеры работал журналистом в разных изданиях. Ему удалось плавно перейти на описание жизни в Украине, и Младен, казалось, не заметил, что тема разговора изменилась. Слушал Виктора внимательно и с интересом, переспрашивая только детали.

Под конец обеда Младен опустил на стол перед Виктором кредитку Брониковского.

– Мы все купили, – сказал он вполне дружелюбно. – И те десять тысяч тоже сняли, так что спасибо… Хвала. Это спасибо по-хорватски, – Младен улыбнулся.

Погуляв по городу, Виктор вернулся к морю. Нашел кафе с террасой, заказал себе кофе с коньяком. До вечера оставалось еще несколько часов.

«Может, она и сегодня придет?» – подумал Виктор и вдруг понял, что ему действительно хочется, чтобы Весна снова пришла.

Он вспомнил все, что думал о ней, глядя на интернетовскую фотографию. Вспомнил, какой он ее себе представлял в реальной жизни. Почти все совпадало, все, кроме вчерашнего вечера. Но эта ее странная решительность, ее сила, с которой она исполняла свои желания, – все это ему вдруг понравилось. Он вспомнил поэта Некрасова и его поэму, которую учил много лет назад в школе. «Коня на скаку остановит, в горящую избу войдет!» Это было написано о русской женщине, но таких русских или украинских женщин Виктор в своей жизни никогда не встречал. Все это было похоже на мечтания Некрасова о женщине, которая его защитит, о женщине-родине, о женщине-матери, защищавшей с оружием в руках своих детей, своих сыновей. И вот эта поэма подходила на все сто процентов к молодой красивой белокурой девушке – хорватке Весне.

Его романтические размышления были прерваны электронной мелодией.

– Алло! – раздался в трубке мобильника знакомый голос.

– Добрый день, Сергей Павлович.

– Ну как там? Загораете?

– Сегодня первая победа, над румынами! – доложил шефу Виктор.

– Молодцы! Так держать! Скажи ребятам, что если займут первое место – зарплату повышу и премию выдам по тысяче баксов! Понял?

– Понял.

– Завтра перезвоню! Пока!

Опустив мобильник на стол, Виктор вернулся к своим сладким размышлениям. Допил коньяк и попросил еще.

А негромкие волны Адриатического моря создавали приятный фон. На этом фоне длилась нормальная размеренная жизнь хорватского города Сплит, на этом фоне мимо проходили местные девушки и парни, на этом фоне в соседнем кафе целая толпа пожилых мужчин пила ракию и смотрела футбольный матч по телевизору, громко комментируя каждый полет мяча. Этот фон нравился Виктору. Будто это был именно тот фон, которого недоставало его жизни.

105

Яхта «Весна» снаружи оказалась намного больше, чем можно было подумать, глядя на нее с берега.

Три просторные каюты, кают-компания, камбуз, цивилизованный душ с туалетом. Дом на воде, дом, подчиняющийся ветру и улавливающей этот ветер руке человека.

С командой, а тем более со спецкором Исаевым Виктор решил не прощаться. Только Леху подвез к бухте по его просьбе знакомый Младена – тоже человек в возрасте, высокий и крепкий, по имени Мирко. Виктора еще удивило – такие статные, мощные люди, и не используют отчества – только имена. Зато имена звучат по-мальчишески молодо и звонко – Радко, Мирко, Младен.

Мирко достал из багажника сложенную коляску Лехи, разложил, помог перебраться в нее из машины. Помог спуститься к бухте.

Весна была уже в камбузе, разбиралась с первым морским обедом.

– Так держать, – проговорил тепло Виктор, протягивая руку Лехе.

Он имел в виду то, что за последние дни команда «Афган» обошла практически всех остальных. Завтра решающий бой, но это уже за золото и серебро. И к тому же, с поляками.

Леха протянул обе руки вперед, Виктор наклонился, и они обнялись.

– Удачи! – выдохнул Леха.

