Андрей Курков

Ночной молочник

1

Киевская область. Макаровский район. Село Липовка

На зимнем небе скучал обделенный вниманием людей Млечный Путь. Ночь была удивительно тиха, ни одна собака не гавкнула, словно всех их приспало низкое звездное небо. Только Ирина всю ночь не спала, слушала свою заболевшую с вечера грудь. Лежала тихонько и слушала свою боль, но никого беспокоить не хотела и с кровати не поднималась, чтобы та своим скрипом Ясю не пробудила. А поднялась, как обычно, в начале пятого утра. Вскипятила воду в чайнике. Размешала в литровой банке молочную смесь «Малыш» и оставила ее на горячей крышке негромко гудевшего старенького котла в маленькой бойлерной комнатке, с потолка которой доносился сладкий запах уже высохших детских одежек и марлечек, вывешенных туда для просушки прошлым вечером.

Перед тем как выйти из дома, Ира поцеловала свою трехмесячную дочурку, сладко спавшую в углу их уютной спаленки, прямо под иконкой Николая Угодника. Потом зашла к матери, прошептала ей: «Я пойду уже!», на что мать кивнула, потом протянула руку к тумбочке, на которой стояла настольная лампа.

Выйдя со двора, Ирина оглянулась на свой родной дом – аккуратный, кирпичный, одноэтажный, построенный собственноручно недавно умершим от болезни печени отцом. В одном из четырех фасадных окошек загорелся неяркий свет. Иринина мама, кряхтя и бормоча что-то себе под нос, заглядывала под железную кровать в поисках своих стоптанных тапочек. Панцирная сетка потрескивала, но ничего этого Ирине уже не было ни слышно, ни видно.

Поначалу они топили дом дровами, и ей, маленькой, страшно нравилось наблюдать за седым дымком, уходящим в вечернее небо. Но когда поставили котел, отец разобрал печку. В доме стало просторнее, но труба на крыше замолчала. Вот и сейчас, темным зимним утром, домику так не доставало этого дымка, уходящего в небо!

Снег скрипел под ногами. Ирина спешила к дороге, чтобы не опоздать на первую «киевскую» маршрутку, в которой все друг друга знают, и все знают водителя Васю, и все знают, что от него ушла жена. Ушла к их соседу-сварщику, который баптист и вообще не пьет.

Теплые желтые круги фар маршрутки показались на дороге, как только Ира остановилась. Маршрутка притормозила. Для этого Ире даже руку не пришлось поднимать.

А внутри было тепло и тихо. Охранник какой-то киевской стройки Петр Сергеевич просто спал, уронив голову на плечо. Остальные сидели в полудреме. Ира кивнула попутчикам, тем из них, кто поднял на нее все еще сонный взгляд, и присела у двери. Грудь по-прежнему болела, но Ира старалась не обращать на нее никакого внимания.

Через часик маршрутка высадит их всех возле метро «Житомирская», и она будет дожидаться первого поезда, чтобы ехать дальше, туда, где ее ждут и где ей платят.

2

Киев. Зимняя ночь

Есть истории, которые начинаются однажды и никогда не заканчиваются. Просто не могут закончиться. Потому, что своим началом они порождают десятки отдельных исто-рий, и у каждой – свое продолжение. Это как удар камешка по лобовому стеклу автомобиля, от которого во все стороны трещинки, и от каждого ухаба на дороге то одна трещинка удлиняется, то другая. Вот и эта история началась зимней ночью и продолжается по сей день. Но сейчас нам известно только ее начало. Дело было ночью, в Киеве, на углу Стрелецкой и Ярославова Вала, совсем рядом с отелем «Рэддиссон», на том самом углу, где кто-то неизвестный до сих пор оставляет на ночь свой розовый «хаммер». Собственно, все и началось в узеньком проходе между припаркованным частично на тротуаре «хаммером» и стенкой углового кафе, открывшегося не так давно, может, с год назад.

По Ярославову Валу со стороны Золотых ворот к этому углу шел в странном состоянии аптекарь и заядлый грибник Эдуард Иванович Зарвазин. Он был одет по-осеннему, в длинный плащ и шляпу, а на его ногах поблескивали в свете ночных фонарей лакированные ботинки. Да! Дело было ночью и к тому же не осенью, а довольно глубокой зимой, в середине января. И в том же свете тех же ночных фонарей блестело все, но прежде всего снег и лед. Зарвазин шел неспешно, словно и не было у него никакой особенной цели, кроме как прогуляться спокойной зимней киевской ночью по безлюдным, радующим глаз своей неподвижностью улицам центра.

А в это время по Стрелецкой улице в сторону Ярославова Вала довольно спешной, нервной походкой приближалась молодая тридцатилетняя женщина, о которой к моменту происшествия ничего известно не было. Она была в длинной, но легкой лисьей шубке, купленной ей уже забытым к сегодняшнему дню ухажером два года назад в магазине «Империя меха» на Подоле. Но вот меховой шапочкой она похвастать не могла. Прежний ухажер на шапочку поскупился, а два последующие кавалера пришли и ушли, так и не оставив о себе ни теплой памяти, ни теплых подарков, способных согреть зимой одинокую женскую душу. Ее волосы, подкрашенные в цвет, близкий к рыжему или, как сами рыжеволосые предпочитают говорить, – к золотому, привлекали внимание даже ночью. Тонкий ее носик был красноват из-за легкого мороза или такого же легкого насморка. Но мы оставим здесь как причину покраснения морозец. У красивых дам не бывает насморка. Как минимум на улице и ночью.

Она остановилась на мгновение у норвежского посольства, пытаясь прочитать вывеску с указанием времени приема документов на визы. Впрочем, ей не нужна была норвежская виза. Она была из тех мечтательных особ, которые любят читать названия улиц, магазинов, кафе и ресторанов, но никак не аббревиатуры различных государственных и негосударственных учреждений.

Когда она утратила свой интерес к выдаче норвежских виз и продолжила свой путь, улицу Стрелецкую со стороны гостиницы «Рэддиссон» стал переходить моложавый и физически крепкий мужчина лет сорока. На нем была темно-синяя куртка «Коламбия», способная предохранять владельца от пятидесятиградусных морозов, джинсы и кроссовки-ботинки, делавшие его походку пружинящей и спортивной. Его взгляд фиксировал зимнюю улицу с безразличием вебкамеры. Даже шедший ему навстречу человек в шляпе и в пальто не вызывал у него никакого интереса. Но когда из-за розового «хаммера», припаркованного на самом углу улицы, вышла женщина с золотыми волосами, мужчина в шляпе остановился, и в его руках блеснула сталь.

Моложавый в куртке в два прыжка долетел до мужчины в плаще и шляпе. Женщина отбежала назад и, прижавшись спиной к стенке кафе, с открытым ртом наблюдала за происходящим. А происходящее? Происходящее почти мгновенно стало произошедшим. Между «хаммером» и стенкой углового кафе остался лежать аптекарь и заядлый грибник Эдуард Иванович Зарвазин. Рядом с ним на искрящемся от фонарного света снегу лежал маленький перочинный ножик с мокрым потемневшим лезвием. А мужчина в куртке бежал вниз, по улице Ивана Франко. Бежал и тащил за собой женщину. Он крепко сжимал ее ладонь в своей, то и дело оглядывался и торопил ее взглядом и движением губ, которые шевелились в ритме слова «давай!» Высокие каблуки итальянских сапожек мешали ей бежать. Расстегнувшаяся шуба развевалась, как флаг неведомой зимней страны, а в ее глазах застыло, как замерзло, удивление.

3

Аэропорт «Борисполь». Утро

Мир не без бодрых людей. Вот и таможенный кинолог Дима Коваленко, обходя со своей овчаркой Шамилем ряды зарегистрированного багажа, мурлыкал себе под нос совершенно неподходящую для этого времени суток песню двух телевизионных школьниц «Нас не догонишь!». Шамиль принюхивался к чемоданам и портпледам с четырех утра. В начале смены его глаза блестели, сверкали, горели надеждой найти хоть какой-нибудь, пусть даже самый захудалый и почти не вставляющий наркотик. Но за три часа работы эта надежда улетучивалась, и приходилось просто ожидать окончания собачьей смены, чтобы получить в награду лакомство с тем самым запахом. С запахом, который всегда возбуждал Шамиля и заставлял его весело и задорно лаять, не обращая внимания на предупреждающее цыканье хозяина, для которого было достаточно и того, что овчарка просто останавливалась перед весело пахнущим чемоданом и оборачивалась, давая хозяину знак.

Диме в прошлую ночь вообще выспаться не удалось. На работу пришлось идти прямо из-за праздничного стола. Младшей сестре Надьке исполнилось двадцать пять лет, вот и гуляли от души. Гостей было человек двадцать, но все свои, родные. Устав есть и пить, развлекались караоке. Оттуда и привязалась к нему эта песенка о том, что их не догонишь! «Да кому они на фиг нужны?!» – весело задумывался о двух певичках Дима.

А Шамиль мокрым носом вытягивал из воздуха запахи, и вдруг один новый, необычный, но тоже веселый запах привлек внимание овчарки.

Шамиль уставился на черный пластиковый чемодан на колесиках. Странно, но этот запах, в отличие от обычных веселых, был каким-то еще и задумчивым, тормозящим. И Шамиль не залаял бодро и зажигательно, как обычно в таких случаях, а озадаченно обернулся на хозяина, тоже остановившегося, но смотревшего куда-то в сторону, туда, где стояли у открытых ворот два грузчика Боря и Женя в теплых зеленых комбинезонах. Стояли, курили и о чем-то мирно беседовали.

Боря, носивший пышные усы, опускавшиеся до нижней линии подбородка, бросил взгляд на застывшего на месте кинолога, на его собаку. И замолчал, наблюдая. Второй, Женя, тоже обернулся.

– О! Вынюхала что-то! – сказал Женя.

– Опять добро даром пропадет! – кивнул на это Борис и вздохнул.

Они бросили окурки под ноги, затоптали их носками тяжелых черных ботинок, согласно правилам противопожарной безопасности, и направились к Диме.

– Ну че? – спросил у кинолога усатый Боря, глядя на пластиковый чемодан. – Опять дашь добру пропадать?!

Оба уставились вопросительно прямо в глаза Диме. Оба были людьми основательными, за пятьдесят. Приезжали на работу на ухоженных перегнанных из Германии иномарках, на работе не пили.

– А что делать?! – пожал плечами Дима.

– Собака не расскажет, а мы поможем этому чемоданчику покинуть охраняемую территорию, – сказал один.

– И хозяин чемоданчика в тюрьму не сядет, – добавил второй. – Тоже доброе дело!

Дима задумался. А думать ему после бессонной ночи было тяжело. И песня про то, что «их не догонишь», продолжала напрашиваться на язык.

– Ну? – потребовал от него ясности усатый.

Дима кивнул.

Грузчик Боря вытащил из кармана комбинезона мелок и нарисовал им на чемодане галочку.

– Дальше пошли! – скомандовал Дима Шамилю. – Дальше нюхай, слышишь?!

Но Шамиль не понимал, почему хозяин не вытаскивает чемодан. Обычно хозяин в таких случаях доставал из нагрудного кармана рацию и говорил в нее слова, не входящие в разряд собачьих команд, а потому Шамилю не понятные. Но то, что он говорил, тоже было командой, потому что буквально через несколько минут к ним подбегали несколько человек, один из которых сканером считывал штрих-код багажной бирки, а другие живо поднимали чемоданчик и уносили его.

– Ты что, не понял?! – кричал Дима на Шамиля.

И Шамиль понял. Понял, что надо двигать носом дальше, вдоль следующих багажных мест. Он понюхал пару сумок, коричневый чемодан, баул, завернутый в полиэтилен. Учуял запах неплохой сухой колбасы, табака, сала. Из пасти свесилась и достала до пола слюна голода. Остановился. Оглянулся на хозяина.

«Опять? – испугался Дима и тоже оглянулся, посмотрел на грузчиков, шедших к багажной тележке, оставленной возле открытых ворот. – Да ну его! Не будет сегодня наркотиков! Я сказал!!!»

Подуманные слова так громко прозвенели в голове у Димы, что он снова оглянулся. Боясь, а не услышал ли их случайно кто-нибудь. Но рядом никого, кроме Шамиля, не было.

– Лежать! – скомандовал ему Дима.

Достал сигарету и тоже отправился к открытым воротам покурить.

Навстречу неторопливо шагали грузчики. Женя толкал впереди себя багажную тележку.

4

Киевская область. Макаровский район. Село Липовка

За окошком всю ночь завывала метель. Завывала так сладко и одновременно сказочно-зловеще, что Ирине снились сны в стиле «экшн»: то она убегала от кого-то по зимнему ночному лесу, то гналась за кем-то, то несла куда-то сквозь пургу свою трехмесячную дочурку, укутанную в одеяльце и плед, прижимая ее к груди. Так всю ночь и пробегала по заснеженным снам, а проснулась мгновенно, как только будильник запищал. Она специально старый будильник, который громко звенел, отдала матери, а себе купила электронный с писком. Писк будит мягче, не «по-армейски». Тем более, это было важно еще и потому, что когда человек просыпается мягко, то не делает никаких резких движений. А у Ирины всякое резкое движение отзывалось болью в груди.

К началу пятого утра метель за окном успокоилась. Заварила себе Ирина чаю с листьями смородины, намешала в литровой банке молочной смеси для дочурки и поставила банку на теплый котел в бойлерной. А сама стала на работу собираться.

Перед уходом зашла в спальню к маме, поцеловала ее, уже проснувшуюся, в щеку.

– Если будет свежий «Украинский», привези! – попросила мама.

Ирина кивнула. Завязала на голове серый пуховый платок, который больше бы подошел пожилой женщине, а не молодой маме, но зато был теплым и нежным. Застегнула молнию на длинной куртке и вышла в темное зимнее утро, а точнее в «пограничное» время суток, когда ночь – уже не ночь, а утро – еще не утро.

Остановилась на краю дороги. Ожидала сразу увидеть приближающиеся круги желтых фар маршрутки, но дорога была пустынна и сливалась с глубокой молочной серостью, прикрывавшей и ближайшие деревья, и столбы, и забор сельского кладбища.

Пять минут не сводила Ирина глаз с дороги. Мороз щипал ее за нос и за щеки. Все вокруг, включая и дорогу, отличалось неподвижностью.

Ира занервничала. Опаздывать было никак нельзя. Начальница строгая. Скажет: «Больше не приходи!» И что тогда?! Где деньги брать?

Два оранжевых огонька фар отвлекли ее от беспокойных мыслей. Она сделала шаг вперед, вышла на дорогу, всматриваясь. Фары были другие, незнакомые.

«Другая маршрутка?» – подумала она и на всякий случай подняла руку.

Рядом притормозила не маршрутка, а красная иномарка, за рулем которой сидел мужчина в коричневой замшевой куртке с меховым воротником. Он перегнулся, открыл дверцу.

– Куда вам, девушка?

– А вы на Киев?

– Садитесь!

В машине было тепло. Даже жарко. Ирина сняла серый пуховый платок.

– Он вам не идет, – покачал головой мужчина. – Так вы намного красивее!

– Красота отвлекает, – ответила на это Ирина.

Он бросил на пассажирку удивленный взгляд.

– Кого?

– Например вас от дороги! А это опасно… А меня от…

Водитель рассмеялся.

– А вас ваша красота тоже отвлекает?!

– Да что вы меня смешите! – возмутилась она совершенно серьезным голосом. – Какая я красивая? У меня дочке три месяца. Я должна о ней думать…

– Извините, – мужчина убрал улыбку с лица, только в его глазах остались веселые огоньки.

Ирина вдруг увидела впереди у обочины знакомый микроавтобус. Рядом – несколько давних знакомых попутчиков и водителя, сидящего на четвереньках около переднего колеса.

– О! Это моя маршрутка! – воскликнула Ирина. – Остановите!

– Так она поломана! – удивился водитель. – Вам же в Киев! Вы тут замерзнете на обочине, пока ваш «бусик» починят!

– Остановите! Это моя маршрутка! – упрямо повторила Ирина.

Мужчина пожал плечами, остановил машину.

Ирина, забыв даже поблагодарить его, побежала к водителю маршрутки.

– Вы почему меня не забрали?! – громко спросила она обиженным голосом.

Водитель поднял на нее глаза.

– График на пять минут сдвинули. Теперь я раньше выезжаю…

– А если б меня не подобрали на машине?!

– Послушайте, – раздраженно фыркнул водитель. – Мне сказали – на пять минут раньше выехать, я и выехал! Вон, – он кивнул на остальных пассажиров, – они же все сели! Потому, что на пятнадцать минут раньше к дороге выходят. А вы спите долго, вот и не сели! Не мешайте!

Ирина смотрела на водителя и не могла поверить в его бездушие и безразличие. Не могла поверить, что человек, о котором она знает так много ненужных ей фактов его личной жизни, может так отнестись к ней, к своей постоянной пассажирке.

А водитель, вздохнув, поднялся с корточек.

Сказал садиться. И все молча заняли свои места. И Ирина села на свое место у двери. Маршрутка тронулась, и всё как бы исправилось само собой. День начинался в привычном ритме среди привычных заспанных лиц.

Зато не пришлось долго ждать первого поезда метро. Его вообще не пришлось ждать. Он подъехал к платформе станции, как только туда же вышла Ирина.

Доехав до «Арсенальной», она покинула полупустой вагон. Поправила платок и оглянулась. И заметила, что она совершенно одна на длинной платформе. Поднималась на эскалаторе, и на первом, и на втором. И тоже одна-одинешенька. И вниз, ей навстречу, никто не спускался. Странным ей это показалось. Хотя ведь каждый день так – просто станция такая мертвая. Сюда почему-то люди позже приезжают, это она одна такая ранняя.

А грудь болела, давила. Эскалатор полз вверх медленно. Ему было некуда спешить.

Ирина вспомнила водителя, подобравшего ее на дороге. Вспомнила и усмехнулась. Смешной он какой-то! Но о платке он, конечно, правду сказал! Надо будет его перекрасить. Только бы узнать, чем и как!

5

Киев. Улица Рейтарская. Квартира номер 10

– Ты где был? Где ты был, я тебя спрашиваю? – отбойным молотком стучал в уши дребезжащий голос жены.

Семен открыл глаза. В голове шумело. Икры на ногах болели, словно после непривычно долгой тренировки.

– Ты меня слышишь? – повторяла Вероника.

Сеня поднял голову, посмотрел в глаза жены, стоявшей в махровом халате, небрежно затянутом пояском.

– Да нигде я не был, – отмахнулся он. – Чего ты пристала?!

– Я пристала?! – возмутилась супруга. – В час ночи пошел куда-то, в четыре вернулся и, не раздеваясь, заснул прямо тут в кресле?! Нигде не был?! А что у тебя на рукаве?

Сеня опустил голову, посмотрел на рукава своей джинсовой рубашки. На правом манжете действительно была какая-то грязь, пятно. Под ногами лежала куртка «Коламбия», купленная для несостоявшейся поездки на Аляску, куда его обещала взять знакомая компания богачей-путешественников в качестве массажиста и просто хорошего и физически крепкого парня с опытом работы телохранителем. Сказали тогда: «Найди себе экипировку для минус пятидесяти!» Он нашел, но экспедицию перенесли на неопределенное будущее. Зато куртка осталась. И теперь почему-то лежала на полу…

Семен осмотрелся по сторонам. Почувствовал дискомфорт в ногах. Наклонился. Стащил с ног кроссовки-ботинки.

– Так ты мне ответишь? – опять назойливо прозвенело над головой.

– Тебе?! – он поднял взгляд на супругу, и она отшатнулась, заметив, что взгляд ее мужа был каким-то мутным и не предвещающим ничего хорошего. – Я? Тебе? – повторил он.

Жена заплакала.

– Все, я ухожу! Я устала от твоей лжи! Ты уже не в первый раз! Я помню! Просыпаюсь ночью – а тебя нет! А утром как ни в чем не бывало! Я больше так не могу!

Причитая, она вышла в коридор и остановилась перед входной дверью. Потом решительно открыла бронированную дверь и с силой за собой захлопнула ее. Грохот прокатился по всей лестнице.

Когда грохот стих, снизу донеслись шаги. Вероника поправила махровый халат и позвонила в свою дверь. Муж не спешил пускать ее в квартиру, а вверх поднимался сосед Игорь.

– Что, захлопнулась? – участливо поинтересовался он.

– Да нет, мусор выносила. Сейчас Сеня откроет! – сказала она и снова нажала на кнопку звонка.

Сосед как назло стоял и тоже ждал, словно проверял: а вдруг понадобится его помощь. Когда Вероника снова нажала кнопку звонка, Игорь стукнул тыльной стороной ладони по двери. Грохот снова наполнил парадное.

– Вы идите! – попросила соседа Вероника. – Он, наверно, в туалете…

Игорь кивнул, шагнул к своим дверям – как раз напротив. Остановился. Еще разок оглянулся.

– Сегодня ночью аптекаря убили, тут рядом, – сказал он. – Хороший мужик был. Грибник что надо! Знакомых собственными лекарствами лечил, лучше любого Кашпировского!

За спиной Вероники звякнул ключ, и она спиной ощутила движение воздуха, потревоженного открывшейся и закрывшейся дверью.

Через минуту и ее дверь открылась.

– Ты то уходишь, то приходишь, – Семен смотрел на жену и губами выражал недоумение. Взгляд его по-прежнему был мутным. – О! Ты была у парикмахера?!

– Пропусти меня! – Вероника оттолкнула его в сторону и забежала в спальню.

Остановилась перед зеркалом и с горечью во взгляде осмотрела свою вчера сделанную прическу, которую муж только сейчас и заметил.

«Если бы еще короче взять, получилась бы «брюнетка-гаврош», – подумала Вероника. – Ну и хорошо! Мне еще слишком рано себя короткой стрижкой омолаживать!»

6

Город Борисполь. Улица 9 Мая

– Мурик! Мурик! – долетел до пытавшегося заснуть после смены Димы голос Вали, его жены. – Мурик! Где ты?

В это же время со двора донеслось знакомое неприятное рычание соседского бультерьера по кличке Кинг. Собака была такая же паскудная, как и ее хозяин. Иногда хозяин, вместо того чтобы выводить ее, просто выпихивал во двор, и она через мгновение оказывалась во дворе Димы и Вали, где справляла свои нужды, гоняла кота Мурика, если он оказывался рядом, а потом возвращалась на свою территорию.

Дима оторвал голову от подушки, окинул уставшим взглядом комнату, в которой из-за плотно занавешенных двух окошек было сумрачно.

– Черт бы ее побрал, эту собаку! – прошептал Дима. Присмотрелся к открытой телевизионной тумбе с тремя полками для всяких видео– и других принадлежностей, которых пока что в их семье не было. Именно там, под телевизором, на верхней полке, любил отдыхать их серый кот, которого Валя называла Муриком, а он, Дима, звал Мурлом. Котик, весу в котором было не меньше десяти кило, отзывался на обе клички и жрал все, что ему клали в миску.

– Мурло! Кс-кссс! – зашептал Дима, заметив кота на его любимом месте.

Кот подбежал к хозяину, наклонил мордочку, думая, что его будут сейчас чесать за ухом.

– Валя! – крикнул Дима. – Здесь он! Забери его!

Дверь в комнату открылась. Зашла Валя. На ногах пушистые тапочки, поверх фланелевого сиреневого халата завязан передник.

– Мурик, где ты тут?!

В воздухе запахло разделанной свежей рыбой. Кот понесся как угорелый на кухню. Дверь закрылась. Дима снова приготовился засыпать, пытаясь игнорировать запах разделанной рыбы. Но и запах был силен, и какой-то шум то и дело доносился с улицы – их дом стоял как раз рядом с дорогой, по которой вывозили с ближайшего завода длинномерные железобетонные конструкции.

«Может, снотворные сто грамм принять?» – подумал Дима и посмотрел на сервант, за стеклянной дверцей которого стояла дежурная поллитровка на случай прихода незваных гостей. Для званых в том же серванте, но внизу, на нижней полке, хранилось несколько бутылок самогона, настоянного на листьях молодой крапивы. Дима любил настаивать водку на травах и на ягодах. И пить приятнее, и для организма полезнее.

Он нехотя поднялся с дивана, налил себе стопочку самогонки на крапиве. Выпил залпом. Тут и запах рыбный оказался кстати: не закусил, так занюхал!

Снова прилег и тут же заснул, словно уставшее тело только и ждало самогонной снотворной подачки.

Кот, обожравшись рыбьими потрохами, ткнулся было обратно в комнату, где спал хозяин и где было тепло и душно. Но запертая дверь остановила его. Пришлось ему остаться на кухне и наблюдать из-под ребристой чугунной батареи за своей хозяйкой. Она, засунув рыбу в духовку, взялась за свиные копытца. На конфорке плиты стояла большущая кастрюля. «Холодец будет!» – понял серый кот.

А в дверь постучал кто-то с улицы, и хозяйка, оставив острый нож на разделочной доске, вышла в коридор.

– С аэропорта мы, – пояснил ей один из стоявших на пороге мужиков. – Дима нужен…

– Так он спит после смены, – попробовала отстоять отдых своего мужа Валя.

– Оно важно очень, – настойчиво сказал второй мужик. – Мы его на пять минут. Только один вопрос обсудить, и все!

В дом их Валя не пустила. Оставила стоять на пороге. А сама зашла в комнату, растормошила мужа.

– К тебе с работы пришли, из аэропорта. Там, на пороге. Выйдешь?

Дима вздохнул тяжело, сбросил ноги с дивана. – Кто это? – спросил жену, прекрасно понимая, что никого она из тех, кто рядом с ним работает, знать не может. Во-первых, потому, что ни с кем с работы он не дружил. А во-вторых, потому, что сама Валя ни разу в своей жизни ни в аэропорту «Борисполь», ни в каком другом аэропорту не бывала.

Выйдя на порог дома, он сонным взглядом уставился на визитеров и тут же узнал их – грузчики Борис и Женя из багажного отделения. Те самые, которые уломали его «не заметить» черный пластиковый чемодан, вызвавший интерес у его овчарки Шамиля.

– Мы привезли! – Борис кивнул головой в сторону стоящего за забором коричневого «фольксвагена-пассата».

– Посмотрели бы сами, – устало выдохнул Дима.

– Нет, – Борис отрицательно мотнул головой. – Мы без тебя открывать не будем. Все должно быть по-честному. Вместе открыли, вместе поделили и забыли обо всем. Понятно?

Дима кивнул.

– Давай в твоем гараже, – предложил Женя.

Дима зевнул, вернулся в коридор за ключом от гаража. Снова вышел на порог.

Мужики уже были за забором.

Чемодан они занесли в гараж вдвоем.

– Сюда, тут переноска есть! – крикнул им Дима, остановившись между задней стенкой и своей старенькой БМВ.

Включил лампу.

Грузчики опустили чемодан на бетонный пол аккуратно. На ручке чемодана все еще болталась багажная бирка с кодом аэропорта назначения – Вена.

– Гвоздодер есть? – поинтересовался у хозяина усатый Борис.

– Сейчас поглядим! – Дима отошел в угол, где стоял деревянный ящик-сундучок с инструментами.

Достал стамеску и молоток.

– Жалко ломать, – вздохнул, опускаясь на корточки.

– Не жалей. Летать с ним все равно нельзя – запах останется, и всякая собака возле него залает!

Дима подставил стамеску острием к кодовому замку. Ударил по ней молотком, и замок треснул пополам.

Борис и Женя усмехнулись в предвкушении раскрытия тайны.

Дима поднял крышку чемодана. Ему в нос сразу ударил отдаленно знакомый сладковатый запах.

Сверху лежала картонка, под ней – гофрированная упаковочная бумага, а дальше – плотно уложенные одинаковые коробочки, каждая размером с пачку сигарет. Одна из коробочек показалась Диме подмоченной. Он вытащил ее и раскрыл. Осторожно вытянул из нее пальцами разбитую ампулу. Опустил ее себе под ноги и тут же вытащил из коробочки целую, наполненную мутноватой жидкостью. Протянул ее Борису.

Тот поднес ампулу к лампе-переноске, посмотрел на просвет.

– Без надписи! – удивился он вслух и передал своему товарищу.

Женя тоже покрутил ампулу в руках, пожал плечами и вернул Борису.

– У тебя знакомый врач есть? – спросил Борис у Димы.

Дима задумался. Фельдшер среди его знакомых имелся, и ветеринар имелся, который пару раз их кота лечил. Но ветеринар был скорее приятелем Вали, чем его, Димы.

– Нет, нормального врача нет, – ответил он.

Боря осторожно отломал кончик ампулы и поднес ее к носу. Принюхался.

– Валерьянкой пахнет, – сказал он.

– Сейчас проверим! – Дима сходил в дом и вернулся в гараж с котом Муриком в руках. Опустил его на пол возле чемодана, поставил перед Муриком тарелку с окаменевшим кусочком сала. Сало щелчком пальца отправил в ближний угол гаража, а на его место вытряхнул содержимое ампулы.

Боря вскрыл еще одну ампулу, и количество мутной жидкости в тарелке удвоилось. Все с ожиданием уставились на кота.

Мурик огляделся по сторонам, наклонился над тарелкой и лизнул мутной жидкости.

Мужчины внимательно следили за котом. Кот вдруг резко присел на попу и застыл в этой странной не кошачьей позе, словно дрессированная собака, услышавшая команду «Сидеть!». Через минуту передние лапы тоже согнулись, и он лег.

– Неужели валерьянка?! – с ноткой разочарования в голосе произнес Боря.

Мурик внезапно поднялся и направился неспешно к выходу. Мужики проводили его взглядом.

– Надо найти специалиста, – проговорил Боря.

Он хотел что-то еще добавить, но в это время с улицы донесся чей-то крик, механический грохот и кошачий визг.

Дима бросился к выходу. Двое грузчиков – за ним следом.

Увиденная всеми тремя картина заставила их на мгновение неподвижно застыть.

Прямо перед гаражом валялся велосипед. Метрах в двух от него, рядом с «пассатом» Бориса, лицом вниз неподвижно лежал мужчина в шерстяном спортивном костюме и в лыжной шапочке на окровавленной голове. А кот Мурик, странно волоча задние лапы, пытался заползти в сад через узкую щель между забором и землей.

– Быстро этого в гараж! – скомандовал Борис.

Велосипедиста опустили на пол около раскрытого чемодана. Потом занесли в гараж и велосипед, чудом не пострадавший во время происшествия.

– Живой? – спросил Дима Борю, склонившегося над человеком в спортивном костюме. – У тебя аптечка есть?

Дима достал из машины аптечку. Перекисью смыли с лица все еще не пришедшего в себя велосипедиста кровь. Замазали ссадины зеленкой.

Боря обыскал его и вытащил из кармана спортивных штанов бумажник. В бумажнике кроме мелких купюр лежала повестка в суд. Боря внимательно изучил ее, и на его лице заиграла хитрая улыбка заговорщика. Он вернул бумажник на место, оставив повестку себе. Достал еще одну ампулу, вскрыл ее и вылил мутноватую жидкость прямо в раскрытый рот велосипедиста.

– Адресок его у нас уже есть, – ответил Боря на недоуменный взгляд Димы. – Я к нему завтра зайду, скажу, что нашел повестку на улице. Отдам повестку и посмотрю на его состояние!

Дима удивленно мотнул головой. «И какие умные люди работают обычными багажными грузчиками!» – подумал он.

Вскоре Боря и Женя загрузили уже приходившего в себя и постанывавшего мужчину в «пассат», а велосипед засунули в багажник.

– Мы его под его домом выгрузим. Тут рядом! – сказал Боря. – А ты подумай, может, про какого-нибудь знакомого врача вспомнишь?!

Дима закрыл гараж. На душе было неспокойно и безрадостно. Вспомнил про мурика и решил проверить: как он там. Подошел к забору и увидел неподвижное тело кота, лежащее на снегу. Он так и не смог пролезть в щель под забором.

Дима наклонился, поднял мурика на руки и увидел, что кот мертв. Уронил его на снег. Захотелось пойти и помыть руки с мылом. И тут до него дошло, чем грозит его семейной жизни смерть мурика. Валя сойдет с ума! Она в этом сером коте души не чаяла. Она разговаривала с муриком больше и чаще, чем с ним, со своим мужем. Он ей был как сын!

Дима перепугался. Нашел в гараже мешок из-под картошки. Сунул туда сдохшего кота и пошел по улице, на ходу размышляя: куда бы эту мертвечину выбросить. Минут через пятнадцать остановился перед пепелищем старого дома, сгоревшего пару лет назад. Сюда, правда, прибегали играться мальчишки, но взрослых здесь не бывало. К тому же и колодец рядом.

Дима зашел во двор. Заглянул в колодец – не очень-то глубокий, но уже наполовину заваленный мусором. Туда же и мешок с котом бросил.

Как только вернулся домой, Валя спросила, не видел ли он мурика.

– Нет, не видел, – соврал ей Дима на ходу и закрыл за собой двери в комнату. Спать ему уже не хотелось, и он включил телевизор.

7

Киевская область. Макаровский район.

Село Липовка. Вечер

За окошком сыпал снег. Внезапные порывы ветра иногда подхватывали его и подбрасывали вверх, отчего он перелетал через крышу одноэтажного дома и падал уже с другой стороны, за окошком комнатки, в которой спала Ирина и ее трехмесячная Ярослава, которую бабушка, остававшаяся с ней на целый день, нежно звала Ясей и так же нежно уговаривала пить побольше молочной смеси «малыш», чтобы как можно скорее подрасти, сказать свое первое слово и сделать первый шаг.

– Ясенька! Ну, ще трошки! – просила младенца бабушка Шура, поднося бутылочку со смесью соской к ротику ребенка. Но Яся упорно отталкивала бутылочку ручкой в сторону, при этом не сводя взгляда своих бусинок-глаз с телевизора, который то очередную серию «Бандитского Петербурга» показывал, то яркие помехи – это когда новый порыв ветра расшатывал антенну, высоко поднятую на деревянной палке над крышей.

– Ну? Шо я твоей маме скажу? – качала головой пожилая женщина. – Она вон в городе деньги для тебя заробляет, а ты?

Ветер на какое-то время стих, и на экране началась перестрелка.

Пока герои сериала стреляли друг в друга, в дверь дома позвонили. Но бабушка Шура не услышала. Только когда перестрелка закончилась, она вскочила, положила Ясю на кушетку, а сама поспешила к двери.

– О! Вернулась! – обрадовалась она, пропуская внутрь дочь.

Ира опустила на пол тяжелую хозяйственную сумку. Сняла с головы платок. Разделась.

– Иди на кухню, там пюре с курицей на плите! – по-домашнему спокойно сказала ей мама и вернулась в свою комнату, не заметив заплаканных глаз дочери.

На кухне Ира выложила из сумки продукты. Колбасу и селедку положила в холодильник, консервы – в шкафчик возле мойки. Уселась за стол, окунула лицо в ладони и заплакала тихо-тихо, почти не всхлипывая. Страшная пустота внутри у себя самой пугала ее. Или была это просто усталость, которую не мог компенсировать ни короткий сон, ни пюре с курицей на плите.

Каждое утро она с грудью, переполненной материнским молоком, спешила в Киев, где в маленьком кабинете женщина в белом халате с неподвижным лицом сцеживала все молоко из грудей с помощью маленького насосика в литровую банку, а потом отправляла ее на кухню, где нянечка заведения наваливала ей полную миску овсянки и следила, чтобы Ирина съела все до последней крупинки. Иногда вместе с Ирой за столик садились то одна, то две такие же, как она, кормящие матери, и тогда эта же няня равномерно распределяла свое строгое внимание на всех едящих. После каши следовало погулять два часа по Мариинскому парку, располагавшемуся через дорогу от дома, в котором в обычной, но большой квартире и находилось это частное медицинское учреждение, похожее на молочную кухню, а точнее – на ее противоположность. Ведь здесь у матерей забирали молоко, а взамен давали деньги, которых, впрочем, хватало и на молочную смесь родным детям, и на недорогую сельскую жизнь, и на дорогу в Киев и обратно.

Ира уже знала трех мам, так же, как она, приезжавших сюда каждое утро с болящей, тугой от переполненности молоком грудью.

– Это для депутатских мамаш, – сказала как-то Ире Настя из-под Бышева. – Они сразу после родов специальные таблетки принимают, чтобы молока не было и чтоб грудь молодой сохранить, а сами своих детей нашим молоком поят.

Ира поверила. Она не думала плохо о таких мамашах. Она с детства не умела думать плохо о людях, даже о действительно плохих людях. Единственное, чего бы ей хотелось, так это взглянуть краем глаза на малыша, которого кормят ее молоком.

Но сегодня на обратном пути ей пришлось стоять больше часа в маршрутке. Может, это стояние, да еще и с наклоненной головой, так утомило ее, что всю дорогу она жалела и себя, сравнивая в мыслях с дойной коровой, и Ясю, которая при живой и здоровой маме вынуждена пить растворенный молочный порошок и оставаться на целый день с бабушкой.

Выплакавшись, Ира успокоилась. Подогрела себе пюре с куском курицы. Поужинала. Потрогала груди, которые опустошил специальный насос часа три назад – в день у нее сцеживали молоко иногда два, а иногда три раза. Последний раз всегда в 17–00. Ире показалось, что в груди снова появилось молоко, и она, зайдя в комнату к маме, взяла на руки Ясю и поднесла ее к груди. Малышка присосалась, жадно зашевелила губками, отчего Ире стало и щекотно, и немного больно. Но на лице у нее появилась улыбка.

– Смотри, не балуй ее! – услышала голос мамы. – А то увидят завтра, что мало у тебя молока, скажут больше не приходить…

– А я на ночь еще поем, – без всякой обиды на слова матери ответила Ира.

Перед сном, съев бутерброд с салом и еще одну тарелку пюре, Ира развела в тазике темно-зеленую краску для ткани, купленную в Киеве, и замочила в ней свой серый пуховый платок. Чтобы платок не получился темным, добавила в тазик еще воды.

8

Киев. Улица Рейтарская. Квартира номер 10. Полдень

По утрам Вероника любила надевать спортивный лыжный костюм. В этом костюме она смотрелась настолько грациозно и свежо, что сама мысль об утренней зарядке или о походе в фитнес-студию вызывала ироничную улыбку на ее милом личике. Сегодня ей удалось понежиться в кровати до половины одиннадцатого. И вот теперь, когда она окончательно проснулась и вошла своим физическим состоянием в полную гармонию со спортивной одеждой «Адидас», Веронике захотелось потратить немного сил на домашнее хозяйство. Она вытерла пыль с микроволновки, с подоконников. Потом занялась стиркой.

Загрузив в стиральную машину-автомат все белое, Вероника вдруг вспомнила о рубашке Семена. Она снова наклонилась к стиральной машине, открыла круглую пластиковую дверцу-окошко и вытянула за рукав рубашку мужа. Рукав, за который она ее вытянула, был более или менее чистым, а вот второй! Она подошла с рубашкой в руках к окну и всмотрелась в бурое пятно. Понюхала его, потерла нежными подушечками пальцев. Постепенно пришла уверенность в том, что рукав был испачкан кровью. Она задумалась. И от собственных мыслей пробежали у нее по спине мурашки. «Уж лучше смириться с мыслью, что у мужа какая-нибудь временная любовница завелась, чем выяснить после двенадцати лет совместной жизни, что твой супруг – убийца!»

Вспомнилась вдруг к месту или не к месту реклама какой-то добавки для стиральных порошков. Там, в рекламе, как раз и показывали три пятна на одежде, которые растворялись без следа в этой добавке. Одно из пятен явно было кровью!

Не выпуская рубашки мужа из рук, Вероника включила телевизор. Уставилась на экран в ожидании бесконечного блока рекламы. Наконец женское ток-шоу на тему «От вас ушел муж к вашей подруге» прервалось, и рекламный поток щедро вылился на экран.

«“Ваниш”! – обрадовалась Вероника, дождавшись нужной телеинформации. – А у нас же есть!!!»

Она вернулась в ванную комнату, достала из тумбочки под мойкой упаковку «Ваниша». Заткнула мойку пробкой, набрала немного горячей воды и капнула на окровавленный рукав рубашки пятновыводителем. Уставилась на бурое пятно, ожидая увидеть его быстрое растворение в воде. Однако пятно не спешило исчезать. Подождав пару минут, Вероника замыла грязную манжету. Пятно побледнело и действительно почти исчезло.

Победа над пятном принесла Веронике внезапное, но временное успокоение. Она заткнула рубашку обратно в стиральную машину. Нажала кнопку пуска и отправилась на кухню побаловать себя чаем с медом.

В квартире царствовала тишина. Семену с самого утра позвонил его постоянный заказчик Геннадий Ильич, и муж тут же отправился по делам. Прошлой ночью он никуда не исчезал. Она специально просыпалась каждые два часа и проверяла: рядом ли он.

Уже сидя за кухонным столиком у окна, за которым легкий снежок плавно опускался к земле, она опять вспомнила об убийстве аптекаря. «Может, спросить у соседа? – подумала. – Он вроде про него много знает! Да еще каждое утро с десяток газет домой приносит! Новости по всем каналам смотрит! Вдруг убийцу уже нашли?»

Чай с медом ласкал горло. Она могла бы и полчаса так сидеть у окна, и час. Но вопросы, даже мысленные, можно успокоить только ответами. Иначе они зудят и чешутся, как комариные укусы. И Вероника вышла на лестничную площадку, позвонила в дверь соседу. Пару минут подождала и вернулась к себе.

– Значит, не судьба! – решила.

И тут же задумалась о судьбе.

А что судьба? На судьбу ей было грех жаловаться. Единственный ребенок в семье военного летчика и учительницы географии. В доме всегда много конфет, красной рыбы и большой глобус на серванте, с которого мама время от времени стирала пыль. Глупый первый брак в восемнадцать лет. Развод через полгода. Второй брак совсем не глупый и длится уже тринадцатый год. За это время Семен вырос из торговца видеокассетами на петровке до хозяина маленькой, но крепкой фирмы по организации охраны различных серьезных встреч и выездных корпоративных мероприятий. Собственно, это и не фирма была, а просто двое старых друзей – Семен да Володька, плюс по необходимости еще три-четыре физически крепких знакомых на подхвате. За четыре года работы в охранном деле заработал Семен денег на хорошую двухкомнатную квартиру на Стрелецкой, в самом центре. Офис ему был не нужен. Все решалось по телефону. Основной заказчик – Геннадий Ильич – был депутатом парламента, а значит, вся его депутатская жизнь в любое время суток состояла из бизнес-встреч и прочих мероприятий, требующих секретности и охраны. Семена он знал давно, по Петровке. Тогда у Геннадия Ильича была кличка Гена-крокодил и занимался он ежедневным сбором денег с торгового народа. «Вышли мы все из народа, дети семьи трудовой…» – любил иногда напевать Геннадий Ильич, и всякий раз, когда рядом в этот момент оказывался Семен, то вспоминалось ему свое сорок седьмое место в третьем рыночном ряду. Песня, как репей, отцеплялась от депутата и теперь уже до самого вечера крутилась на языке у Семена. Иногда он ее напевал, уже заходя после работы в квартиру. Вероника, изучившая закономерность появления этой песни в домашнем «эфире», только усмехалась.

В свое время она многое узнала от Семена о перипетиях рыночной жизни. Во времена торговли видео Семена не раз арестовывала милиция, и он во время арестов умудрился завязать множество полезных контактов. Прежние сержанты к сегодняшнему дню стали майорами и полковниками, занимали важные посты и относились к Семену как к другу юности и свидетелю их профессионального и карьерного роста. Судьба? Конечно, судьба!