Виктор кивнул. В глазах застыли слезы. Ему показалось, что он прощается не с Лехой, а со всей своей жизнью, с Клевом, с Соней, со своим прошлым.

Оглянулся на яхту. Увидел пингвина Мишу, стоявшего на корме и, казалось, смотревшего на них.

– Я пошел, – бросил со вздохом.

Уже когда яхта отплыла на несколько миль от берега и Виктор увидел и свою гостиницу, и город Сплит, и несколько окрестных приморских деревень, он достал мобильник, нашел телефон Лехи и дал команду соединить. Держал мобильник у уха и искал взглядом ту бухточку, которую они недавно покинули. Показалось, что увидел синюю точку старого «мерседеса», оставшегося на берегу.

– Алло! – раздался в трубке голос Лехи. – Что, уже соскучился?

– Да, – грустно усмехнулся Виктор. – Ты знаешь, что сегодня Восьмое марта? Позвони Нине и Соне. Поздравь!

– О черт! А я и забыл! Спасибо! Позвоню!

– И позвони мне завтра, после состязаний!

– Если связь достанет! – пообещал Леха.

Обедали в кают-компании салатом и ветчиной. И опять Виктор, сидя за отполированным сосновым столом рядом с Весной, ловил на себе напряженные взгляды Младена и Радко. Ел, стараясь на них не смотреть.

Яхта легко разрезала невысокую волну. Фон Адриатики, так очаровавший Виктора в Сплите, стал сильнее, превратился в романтический шум волн и ветра.

Виктору отвели отдельную каюту, и он, раскрыв свою спортивную сумку, вытащил оттуда кружку с Винни-Пухом, обычную одежду. Снял адидасовскую куртку с державной символикой и вместо нее надел фланелевую клетчатую рубашку. Заправил ее в спортивные брюки. Теперь, как показалось ему, он был свободен от Родины, свободен от прошлого. «Лишь бы не быть свободным от будущего», – грустно каркнула подлая мыслишка.

Дверь в каюту открылась. Заглянула внутрь Весна. На лице – улыбка сильного, уверенного в себе человека. Взгляд ее тут же выхватил из всех предметов эмалированную детскую кружку.

– Это на память о детстве? – спросила.

Виктор кивнул.

– Пойдем, я тебе покажу что-то, – позвала девушка Виктора.

Они поднялись на палубу, и там рука Весны направила его взгляд на нос яхты, где в неподвижной позе, как какой-нибудь пятнадцатилетний капитан, стоял пингвин Миша, смотревший прямо по курсу яхты.

Виктор улыбнулся. На самом деле ему хотелось рассмеяться, но что-то сдерживало, что-то мешало ему расслабиться, отпустить все эти невидимые эмоциональные нити памяти, еще связывающие его с берегом, а точнее, со многими разными берегами его жизни.

– Ты знаешь сказку про Колобка? – спросил вдруг Виктор.

Весна посмотрела на него с удивлением.

– Знаю, – сказала она. – Мы по ней русский язык в школе начинали учить.

– Так вот Колобок – это я, – грустно произнес Виктор. – Я от дедушки ушел, от бабушки, от волка и зайца… А теперь мне кажется, что моя удача закончилась…

Весна едва заметно кивнула головой. Она вдруг глубоко ушла в свои мысли, и Виктору было не понять, связаны ли эти мысли с ним или они совершенно автономны и его не касаются.

– Завтра, – негромко произнесла она, – завтра все будет понятно…

И ушла, оставив Виктора на палубе.

Через пару минут на палубе появились Младен и Радко. Они занялись парусами, что-то там подтягивали, подправляли. На Виктора не обращали никакого внимания. И ему вдруг стало страшно. «Почему они меня не просят помочь? Почему они меня не учат, что и как надо делать? – задался он вопросами. – Ведь плыть нам очень далеко, а им вдвоем будет совсем нелегко справляться с этой яхтой!»

Перед тем как лечь спать, Виктор закрылся изнутри. Его очень обрадовало наличие задвижки с внутренней стороны двери.