И вдруг Вероника содрогнулась. Ее бросило в пронизывающий холод, в бездну. Она вспомнила то, что произошло семь лет назад, и то, что, по обещаниям ее психотерапевта, она не должна была больше вспоминать никогда в жизни.

Она в отчаянии посмотрела в окно, на пролетающие плавно вниз пушистые снежинки. Ее правая ладонь произвольно прошлась по столешнице, уперлась в чашку с недопитым чаем. Через мгновение чашка полетела вниз. Звон разбитого фаянса отвлек Веронику. Она обернулась, бросила взгляд на пол, на белые осколки чашки. Ее немного отпустило. Но этот внезапный душевный холод вдруг стал физическим. Ее бил озноб. Вероника зашла в спальню, нашла в шкафу теплый норвежский свитер. Натянула его поверх «адидасовской» спортивной курточки. Потом прошла в ванну и укуталась в махровый халат изумрудного цвета – подарок Семена к прошлому Дню Валентина. Подпоясалась потуже. Вся эта короткая суета с утеплением то ли своей души, то ли тела возвратила ее к реальности.

Крупные осколки чашки она собирала пальцами. Мелкие – смела в совок веником. Протерла пол и решила выйти под снег. Белый цвет всегда успокаивал ее, заставлял чувствовать себя маленькой любопытной и беззащитной девочкой. Ей помнилось, как она всего боялась в возрасте четырех-пяти лет. Боялась оказаться одна среди снежного поля, когда ездила с родителями к их знакомым в село под Киевом. Боялась подходить близко к дороге, по которой мимо неслись огромные и шумные грузовики. И самое интересное это то, что ей нравилось ощущение страха, как нравятся многим детям страшные сказки, рассказанные на ночь и потом не отпускающие ребенка в сон, заставляющие заглядывать под кровать или пытаться заснуть с включенным светом, чтобы чудища и чудовища из сказок не перебрались в детскую спальню.

Вместо махрового халата Вероника надела длинную коричневую дубленку, предварительно замотав горло шарфиком из козьего меха.

Сейчас она погуляет вдоль высокой и мощной задней стены Софиевского монастыря. Дойдет до Стретинской, потом до Рыльского переулка и обратно. И так раза три-четыре. Это ее проверенный маршрут для успокоительных прогулок. И если падает с неба снег, а она идет вдоль высокой и белой монастырской ограды, то все в мире наладится. В ее внутреннем мире. Другой мир ей не подвластен.

9

Город Борисполь. Улица 9 Мая

После исчезновения мурика жизнь в доме Димы стала мрачнее мрачного. Валя по пять раз на день отправляла Диму в разные уголки городка, где, по слухам и непроверенным данным, видели крупного серого кота, по описанию и фотографии похожего на пропавшего. Весь Борисполь уже был оклеен ксероксами фотографии мурика с жалобной просьбой под ней «найти за вознаграждение». Валя наотрез отказалась от предложения мужа написать «…за разумное вознаграждение». Дима и сам был не рад, что полез в неблагодарное дело подготовки объявления о пропаже кота, поглотившее его супругу полностью. Неблагодарное уже только потому, что не мог никто найти их Мурика и вернуть домой. Точнее, найти его останки теоретически и могли, но никакие мертвые «мурики» не обрадовали бы Валю.

Так что Дима просто терпеливо ждал, когда женское сердце успокоится. Ходил себе на службу, контролировал регулярное и ответственное обнюхивание багажа отлетающих и прилетающих авиапассажиров. Следил за настроением Шамиля. А когда возвращался домой, то попадал в атмосферу бесконечного горя. Предвидя просьбу жены, сам же говорил: «Ну, я пойду Мурика поищу!» и перебирался в гараж, где обустроил поудобнее свой уголок между задней стенкой строения и старой БМВ. Даже спиральный нагреватель там поставил, чтобы теплее было.

Там, в гараже, и застали его Борис и Женя. Сначала они, как положено, в дом зашли. Валя сообщила им, что Дима на поиски Мурика пошел. Мужики были сообразительными и, выйдя со двора, тут же направились к гаражу.

– Слушай, это полный приезд! – возбужденно заговорил Борис, когда они устроились в уютном заднике гаража возле обогревателя, состоявшего всего лишь из раскаленной спирали, намотанной на кусок асбестовой трубы. – Три дня его не было дома!

– Кого? – спросил Дима, в мыслях которого главное место занимал «пропавший» Мурик, или, как его называл сам Дима, – Мурло.

– Да велосипедиста этого! – выпалил Борис. – Его жена в истерике билась! Я с этой повесткой к нему три дня ходил, только жену успокаивал. Сказал ей, что, может, он прячется, чтобы эту повестку в руки не получить! А сегодня утром приходит домой, худой, как черт!

– Так он и так худым был! – вспомнил Дима.

– А стал еще худее, на лице – сплошной «Бухенвальд», скулы торчат. И знаешь, что он ей сказал?! Он на велосипеде до Чернигова доехал!

– А зачем? – спросил Дима.

– Я его тоже спросил: зачем? А он плечами пожал!

– Не-т, – протянул молчавший до этого момента Женя. – Он потом что-то про нехватку усталости говорил… Сказал, что чувствовал ненужную бодрость в теле и поэтому решил куда-нибудь подальше проехаться…

– Выпить хотите? – спросил Дима.

Борис мотнул головой отрицательно, а Женя кивнул положительно.

Дима налил себе и Жене. Поставил на табуреточку, игравшую роль столика, тарелку с солеными огурцами, наполнил две стопочки. Но перед тем как выпить, пожаловался на жену, сходящую с ума по пропавшему коту.

– Пройдет! – успокоил его Боря.

– Когда? Я уже не выдерживаю! В доме такая атмосфера, будто в каждой комнате по пять покойников неоплаканных лежат.

– Так найди похожего кота, – на лице Бориса возникло очень серьезное выражение, – да выдай его за этого мурика! Он же обычный, серый был! Таких сотни по улицам бегают…

– Ей сердце подскажет, что это не тот кот, – засомневался вслух Дима.

– Сердце? Да сказки это все! Женщины сами про себя эти сказки придумывают, чтобы добрее казаться! А сами… – Женя недоговорил, схватил стопочку и нервно выпил. Потом хрустнул во рту соленым огурцом.

– Ладно, хватит о котах! – Борис решил менять тему разговора. – Ты врача нашел какого-нибудь? – его взгляд уперся в глаза Димы.

– Какого врача?! Я кота ищу… У меня дома траур!

– Завязывай с поисками кота и займись врачом. Или лучше аптекарем! Аптекари в ампулах лучше разбираются.

– Ты, может, знаешь, что сделать? – Женя поднял указательный палец, привлекая к себе внимание. – Возьми ампулу и зайди в аптеку. Скажи, что нашел и не знаешь, что это такое!

– Так и ты это можешь сделать! – ответил на предложение хозяин гаража. – Почему я должен по аптекам ходить?

– Точно, – кивнул Борис, приглаживая свои усы и внимательно глядя на Женю. – Займись этим!

– Хорошо, – после короткого замешательства согласился тот. – Давайте мне три ампулы, и я… пойду, в общем.

Дима достал из придвинутого к стенке пластикового чемодана три ампулы. Женя сунул их в карман куртки, попрощался кивком головы и вышел.

Борис и Дима переглянулись.

– Он че, обиделся? – спросил Дима.

Борис молча махнул рукой.

– Налей и мне стопочку, – попросил он.

Дима налил.

– Надо было с нами, на троих, – сказал он.

– Я на троих больше не пью, – мрачно сообщил Борис. – Пить на троих – это второй признак алкоголизма.

– А первый?

– Первый? Это пить в одиночку…

Дима скривил губы, оглянулся на свою импровизированную «барную» полочку, оборудованную им в гараже поверх полочки с инструментами.

– Ты что, не пьешь? – удивился Борис.

– Нет, с тобой выпью…

Налил и себе.

– мне бы эти ампулки хорошо продать, – поделился после стопки водки Борис, – так я дочку бы в университет определил, на платное обучение. А ты действительно, найди похожего кота, изваляй его в грязи и домой принеси. Скажешь, что он по кошкам шатался и на себя не похож… Она и успокоится! Да и не кота ей надо, а ребенка!

– Это наше дело! – встал на защиту жены Дима.

– Конечно, ваше, – согласился Борис, поднимаясь с самодельной деревянной скамеечки. – А чемоданчик – наше дело. И лучше бы это дело побыстрее закончить!

Снова оставшись один в гараже, Дима наполнил свою стопку еще раз. Смотрел на нее долго, о жизни думал. Думал, что исчезновение кота мурика можно было бы и на соседского бультерьера спихнуть! Но тогда Валя начала бы с соседом настоящую войну, а Диме идти «врукопашную» не хотелось. А наполненная водкой стопка стояла перед ним и почему-то раздражение вызывала. Вылил ее Дима обратно в бутылку и отправился домой.

10

Киевская область. Макаровский район. Село Липовка

Следующее утро у Ирины началось раньше обычного на пятнадцать минут. Она натянула на руки резиновые перчатки для мытья посуды. Перенесла тазик с замоченным в разведенной краске платком в бойлерную. Вытащила платок и повесила его на веревку для сушки белья прямо над этим же тазиком. Двумя прищепками для надежности укрепила его.

Собиралась в хорошем настроении. Успела и чай попить с холодным сырником вприкуску, и детскую смесь для Яси кипяченой водой развести. Только когда пальто надела, растерялась на мгновение: а на голову что? Но взгляд ее упал на мамин шерстяной платок, черный с красными розами, купленный когда-то в Фастове на рынке у цыган. Мама тогда три штуки у них купила, так что где-то еще два платка лежат. Повязала Ира его на голову, взяла сумку и вышла.

Снег на пороге хрустнул под ее ногами. Она на мгновение замерла, прислушалась к тишине. И не побоялась ее нарушить своими шагами. Отправилась к дороге.

Маршрутка пришла вовремя. Заняв свое место, Ира расслабилась и заснула. И вместо того чтобы увидеть сон, услышала из непривычной синеватой темноты голос: «Верь, он вернется! Точно вернется!»

«Кто вернется?» – подумала она во сне.

А голос ответил: «Он».

«Но кто он? – снова спросила она. – А что, если этот «он» – это отец Яси? Такой «он» был ей совершенно не нужен! Вот какой-нибудь другой «он», который смог бы стать любящим папой для дочурки и хорошим мужем для нее самой! Такого бы найти! Только вряд ли он сам придет! Да ведь голос сказал «вернется», а не «придет»! А возвращаются только те, кто сначала ушел!»

И ехала задремавшая Ира в маршрутке по темной дороге. Впереди ждал ее Киев, который освободит ее переполненную молоком грудь и еще молока попросит. И снова освободит грудь, высосет все до последней капли и домой отправит, расплатившись не совсем скупо, но и не щедро, а так, чтобы хватило ей, Ирине, сил и желания продолжать эту ежедневную рутину до тех пор, пока не иссякнет в ее груди молоко.

– Эй! Приехали! – протрещал над головой голос водителя Васи. – Давай, а то опоздаешь!

Ира проснулась, по сторонам оглянулась. В маршрутке, кроме нее и Васи, никого не было.

– Ты, кстати, и за проезд не заплатила! – сказал Вася, и голос его прозвучал непривычно беззлобно и даже «по-отечески» заботливо.

Отдав ему десять гривен, Ира вышла на освежающий морозец улицы и зашагала к метро.

Дверь ей открыла заспанная нянечка в белом халате. Видимо, она и ночевала в этой частной молочной кухне.

Ира разделась до пояса, села за стол. По плечам и рукам сразу гусиная кожа. Старушка-нянечка заметила, что Ире холодно. Форточку закрыла. Потом подставила пластиковую чашку-присоску к левой груди. Включила насосик, и зажужжал он, как детская игрушка на батарейках. От чашки-присоски к бутылке-приемнику побежало по трубочке молоко.

Стараясь отвлечься, Ира припомнила свой сон в маршрутке. Сон без картинки, зато с голосом. Примеряла в мыслях упомянутого голосом «его» ко всем своим знакомым мужчинам. Оказалось, что немного у нее знакомых мужчин. Если не считать стариков-соседей по селу, то хватало пальцев на одной руке, чтобы понять одно: кто бы из этих пяти ни вернулся, особенного счастья ей это не принесет.

Чашка-присоска перекочевала на правую грудь. Жужжание маленького насоса казалось таким же родным, как плач Яси.

Плотно позавтракав овсянкой, Ира оставила свою сумку на вешалке в коридоре, а сама отправилась гулять по Мариинскому парку.

Время приближалось к восьми утра. К остановке подъезжали автобусы и маршрутки, и из них высыпали десятки прилично и тепло одетых людей. Никто из них не шел в парк. Все переходили на другую сторону улицы и исчезали.

Ире это нравилось. Она себя ощутила чуть ли не хозяйкой здесь, в этом парке, прилегающем к Парламенту и к нежному бирюзовому зданию дворца. Может, это из-за вкусной овсяной каши так ей было тепло и уютно на морозе? Может, оттого, что приезжавшие сюда люди только шли на работу, а у нее первая смена уже окончилась и наступил такой длительный перерыв, какого у обычных рабочих или даже секретарш просто быть не может!

Улыбка осветила личико Ирины. Она поправила на голове мамин «цыганский» платок и пошла неспешно по аллее.

– Этот платок вам тоже не к лицу! – раздался рядом мужской голос, показавшийся знакомым.

Она обернулась и узнала мужчину с хитрыми искорками в слегка раскосых глазах. Он подвозил ее на красной машине, когда ее маршрутка прошла раньше времени.

– А это не мой, это мамин, – ответила Ира.

– Да, – кивнул он. – Такой можно носить, когда внуки родились!

– Вот мама и носит. Внучка у нее есть…

Мужчина был одет в длинное кожаное пальто черного цвета с высоким меховым воротником. А вот меховой шапки на его голове не было. Вообще никакой шапки не было.

– А вам не холодно? – спросила Ира, не сводя глаз с его короткой прически, словно хотела найти симптомы облысения из-за хождения с непокрытой головой по морозу.

– Нет, не холодно, – спокойно ответил он. – Меня, кстати, зовут Егор. А вас?

– Ира.

– Пойдемте, я вас плохим кофе угощу! – предложил мужчина.

Ира посмотрела на него с подозрением.

– Хороший кофе можно только с десяти утра найти, а сейчас, увы, выбора нет.

Она кивнула, и Егор увел ее к дороге, к остановке, туда, куда продолжали «причаливать» очередные автобусы и маршрутки, подвозя все больше и больше прилично одетых людей.

Они перешли улицу, вышли на поперечную, и минут через пять, свернув за угол направо, вошли в гастрономчик.

– Два по «три в одном», – сказал он продавщице странные для Ирины слова, но продавщица его поняла.

Сладкий кофе они пили из пластиковых одноразовых стаканчиков, стоя у витрины магазина с внутренней стороны.

– Не такой уж он плохой! – пожала плечиками Ира.

– Надо уметь сравнивать, – усмехнулся Егор. – А вы где-то здесь рядом работаете?

– Да, – кивнула Ирина. – А вы?

– Я тоже. Недалеко от того места, где я вас встретил.

– Во дворце? – заинтересовалась Ирина.

– Можно сказать, что во дворце, – ответил он после короткой паузы.

Внезапно прозвучавший рядом, почти между ними, механический голос испугал Ирину. Она оглянулась, но тут Егор дотронулся нежно до ее руки своей, возвратил этим касанием ее взгляд на себя и показал глазами, что все в порядке.

– Иду уже, – сказал он кому-то.

Ира заметила, что из высокого мехового воротника его пальто к уху шел черный проводок, заканчивавшийся маленьким черным наушничком, размером с муху, возле самой ушной раковины. Она видела такие штучки по телевизору, у людей, обычно охраняющих президента.

«Он сейчас уйдет», – поняла Ира, и ей просто захотелось плакать. Не потому, что он уйдет, а «плохой» кофе в ее стаканчике еще не допит. Просто он, с этой черной штучкой в ухе, показался ей человеком, достигшим исполнения своей мечты. Спокойный, приятный, самоуверенный…

– Вы же постоянно гуляете в парке, – улыбнулся Егор.

Она кивнула, и губы ее приветливо улыбнулись.

– Я вас найду. Может, и сегодня. С меня теперь хороший кофе!

– Этот тоже хороший, – негромко сказала она.

Егор усмехнулся, игриво моргнул двумя глазами и вышел из магазина.

«Он выше меня почти на голову!» – поняла Ира и удивилась этому открытию.

– Эй, дай гривну! – прошептал остановившийся перед ней бородатый бомж в облезлом драповом пальто серого цвета и в ботинках без шнурков. – Мне холодно!

Ира полезла в карман. Достала мелочь, отсчитала гривну и высыпала ее в протянутую руку бомжа.

– Хорошо! – сказал он ей вместо «спасибо» и, оглянувшись, направился к женщине в дорогой дубленке, только что зашедшей в этот маленький гастрономчик.

Ирине тоже стало холодно. Она допила кофе и решила вернуться в тепло ее молочной кухни.

Входная дверь была открыта, и Ирина вошла, но ее тут же оттеснили двое мужчин в одинаковых синих куртках, занесшие внутрь большой металлический бидон. Они пронесли его по коридору и, открыв двойные двери, которыми этот коридор заканчивался, исчезли в другом коридоре, намного более роскошном, в котором на полу лежала ковровая дорожка, а на стенах висели картины. Что было изображено на этих картинах, Ира не успела рассмотреть. Двойные двери сомкнулись синхронно. Любопытство заморозило взгляд Ирины на этих дверях. Она-то думала, что там просто какой-то кабинет или, может, актовый зал, как в школе.

– Ирочка, на плите еще каша осталась, – ласково произнесла нянечка Вера. – Раздевайся, проходи!

Ира кивнула, не сводя глаз с двойных деревянных дверей.

– А что там, за теми дверьми? – спросила она уже на кухоньке, оглядываясь на нянечку Веру, наливавшую ей в миску овсянку.

– Туда клиенты и клиентки приходят с центрального входа. Врач-консультант в кабинете принимает. Прежний врач-консультант китайцем был, а нынешний, говорят, из Москвы приехал, – прошептала пожилая нянечка. – Мы тут – кухонные. Нам туда нельзя. Сразу выгонят!

Ира с пониманием кивнула. А как только стала кашу овсяную есть, так тепло и уютно ей снова стало, что все вопросы, и заданные, и не заданные, улетучились куда-то. Да и слух у нее тут же словно опрокинулся, как граненый стакан. Внутренним стал. И услышала она, как во рту овсянка прожевывается, как молоко в груди прибывает, как сердце громко и уверенно стучит.

11

Киев. Улица Рейтарская. Квартира номер 10

А зима продолжала быть мягкой и ненавязчивой. Снежок то выпадет, то растает из-за какого-то непонятного теплого дыхания ветра и тут же снова замерзнет, превратившись в гололед. И тогда уже ступаешь по неровному тротуару осторожно, и ждешь нового снега, чтобы припорошил он скользкую дорожку.

Семен уехал с самого утра, затемно. Обещал вернуться к пяти. Вероника с утра сходила за продуктами. Потратила часок на телефонный разговор со своей знакомой Танечкой. Узнала много о ее новом, уже третьем, муже, который был, оказывается, на три года младше Танечки, но, по ее словам, отличался удивительным жизненным опытом. Что подразумевала Танечка под «жизненным опытом», Вероника решила узнать при личной встрече, о которой они, кстати, в конце телефонной беседы и договорились.

А время никуда в этот день не спешило. И снежок то падал, то останавливался. И, вспомнив от нечего делать о полезности свежего воздуха, Вероника вышла прогуляться. Но, будучи в хорошем настроении, отправилась не к задней массивной стенке Софиевского монастыря-заповедника, а к углу трех кафе – к пересечению Стрелецкой и Ярославова Вала.

Там она и стала свидетельницей сценки, которую ни трагической, ни комической не назовешь.

Элегантно одетая женщина лет пятидесяти, в песцовой шубе до пят и в благородных сапогах, в одной руке держала молоток, а в другой – небольшой траурный венок из сосновых веток, украшенный несколькими искусственными розами и черной лентой с надписью серебристыми буквами. Между женщиной и стенкой углового кафе стоял парень в джинсах и темной куртке. Было ему на вид лет восемнадцать. Взгляд напуганный, выражение лица такое же. Он что-то говорил женщине, несуразно жестикулируя.

Красивое своею строгостью черт лицо женщины выражало недоумение и гнев. Вероника кожей почувствовала, что ей непременно надо стать рядом с женщиной и поддержать ее, независимо от сути спора.

Стоило Веронике остановиться рядом, как вся суть спора стала ясна, как летний день.

– Его здесь убили, а этот сопляк не дает мне венок на гвоздь повесить! – проговорила дама в песцовой шубе прямо в лицо Веронике. – Вы представляете! Вон, на Рейтарской, возле кафе «Двери», машину взорвали, и венок уже лет пять висит, никому не мешает!

– Это частная собственность, – бормотал парень, переводя взгляд с дамы с венком и молотком в руках на Веронику и обратно.

– А если б тут твоего отца убили, – спокойно спросила Вероника, пригвоздив парня к стенке холодным взглядом.

– Да при чем тут мой отец! – неуверенно возразил парень. – Это же кафе, сюда клиенты ходят!

– Мой муж тоже к вам ходил! – сказала дама в шубе и поджала нижнюю губу, словно хотела выразить свое пренебрежение к этому ничего из себя не представляющему молодому человеку.

– Идите к директору и договаривайтесь, а я здесь ни при чем! Мне сказали убрать венок, и все! Я ведь только охранник…

– У моего мужа сорок таких охранников, – рассердилась Вероника. – Я ему скажу…

– Не надо, – спокойно проговорила Веронике дама в шубе. – Где твой директор? – обратилась она к парню.

– Там, – он показал взглядом на кафе.

– Подержите! – дама протянула Веронике венок и молоток.

– Пошли! – скомандовала она парню.

И они вдвоем зашли в кафе. А Вероника осталась стоять на тротуаре, припорошенном снегом. Она заметила в стене дома вбитый гвоздь. Повесила на него венок, а молоток прислонила ручкой к стене внизу. Теперь стоять было удобнее.

Дама в шубе вышла минут пять спустя. Первым делом поправила висевший чуть косо венок. Подняла молоток с тротуара.

– Договорилась, – сказала спокойным голосом. – На выходные буду снимать, а в будни они его трогать не будут…

– Пойдемте ко мне, кофе выпьем, – предложила Вероника. – Я тут рядом живу.

12

Аэропорт «Борисполь»

Смена Димы оканчивалась в девять утра. Ночь прошла спокойно. Пассажиры в эту смену все как один оказались законопослушными, так что сколько Шамиль ни принюхивался, а радостью его глаза ни разу не засветились. Грузчиков Бориса и Жени ночью в аэропорту тоже не было – их смены не совпали с Диминой.

«Оно и к лучшему, – думал Дима, поглядывая на часы и одновременно вспоминая о черном пластиковом чемодане, лежащем у него в гараже. – Выбросить бы его к чертям, да и забыть обо всем!»

Оставался еще один рейс. Потом передача смены коллеге с собакой и развозка – аэропортовский автобус, доставляющий уставших тружеников ночной смены по домам.

– Коваленко! – донеслось вдруг из карманной рации. – Зайдите к начальнику таможни!

– Иду! – ответил в черную «мыльницу» Дима и озадаченно посмотрел на Шамиля.

– Сидеть! – приказал овчарке и отправился к начальству.

Начальник встретил его кивком головы и холодным взглядом. Он сидел за рабочим столом, крутил в руках свои очки со слегка затемненными стеклами. Монитор с клавиатурой был сдвинут на край стола по правую его руку, а несколько папок бумаг – по левую.

– Двенадцатого утром твоя смена была?

– Да, – ответил Дима.

– Какой-нибудь багаж по нашей линии задерживался?

– Кажется, нет, – Дима напрягся и старался держать лицо неподвижным, чтобы случайно не вызвать подозрения начальства. – Если что-то было, должно быть задокументировано… – Он кивнул на компьютер.

– Один чемоданчик, – начальник вытащил из-под папки лист бумаги с текстом, надел на нос очки и зачитал: – Черный, пластиковый, фирмы «Смарт-кейс», – опять снял очки и возвратил свой холодный взгляд на кинолога. – Прошел регистрацию на утренний рейс на Вену, но до аэропорта назначения не долетел. Припоминай!

Дима отрицательно замотал головой.

– Выемки багажа в ту смену точно не было, – более твердо произнес он.

– Ясно! Значит, грузчиков работа! Ну ладно, иди! – выдохнул начальник.

В этом «ладно, иди» почувствовал Дима угрозу выстрела в спину.

В багажное отделение тем временем заехали чемоданы из Амстердама. Дима с Шамилем обошли их, но и тут все было чисто.

Уже выйдя из развозки, Дима остановился у кафе, раздумывая, а не посидеть ли ему тут с полчасика? Домой не хотелось. Там, на кухонном подоконнике, Валя поставила в рамке фотографию кота мурика, да еще черную полосочку бумаги внизу на уголок приклеила. Этот траур по мурику начинал действовать Диме на нервы. «Свихнулась она, что ли?» – думал он о жене.

В дом заходил с опаской. Однако Вали дома не оказалось. На кухонном столе в маленькой тарелке, прикрытой сверху эмалированной миской, лежали два еще теплых сырника. Чайник на плите тоже был теплый.

Дима развернул фотографию на подоконнике котом к окну и спокойно позавтракал. Выпил чаю.

Вспомнился ему разговор с начальником, интересовавшимся черным пластиковым чемоданом. Дима вдруг представил себе внезапный обыск у себя в доме и в гараже. Мысли застопорились от испуга.

Набрал по мобильному грузчика Бориса.

– Надо срочно встретиться, – сказал ему нервным голосом.

– Что, доктора нашел? – спросил тот.

– Хуже.

– могу вечером заехать.

– А раньше?

– Раньше никак, я же на работе.

Разговор не успокоил Диму. Он вытащил из тумбочки в коридоре две хозяйственные сумки. Пошел с ними в гараж. Переложил туда коробки с ампулами и принялся по пустому чемодану топориком бить. Думал, раскрошится он на мелкие кусочки, которые можно в кулек и в мусорный бак. Однако пластик «Смарт-кейса» оказался крепким. Топорик оставлял на нем где дырки, а где вмятины, но большего вреда принести чемодану он был не в силах. Бросив это занятие, Дима вернулся в дом. Ложиться спать ему не хотелось.

Снова присел на кухне. Написал жене записку: «Валя! Я пошел искать Мурика». Вытащил из рамки фотографию кота и сунул ее во внутренний карман пиджака.

На улице морозный воздух взбодрил Диму, однако усталость от ночной смены лежала тяжелым грузом на плечах. От этого и бодрость его была какой-то подавленной.

Но решение было принято, и отступать от него Дима не собирался. Сегодня он купит на птичьем рынке в Киеве точно такого же Мурика – за серого кота вряд ли кто-то захочет больше двадцати гривен. Купит, привезет, и пускай Валя ищет «10 отличий», как в старых журналах на предпоследней странице. Все серые коты одинаковы, все любят пожрать, а потому будут одинаково лежать в кухне под теплой батареей и следить влюбленными глазами за хозяйкой, готовящей пищу.

В маршрутке, ехавшей на Киев, было тепло, и радио «Шансон» пело гнусным голосом про «тетю Шуру из Тобольска». Усевшись в заднем ряду на мягкое сиденье, Дима задремал.

13

Киев. Улица Грушевского. Мариинский парк

Следующим утром весь Мариинский парк был покрыт снежным пухом. И на голых веточках деревьев он лежал, и на аллеях, создавая некую празднично-свадебную красоту.

Ира уже полчаса любовалась белизной снега и бирюзой невысокого дворца, проглядывавшегося за стволами деревьев. Этот дворец своим нежным цветом так подходил к ее новому пуховому платку. Впрочем, не новому, а свежепокрашенному. Он был настолько легким, ее платок, что даже не чувствовался, не давил, не ощущался. Зато тепло от него шло нежное. Тепло стекало по ее русым волосам. Стекало до плеч. Может, потому, что платок она завязывала так же, как когда-то на ней завязывала совсем другой платок мама, отправляя дочурку в сельскую школу. Тот платок был тоже серенький, мышиного цвета. А почему тоже? Нет, тот был мышиного цвета, этот тоже был мышиного цвета. А стал нежно-изумрудного! Легкая, опустошенная еще час назад грудь, почти не чувствовалась, не отвлекала на себя ее внимание. И Ирина продолжала радоваться пуховому платочку, словно он после перекраски стал теплее.

А в парке никого не было. Только старичок собачку выводил на несколько минут, а потом исчез. И Егор почему-то не появлялся. Он ведь должен со стороны дворца прийти. Так думала Ира, но мысли ее этим утром были неровные и непослушные. Ночью Яся просыпалась и плакала. И Ира поделилась с ней материнским молоком. Чуть-чуть. Яся так и заснула снова, не выпуская сосок из ротика. Пришлось Ире осторожненько пальчиком ротик дочурке открыть и высвободить зажатый сосок. И в маршрутке, ехавшей по темной Житомирской трассе, подремать не удалось. Водитель Вася делился своей радостью с охранником киевской стройки, сидящим обычно сразу за водительским сиденьем. У Васи, видите ли, счастье. Жена вернулась. Он ей сначала оплеуху влепил, а потом уже расцеловал и сказал, что зла на нее не держит. Говорил он об этом с гордостью, но гордость свою полностью не договаривал. А Ира не дура, знала, что он хочет охраннику сказать: «Я-то лучше того непьющего сварщика оказался, раз она вернулась!»

Ира с закрытыми глазами ехала, но уши заткнуть было нечем. Потому все услышанное смешалось с ее мыслями и с воспоминаниями о недавнем сне без картинки, но с голосом. И теперь, когда Ира пыталась тот голос вспомнить, то слышала голос водителя Васи. И слова о том, что «он вернется», произнесенные в воображении Иры голосом Васи, не звучали ни серьезно, ни убедительно. Вообще не звучали.

«может, он в том гастрономчике кофе пьет?» – подумала Ира.

Огляделась еще разок по сторонам. По-прежнему никого.

Гастрономчик нашла легко. Подошла к высокому прилавку, за которым пряталась совсем молоденькая блондинка в красном жакетике.

– Три в одном, – по памяти произнесла Ира.

– «маккофе» или «Якобс»?

– «маккофе».

С горячим пластмассовым стаканчиком в руке отошла к витрине и стала рассматривать проходящих мимо гастронома людей. И вдруг увидела свою начальницу, у которой получала в молочной кухне деньги. Испуганно отшатнулась. Кофе выплеснулся из стаканчика. Обжег пальцы.

«Все-таки чужая я здесь, – подумала Ира. – Никому я здесь не нужная. Только молоко мое какой-то малыш пьет… Увидеть бы его!»

Не было у Ирины к этому неизвестному малышу никаких чувств – ни добрых, ни сердитых. Было лишь одно любопытство. Хотелось узнать: мальчик это или девочка и, если возможно, имя. Чтобы могла она, Ирина, даже просто мысленно сказать своей Ясе: «Извини, Ясечка, но это молоко Танечке или мишеньке важнее!»

– А, вот вы где! – прозвучал за спиной приятный знакомый баритон.

Обернулась. Улыбнулась Егору.

Он на часы посмотрел.

– Допивайте! Через пять минут можно будет хороший кофе выпить!

От плохо скрытой радости Ирина свой «маккофе» одним глотком допила и посмотрела на Егора снизу вверх, как прилежная пионерка, полностью доверяющая своему пионервожатому.

Хороший кофе, как выяснилось, варили в двух шагах от уже знакомого Ирине гастрономчика.

В кафе было тепло и уютно. Единственным неудобством для Ирины оказалось то, что пальто и платок надо было снимать. Она так и замерла между столиком и вешалкой, на которую Егор уже пристроил свое длинное кожаное пальто.

– Да садитесь вы так, лишь бы вам было удобно! – сказал он, заметив растерянность девушки.

Ее глаза выразили благодарность. Она расстегнула свое пальто и платок ослабила, а потом сдвинула его назад так, что он лег ей на плечи и превратился в нежно-изумрудную шаль.

– Где вы нашли такую красоту? – спросил Егор.

Ирина усмехнулась. Рассказывать о том, что любую одежду можно перекрасить и носить, как новую, ей не хотелось. Особенно ему, сидящему в дорогом темном костюме с бордовым галстуком на белой рубашке.

Подошла девушка в белом передничке.

– Два «американо» и… – Егор обернулся к Ирине. – По коньячку?

– Мне нельзя.

– Тогда по пирожному! – Егор возвратил свой взгляд на молоденькую официантку. – Какие у вас сегодня самые свежие?

– У нас все свежие! Возьмите «Тирамису»!

– Хорошо. Два!

Девушка отошла.

– Так вы совсем не пьете? – В голосе Егора прозвучало немного обидное для Ирины удивление.

Она посмотрела в его карие глаза. Отрицательно покачала головой.

– У меня дочке три месяца, – сказала. – Она у меня еще грудная.

– Дочке три месяца, и вы каждый день на работу ездите?! А с ней кто? Муж?

– С ней мама. – Радость от встречи покинула Ирину. Ей меньше всего хотелось рассказывать этому красивому мужчине о себе. Ведь рассказывать о себе – это перечислять свои проблемы. Почти жаловаться! А чужие проблемы отталкивают. Ирина это по себе знает. Как только кто-нибудь малознакомый делился с ней своими проблемами, сразу хотелось заткнуть уши пальцами и уйти в сторону. Вот и он, наверно, наслушается сейчас ее проблем, и взгляд его потускнеет. Нет, не будет она его «грузить».

– А мужа нет, – голосом повеселее добавила Ирина. – Выгнала я его. Да он и мужем-то не был!

– И живете вы там, в Липовке? – снова спросил Егор.

Она кивнула.

– А откуда у вас такая городская речь?! – искренне удивился Егор. – Я ведь тоже родился в той стороне, за Кодрой. Но вырос тут, в Киеве.

– Училась в Киеве. Да и телевизор любила посмотреть! – призналась Ирина с улыбкой. – Мама мне с детства твердила: повторяй все вслух за телевизором, будешь красиво говорить! У нас же вы сами знаете, как говорят!

– А работаете кем? – не унимался Егор.

Взгляд Ирины остановился вдруг на его черном наушничке. Она проследила глазками за проводком, который уходил под воротник пиджака. Рассмеялась.

Официантка принесла кофе и пирожные.

– Что, секретная у вас работа? – улыбнулся Егор.

– Это у вас секретная, – Ирина расслабилась, ведь разговор ушел в сторону от ее проблем. – Я – кормилица.

Егор как раз поднял в это время над своей чашкой фарфоровый кувшинчик с горячим молоком. Замер на мгновение.

– Да, – выдохнул не без удивления. – Редкая у вас профессия!

– Закончится молоко, буду другую работу искать, – легко произнесла Ирина.

– Вам? – Егор поднес кувшинчик с молоком к ее чашке.

Ирина кивнула.

«Тирамису» таял во рту. В кафе зазвучал негромкий джаз. Егор пил кофе, маленькой ложечкой черпал кусочки сочного пирожного и отправлял их в рот. И задумчиво смотрел на Ирину.

– Вам не обязательно быть такой открытой и искренней, – сказал он вдруг озабоченно. – Вы так легко о себе рассказываете!

Ирина пожала плечами. Ей было жарко в пальто, но не снимать же его теперь. Тем более, что у нее там, под пальто, совершенно безликая салатовая кофточка поверх розовой блузки и длинная шерстяная юбка, которой уже лет пять и никакое перекрашивание ей новую жизнь не подарит.

– Пятый, ты где? – прошипел механический голосок со стороны наушника.

– Район Дома офицеров, – ответил Егор.

– А тут одна беременная в черном пальто крутится, возле обзорной площадки. Может, та, что позавчера убиться хотела?

– Понял, – сказал Егор. – Последи! Я скоро!

– Вам надо уходить? – спросила Ирина.

– Нет. Хотите еще кофе?

Ирина не хотела.

– Знаете, Ира, – Егор наклонился над столом и перешел на шутливо-заговорщицкий шепот. – Я по работе могу узнавать секреты разных людей. Хотите узнать чей-нибудь секрет?

– Секреты? – переспросила Ира.

– Ну, кто, с кем, почему? Вы газетку «Бульвар» читаете?

– Читаю, – призналась Ира. – А про кого вы можете секреты узнать?

– Про кого хотите, кроме эсбэушников и военных.

Ира задумалась. Посмотрела внимательно в глаза Егора.

Его карие глаза были серьезнее, чем губы. На губах застыла шутливая улыбка.

– Знаете, – Ирина тоже улыбнулась. – Есть один секрет, который мне хотелось бы узнать.

Егор наклонился еще ближе к Ирине, чуть свою чашку локтем не перевернул.

– Я ведь на самом деле не знаю, кого своим молоком кормлю. У меня его сцеживают. А потом, видимо, этой мамаше или няньке передают. С гигиеной тут строго: каждые две недели медосмотр, все анализы… Даже самые-самые!.. Извините за подробности. А хотелось бы узнать про малыша. Ну, которого моим молоком выкармливают…

Егор широко усмехнулся.

– Хорошо, – сказал. – Пойдемте, покажете, где эта ваша молочная кухня!

Он бодро поднялся. Оделся. Вышли из тепла на морозец, и повела Ирина Егора показать те двери, за которыми у нее иногда дважды, а иногда трижды в день молоко забирают. Пальто застегивала на ходу, и платок свой нежно-изумрудный на ходу поправляла, расправляя его пуховые «крылья» на своих плечах под пальто.

Над Печерском ярко светило зимнее солнце, и под его лучами выпавший утром снежный пух оседал, тяжелел и приклеивался ко вчерашнему снегу, уже затвердевшему и ставшему хрустящей корочкой.

14

Киев. Улица Рейтарская. Квартира номер 10

Дарья Ивановна дома у Вероники почувствовала себя уютно и расслабилась. Поплакала немного по покойному мужу-аптекарю, убитому ножом на том самом углу трех кафе, где они познакомились. Посетовала на судьбу. Похвалила кофе, сваренный Вероникой. Расспросила хозяйку о ее семейных делах.

Вероника была настроена на искренность, но только не на свою. О Семене сказала только пару слов, да и то слишком хороших, на что вдова аптекаря недоверчиво нахмурилась, но только на мгновение. А потом снова о себе и о своем продолжила:

– Он был сложным и замечательным, – в ее темных глазах прочиталась душевная теплота. – У него кабинет был в аптеке. Иногда звонит и радостным голосом: «Сейчас прибегу, дорогая! Вари кофе!» И кофе такой получался, как у вас, – она бросила на хозяйку многозначительный взгляд. – У меня такой кофе только для него получался. Когда себе или подруге варила – всегда хуже! Вы мужу кофе варите?

– Я?! – Вероника снова смутилась. Все-таки не была она настроена в этот день на расспросы, даже на самые обыденные. – Редко. И себе редко варю.

– Жарко у вас, – Дарья Ивановна прошлась взглядом по двум белым итальянским батареям. – А мы, когда ремонт делали, так и оставили старые, ребристые, из чугуна. Только покрасили их. У нас прохладнее. Вы знаете, что холод помогает продлевать молодость?

Она поправила на плечах пушистый мохеровый платок.

– Детей у вас нет? – снова спросила.

И тут вовремя скрипнула входная дверь. Вероника вскочила. Выглянула в коридор. Увидела мужа.

– Сеня, у нас гостья, – сказала.

Дарья Ивановна тут же засобиралась. Тоже в коридор прошла, шубу надела. Оценивающе на мужа Вероники посмотрела.

– Я там на столике визитку оставила. Позвоните! – сказала она, уже выходя из квартиры. – Следующий кофе выпьем у меня! Да, и ваш телефончик дайте!

Вероника быстренько записала ей оба свои номера – и домашний, и мобильный. Получила на прощание от гостьи еще одну приветливую улыбку. Зашла следом за Семеном на кухню.

– Ты что такой мрачный? – спросила.

Семен был скорее уставшим, чем мрачным. Он уже успел налить себе стопочку коньяка, но теперь смотрел замершим взглядом на жену, и в его взгляде не было добрых чувств.

– Переоденься, – попросила Вероника, осматривая его несвежий свитер и потертые джинсы. – Я постираю!.. У тебя проблемы?

– Кто это был? – холодно поинтересовался Семен.

– Жена аптекаря, которого убили. Помнишь, когда ты под утро пришел с пятном на рубашке…

Семена передернуло, словно от внезапного мороза. Он выпил коньяк, налил еще.

– Мне налей, – попросила жена.

Семен удивился. В его взгляде проснулись человечность и доброта. Он достал еще одну стопочку, наполнил ее и передал Веронике.

– Я с ней случайно познакомилась, – рассказала она Семену, пригубив коньяк. – Просто вышла на угол, а там женщина с парнем ругается. Смотрю, а у нее в руке маленький венок траурный и молоток. Оказывается, она в стенку гвоздь вбила, ну, там, где его убили, а охранник кафе ей венок вешать не дает. Говорит, что он будет клиентов отпугивать…

– И что?

– Она к хозяину пошла. И договорилась, что в рабочие дни венок висит, а на выходные она его снимает…

– Хм-м, – выдохнул Семен. – А у нас ЧП! Охраняли пикник Геннадия Ильича, а рядом кто-то охотился. Я послал своих людей, чтобы охотников от пикника «отодвинуть», а те по случайности или специально одного из моих в ногу дробью ранили. Отвезли раненого в районную больницу, а те сдуру милицию вызвали. Теперь милиция будет нервы трепать… Придется просить Геннадия Ильича вмешиваться, чтобы в покое оставили.

Разговор у Вероники с мужем неожиданно теплым оказался. Семен даже успокоить себя ей позволил. И переоделся во все чистое, хотя никуда идти пока не собирался. За окном наливался свинцовым морозом ранний зимний вечер. По краям оконного стекла поблескивали узоры.

Веронике захотелось еще стопочку коньяка и, отдельно, глоток свежего морозного воздуха. Она открыла форточку, подождала, пока холод с улицы не коснулся ее щек, и выпила коньяк залпом.

15

Киев. Куреневка. Птичий рынок

За неполный час прогулок по птичьему рынку Дима чуть не околел. Кошачий товар был представлен исключительно котятами, в основном благородных и дорогих пород. Продавала одна старушка двух взрослых сиамских кошек, но, видимо, начала она их продавать еще тогда, когда обе тоже были котятами. И лицо старушки, и ее руки были щедро украшены следами кошачьих когтей.

Диме больше понравилась пара жирненьких попугаев в красивой просторной клетке. Минут пять он стоял, наблюдая за умными птицами. Но потом вернулся к основной задаче. Прошелся вдоль трамвайной линии уже за забором рынка. Там, как ему сообщила старушка с сиамскими кошками, бомжи за три гривны всякую приблудную серость продают. При словах «приблудная серость» Дима мгновенно представил себе Мурика. Но в этот день бомжей с дешевыми котами за забором рынка не наблюдалось. И оказался, в конце концов, основательно подмерзший Дима опять перед женщиной в теплом сельском кожухе и грубых сапогах, у ног которой на асфальте в плетеной корзине под обрезком пледа грелись серые котята по двенадцать гривен за штуку.

– Мне нужен большой серый, – вздохнув, сказал Дима.

– Насколько большой? – поинтересовалась хорошо утепленная женщина.

Дима показал руками примерный размер мурика. Потом объяснил, в чем его проблема. Про горе жены рассказал, про фотографию кота в рамке с траурным черным уголком.

– Ой, у меня самой, когда Салфеточка под машину попала, микроинфаркт был! – всплеснула руками женщина. – Вашей жене с мужем повезло! А мой меня три недели подряд дурой называл!