Пингвин Миша остался на палубе, уходить оттуда он явно не хотел. Он словно ждал появления на горизонте родной Антарктиды, но до Антарктиды оставалось не меньше месяца пути, а об этом, конечно, Миша и догадываться не мог.

Ночью кто-то попытался открыть дверь каюты. Чутко спавший Виктор враз проснулся, прислушался.

– Открой, – раздался шепот Весны. – Боишься? – спросила она, войдя в каюту и осторожно прикрывая за собой дверь.

Виктор кивнул.

– Правильно боишься, – сказала она негромко и присела на его койку.

– Ты сказала, что завтра все будет понятно… Что будет понятно? – Виктор всмотрелся в ее глаза, которые при красноватом слабом свете дежурной лампочки показались ему зелеными.

– Моего отца – Младена – и его друга Радко объявили военными преступниками, – заговорила, перейдя на шепот, Весна. – Мы не хорваты, мы из Боснии. И плывем мы не в Антарктиду, а в Аргентину, там у отца есть друзья-сербы. А тебя завтра должны убить и сбросить за борт…

– А Мишу? – У Виктора широко раскрылись глаза.

Весна тяжело вздохнула.

– Закрывайся и спи, – сказала она, поднимаясь с его койки.

– Может, мне надо бежать? – спросил Виктор.

– Ты не убежишь, – с уверенностью в голосе сказала девушка. – Лучше подождать.

– Подождать, пока убьют? – с недоумением спросил Виктор.

– Колобок не умел плавать, – произнесла Весна перед тем, как выйти из каюты.

Виктор закрылся изнутри. Уселся на своей койке. Ему стало холодно, холодно и безразлично.

106

Под утро волна усилилась, и Виктор, пребывая уже в глубоком окопе сна, откуда достать его было почти невозможно, все-таки услышал громкий стук в двери каюты. Пока он выбирался из этого окопа, сначала внутренне, а потом уже и внешне, приподнимаясь на локтях, опуская ноги на шаткий пол каюты, стук превратился в грохот, а потом к грохоту добавился хриплый голос, принадлежавший Младену. Только понять, что хрипел этот голос из-за закрытой двери, было трудно. Но хоть тело и пробудилось, а разум Виктора еще дремал, иначе бы он не отодвинул задвижку, отпирая дверь.

Младен, влетевший в каюту с лицом, полным гнева, остановился, увидев перед собой ничего не понимающего спросонок, еще в полночь уставшего бояться смерти Виктора. Он обернулся, окликнул грубым тоном Весну. Через минуту она тоже спустилась в каюту.

– Это правда? – крикнул Младен прямо в лицо Виктору.

Виктора обдало запахом ракии и моря.

– Что правда?

– Ты спал с ней в гостинице? – грозно кричал Младен, показывая взглядом на дочь, стоявшую рядом с невозмутимым выражением на красивом и сильном лице.

– Правда, – ответил Виктор и тут же заметил, как правая рука Младена напряглась, забугрилась мускулами и подготовилась к взлету.

Виктор зажмурился, ожидая удара кулака Младена. Но кулак просвистел мимо и с разворота попал в лицо Весны, отчего она пошатнулась и упала в дверной проем.

Виктор растерялся. К собственным неприятностям, вплоть до смерти, он уже был готов, но к тому, что Младен будет бить собственную дочь, – нет.

Он наклонился немного вперед, к Младену. Виктор поднял руки, словно собираясь остановить следующий удар боснийского серба. Но Младен вдруг схватился руками за собственную голову и, проговорив: «Ой, мудак, мудак!», выскочил из каюты.

Виктор подошел к Весне, которая уже сидела на деревянном полу в коридорчике перед входом в каюту. Под ее левым глазом набирался соком синяк. Бровь тоже опухла.

Виктор опустился перед ней на корточки. Хотелось ее как-то утешить, сказать что-то доброе. Он уже проснулся и понимал, что практически Весна вызвала гнев отца на себя, чтобы тот не убивал Виктора. Только чем эта история закончится, Виктору было непонятно. Сейчас ему казалось, что у Младена вместо абстрактной причины убить его появилась еще одна конкретная.

Весна неожиданно протянула руку к лицу Виктора, дотронулась до его губ, провела по ним указательным пальцем.

– Все будет хорошо, – сказала она негромко. – Ты у меня – первый!

Виктор помог ей подняться, усадил ее на свою койку. Смочил в холодной воде кусок полотенца и дал ей, чтобы приложила к синяку.

Сквозь шум волн Виктор в какой-то момент услышал нервные шаги, мерившие деревянную палубу. Вдруг они стали громче. В дверном проеме вновь появился Младен. Из-за его спины выглядывал Радко. Лицо Младена выражало искреннее огорчение, в то время как Радко был сама растерянность.

Младен зашел в каюту. Бросил взгляд на дочь, потом подошел вплотную к Виктору и уставился ему в лицо. Рассматривал его молча, подолгу прикипая взглядом то к глазам, то ко рту, то к подбородку. Вдруг он нашел что-то интересное для себя, и тут же правая рука Младена стала медленно подниматься. Виктор сжался. Весна сидела на койке и отсюда была для кулака отца недосягаема, а это значило, что кулак его остановится на Викторе.

Но кулак распался на обычную ладонь, и указательный палец, толстый и длинный, дотронулся вдруг до шрама на правом виске Виктора. Провел по двум его бороздкам – вертикальной и горизонтальной.

– Откуда? – спросил Младен.

– Чечня, – ответил Виктор.

Младен вздохнул с явным облегчением. Он задрал свою тельняшку и показал на несколько шрамов от пулевых ранений на плечах, на груди.

– Босния, – сказал он.

Из-под задранной тельняшки вывалился вдруг золотой православный крест на толстой нитке. Крест был грубого, если не сказать – любительского литья. Виктор уставился на этот крест, словно искал за его знакомой формой какое-то новое, незнакомое содержание.

– Ты не еврей? – внезапно насторожился Младен.

– Нет, украинец… Родители – русские.

– Мы, славяне, должны держаться вместе, – медленно, почти заученно произнес Младен.

Его правая рука тоже поднялась. Он взял Виктора за плечи, пододвинул к себе и неожиданно обнял.

– Я рад за тебя, сын, – проговорил он дрожащим голосом. – Если будешь ее обижать – убью… Если она будет тебя обижать – это твое личное дело. Понял?

Виктор кивнул.

Младен ослабил объятия, после чего Виктор, вдруг потерявший равновесие, чуть не упал на пол.

– Сегодня сыграем свадьбу, – проговорил Младен задумчиво. – А завтра с шести утра со мной на вахту пойдешь. Покажу тебе, как и что надо делать…

Виктор остался вдвоем с Весной. Закрыл дверь, но в этот раз не на задвижку. Присел рядом с Весной на койку. Заглянул ей в глаза.

– Он не убийца, – прошептала Весна. – Он пытался Родину спасти… Ты не думай, он хороший и честный. Он всегда говорит правду.

– Как ты?

– Да!

107

Этим же вечером, опустив паруса и став на якорь недалеко от маленького островка, экипаж яхты «Весна» играл свадьбу. Младен и Радко оделись в двубортные темные костюмы и белые рубашки с галстуками. Вынесли на палубу стол, засыпали его едой из запасов. Даже пингвина Мишу почти насильно усадили на табурет – для него Младен открыл большую консервную банку тунца. Радко вынес аккордеон, и запели они с Младеном красиво, громко и задиристо. Виктор даже не пытался вслушиваться в слова. В самом темпе музыки было что-то цыганское, только ощущения буйной свободы в этой песне было куда больше, чем у цыган. С проплывавшей мимо яхты что-то крикнули. Младен жестом остановил музыку. Крикнул радостно в ответ: «У нас свадьба!» – и яхта с белоснежным парусом и флажком одного из новых балканских государств, проплывавшая мимо, словно задержалась в своем полете на мгновение. И с ее палубы всматривались в свадебное застолье четверо крепких мужчин и две загорелые женщины. Что-то вместе закричали, продолжая буравить застолье глазами. Младен перевел взгляд на Виктора и Весну.