Дима похвалу в свой адрес «съел» с удовольствием. Хотел было для продолжения диалога поругать мужа продавщицы котят, но вовремя остановился. Потому что заметил, как в глазах у женщины мысль сверкнула.

– Есть у меня один серый кот на примете, ничейный. Я его подкармливаю, я же на первом этаже живу, – заговорила она сквозь приветливую улыбку. – Как вашего-то звали?

– У него две клички было. Для жены – мурик, а для меня – мурло… Но главное, чтобы на мурика отзывался!

– Они за рыбу с колбасой на что угодно отзываться будут! Приезжайте через недельку. Я его одомашню и к новой кличке приучу!

– А сколько будет стоить? – осторожно спросил Дима.

– Ну, сколько не жалко, плюс на колбасу и вообще еду… Гривен пятьдесят…

Дима кивнул. Взял у женщины номер ее телефона, потому что не помнил, какие у него смены на следующей неделе, и отправился бодренькой походкой в «кафешку-разливайку», примеченную им по дороге на птичий рынок. Теперь можно было не просто согреться стопочкой водки, а и отметить будущее возвращение домой «блудного мурика».

16

Киевская область. Макаровский район. Село Липовка

Яся заплакала около двух часов ночи. За окном тихо было, как в глубоком погребе, где даже мыши не водятся. Ирина ноги с кровати на деревянный пол опустила, горячими ладошками лицо разгладила, глаза открыла. Ясю на руки взяла, поднесла ротиком к левой груди, и снова тишина в доме воцарилась. Только едва слышимое чмоканье младенческих губок. Да и то, не ушами Ирина это слышала, а кожей своей.

Спать расхотелось. От деревянного пола ступням бодрящий холодок передался.

Подумала Ирина о Егоре. Вот это кавалер! Сильный, высокий, хороший кофе любит. Обходительный. И со вкусом к одежде. Ведь как он тогда сразу в машине ей сказал про платок! Обычный мужчина ничего не скажет. Обычному все равно, что на женщине надето, тем более на незнакомой. А он сказал! И не потому, что она ему тогда понравилась! Как такое пугало, укутанное в серый платок, может кому-то понравиться?! Да ведь она сама решила пугалом одеваться. Чтобы спокойно вечером с маршрутки до дома дойти. Чтобы ни один из вечно подвыпивших местных мужиков на нее внимания не обратил. Потому что избавь Бог от их внимания, от их вечного перегара и грубых рук. Это раньше ей думалось, что надо всегда за собой следить, тогда и жизнь к ней добрее станет. Доследилась за собой, докрасилась! Затащил ее к себе в хату Михаил Якович, ее первый учитель. Сказал, старые фотографии покажет. А закончилось все вином, шоколадом и диваном, над которым на стенке гобелен с пучеглазой зеленой русалкой висел. Вот тебе и конец романтики! Мечтала о Бельмондо, а получила местный вариант пятидесятилетнего сельского Луи де Фюнеса с проседью на груди и вздутым, как футбольный мяч, животиком. Она еще помнила эту странную упругость его живота. Может, это болезнь какая-нибудь?

Яся снова заснула, зажав сосок груди во рту. Ирина пальчиком ротик ей разжала, сосок высвободила, но дочурку оставила на руках. Только сильнее к своему телу прижала.

Снова о первом учителе вспомнила. Ничему он ее не научил! Только «домашнее задание» ей устроил на долгие годы вперед – Ясю. Но об этом Ирина не жалела. Сначала она решила, как и по телевизору во время разных ток-шоу слышала, что все мужики – сволочи! Теперь, правда, мнение ее изменилось немного. Точнее, усложнилось. Все сельские мужики – сволочи, а вот городские – не все! Так она теперь думала, и пример перед глазами имела, которым можно было бы свою точку зрения в любом телевизионном ток-шоу аргументировать.

Вспомнила, как Михаилу Яковичу про беременность свою сообщила! Как он побелел сразу! Как за сердце схватился!

А потом, где-то через недельку, новость – хату продал и из села выехал куда-то!

Бегство первого учителя Ирину озадачило. Она просто поверить не могла, что вот так быстро может сельский мужик, даром что учитель, самоорганизоваться, продать жилище и исчезнуть в неизвестном направлении. Однако же в его хату сразу после отъезда бывшего хозяина вселилась цыганская семья: муж, жена и трое детей. Мужа вскоре за продажу наркотиков посадили. Через месяц и мать-цыганку с наркотиками милиция взяла, но потом отпустила. Стали к бывшей учительской хате по вечерам сельские парни приходить, им цыганчата за десять гривен кулечки с травкой для курения выносили. Длилось это недели три-четыре, а потом как-то под утро хату подожгли. Выгорела она дотла. Цыганка с детьми успела выскочить, но волосы у нее обгорели. Ирина, уже с животиком и с тошнотой по утрам, ходила на пепелище посмотреть. Разглядела и диван сгоревший, на котором зародилась жизнь Яси. Поискала тщетно взглядом гобелен с пучеглазой русалкой, да не отыскала – тряпки ведь горят быстрее дерева. Больше она о первом учителе не вспоминала. До этой ночи. А чего сейчас вспомнила?! Задумалась Ирина, да в ответ плечиками голыми пожала. Нравился ей этот мысленный ночной разговор с самой собой. Тишина и домашняя, и заоконная нравилась. Может, прохладно ей было чуток, но зато Яся, укутанная в одеяльце, делилась своим теплом с мамой.

А мысли опять на Егора переключились. Вспомнила она кафе с вешалками, и кофе «американо» вспомнила. Вспомнила, как неудобно было сидеть за столиком, не сняв пальто. Купить бы что-нибудь модное! Только на какие деньги?! За молоко ей платили шестьдесят гривен в день. Минус двадцать одну гривну на дорогу. Остается тридцать девять. Минус еда и мелочи для Яси. Остается ноль. Дырка от бублика.

Вечером после сериала показывали новости. На Донбассе шахтеры бастуют. Требуют отдать долги по зарплате. А в Англии стюардессы повысить зарплату требуют. Все в мире вокруг денег, вокруг зарплаты крутится! А что, если ей, Ирине, у начальницы прибавки попросить?! Ведь все за последнее время подорожало. Вон и гречка на пятьдесят копеек за кило поднялась, и детская смесь «малыш» – на сорок копеек! А сколько можно попросить?! Ну, хотя бы семьдесят гривен в день, а лучше – семьдесят пять!

Почему-то желаемое в мыслях у Ирины сразу стало действительным. И она пересчитала свой бюджет уже при новой закупочной цене на ее молоко, и вышло у нее, что уже буквально через три недели сможет она без всякого внутреннего неудобства пальто в том кафе на вешалку повесить.

И все-таки не жарко было в ее комнате. Забралась она под тяжелое ватное одеяло. Ясю рядышком положила. И заснула мгновенно, хотя сон ее ожидал короткий. Ведь до первого писка электрического будильника оставалось не больше часа времени.

17

Киев. Улица Рейтарская. Квартира номер 10

Странная сила подняла Семена в час ночи. Одела его и обула. И вывела на хрустящую снегом под ногами улицу. Вышел он на угол трех кафе. Остановился перед круглым траурным веночком, висящем на гвозде, вбитом в стену. Постоял недолго, рассматривая венок нервным, но любопытным взглядом. Потом пересек Ярославов Вал и, дойдя до верхнего истока улицы Ивана Франко, направился по ней вниз. Ступал осторожно и аккуратно, стараясь не поскользнуться. Однако после двух десятков шагов не удержался на ногах и грохнулся со всей силы, ударившись бедром о покрытую гололедом ступеньку. Присел на минутку, растирая рукой сквозь джинсы ушибленное место. Дальше спускался, держась за железный заборчик-поручень.

А Вероника в это время спала. «Южный» сон, в котором она видела гостиницу в Египте, ну, почти такую же, в какой они в прошлом году с Сеней отдыхали, согревал или даже разогревал ее воображение. Она чувствовала кожей щек касание лучей африканского солнца. Она не боялась сгореть, ведь ее нежная кожа была уже пропитана молочком от солнечных ожогов. При желании она могла бы за мгновение подвинуться в тень. Тень от большущего зонта начиналась буквально в двух сантиметрах. Но ей хотелось побаловать себя теплом. Она лежала на приятно горячем чистеньком песке, а сверху ее ласкало солнце. И все-таки благоразумие победило, и она просто перевернулась на живот и оказалась в тени. И сразу почувствовала нежный теплый ветер, или, точнее, легкий ветерок. И этот ветерок шевелил ее русые волосы, уже высохшие после купания в бассейне. Ей бы еще нежиться и нежиться, но вдруг захотелось пить. Ведь жара! И она приоткрыла глаза, тут же забыв про Египет и про солнце. Опустила ноги на пол, покрытый ковром. И, думая о бутылке «Миргородской», стоящей на кухонном столе, обернулась, посмотрела на подушку мужа, ожидая увидеть его макушку. Он всегда засыпает, уткнувшись носом в подушку. Но мужа в постели не было. Вероника на всякий случай провела рукой по одеялу. Дотронулась до мужниной подушки. И забыла о своей жажде, забыла о бутылке «Миргородской», как несколько мгновений назад забыла об «египетском» сне.

Набросила свой махровый халат. Посмотрела из окна на безлюдную улицу, освещенную фонарями. Присела в кресло. Озабоченно пожала плечиками. Вышла в коридор, где на вешалке вечером висела теплая куртка Семена. Куртки на месте не было, как и зимних спортивных ботинок.

Вероника вспомнила, как недавно стирала его рубашку. Вспомнила и его, заснувшего в кресле, а потом, когда проснулся, доказывавшего ей, что он никуда ночью не ходил.

Ей стало не по себе. Стало холодно. И она на всякий случай потрогала пальцами белую итальянскую батарею под окном. Батарея оказалась очень горячей.

Вероника ощутила, как внутри у нее нарастает беспокойство. Она испугалась. Она не хотела нервничать. «Надо заснуть!» – сказала она себе.

Сбросила халат и нагишом (а спала она всегда в костюме Евы) забралась под одеяло. Ночь сжалилась над Вероникой, и она вскоре заснула. И почувствовала через какое-то время, как ей стало уютно и спокойно. Потому что рядом под тем же одеялом спал Семен, потому что их тела соприкасались, и в этом соприкасании рождалась и продолжалась особая нежность, которая добавляла радостной сладости в их оба сна.

А утром, когда Семен проснулся и ходил в трусах по комнате, Вероника заметила у него на бедре огромный синяк.

– Где это ты так? – спросила она, показывая взглядом на ушибленное место и лихорадочно пытаясь разобраться: что из пережитого ею этой ночью было сном, а что – реальностью.

Семен остановился. Бросил на свой синяк удивленный взгляд, будто видел его в первый раз. Впрочем, это и был первый раз.

– Не знаю, – сказал. – Может, на кухне, об угол стола?

Телефонный звонок прервал их разговор. Трубку подняла Вероника.

– Никочка, – прозвенел голос Дарьи. – У меня к вам просьба! мне надо в парикмахерскую, а я вчера вечером не успела веночек снять! Вы же там рядышком живете? Снимите, пожалуйста!

– И куда его? – спросила Вероника.

– Пускай у вас до понедельника полежит, а я потом сама заберу!

– Хорошо, – сказала Вероника в трубку.

– Ты надолго? – спросил ее Семен, заметив, что жена стала куда-то собираться.

– Сейчас вернусь, – ответила она. – Хотя я еще в магазин за булочкой зайду…

Оставшись один, Семен долго разглядывал свой синяк на бедре. Во всем теле он чувствовал усталость и разбитость. Почему-то хотелось спать, но через час за ним заедет машина. Несколько депутатов решили устроить себе субботнее катание на лыжах с последующим пикником. Костер, шашлычок и воткнутые в снег лыжные палки – уже знакомая, не раз виденная картинка возникла в воображении Семена. Главное – самому потеплее одеться. Но сначала – кофе, крепкий кофе! Иначе утро внутри Семена не настанет.

18

Город Борисполь. Улица 9 Мая

Вернулся Дима домой в хорошем настроении. Все его радовало. И снежок, хрустящий под ногами на пороге дома, и уютное тепло дома. И даже красноватое лицо Вали, выглянувшей в коридор из кухни и спросившей голосом, в котором не было ни грамма надежды: «Ну что, нашел?»

– Видели его, – ответил ей Дима, оббивая веником налипший снег с тяжелых форменных ботинок. – На краю города, возле баптистской церкви.

Достал фотографию из кармана пиджака. Протянул жене.

– Вставь обратно! Скоро придется черную полосочку отклеивать!

Диме показалось, что на лице Вали на мгновение улыбка появилась. Он и сам улыбнулся, но по другому поводу. Подумал, как легко все-таки женщинам врать-то! Они словно этого и ждут!

Около семи, когда за окном опять шел снег, а по ICTV передавали прогноз погоды, в дверь стукнули кулаком.

Пришел Борис. Пришлось Диме одеваться.

Зашли они в гараж. Дима свет включил, да и штепсель «электрокозла» в розетку вставил. Уселись они, и тогда рассказал Дима грузчику про свой короткий разговор с начальником.

– Да, – выдохнул Борис. – Может, они и знают, что там внутри… Но если б что-то серьезное – искали бы погромче, с шумом!..

Дима кивнул. Теперь и ему показалось, что не таким уж серьезным был вопрос начальника. Ну, спросил про чемодан. А потом: «Ладно, иди!» Разве это поиски?

– Знаешь, – Борис поднял глаза на Диму. – Давай я этот чемодан у забора аэропорта брошу, недалеко от «VІРовского» терминала. Захотят снова искать, пусть там ищут!

Мысль показалась Диме здравой, и он достал две стопочки и бутылку самогона на крапиве.

Когда выпили, Дима предложил товарищу по краже просто разделить товар на три части, и пускай каждый сам своей частью занимается!

Грузчик думал минуты три.

– Я ведь уже под дурачка сыграл раз, – сказал он. – Пришел в Киеве в аптеку на Владимирской, с ампулой. Попросил мужика в халате проверить, против чего она. Сказал, что на рынке с рук купил, как лекарство от рака…

– Ну? – заинтересовался Дима.

– Что «ну»? – внезапно рассердился Борис. – Ничего! Он ей горлышко скрутил. Долго принюхивался, на стеклышко капнул, на свет посмотрел и плечами пожал. Сказал, что это на какое-то «стекловидное тело» больше похоже, чем на лекарство от рака.

Дима хмыкнул.

– Так что, будем делить? – спросил снова.

Борис махнул рукой. Мол, хрен с тобой, согласен.

Вытащил Дима две сумки, газету «Демократическая Украина» на цементном полу расстелил, и поделили они коробочки с ампулами на троих. Оставалась одна лишняя, но Дима ее Борису отдал.

– Я у тебя сумку одолжу, – сказал Борис.

Уходил он из гаража с сумкой, в которой лежали две доли ампул, его и Жени, и с покоцанным чемоданом. Закрыл за Борисом Дима ворота гаража, а сам внутри остался. Его укромный уголок как раз прогрелся от раскаленной спирали, на кусок асбестовой трубы намотанной. Жалко было Диме, что это тепло так просто пропадет. Налил он себе еще стопочку самогонки. Выпил. Опустил взгляд на пол, где его доля коробочек с ампулами на газетке лежала. «И что с ними делать? – подумал. – Может, выкинуть?» Но голова не хотела искать ответ на этот вопрос. Дима вдруг вспомнил, что завтра с утра на смену. А значит, надо спать. И спать он будет этой ночью хорошо и крепко, потому что нет у него больше в гараже черного пластикового чемодана, и ампул чужих нет, а значит, не будут его больше беспокоить грузчики Женя и Борис. Ну, а что со своей долей ампул делать – он еще придумает!

Вернулся он домой. Улегся под одеяло и засыпать стал. Он бы и заснул сразу, если бы не вздумалось Вале мужа собой побаловать в благодарность за его поиски Мурика. Нехотя принял Дима Валины ласки. Принял и сразу заснул. И она заснула сразу, без всякой обиды на мгновенную утомляемость своего мужа. Он всегда таким был. Да и она такая же. Чего уж там!

19

Киев. Улица Грушевского

Маршрутка укачала Ирину мгновенно. Гул мотора прорывался в ее дрему, но совершенно не мешал. Водитель Вася вел свою «газель» молча. Зимняя дорога была, видимо, заснеженней, чем обычно. Вот и в дреме Ирина просто телом своим почувствовала пару раз, что маршрутка едет не прямо, а виляет из стороны в сторону.

И проснулась Ирина, из скорлупы своей дремы выглянула, как раз к тому времени, когда «газель» должна была у метро тормозить. Но к этому моменту сегодня неторопливая маршрутка только взбиралась на последний холм, с которого уже и город – как на ладони. Он ее, Ирину, окончательно и пробудил, этот город. Сначала везде темнота ночная, и по ходу маршрутки, и по обеим сторонам. А потом выныривает перед тобой зарево городских огней, и хоть не близко до них, километров с десять, а сердце уже ускоряет свой «тик-так», по которому только состояние души можно сверить, но никак не часы, не время.

Конечно, все это обман, вся эта иллюминация. Просто реклама городской жизни. Ведь огни горят, но город еще спит. Просто притворяется вечно бодрым. Вот село – честное, но бедное. Если спит село – ни одного огонька не видно!

В первом поезде метро народу было больше обычного. Ира даже удивилась. Но, присмотревшись к пассажирам, поняла, что все они, или почти все, были такие же, как она, – приезжая кровь города.

Выйдя из метро «Арсенальная», Ирина остановилась сразу за стеклянными дверьми наружного здания станции. Перед ней на площадке лежал нетронутый снежок. Пушистый и искристый. Вот сейчас оставит она на нем свои следы. Потом кто-то сможет по ее следам пройти и узнать ее путь. Ведь она сегодня опять первой вышла здесь на улицу.

Уже подходя к серому «сталинскому» дому, к парадному, над которым висит табличка, указывающая номера квартир «25–37», вспомнила Ирина все свои ночные раздумья. Поправила пуховый платок. Вдохнула морозного воздуха и зашла.

Нянечка Вера встретила ее радушно. Заставила сначала чашку чаю в кухоньке выпить, а потом уже в кабинет отвела, где воздух, нагретый кварцевой отопительной лампой, словно сам предлагал раздеться.

Освободив груди от молока, Ирина съела две миски подслащенной овсянки, снова чаю выпила. И отправилась на улицу молоко для «второй смены» нагуливать. Уже одевшись, остановилась в проеме двери, на нянечку Веру оглянулась.

– А начальница когда приходит? – спросила.

– Нелли Игоревна? Да часиков в десять ее привозят! Замерзнешь, возвращайся пораньше, у меня варенье малиновое есть!

На утреннем снегу уже тропинки вытоптали. И одна из тропинок прямо от парадного вела к переходу через дорогу. На другой стороне, правда, тропинка доходила только до транспортной остановки и там превращалась в большое вытоптанное темное пятно.

Ирина прошла через парк до смотровой площадки. Остановилась у перил. Хотела город на другом берегу рассмотреть, но увидела приближающуюся метель. Даже не метель, а просто приближающийся с того берега снегопад. Смыл сначала этот снегопад своей белизной дома и половину моста Метро. Потом и сам Днепр пропал, и мост за снегом спрятался. А еще минут через пять посыпался белый снег прямо на нее, на ее платок, на пальто. Она ладошку небу подставила и увидела, как целая стая крупных снежинок на нее опустилась и стала таять.

Оглянулась по сторонам – ни Мариинского дворца, ни деревьев не видно. Сказка, да и только! Вот бы Яся чуть постарше была. Она бы как удивилась этой красоте!

Ветер усилился, стал холодом щеки покалывать. Решила Ира на молочную кухню вернуться. Вспомнила о малиновом варенье.

– У вас все в порядке? – напугал вопросом появившийся из метели мужчина в длинном черном пальто. Он всматривался в лицо Ирины напряженным взглядом. В его правом ухе торчал точно такой наушничек, как и у Егора.

– Все хорошо, – проговорила Ирина и улыбнулась ему.

И он тут же исчез. Шагнул назад, за белую непрозрачную стенку падающего снега.

– Ой, как тебя засыпало! – воскликнула нянечка Вера, впуская Ирину в коридор. – Давай быстрее раздевайся и на кухню!

Ирина струсила снег с платка. Повесила его аккуратненько. Пальто на другой рожок деревянной стойки-вешалки определила. Посмотрела на двойные двери в конце широкого коридора. Подошла, слушая стук грубоватых каблуков своих сапожек. Вернулась к вешалке. Переобулась в тапочки, вытащенные из сумки. И снова к двойным дверям. Приоткрыла их чуть-чуть, на щелочку. В эту щелочку посмотрела. Увидела женщину лет пятидесяти с собачкой-мопсиком на руках и мужчину в костюме с тройным подбородком. На лацкане пиджака – депутатский значок. Удивилась отсутствию детей.

За спиной хлопнула входная дверь. Оглянулась. Двое мужчин в зеленых комбинезонах занесли большой молочный бидон. Поставили под стенкой и за следующим, видимо, вышли. Обычно они по три бидона за раз привозили.

Чай с малиновым вареньем поднял Ирине настроение и согрел. У нянечки Веры в кармане белого халата зазвонил мобильный. Она суетливо вытащила его, нажала кнопку, поднесла к уху.

– Да, Нелли Игоревна, привезли! Ой боженьки, как же это?! Хорошо. И Иринка здесь, мы вдвоем справимся!

Спрятав телефон, нянечка Вера озабоченно оглянулась на открытые двери, через которые были видны три молочных бидона, стоявшие в коридоре.

– Охранников начальницы кто-то побил, – поделилась новостью старушка. – В больницу оба попали. Теперь некому эти бидоны в процедурную носить. Ты мне поможешь?

– Конечно, – с готовностью ответила Ира.

Они быстро допили чай.

– Возьми, надень! – передала нянечка Ире чистенький белый халат. – Без этого туда никак нельзя!