– Горько! – сказал он с требовательной гордостью.

Виктор почти нехотя повернулся к Весне. Они обнялись.

Их губы слились в поцелуй. Сначала слабый, но потом, когда Виктор плечами, кожей почувствовал на себе силу рук своей невесты, этот поцелуй окреп. И Виктор уже сам что было сил прижал Весну к себе. Он слышал за пределами, за невидимыми границами их поцелуя ободряющие, почти спортивные крики людей на другой яхте. Крики становились тише и вскоре смолкли. А поцелуй продолжался, и окончился он только тогда, когда Виктору не стало хватать воздуха. Он ослабил объятия. То же сделала Весна. Они теперь смотрели друг другу в глаза с очень близкого расстояния. Во взгляде ее зеленых глаз Виктор прочитал твердую уверенность в том, что они вдвоем будут счастливы. Эта уверенность была нерушимой, как вера Сталина в свою правоту.

– Молодцы! – Младен улыбнулся, кивнул Радко, и тот снова заиграл.

Пили ракию, закусывали, Младен произносил тосты. Южная звездная ночь опустилась на море нежно, как прозрачное одеяло.

И вдруг из кармана спортивных брюк Виктора донеслась электронная мелодия. Он достал мобильник, посмотрел на мониторчик, где высветилось имя звонившего – «Liosha».

– Привет, – сказал ему Виктор вместо «алло». – Какие новости?

– Мы победили! – радостно сообщил приятель. – Золотая медаль! Представляешь! Я уже позвонил шефу, он вне себя от радости!

– Молодцы!

– А что это там за музыка у тебя?

– Свадьбу играем.

– На яхте? Чью?

– Мою.

– Ты что, шутишь?

– Нет.

– Это любовь? – в голосе Лехи прозвучала ирония.

– Это сильнее, чем любовь, – совершенно серьезно ответил Виктор. – Это судьба… Только Соньке и Нине пока не говори.

– Хорошо. Тут тебя Исаев искал. Завтра же утром улетаем. Что ему сказать?

– Скажи, решил остаться за границей. Родина простит, я думаю…

– Ну, удачи! – искренне пожелал Леха.

– Спасибо.

Опустив мобильник на стол, Виктор сообщил всем о победе его команды.

Младен сразу поднял тост.

– За Украину! – торжественно произнес он и встал так, словно вот-вот должен был прозвучать государственный гимн.

Виктору на мгновение передалась странная торжественность момента. И он уж было сам собирался подняться, но вдруг подумал: «А при чем здесь Украина? Это же не празднование победы, а его, Виктора, свадьба! А за родителей еще не пили! Жалко, его, Виктора, родители не дожили. И про мать Весны он ничего не знает – где она, что с ней? Зато ее отец тут рядом, напротив, за этим же столом».

Виктор поднялся, сказал, что через минутку вернется. И поспешил в свою каюту. Вытащил из сумки тяжелый золотой слиток-кирпич. Вернулся с ним к столу. Аккуратно опустил на свою табуретку, а сам стоя взял в руку стакан с ракией.

– Я хочу выпить за родителей, – заговорил он чуть заплетающимся от выпитого языком. – За вас, за отца Весны! За то, что вы воспитали ее такой сильной и честной… У меня для вас подарок…

И Виктор сперва чокнулся с невестой, Младеном и Радко. Выпил. Потом двумя руками протянул Младену слиток. Тот принял золото молча, не сводя глаз со слитка. Долго смотрел на него. Потом расчистил место на столе и поставил золотой кирпич на самую середину столешницы. На его лице появилась радостная улыбка.

– Это не мне подарок, – сказал он. – Это все – нашей большой семье. Ты еще не знаешь. У нас уже есть большой дом, где все мы будем жить. Мои братья купили для нас ресторан. А вот это, – и Младен дотронулся правой рукой до слитка. – Это твое будущее. Мы будем жить мирно, и я тебя научу специальности моего отца – он был пекарем. Хлеб нужен везде. А здесь, – Младен погладил слиток, – хватит и на пекарню, и еще на что-нибудь, чтобы твоя семья и мои внуки могли жить хорошо.

Виктор, услышав про пекарню, перевел взгляд на пингвина Мишу, послушно стоявшего на табуретке так, что над столом были видны его грудка-манишка и головка. Виктор хотел ему прошептать: «Ты помнишь? Помнишь Чечню? Там тоже был один парень, который хотел стать пекарем…» Странным образом мечта Севы собиралась осуществиться в его, Виктора, жизни.

Виктор возвратил свой взгляд на слиток, потом на Младена.

– А пингвин? – спросил он вдруг. – Мы сможем его высадить в Антарктиде?

– Ты что, – Младен отрицательно мотнул головой. – К Антарктиде мы подойти не сможем, но по дороге будет много островов с пингвинами. Это правда! Я в интернете все про маршрут выучил.

«Он всегда говорит правду», – подумал Виктор, глядя на Младена.

Подумал и успокоился. Потом вдруг ожил и попросил Младена дать честное слово, что они высадят Мишу на одном из пингвиньих островов. Младен дал честное слово.

Через полчаса песен и музыки Младен проводил молодых к каюте Виктора. Они закрылись изнутри. И первое, что сказала Весна, снимая свое короткое платьице: «Сначала нам нужен мальчик! Думай о мальчике. О ком будешь думать, тот и родится…»

Эпилог

Месяц спустя они прощались с Мишей. Дул сильный ветер. Остров, возле которого они бросили якорь, был большим, и на высокий каменный берег тут же сбежались посмотреть на приплывшую яхту любопытные пингвины.

К этому времени все четверо стали уже настоящей единой семьей, а Виктор немного заговорил по-сербски, хотя к нему продолжали обращаться по-русски. Перед тем как отпустить Мишу на холодную волю, Виктор включил мобильник и эксперимента ради набрал свой домашний номер. И вдруг на мониторе высветилось: «Идет соединение». А потом из самого дальнего далека вынырнул голосок Сони.

– Соня, ты меня слышишь?! – закричал удивленный Виктор.

– Не кричи, слышу. Ты где, в Антарктиде?

– Да, рядом. Мы с Мишей прощаемся.

– Поцелуй его за меня! – попросила Соня. – Тебе тут с твоей работы звонили, тетя Нина сказала, что у меня будет братик или сестричка, а у дяди Леши машина появилась. Он теперь – чемпион! На стенку золотую медаль повесил и собирается снова на соревнования. В Болгарию!

– Значит, у вас все в порядке, – улыбнулся Виктор. – Ну тогда передай всем привет, а я через пару недель снова позвоню. Пока!

Спрятав мобильник в карман, Виктор присел на корточки к пингвину и поцеловал его.

– Это от Сони, она тебя очень любит!

Миша посмотрел Виктору в глаза, кивнул и повернулся к берегу, посмотрел на других пингвинов, столпившихся на краю каменной глыбы, нависавшей над океаном. Один из пингвинов вдруг оттолкнулся от камня и полетел вниз. В воду зашел как настоящий спортсмен-прыгун – без брызг. И Миша, окинув всех на палубе прощальным взглядом, тоже прыгнул в воду. И тоже прорезал ее мягко, без всплеска.

2002 г.

Берлин – Париж – Киев – Лазаревка

Примечания

1

Герой путает, речь идет о «Песне о Буревестнике» М. Горького. –Примеч. ред.

Content

Андрей Курков
Закон улитки

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42

43

44

45

46

47

48

49

50

51

52

53

54

55

56

57

58

59

60

61

62

63

64

65

66

67

68

69

70

71

72

73

74

75

76

77

78

79

80

81

82

83

84

85

86

87

88

89

90

91

92

93

94

95

96

97

98

99

100

101

102

103

104

105

106

107

Эпилог

Примечания