Ира посмотрелась в маленькое зеркало, висевшее на кухне над мойкой. В халате она была похожа на медсестру.

Взялись они вдвоем за ручки бидона. Приподняли его, и у Ирины чуть ноги не подкосились. Такой тяжести ей в жизни еще не приходилось носить.

– А мы рывочками, – сказала нянечка, заметив на лице Ирины растерянность.

Раз двадцать поднимали и опускали они первый бидон, пока до двойных дверей его не переместили. Вера явно умаялась, но не жаловалась. У Иры заболели руки и плечи.

– Надо сделать, начальница попросила, – проговорила грустным голосом старушка-нянечка. Открыла половинку двойной двери. Взялись они вдвоем снова за «уши» бидона, переставили за дверной проем. Потом до третьих дверей слева добрались. Внутрь занесли. Там, в комнате, полностью облицованной голубым кафелем, особая медицинская ванна стояла. На внешней ее боковинке – пульт управления. Кнопочки, ручки, лампочки какие-то. Таких ванн Ира никогда не видела. Даже по телевизору. В углу металлическая стоячая вешалка с чистенькими белыми махровыми халатами. На полу под вешалкой несколько пар одинаковых пушистых белых тапочек.

– Ну, Ирочка, надо поднапрячься, – устало выдохнула старушка. – Надо молоко туда, в ванну вылить.

– Мы не сможем, – испугалась Ирина, у которой уже и живот заболел.

– Как не сможем?! Посмотри на меня, мне уже шестьдесят семь! А я не жалуюсь!

Вера откинула крышку бидона. Взяла двумя руками за «ухо», Ира взялась за второе.

– Это несложно, – снова заговорила старушка. – Главное наклонить его правильно, чтобы не разлить…

С третьей попытки удалось им вылить молоко из бидона в ванну. Пустой бидон, хоть и был он не легкий, показался Ирине почти пушинкой, когда они его на свою половину коридора заносили.

– А зачем туда молоко выливать? – спросила Ира, когда остановились они возле второго бидона.

– Это козье, – небрежно ответила Вера. – Для процедуры.

Следующие два бидона не смогли перелить они в ванну без посторонней помощи. Хорошо, что доктор из соседнего кабинета откликнулся на просьбу нянечки Веры. Он еще на часы посмотрел, когда последний бидон в ванну вылили. Головой недовольно покачал. «Хорошо, что Геннадий Ильич всегда опаздывает!» – сказал.

Следующая чашка чая дрожала в руке у Ирины, как живая. Все у Иры болело теперь, после этих бидонов. И плечи, и руки, и живот, и даже колени. Такое состояние у нее уже было – после родов. Но тогда, несмотря на боль и усталость, ее настроение было лучезарным и радостным.

Подошло время второго сцеживания. Чашка-присоска аппарата неприятно кольнула грудь холодом. Вся процедура механического сцеживания в этот раз показалась крайне неприятной и раздражающей.

Женщина-врач со спокойным безразличным лицом придерживала присоску. Верочка сидела рядом и виновато молчала. Точнее, просто молчала, а на ее лице жалость была написана. Жалость и утомленность. Морщин у нее на лице много было, и настроение старушки они выдавали лучше любых предателей. А может, сама она ими управляла, чтобы лишних слов не говорить, а все лицом показать.

Молча она и мокрую салфетку Ире протянула, чтобы та груди обтерла ею перед тем, как одеваться.

– А начальница где сидит? – спросила Ира у нянечки, уже застегнув красную шерстяную кофточку на все пуговички.

– Да там, напротив процедурной, где ванна стоит.

Идя по коридору, Ирина чувствовала каждое свое движение. Когда осторожно открыла половинку двойной двери, ощутила неприятное напряжение в кисти. Остановилась перед закрытой дверью в комнату с ванной. Остановилась потому, что услышала низкий мужской голос, напевающий какую-то старую, знакомую песню. Постояла минутку, прислушиваясь. Плеск молока в ванной донесся до ее ушей. «Вышли мы все из народа!» – на фоне этого плеска негромко пел в процедурной какой-то мужчина.

Ирина постучала в дверь напротив.

– Да, пожалуйста! – услышала приветливый голос начальницы.

– Чего тебе? – голос начальницы резко изменился, как только в дверном проеме показалась Ира. – Сюда без приглашения нельзя!

Начальница сидела за красивым темно-коричневым столом, на котором стоял компьютер. За ее спиной на широком подоконнике стоял целый зимний сад – не меньше десятка вазонов с молодыми пальмами и плетущимися вверх по ниточкам, уходящим к карнизам, растениями.

– Нелли Игоревна, – Ирина собрала всю свою решительность и попыталась вложить ее просто в силу собственного голоса. – У меня к вам просьба…

– Ну? – начальница смотрела на молодую женщину с показательным пренебрежением. – Чего надо?

– Вы не могли бы поднять мне зарплату… Хотя бы… до семидесяти…

Глаза Нелли Игоревны наполнились гневом. Лицо покраснело. Она расстегнула верхнюю пуговичку своего бордового жакета, словно ей не хватало воздуха.

– Ты же и так почти четыреста долларов получаешь! И тебе мало?!

– Да, но ведь я за дорогу… – Ирина не договорила, по щеке поползла слеза.

– А кормежку свою тут ты считала? Да я на твое место!.. Мне за час найдут женщину, которая за меньшие деньги сюда приезжать будет! Поняла?!

Слезы уже бежали по обеим щекам Ирины. Она кивнула и вышла в коридор. Остановилась перед вешалкой. Медленно переобулась, взяла в руки свой изумрудный пуховый платок. Услышала, как на кухне звякнул телефон.

За ее спиной прошла на другую сторону коридора старушка-няня и тут же вернулась с коробкой конфет в руках.

– Вот возьми, – сказала Ирине, уже надевшей пальто. – От начальницы.

Ирина взяла коробку. Сумочку в другую руку. И вышла, даже не попрощавшись с Верой.

Ей так хотелось поплакать. Но не самой себе, а кому-то. Пусть это и некрасиво!

Снегопад на улице продолжался. Начинало темнеть. Ранние зимние сумерки подчеркивали сказочность и волшебность уличных фонарей, приглушенных летящим снегом.

– Погуляю по парку, – сказала сама себе Ирина, подходя к зебре перехода.

Всмотрелась в сигнал светофора, тоже размазанный падающим снегом. Подумала: «А вдруг Егор тоже там, в парке».

Пошла через дорогу, прислушиваясь к щемящей боли в коленях. Услышала, как кому-то рядом машина засигналила, и тут же ее с ног сбило и куда-то бросило. Она летела с открытыми глазами. Ей казалось, что летит она спиной к земле, а лицом к небу. И видит, как снежинки остаются позади ее полета. И вдруг удар. И небо, еще мгновение назад такое снежно-белое, темнеет. И только колени продолжают щемить. И мир вокруг уменьшается, сдувается или отдаляется, в рулон скатывается, в маленькие коробочки складывается, словно декорация для кукольного театра.

20

Киев. Конча-Заспа

Суббота была освежающе морозной, но Семен не чувствовал себя свежим. Включиться в «режимное состояние» (так он сам называл процесс обеспечения чьей-нибудь безопасности) ему не составляло особого труда. Просто привычка. В каждом мужчине спит солдат. При этом спит он 24 часа в сутки и вскакивает только по особой внутренней команде. Если научиться этим собственным солдатом командовать, то можно достичь любой цели, чаще всего карьерной. Но мужик нынче пошел гражданский, изнутри и снаружи. Цель жизни – расслабление конечностей и головы. А таких вот, как Семен, на земле очень мало ходит. Но зато уж если он скомандует своему внутреннему солдату, то тот встанет и будет бодрствовать и служить сутками. Так что, конечно, свежесть тела – это плюс, но не основной, а дополнительный.

За рулем «нивы» сидел Володька, давний друг Семена. Они уже выехали на старую Обуховскую трассу. До места лыжной прогулки оставалось километров десять.

– Знаешь, – сказал Семен Володьке, – у меня к тебе просьба будет… Деликатная.

Володька бросил взгляд на своего шефа и приятеля.

– Надо будет последить пару ночей…

– Мужчина? Женщина? – спросил водитель.

– Мужчина, – выдохнул Семен.

– Добро, – кивнул Володька.

– Все будет оплачено, – добавил Семен.

– Когда начинать?

– Можно завтра, около полуночи.

– Фотку дашь?

– Не понадобится. Ты его знаешь.

– Кто-то из наших? – в голосе Володьки послышались нотки напряженной подозрительности.

– Ага, – Семен тяжело вздохнул.

И Володька подумал о предателях. О тех, которых ловили и расстреливали в старых советских фильмах о войне и о шпионах. Он мысленно перебрал всю их немногочисленную команду, которую собрал вокруг себя Семен, чтобы начать это относительно несложное охранное дело. Все были нормальными ребятами. Были или казались.

– Кто это? – спросил Володька, бросив серьезный взгляд на Семена. – Назови!

– Все останется между нами, – проговорил Семен, хоть и понимал, что это совершенно не нужное предупреждение может обидеть Володьку. У настоящих мужчин не бывает лишних или не вовремя сказанных слов. – Дело в том… – заговорил было снова Семен, но осекся. Замолчал.

– Я слушаю, – не отрывая взгляда от хорошо почищенной от снега дороги, произнес Володька.

– В последнее время, – в голосе Семена появилось больше твердости, – со мной что-то не в порядке… Я хотел тебя попросить последить за мной…

Володька притормозил, съехал на снежную обочину, прямо под сосны леса, растущего по обе стороны трассы. Обернулся к Семену, молча уставился ему в глаза.

– Ты в порядке? – спросил он.

Семен отрицательно мотнул головой.

– Я не в порядке, поэтому и обратился к тебе с этой просьбой.

Володька в раздумье жевал губы.

Семен посмотрел на часы.

– можем опоздать, – сказал спокойно, холодным рабочим тоном без интонации. – Последишь?

– Ждать с полуночи под твоим домом? – спросил Володька.

– В доме напротив на втором этаже есть окошко. Прямо на лестничном пролете. Там теплее и незаметнее. Если я буду делать что-то странное – останови. Можешь силой.

Володька снова вывел машину на трассу. Минут через пять они остановились на развилке, в самом начале лесной дороги, хорошо укатанной широкими шинами джипов. Остановились возле «девятки», в которой сидели еще трое крепких мужиков. Теперь вся команда была в сборе. До приезда «лыжников» оставалось полчаса. Но первая машина, двое парней из обслуги «лыжников», уже проехала дальше по лесной дороге. Им надо было обустроить место пикника. Расставить мангал, раскладные стулья и столик.

Семен убедился в профессионализме этих двух ребят очень скоро. Когда они, пропустив вперед на лесную дорогу два джипа с украинским флагом и трехзначными числами на госномерах, сами заняли места в хвосте «конвоя» и выехали на большую поляну, поляна скорее напоминала стационарное место отдыха – в мангале горели дрова. Большой квадрат снега был укатан или вытоптан, превращен в уютную пикниковую площадку, на которой стоял столик, накрытый клеенкой. Вокруг – четыре деревянных стульчика. Автомобильный ящик-холодильник красного цвета как бы добавлял в эту идиллию мысль о высоких технологиях комфорта.

Как только «оцифрованные» джипы остановились, ребята подскочили к машинам и отстегнули от верхних багажников четыре одинаковые пары лыж «Соломон».

Двоих «лыжников» Семен хорошо знал: Геннадия Ильича и еще одного депутата от оппозиции, любившего давать телевизионные интервью. Двое других были ему не знакомы. Да и неважно ему было, кто есть кто.

Он просто подошел к мужикам явно не спортивного телосложения, но в очень спортивных лыжных костюмах, поздоровался только с заказчиком. И сразу отошел к своим ребятам.

«Ниву» отогнали метров на двести в сторону старой Обуховской трассы и там оставили. «Девятку» отогнали дальше по лесной дороге. Включили рации и разошлись по периметру. Главное правило – как можно меньше бросаться в глаза заказчикам. Они отдыхают, в том числе и глазами. Снег – он как белый листик, который обычно телеоператор подносит к лицу диктора перед съемкой, чтобы сбалансировать камеру. Вот и для обычных глаз: смотреть на снег – полезное удовольствие. Чем больше белого перед тобой, тем чище взгляд, тем легче мысли. Тяжелые мысли как-то не вяжутся с белым цветом.

Ну а для Семена и ребят зимний лесной воздух все равно что стакан апельсинового фрэша. Стволы у сосен тонкие. Лес еще молодой, а значит, просматривается отлично. Работа будет не сложная, а к первым сумеркам «лыжники» обязательно умерят свой спортивный пыл и усядутся за столик. Будут водку пить, шашлык есть и о деньгах государственных и собственных говорить, регулярно их путая. В сумерках, конечно, опасности больше, но все эти заказчики-депутаты живут с собственным страхом, как с женой, – почти не расставаясь. Они знают, почему они должны бояться. Каждый знает, за что его могли бы наказать. Но никто не знает в лицо исполнителя наказания.

«Лыжники» уделили лыжне не больше получаса. После этого один из ребят обслуги все лыжи обратно к верхним багажным решеткам джипов пристегнул и превратился в официанта.

Семен стоял под сосной метрах в сорока от полянки. Слушал звонкое щебетание зимних птиц. Думал о Веронике. Думал, что надо быть к ней нежнее и добрее. Думал, что цветы иногда приносить домой надо. Думалось ему на легком морозе приятно.

Уже и запах шашлыков до его носа долетел. И сумерки начали опускаться. Застольные разговоры «лыжников» стали громче, и до ушей Семена иногда долетали целые фразы. И понял Семен, к своему удивлению, что «лыжники» о церкви спорят, какая, мол, церковь лучше.

Костер снова разожгли, но в этот раз явно для романтики, а не для новых шашлычных углей. Запах от костра шел еловый, смолянистый. А на сосновых углях шашлык не делают. Это каждый мальчишка знает.

Наконец разговор затих, и понял Семен, что пикник подходит к концу. Приблизился к полянке. Подождал, пока «лыжники» из-за столика поднимались. Двое отошли к мангалу, в котором горел, потрескивая, костер. Двое остались у столика.

– Сворачиваться? – спросил Семен у одного из парней обслуги.

Парень жестом попросил не торопиться.

Вскоре он сам подошел к Семену.

– Геннадий Ильич просит за нами ехать, – сказал. – Тут недалеко, в его усадьбу.

Геннадий Ильич, перед тем как садиться в машину, поманил Семена пальцем.

– Ко мне поедем, – сказал приветливым, но усталым голосом. – Хочу друзьям кое-что показать. Твоим чаю нальем, – кивнул он на ребят-охранников, стоявших поодаль.

«Нива» и «девятка» ехали следом за тремя джипами. Выехав на трассу, повернули направо, в сторону Обухова. Километров через десять свернули налево, и пошла асфальтовая дорога петлять вдоль высоких заборов, за которыми росли такие же высокие молодые сосны, как и в лесу по другую сторону трассы.

Наконец джипы притормозили и заехали в открытые ворота. «Нива» и «девятка» остались на дороге у забора. Семен с Володькой прошли на территорию. Ребятам Семен дал команду из машины без необходимости не выходить.

За забором прямая освещенная приземистыми фонарями дорога вела прямо к массивному трехэтажному особняку.

– Эй, Сеня, побыстрее давай! – донеслось со стороны джипов, стоящих уже у ступенек особняка.

Семен прибавил шагу. Они подошли к четырем «лыжникам», и тут же «лыжник» Геннадий Ильич повел их решительной походкой по расчищенной тропинке за особняк.

Тут уже не было никакого освещения. Снег в сумерках казался серым, а стволы сосен – акварельно-черными.

– Все тут? – спросил командирским голосом хозяин усадьбы.

И, не ожидая ответа, посветил карманным фонариком на ближайшее дерево, к стволу которого был прикреплен железный ящик с красным зигзагом предупредительной молнии на крышке. Хозяин открыл крышку и, подсвечивая себе фонариком, взялся за ручку рубильника и резко поднял ее вверх. Сверкнула искорка, но куда ей было тягаться с несколькими мощными прожекторами, укрепленными на высоте десяти-двенадцати метров над землей на сосновых стволах. Прожекторы с трех сторон осветили выстроенную из красного кирпича церковь с тремя позолоченными куполами. Высокую, могучую, намного превосходящую своей архитектурной энергией трехэтажный особняк хозяина.

– Ну, как?! – спросил Геннадий Ильич, наслаждаясь удивлением на лицах приглашенных. – Пошли, зайдем! – махнул он призывно рукой и направился к кованым вратам церкви.

Внутри Семену показалось холоднее, чем снаружи. Несколько лампочек горели на внутренних стенах. На каменном полу лежали разобранные строительные леса.

– Петя, где коньяк? – спросил хозяин у своего помощника, и тот вылетел из церкви как пуля. Зато гулкое эхо его быстрых шаркающих шагов еще, казалось, звучало, когда он вернулся с бутылкой «Хэннесси» и одноразовыми пластиковыми стаканчиками в руках.

– На первую службу всех приглашу! – пообещал хозяин. – А пока давайте выпьем за Бога! Чтобы он никогда нас не покидал!

Володька и Семен отошли чуть в сторону. Хозяин знал правила и им коньяка не предлагал. Правда, и обещанного чаю они не дождались.

Семен не мог не улыбаться, рассматривая четырех крупнотелых мужиков в костюмах лыжников, пьющих в церкви коньяк из пластиковых стаканчиков за Бога. Володька все задирал голову, пытался рассмотреть внутренний купол церкви, но это ему не удавалось. Свет дежурных лампочек был обманчив и создавал иллюзию низкого потолка. Эта иллюзия и озадачила Володьку.

Уже вернувшись в город, обе машины остановились на Набережном шоссе. Там Семен раздал ребятам по сотке долларов, полученных от заказчика. Себе, как начальнику, оставил две сотки.

«Девятка» продолжила свой путь в сторону Подола. Володька подвез Семена к дому.

– Так что? Завтра с полуночи? – спросил.

Семен кивнул.

Только остановившись у своей двери, Семен посмотрел на часы – половина первого.

«Вероника, наверно, спит уже», – подумал он, открывая дверь.

Включил свет в коридоре, и в глаза ему тут же бросился венок, стоявший на полу под вешалкой. Перепугался. Замер на мгновение, перебирая в мыслях всех близких родственников.

«Да я его уже где-то видел!» – подумал Семен вдруг. Подумал и вспомнил угол Стрелецкой и внешнюю стенку кафе. Вспомнил разговор с женой о вдове аптекаря.

Выматерился шепотом и отправился спать.

21

Киев. Куреневка. Птичий рынок

Так уж совпало, что к женщине-кошатнице с птичьего рынка пришлось Диме ехать снова после ночной смены. Смена прошла на радость удачно. Шамиль вынюхал в сумке, прибывшей из Дамаска, полкило опиума. Дима вызвал, как положено, начальника смены. Составили акт. Пассажира тут же, возле выдачи багажа, тормознули и увели, но этого Дима не видел. Это уже не его с Шамилем заботы.

На развозке доехал домой. Умылся. Набрал номер кошатницы.

– Приезжайте за вашим Муриком, – сказала она. – Сейчас девять? Давайте на том же месте в одиннадцать! Только чуть дороже получилось. Семьдесят пять.

Подорожание уличного серого кота до цены дорогого коньяка заставило Диму молча скривить губы. Но женщина-кошатница этого даже не почувствовала.

– Хорошо, в одиннадцать, – сказал он и опустил трубку на аппарат.

Над Киевом синело яркое небо. Утрамбованный снег покрывал тротуары. Троллейбус восемнадцатого маршрута ехал неспешно. Пассажиров было мало. Дима сидел на заднем сиденье. Теплая турецкая куртка на синтепоне грела хорошо, как и обещал ему продавец на базаре. Под старые форменные брюки он поддел шерстяные кальсоны. Так что никакой мороз ему не страшен. На коленях пустая хозяйственная сумка для кота. Пришлось из нее ампулы обратно на газетку в гараже выкладывать.

– Это еще не птичий? – спросил он у вошедшего на остановке старика с двумя кульками, полными пустых пивных бутылок.

– Следующая, – ответил старик и уселся рядом, опустив звенящие кульки на резиновый пол.

Остановившись у примеченного еще в свой прошлый приезд «кафе-разливайки», Дима посмотрел на часы. До встречи оставалось десять минут. Зашел, взял пятьдесят грамм водки. Опрокинул в себя и почувствовал, как бодрость его тела приумножается.

Женщину-кошатницу приметил издалека. Она была в той же одежде и на том же месте. И корзина у ее ног была та же, а рядом с корзиной – серый мешок.

Подошел, поздоровался. Достал из кармана деньги, отсчитал ей семьдесят пять. Она кивнула на мешок:

– Забирайте!

– Кота в мешке? – хмыкнул Дима, а потом, сообразив, что сказал, рассмеялся весело. Ведь действительно – кот в мешке.

Она развязала мешок, приопустила его, и увидел Дима огромного и толстого серого кота, явно куда более крупного, чем их покойный мурик.

– Да он же… – развел руками Дима. – Он же толстый…

– Да, жрет, как не в себя! Поэтому и подорожал…

– Но он же на бродячего не похож…

– мурик, мурик! – позвала его показательно женщина, и он тут же повернул к ней свою сытую морду и мяукнул. – Видите? Неделю дрессировала.

– мурло, – полушепотом произнес Дима, глядя сверху вниз на этого серого толстяка с хвостом.

Кот с любопытством посмотрел на Диму.

– Берите, берите! Такого второго нет! – скороговоркой протараторила женщина, явно желая избавиться от покупателя побыстрее.

– С мешком? – мрачно спросил Дима.

– Ага, это бонус!

Дима присел на корточки. Переложил кота в хозяйственную сумку. Туда же, в сумку, положил пустой мешок. И, не попрощавшись, отправился к выходу с птичьего рынка. Настроение упало. Кот весил явно больше десяти кило. К такому коту никакой жалости возникнуть не могло. Ни у кого. Тем более, у Вали.

Доехав до своей улицы, Дима занес сумку с котом в гараж. Оставил ее там, а сам зашел в дом.

– Где ты ходишь? – встретила его вопросом Валя.

– Да так…

– К церкви не ходил?

– Сегодня нет.

– Пойди, – попросила она. – Может, Мурика найдешь!

Диме на самом деле хотелось плотно пообедать, а не идти к баптистской церкви. Но спорить с женой он не стал. На порцию пельменей деньги у него были, а пообедать в одиночестве – это даже не так уж и плохо. Особенно тогда, когда надо решить: что делать с этим толстым котом, отзывающимся и на Мурика, и на Мурло, и, наверно, на любую другую кличку!

В ближайшем вагончике-кафе за тарелкой горячих пельменей и решил Дима, что надо кота на несколько дней без еды в гараже оставить. Пока не похудеет. А потом можно его и домой нести. Она, Валя, все равно его на радостях закормит!

Выходя из вагончика-кафе, Дима увидел приклеенное на столбе объявление.

«Продается импортное лекарство от рака. 1 ампула – 20 у.е. Звонить по тел. 8 063 4320985, спросить Женю».

– Ага! – кивнул, улыбаясь, Дима. – Лохотрон закрутился!

И отправился домой докладывать, что Мурика возле церкви сегодня утром видели, но он его не нашел. Придется еще пару раз на его поиски сходить.

22

Киев. Улица Грушевского

– Ира! Ирочка! – знакомый мужской голос, первый раз звучащий так озабоченно, раскрыл ей глаза.

– Егор? – спросила она.

В помещении было желто от света трех направленных ламп, укрепленных на удивительно низком потолке.

– Вы, главное, не беспокойтесь! Кости у вас целы. Только ушибы и синяки, – Егор наклонился над лицом Иры, ободряюще улыбнулся ей.

– Не приуменьшайте! – раздался рядом другой, незнакомый мужской голос. – Сотрясение мозга наверняка есть!

Ира повернула голову набок и увидела врача в белом халате. Молодой парень с тонкими усиками, тонким носом. На голове лысина и в одном ухе малюсенькая серебряная сережка.

Ира осмотрелась. Поняла, что лежит в машине «скорой помощи» на носилках. В квадратике окошка – темно. Внутри, в теле, как-то пусто и гулко.

– А куда вы меня везете? – спросила.

– Никуда, – спокойно ответил доктор. – Вам полежать надо. Попробуйте пошевелить пальцами на руках и на ногах!

Ира пошевелила. Сразу и тело свое ощутило, и не таким уж пустым и гулким оно ей показалось. А пальцы на ногах уж как-то слишком легко зашевелились. Она приподняла голову, локтем помогла себе еще повыше приподняться, чтобы можно было на ноги посмотреть. А! Конечно! Сапоги-то они сняли, поэтому и пальцам на ногах столько свободы!

– Ира, я вас домой отвезу! Не бойтесь! Никаких больниц «скорой помощи»!

– Да уж лучше не надо, – кивнул доктор. – Там такой набор инфекций, что уж лучше сразу на кладбище!

– Мрачные у вас шутки! – упрекнул врача Егор. – Нет чтобы что-нибудь хорошее сказать!

– А вот вы поживите на восемьсот гривен в месяц, тогда я ваши шутки послушаю!

– меняйте профессию! – посоветовал доктору Егор.

– Я как раз об этом думаю, – кивнул лысоватый доктор.

Ира лежала на носилках, слушала разговор двух мужчин.

«может, я не права? – думала. – Вон доктор всего восемьсот получает, а я – тысячу восемьсот. И начальницу разозлила…»

Она тяжело вздохнула и закрыла глаза, уставшие от направленного света.

– Ну, поднимайтесь! – отвлек ее от размышлений Егор. – Сначала медленно опускаем ножки. Обуваемся…

Он сам осторожно обул ее. Застегнул молнии на сапогах.

– А теперь встаем…

Ирина встала на ноги, увидела, что она без пальто, и так стыдно ей стало за свою одежду.

Надев пальто, она успокоилась. Егор помог ей выбраться из «скорой помощи». Рядом по размятому колесами, всхлипывающему снегу ехали машины. Вот и знакомая остановка, и темный парк.

– Господи! Уже поздно ведь! – перепугалась Ира.

– Все в порядке, – прошептал ей Егор. – Пойдемте, я во дворе вашей молочной кухни машину оставляю!

Пока шли, Ирина бросила взгляд на окна своей работы. Окна всего второго этажа горели ярким желтым светом. От парадного до парадного.

Егор усадил Ирину на переднее сиденье. Захлопнул дверцу, и ощутила она себя в занесенной снегом хате. Темно и холодно. И шорох метлы, точнее, щетки на ручке, которой он снег с машины сметал.

По городу ехали медленно. Только на проспекте Победы поток машин шел быстрее.

Чтобы не думать о своем ноющем теле и не пытаться понять: что болит от бидонов с козьим молоком, а что – из-за того, что ее сбила машина, она рассказала Егору о своем разговоре с начальницей, да и о бидонах, которые таскала вдвоем со старушкой-нянечкой.

Ее рассказ иссяк как-то слишком быстро, и в машине зависла пауза. Ей хотелось услышать голос Егора. Твердый, решительный и, если можно, заботливый. Но Егор молчал. Молчал минут пять. Потом сказал:

– Никакая она не Нелли Игоревна. Это она себя для более благородного звучания переименовала. А то, что ты большую зарплату требовала, так это правильно. Не сомневайся!

– А вы про малыша узнали? – спросила с надеждой в голосе Ирина.

– Нет еще. Ребята занимаются. У нас система взаимовыручки. Я им кого надо прозвоню, они кого мне надо отрентгенят. Пока вот ее, вашу Нелли Игоревну проверили. Оказалась Галиной Тимофеевной Слепченко. Три годика назад еще порчу и сглаз снимала за двадцать гривен с клиента, а теперь вот…

– Так, может, это она меня под машину отправила, за то, что я надбавку захотела? – перепугалась не на шутку Ирина.

– Ирочка! Вам нельзя себя пугать такими мыслями! Думайте только о хорошем!

– Ой, сумка! – вспомнила Ира. – Сумка и коробка конфет! Наверно, подобрал кто-то!

– Я поищу, – спокойно пообещал Егор.

Через полчаса красная «мазда» Егора свернула на Макаров, потом на Кодру. Подвез он ее под самый дом. Помог из машины выйти.

– Вот, – протянул ей несколько крупных купюр. – Считайте это полученной надбавкой и одновременно отпускными. Полежите дома недельку, Ясю покормите! Никакого Киева! А я к вам скоро заеду, проведаю!

Ира кивнула и осталась стоять у калитки, пока красная машина не растворилась в странной темноте этого зимнего вечера, неожиданно показавшегося ей сиреневым.

Уже открывая входную дверь, услышала плач Яси и четкий голос телевизионного диктора, сообщавшего грустные последние новости страны.

23

Киев. Улица Рейтарская. Квартира номер 10

На карнизе за окном комнаты громко ворковали два голубя. Вероника варила себе на кухне утренний кофе. А Семен мирно спал, накрывшись с головой одеялом, словно прятался от голубиного воркования.

Он еще спал, когда Вероника с чашечкой кофе зашла в комнату и присела на край кровати. Присаживаясь, она пролила кофе на свой махровый халат. Коричневое пятнышко было размером с двухкопеечную монетку. «Надо бы сразу замыть!» – подумала она, но осталась сидеть.

– Сеня! – обернулась она к спящему мужу.

Он что-то промычал в ответ из-под одеяла. Вероника отпила из чашечки.

– Сеня, просыпайся! Уже одиннадцать!

– Одиннадцать?! – переспросил сонным голосом муж.

Его рука прошлась вдоль недавно ушибленного бедра.

Семену казалось, что он всю ночь проворочался из-за этого ушиба.

Приподнялся на локте.

– Как спала? – спросил Веронику. – Я тебя не толкал ночью?

– Нет, не толкал, – Вероника пожала плечиками. – И спал как убитый!

Семен поднялся. Вышел в трусах в ванную комнату. Облился холодным душем. Прислушался к своему телу. Прислушиваясь, снова бросил взгляд на синяк на бедре. Синяк приобрел темно-перламутровую окраску.

Вытерся насухо полотенцем и, проходя мимо вешалки в коридоре, опустил взгляд на венок.

– Ника! Убери его куда-нибудь, а то я вчера вечером чуть заикой не стал!

– Это ты про венок?! Его сегодня Дарья Ивановна заберет. Обещала к двенадцати зайти!

Семен нашел на кухне пакет супермаркета, сунул туда веночек и повесил его на вешалку.

Надел спортивный костюм, и сразу вспомнил вчерашних «лыжников». Подумал, что и сам он такой же «лыжник». Потому что никаким спортом, кроме ношения «адидасовского» костюма, не занимается. А ведь ему надо держать форму!

«Летом поплаваем и в футбол поиграем», – мысленно успокоил он себя.

Съел на завтрак банан. Выпил зеленого чаю. Подумал: «А не позвать ли Веронику куда-нибудь прогуляться? Ведь воскресенье на улице!»

Только зашел в спальню, как зазвонил телефон. Вероника сняла трубку, и Семену сразу по выражению лица жены стало понятно, что разговор продлится не меньше четверти часа. Вернулся в кухню и услышал, как звонит его мобильный, оставленный вчера в кармане куртки. Звонил Володька.

– Слышишь, Сеня, давай на полчасика встретимся! – предложил он. – Я тут недалеко, в «МакСнэке».

– Сейчас подойду! – ответил на предложение Семен.

Набросил куртку. Заглянул в спальню. Помахал рукой, привлекая к себе внимание Вероники, увлеченной телефонным разговором.

– Через полчаса вернусь! – сказал он негромко.

Жена кивнула.

В кафе «МакСнэк» было пусто. Только одна девчушка сидела, разложив на столе свой лэптоп. Володька устроился за колонной у боковой прозрачной стенки. Поэтому Семен его сразу и не увидел.

Заказав себе фрэш из морковки, Семен уселся за столик напротив приятеля.

– Ну, рассказывай!

Володька выглядел уставшим. Лицо показалось Семену бледным, болезненным.

– Ну, ты мне и ночку устроил! – сказал он.

Семен непонимающе посмотрел на Володьку.

– Ты же просил за тобой ночью последить! – напомнил Володька шефу.

– Да, – кивнул Семен. – Просил. Я думал, что следующей ночью….

– Какая разница. Мне прошлой не спалось. Так что…

– Подожди, – Семен задумался. – А разве я этой ночью куда-то уходил?

Володька кивнул.

Семен вспомнил утро. Вспомнил относительную свежесть своего тела. Вспомнил мирную, добрую атмосферу и даже воркование голубей за окном. И Вероника никаких ему претензий не предъявляла, и венок в коридоре он только два раза видел – когда вернулся домой в половине двенадцатого и утром после душа.

– И куда же я ходил? – спросил Семен растерянно.

– В час двадцать ночи ты вышел из дому. Дошел до угла Стрелецкой и Ярославова Вала. Прогулялся вдоль «Рэддиссона». Потом вернулся к началу Франко и спустился вниз на Хмельницкого. Я тебе могу на карте весь маршрут нарисовать. Это не самое интересное!

– А что самое? – с опаской спросил Семен.

– Самое интересное, что тебя ждали. На углу Чеховского переулка и улицы Гончара. Красивая высокая блондинка в длинной шубе…

– Ты шутишь! – выдохнул изумленный Семен. – И что потом?

– Вы поцеловались. Почти не разговаривали. Ты провел ее вверх по Чеховскому. Постояли минут пять под ее парадным, и все. Она пошла домой, и ты тоже домой. Вверх по Гончара.

Семену стало не по себе. Он посмотрел по сторонам. Увидел паренька, несущего ему морковный фрэш. Возвратил взгляд на Володьку.

– А где эта блондинка живет?

Володька ухмыльнулся. Протянул Семену листик бумажки с записанным адресом.

– А как ее зовут? – спросил шепотом Семен.

– Я с ней не разговаривал. Это ты с ней разговаривал и целовался!

За столом возникла пауза.

– Ты сходи к врачу! – прошептал Володька, наклонившись над столом.

– К какому?

– Может, к психиатру?! – предположил приятель.

– Я же не псих! – Семен мотнул головой. – Я в основном нормальный…

– Ты лунатик, – снова прошептал Володька. – А я тебе еще кое-что скажу. За тобой один парень следил, но потом заметил меня и исчез.

У Семена заболела голова. Он вдруг почувствовал в теле внезапную неприятную тяжесть.

– Пойди отоспись! – проговорил он Володьке.

– Смотри, могу еще разок за тобой присмотреть! – сказал приятель.

– Хорошо, – Семен кивнул.

Дома на кухонном столе он нашел записку: «Я у Дарьи Ивановны. Вернусь к двум. Ника».

Покрутив перед глазами бумажку с адресом блондинки в шубе, Семен улегся прямо в спортивном костюме на кровать поверх одеяла. И сразу заснул.

24

Город Борисполь. Улица 9 Мая

Казалось, радости Вали не будет предела. Дима стоял у кухонного окна и с кривоватой ухмылкой наблюдал за своей женой, которая кружилась в домашнем сиреневом халате с серым котом на руках.

«Посмотрел бы я, как бы ты с ним кружилась, если б он не посидел недельку на диете в гараже!» – подумал Дима.

Похудевший и старательно измазанный гаражной грязью и пылью кот теперь уж точно ничем не отличался от покойного Мурика.

Валя просто остолбенела, когда муж внес его в «родной» дом. Ни слова вымолвить не могла. Стояла так минут пять, наверное. Потом слезы с глаз вытерла. Подошла. Взяла кота из мужниных рук, как младенца. И в ванную комнату понесла.

Кот после принудительного голодания утратил не только энергию, но и всякое желание сопротивляться. Он вел себя, как сорванный со старого пальто воротник. Дима высыпал в угол гаража полный совок мусора, сметенного обрезком веника. Вываливал в этом мусоре кота старательно и долго. А кот даже не реагировал. Только оглядывался иногда на Диму, и взгляд его был тупым, как у беременной женщины. Это первое, что Диме в голову пришло, когда он кошачьи глаза увидел.

Но теперь, после того как Валя его помыла и расчесала, кот, несмотря на очевидную худобу, приобрел вид ухоженного домашнего животного. И глаза у него теперь были не глупые, а хитрые. И смотрел он ими вниз, на покрашенный деревянный пол, разыскивая, по-видимому, свою миску, наполненную «Кити-кэтом» или чем-то в этом роде.

Ждать ему пришлось не долго.

– Вот, Мурик, ложись на свое любимое место! – проговорила Валя, опуская его возле батареи под окном. – Сейчас мы тебе покушать дадим!

Диме надоело наблюдать комедию, в главных ролях которой играли его жена и кот-аферист. И это притом, что ощущал он все-таки негромкую гордость в душе. Гордость за свою выдумку, ставшую реальностью. Хотя ничего тут особенного не было. Просто надоел ему этот смехотворный траур по коту. Траур, который больше всего ощущался именно на кухне.

Он зашел в комнату, включил телевизор.

Валя тут же заглянула, словно с проверкой. Доложила, что котик ест с аппетитом.

Через полчаса она вдруг предложила мужу в кафе сходить.

Дима удивился.

– Ну это, возвращение мурика отметим, – мягко произнесла она. – Мы же с тобой давно никуда не ходили!

С этим Дима не мог не согласиться. Действительно, никуда они не ходили с Валей. «Надо все-таки детей завести, – подумал он. – Будут дети – появятся крестные. Будет к кому в гости ходить! А то вся родня так надоела!»

Вышли они из дома и тут же неприятное знакомое рычание услышали. У забора с их стороны стоял соседский бультерьер Кинг и злобно скалил свои блестящие острые зубы.

Дверь соседского дома была открыта, и на пороге с сигаретой в руке стоял хозяин собаки, лысоватый, с пивным животиком мужик лет пятидесяти. По слухам, раньше он работал мясником на рынке, но оттуда его погнали за воровство.

– Эй, заберите свою собаку! – крикнул Дима.

– Кинг, сюда! Сюда иди! – хрипловатым голосом приказал собаке сосед.

Бультерьер лениво вернулся через дырку в заборе на свою территорию. Дима смотрел на эту дырку в заборе и наливался злостью. Он ее уже раз пять забивал досками. Сама собака не могла бы эти доски отбить, а значит, это ее хозяин всякий раз пробивал в заборе дыру, чтоб его бультерьер ходил гадить на соседский двор.

«Отравить бы его, падлюку!» – подумал Дима.

Когда дошли они с Валей до ближнего вагончика-кафе, злость в Диме поутихла. Взяли они по тарелке пельменей и сто грамм водки на двоих. Ели и друг на друга смотрели. И никакого разговора им не надо было. В вагончике под потолком телевизор какой-то сериал показывал. Голоса героев были невнятными. Иногда проявлялся вдруг какой-нибудь музыкальный мотив, размытый и эмоционально не конкретный. Этот звук, а точнее, шум жизни, вполне соответствовал атмосфере их ужина.

Валя сама стопочки из графинчика водкой наполнила. Сама и тост сказала: «За возвращение Мурика!»

Выпили. А пельмени-то уже и кончились. Заказали еще по порции.

– Раньше порции больше были, – с сожалением в голосе произнесла Валя. – Раньше в порции было 14 пельменей или 7 вареников, – и она вздохнула тяжело, будто бы только что проводила свою молодость.

– Та-а! – махнул рукой Дима, внезапно пожелавший успокоить жену. – Мы можем себе и сами дома пельменей наварить. Сколько хочешь!

– А Мурик тоже пельмени любит! – вспомнила Валя. – Я возьму ему отсюда парочку.

Возвращались они медленно и под руку. Шел косой снежок. Мимо проходили люди, но все по одному, словно и не было во всем Борисполе в этот момент на улицах ни одной семейной пары, идущей под ручку.

Открывая дверь, Дима увидел записку.

«Придешь, срочно перезвони мне на моб. Боря».

В коридоре их встретил новый Мурик. Сразу стал о ноги хозяйки тереться.

– Соскучился! – обрадовалась она. – А я тебе пельменчиков принесла!

Жена с котом ушли на кухню, а Дима отправился в комнату. Позвонил Борису. На душе неспокойно было.

– Я к тебе на минутку заеду, – сказал Борис совершенно спокойным голосом. – Короткий разговор есть!

– Заезжай! – ответил ему Дима.

Он приехал минут через двадцать. Вызвал Диму на улицу.

– Слушай, давай я у тебя твои ампулы выкуплю, – предложил. – По десять гривен за штуку!

– А ты узнал, что в них? – поинтересовался Дима.

– Нет, но на них все равно клиенты нашлись! Давай! Не раздумывай!

Дима припомнил объявление об импортном лекарстве от рака. Улыбнулся едва заметно.

– По десять – маловато, – сказал.

– Ну, давай по двадцать, – легко согласился на торг Борис.

– По тридцать, – огласил свою цену Дима.

Борис явно спешил. У Димы возникло такое ощущение, что клиент ждет Бориса с ампулами буквально где-то здесь за углом. Ждет и нервно на часы смотрит.

– Ладно, – выдохнул Борис. – Где они у тебя?

– Подожди у калитки! – попросил его Дима. Сам вернулся домой. Взял пустой «бонусный» мешок из-под кота. И отправился в гараж.

Там присел на корточки и стал перекладывать в мешок коробочки с ампулами.

– Восемьдесят на четыре… это триста двадцать ампул, – бормотал он себе под нос. – Триста двадцать на тридцать… – задумался, сплюнул под ноги и достал мобильник. Нашел функцию калькулятора. – Девять тысяч шестьсот, – прошептал себе под нос.

Взгляд его упал на десяток упаковочек, еще не перекочевавших в мешок, предназначенный для грузчика Бори. Эти упаковки Дима решил оставить себе. На всякий случай. А вдруг там действительно лекарство от рака?!

Боря рассчитывался крупными купюрами. Расчет происходил в машине при тусклом свете верхней лампочки салона. Дима три раза пересчитывал полученную от Бори сумму и всякий раз сбивался. Сбивался из-за назойливой мысли, состоявшей всего лишь из одного слова: «Продешевил!»

Наконец сделка была завершена. Борис уехал. Дима прощально улыбнулся вслед удаляющейся машине. Вместе с Борей уезжал в прошлое неприятный эпизод с черным чемоданом.

25

Киевская область. Макаровский район.

Село Липовка. Утро

– Это она тебе отомстила! – твердила Ирине поутру мама, услышав о том, что произошло с дочкой предыдущим вечером. – Собирайся, езжай! Извинись перед нею и скажи, что дурь на тебя нашла!

Ирина отрицательно мотнула головой. Голова от этого движения немного закружилась. Она посмотрела на свой электронный будильничек, который утром не пищал. Не пищал потому, что отключила Ирина ему вечером эту функцию. Положила на тумбочку деньги, полученные от Егора. Придавила их будильничком, но перед этим сделала свой будильничек немым.

– Он тебе каждую неделю деньги давать не будет! – продолжала мама. – Нашла на мужика жалость, вот и дал! Сам, наверно, всю ночь проворочался, об этих деньгах думая! Дармовых денег не бывает! Да и за что тебе их давать?!

Ирина смотрела теперь на деньги, на сотенные купюры, стараясь не слушать маму. А тут еще Яся проснулась. Заплакала. И поняла Ирина, что уже десятый час! Что спала она долго и глубоко, и ее маршрутка уже давно до Киева доехала и обратно вернулась. А значит, никуда она сегодня не поедет. И рукой, ладонью, дотронулась она поочередно до своих полных грудей. И взяла проснувшуюся дочурку на руки. Задрала шерстяную блузку, надетую на голое тело. Поднесла Ясечку ротиком к соску и тут же почувствовала крепкие и горячие дочуркины губки – словно ожог.

А за окном солнце светило и играло лучами на намерзшем на оконное стекло узоре.

– Я с ней на улицу схожу, – произнесла Ирина, опустив взгляд на ребенка. – Я с ней давно на улицу не ходила. А тут как-то душно!

На эти слова мама подарила своей взрослой дочери горький, разочарованный взгляд.

– Ты думаешь, шо за мою пенсию мы с жизнью справимся? – сказала она напоследок. Поднялась и вышла из комнаты Ирины.

Зашла мама к себе, включила телевизор и, сделав звук погромче, ушла на кухню.

Странно, но непонятно о чем сообщавший дикторский голос привнес мир в их небольшой домик. Ирина отняла Ясю от левой груди. Перевернула на другую сторону головкой и поднесла к правой.

Минут через пять губки Яси расслабились, и она отпустила сосок.

– Спит! – тихонечко прошептала Ирина.

Опустила Ясю на кровать, прикрыла одеялом.

А сама накинула пальто и вышла в тапочках во двор. Морозный воздух обжег голые лодыжки. Зашла за дом, к вечно открытому сараю. Рядом в хозблоке шумели куры. Ирина заглянула и туда, просто так, из любопытства. Три месяца она жила по какому-то дикому графику. И теперь, когда первая маршрутка на Киев ушла без нее и она застала поздний зимний рассвет в своем доме, ее распирало непривычное детское любопытство. Словно, пока ее не было, все играли в увлекательную игру. А она эту игру пропустила. И теперь, когда все игравшие разошлись по делам или по домам, просто осматривала место пропущенного веселья.

В какой-то момент Ирина забыла, зачем она шла в сарай. Все-таки материнство обостряет инстинкты, но отупляет мозги. Эту фразу она уже слышала несколько раз, но не помнила, от кого.

– А! Старые санки! – припомнила она.

Дверь в сарай открылась со страшным скрипом. Отец никогда не смазывал петли дверей. Говорил, что сами воры испугаются, если двери громко заскрипят. Может, действительно из-за этого их ни разу не обокрали, в то время как соседи о кражах в их селе сообщали чуть ли не каждый день.

Пробравшись мимо поленницы, сложенной под левой стеной сарая, Ирина забралась в дальний угол, где стояли два старых велосипеда «Украина» со спущенными шинами, а над ними на вбитом в стенку гвозде висели санки с железными полозьями и деревянной спинкой. Ирина аккуратно сняла их с гвоздя и вынесла во двор.

Через полчасика она уже везла спящую, укутанную в теплое одеяло Ясю на саночках по замерзшей дорожке, ведущей на околицу села, к сосновому лесу. Она помнила, что там есть невысокая горка, с которой она с подружками часто спускалась на санках. Конечно, Яся еще слишком маленькая, чтобы радоваться санкам и горкам. И грудь, налитая молоком, давит, болит. Но они сейчас прокатятся, понесутся вдвоем с горки ее детства.

Дойдя до горки, Ирина взяла спящую Ясю на руки, уселась на санки и наклонилась немного вперед, сталкивая санки весом своего тела с края горки.

Морозный ветер в лицо, глаза прищурены. И улыбка сама по себе, не боящаяся ни морозного ветра, ни снега, который то ли с неба, то ли с сосновых крон падает.

Вернулась через час. По-детски счастливая, ни о чем, кроме Яси, не думающая. Санки оставила у порога, а сама взяла Ясю на руки и зашла в домашнее тепло.

– Тут до тэбэ заезжал один, – сказала ей мама, взглядом кивая на двери в комнатку Ирины.

На кровати рядом с пустым пакетом лежала коробка конфет, картонная коробка яблочного сока, несколько апельсинчиков и шоколадка.

– Как передача в больницу! – покачала головой мама, зашедшая в комнату следом за Ириной.

– Это он так разложил? – спросила Ирина, опуская проснувшуюся дочурку рядом с подарками.

– Не, это я. Посмотреть хотела, – простодушно призналась мама.

– Грудь болит, – проговорила Ирина, глядя на апельсинчики.

– А тебе цитрусы нельзя, молоко будет кислым, – проследив за взглядом дочери, произнесла мама. – По телевизору говорили!

– Ну, Ясенька, проголодалась? – Ирина принялась выпутывать маленькую дочку из одеяльного кокона. – Давай маминого молочка попьем, а то у меня грудь лопнет!

Иринина мама посмотрела испуганно на дочь.

– Она теперь столько не выпьет! Да и не надо ей столько! Ты ж посмотри, как их распирает! Сцеживать надо! Езжай в Киев, деньги зарабатывай! Куда тебе столько молока!

Ирина тяжело вздохнула. Сдвинула подарки от Егора на край кровати, а сама улеглась на бок, спиной к маме, а грудью к Ясе.

– Ну давай, давай, маминого молочка попей! – упрашивала она Ясю.

Но Яся, казалось, никакого интереса к оголенному соску матери больше не испытывала.

26

Киев. Улица Воровского. Квартира номер 17

Чаепитие у Дарьи Ивановны неожиданно превратилось в легкий обед. Это когда они с Вероникой выпили по две чашки чая с лимоном и съели по пирожному. Дарья Ивановна снова отправилась на кухню поставить на огонь чайник, оставив Веронику одну в гостиной.

А Вероника, оглядевшись, отметила отсутствие портретов покойного мужа хозяйки и присутствие хорошего вкуса у нее же во всем, что касалось мебели и интерьера. Да и одета она была со вкусом, хотя и не по-домашнему. Вот Вероника никогда не ходит по квартире в деловом костюме, а Дарья Ивановна себе такую вольность позволяла. Но опять же, ее деловой костюм с зауженной в коленях юбкой и с приталенным жакетиком, и все это цвета бордо, не входил ни в малейшее противоречие с обстановкой комнаты. Кожаные диван и два кресла нежного коричневого цвета, журнальный столик по центру. На нем вазочка с букетом красных роз. И тут же две фарфоровые чашки с блюдцами и такой же чайник. И в чашках, и на чайнике – красные розы. Только помельче, чем те, которые в вазе. Комодик, на котором тикают массивные часы. Часам уже лет пятьдесят, а то и больше. На подоконнике – вазоны с зеленью, и в углу у батареи – деревянная кадка с лимонным деревом. Над комодиком – портрет самой хозяйки. Холст, масло, дорогая рама.

Странно, но Веронике вдруг пришло на ум, что в этой комнате нет ни единого следа мужчины. Словно здесь его никогда и не было.

А Дарья Ивановна тем временем вошла с большим блюдом, на котором геометрически правильными ломтиками лежали сыр, ветчина и бутербродики с семгой.

– Время обеденное, – проговорила она, опуская на журнальный столик блюдо. – А мы все чай да чай!

Она уселась напротив Вероники на диван.

– Я вам так благодарна! У меня столько дел, столько мыслей, а тут венок надо снимать на выходные… Вы же потом домой?

Вероника кивнула.

– Так вы его не оставляйте. Сейчас темнеет рано. Думаю, что никто не заметит, если вы его на обратном пути на место повесите!

Вероника кивнула.

– Ой, чайник! – воскликнула хозяйка. Вскочила, взяла уже пустой фарфоровый чайник и ушла торопливым шагом на кухню.

Через минуту в чашки снова полился ароматный чай.

Вероника почувствовала, что проголодалась. Часы на комодике показывали без пяти три. Может, они и спешили, но в любом случае других часов рядом не было. Ветчина таяла во рту. И бутербродики с семгой тоже таяли.

Дарья Ивановна охотно составила гостье компанию. Она тоже аппетитно ела и сыр, и ветчину, элегантно и немного игриво прикрывая жующий рот толстыми пальцами.

Взгляд Вероники то и дело уходил на золотой перстень с рубином, украшавший безымянный палец правой руки хозяйки.

Дарья Ивановна заметила это.

– Он не снимается, – проговорила она, дожевав кусочек ветчины. – Надо как-нибудь с помощью мыла и нитки стянуть его и на растяжку в ювелирную мастерскую отдать! Это мне Эдик подарил на тридцатилетие. Может… – заговорила она и вдруг умолкла, бросив задумчивый взгляд на часы. – Может, я, правда, не знаю…

– Что? – обеспокоенно спросила Вероника.

– Вы же не из робкого десятка, – Дарья Ивановна посмотрела в глаза гостье. – И за меня вступились… Временем располагаете?

Веронике хотелось как можно быстрее узнать, что хочет предложить ей вдова аптекаря.

– Да, да, – она закивала. – Муж на работе, а детей у нас нет. Так что я…

– Вот и хорошо, – голос Дарьи Ивановны стал неожиданно серьезным. – Допивайте чаек. Это тут недалеко!

На улице к этому времени похолодало. Сумерки сгущались. Дарья Ивановна не забыла возвратить Веронике пакет с траурным веночком, и теперь мороз покусывал тыльную сторону ладони и пальцы Вероники. Вторую, свободную от пакета руку, она спрятала в карман своего элегантного, но не слишком теплого пальто из магазина «Лора Эшли». Вероника на ходу попыталась вспомнить, куда она положила свои теплые лайковые перчатки.

Дарья Ивановна тоже была в пальто, только ее синее кашемировое пальто было до пят, а поднятый меховой воротник явно грел не хуже самого теплого мохерового шарфа.

– Это тут рядом, – проговорила Дарья Ивановна, увлекая Веронику за собой.

Они вышли на Ярославов Вал, потом по улице Франко вниз. Свернули на Чапаева и, не доходя до невзрачного, с осыпающейся штукатуркой здания министерства по чрезвычайным ситуациям, остановились перед железными воротами с переговорным устройством, перегораживавшими когда-то свободную для прохода арку, ведущую в анфиладу дворов.

Дарья Ивановна нажала на кнопку переговорного устройства, и оттуда сразу донесся мужской непрокашлянный голос: «Слушаю вас!»

– Абонент тридцать два – один, – мягко произнесла она в ответ.

Мужской голос попросил подождать минутку, но половинка железных ворот открылась буквально секунд через десять. Мужчина в теплом зеленом комбинезоне – типичный современный охранник – кивнул дамам, закрыл за ними железные ворота и повел посетительниц за собой.

– В воскресенье к нам редко приходят, – сказал он, не оборачиваясь, словно в оправдание.

Они прошли через еще одну арку. Остановились за спиной охранника, зазвеневшего ключами перед солидного вида стальной дверью – главным входом в современное двухэтажное здание, по-видимому, не так давно выстроенное.

Улица Чапаева часто заставляла Веронику задуматься. Была она странной, короткой и изогнутой, как бумеранг. Иногда на ней не было ни одного прохожего. Иногда единственным прохожим мог оказаться какой-нибудь знаменитый или просто известный по телеэкрану человек. Может, они здесь и жили. Но ведь такие люди если и ходят пешком, то только в сопровождении телохранителей! А тут они всегда шли в одиночестве. Вероника слушала звон ключей и вспоминала, кого она видела вот так, случайно, на этой улице. И министров видела, и политиков. Попытки вспомнить конкретные фамилии этих людей, однако, успеха не имели. У них у всех было известное лицо и неизвестная фамилия.

– Ника, пойдем! – позвала ее Дарья Ивановна, уже вошедшая следом за охранником в неярко освещенный коридор за стальными дверьми.

– Вы надолго? – спросил вдруг охранник.

– Минут пятнадцать – двадцать, – в голосе Дарьи Ивановны зазвучали скорбные нотки.

– Тогда я вам чаю сделаю, – пообещал мужчина. – А то замерзнете!

Просторный грузовой лифт опустил их на пару этажей вниз.

Охранник включил свет, и они увидели перед собой еще одну массивную стальную дверь. Правда, тут уж им ждать не пришлось – очередной ключ был у мужчины наготове.

Помещение за дверью было одновременно похоже на роскошный зал автоматических камер хранения и на поминальное кафе. На трех стенах – шахматной доской выложен до потолка кафель: черные и красные квадраты. Пол из черного мрамора. Три круглых столика с четырьмя стульями вокруг каждого. Четвертая стена, метра три в высоту и десять-двенадцать метров в длину, представляла собой сплошной блок ячеек для крупногабаритного багажа. Только возле каждой дверцы с ручкой не было ни монетоприемника, ни правил пользования. Зато справа от каждой ручки к благородно-матовому металлу была прикреплена пластина с выгравированным на ней трехзначным номером.

– Тридцать два – один, говорите, – произнес охранник, подвозя длинную хромированную тележку на колесиках к стенке с металлическими дверцами.

Остановился. Потянул дверцу с нужным номером на себя, и из стенки медленно выехал и завис над мраморным полом длинный ящик. В нем – тело мужчины в костюме. Охранник с помощью несложных манипуляций установил металлический ящик с телом на тележку и оглянулся на Дарью Ивановну.

– Может, в комнату свиданий? Или здесь останетесь?

– Никого же нет, – развела руками вдова аптекаря. – Здесь посидим. За тем столиком! – она показала на крайний столик справа.

Охранник кивнул и, оставив тележку у указанного Дарьей Ивановной столика, вышел из зала.

– Садись, Никочка! – кивнула Дарья Ивановна на стул. А сама отошла в сторонку. Промокнула платочком глаза. Расстегнула пальто, но снимать его не стала.

Вероника присела. Она смотрела на тело в железном ящике. Понимала, кто это. Больше того, она впервые в жизни ощущала дыхание смерти. Холодное дыхание чужой смерти. Со стороны ящика до рук, до шеи, до щек Вероники дотягивался особый, металлический, цепкий холод. Она даже отодвинулась чуть в сторону, подальше. И вдруг Дарья Ивановна, неслышно подошедшая со спины, мягко опустила свои руки на плечи Вероники. И Вероника вскрикнула от испуга.

– Что ты, что ты! – запричитала Дарья Ивановна. – Неужели ты такая впечатлительная!.. Вот, познакомься. Это мой Эдичка.

Она бросила на белое лицо покойного мужа добрый взгляд.

– Я думала, вы его уже похоронили, – произнесла негромким голосом Вероника.

– Не хочется, – призналась ей вдова. – Как-то это не по-человечески. Взять и закопать. Закопать в землю – это сразу забыть, отделаться от тела и от всего, что в твоей жизни с ним связано, раз и навсегда! А помните стихи «С любимыми не расставайтесь!»?

Она тоже присела за стол, спиной к покойному мужу. Достала из кармана пальто плоскую металлическую фляжку, из другого кармана – две серебряные стопочки.

– Виски, – кивнула она на фляжку. – Тут холодно!

Вероника задумалась. Точнее, попробовала понять: холодно ей тут или нет. Странно, но физического холода она все-таки не ощущала. То есть какой-то определенный направленный холод несколько мгновений назад присутствовал, но теперь исчез. Потому что между источником этого холода и Вероникой уселась Дарья Ивановна.

– Какое виски? – спросила неожиданно Вероника. Просто, чтобы увести разговор в сторону.

– Виски? – переспросила вдова. – Да я не знаю. Он любил виски. В баре еще бутылок десять стоит, все разные. Все подаренные известными личностями, политиками. Он же их лечил…

– Как лечил? – удивилась Вероника. – Он же аптекарь, а не врач!

– Он был практикующим аптекарем. На заказ индивидуальные лекарства составлял, даже по запрещенным старым рецептам. К нему даже наша Юлечка ходила! Он ей сильнодействующее лекарство от усталости делал. Говорил ей, что побочные эффекты очень сильные. А она ему: «Я не боюсь никаких побочных эффектов!» А потом уже и другие лекарства заказывала, но сама не приходила. Присылала свою помощницу, у которой точно такая же прическа… Ой, да чего мы о них! Вот и бар с тех пор полный иностранных бутылок. Я в следующий раз тебе покажу!

Она наполнила серебряные стопочки.

– Так вот, – заговорила, словно бы возвращаясь на минутку к упущенной нити. – Я против того, чтобы закапывать. Закапывать, откапывать… Давай за его память выпьем! Думаю, без него теперь многим тяжело! То, что он делал, другие бы просто побоялись!

Вероника пригубила виски. Незнакомого свойства тепло полилось вниз, согревая на ходу ее гортань и словно напоминая о направлении движения в теле всех посторонних жидкостей.

– Здесь его можно несколько лет хранить, хоть и дорого, – продолжила она, допив виски до дна. – Это же частный морозильник. В основном для иностранцев, которых для захоронения к себе домой, за границу увозят. Ну, понимаешь, пока родственники приедут, пока все документы соберут и так далее. Мой Эдик, кажется, здесь единственный киевлянин… Но он здесь долго не будет… Мы его скоро домой заберем!

Вероника подняла испуганный взгляд на вдову.

В ответ на взгляд Дарья Ивановна улыбнулась.

– Тут недалеко мастерская есть, – она перешла на шепот. – Там раньше из любимых собачек и кошек чучела на память делали. Но они недавно лицензию у немцев купили на пластилизацию покойников…

– А что это? – спросила Вероника, снова ощутив холодок на своей шее и щечках.

– Это как бальзамирование, только дешевле, быстрее и долговечнее, – пояснила Дарья Ивановна. – Кроме того, можно заказать любую позу покойного, а потом за доплату ее изменять. Он бы одобрил эту идею – Эдик науку любил. Он перед смертью по заказу своей постоянной клиентки особое лекарство разрабатывал. От страха. Назвал его «Антизаяц». – В руках вдовы блеснула металлическая фляжка с виски. Благородный напиток с резким запахом полился тонкой струей в стопочку Вероники. Дарья Ивановна подняла взгляд на спутницу. Продолжила шепотом: – Может, его из-за этого лекарства и убили! У заказчицы столько врагов! В нашей же политике – одни шпионы! Следят друг за другом, подслушивают, подсматривают! И она, наша милая, лекарство не для себя заказывала. Ей-то ничего в этом мире не страшно! Видно, для кого-то из соратников, для тех, кто потрусливее! Первую пробную партию он сделать успел, но очень о побочных эффектах беспокоился. Говорил, что эффекты эти «психического свойства»! – И она покрутила пальцем у виска, а потом грустно улыбнулась.

Веронике на мгновение показалось, что после этого подросткового жеста лицо вдовы словно помолодело. Морщины исчезли, нос чуть тоньше стал. «Да нет, это освещение!» – мыслью вернула она себя в реальность и с испугу выпила вторую стопку виски одним глотком.

– А как это: «эффекты психического свойства»? – спросила осторожно. – Это когда люди с ума сходят?

– Нет. Это когда они вдруг ни с того ни с сего становятся честными и порядочными… Я имею в виду политиков, не людей! Нормальные люди лекарства в аптеках покупают. Я ведь Эдика никогда подробно не расспрашивала. То, что он мне сам рассказывал, то и помню. У него в аптеке кабинет был. А пробные партии он иногда по ночам где-то в Дарнице делал. Там у него друг на фармакологическом заводе. Если хочешь, можем в его кабинет зайти, пока я аптеку не продала!

Веронике не хотелось в кабинет покойника, но еще меньше ей хотелось сидеть за этим столиком и видеть за спиной Дарьи Ивановны часть металлического ящика, в котором лежал замороженный Эдик, убитый, кстати сказать, в двух шагах от ее, Вероники, дома. Той самой ночью, когда Семен пришел домой под утро с большим бурым пятном на рукаве своей рубашки и в странном состоянии.

Веронику вдруг пробил озноб. Мысли сами навязывали ей мужа в качестве хладнокровного убийцы Эдика. Но муж никогда не болел, он не мог убить аптекаря из-за какого-то лекарства…

Веронике стало холодно, и она взглядом попросила Дарью Ивановну наполнить ей стопочку.

Дарья Ивановна улыбнулась.

– Я так рада, что мы встретились, – сказала, откручивая толстыми пальцами крышку на фляжке.

Стальная дверь бесшумно открылась, и в зал вошел охранник с подносом, на котором стояли две черные чашки и темно-красный фаянсовый чайник. Веронике эти чашки с чайником сразу что-то напомнили, но что именно – она не могла понять. Только когда охранник ушел, сообразила она, что и чашки, и чайник хорошо гармонировали с шахматной выкладкой кафеля на стенах.

– Мы быстренько выпьем чаю и пойдем! По дороге веночек на место повесим, – сказала Веронике Дарья Ивановна. – Или нет, сначала еще по стопочке!

27

Город Борисполь. Улица 9 Мая

С возвращением мурика жизнь в доме Димы и Вали наладилась, успокоилась. Валя решила устроиться на работу и без всяких проблем нашла себе место кассира в небольшом зале игровых автоматов рядом с автовокзалом. Работала она с восьми утра и до пяти, и теперь Диме, когда возвращался он домой с ночной смены, приходилось самому подогревать завтрак. Первым делом он поднимал крышку над сковородкой, стоявшей на плите. Частично из любопытства, частично для того, чтобы простимулировать чувство голода, чтобы внутреннюю слюну пустить. Его радовал любой завтрак: и сваренные вчера пельмени, которые при разогреве на сковородке приобретали вкусную хрустящую корочку, и гречневая каша с котлетой, и даже уже готовая, но остывшая яичница со шкварочками.

Вот и в этот раз, вернувшись с ночного дежурства уставшим и голодным, он перед тем, как зажечь огонь под сковородкой, заглянул под крышку. Этим утром ему предстояло завтракать вермишелью и куриной ножкой.

Газовые синеватые огоньки дружно окружили круглую конфорку плиты и принялись лизать днище тяжелой чугунной сковородки. На соседнюю горящую конфорку Дима поставил чайник.

Новый Мурик, поначалу наблюдавший за хозяином из-под батареи, подошел поближе и потерся спиной о ногу Димы.

Дима опустил взгляд на растолстевшего серого кота. Кот, однако, поймав взгляд хозяина, тут же отошел к своей пустой миске и замер перед ней в ожидательной позе.

– Да пошел ты, самозванец! – буркнул Дима и отвернулся к плите.

Новый Мурик все понял и лениво вернулся на свое теплое место под батареей.

Наевшись, Дима закрыл шторы в комнате и улегся спать. Спал он глубоко и долго. Тепло и уютно ему было под тяжелым ватным одеялом. Спрятался он под него с головой, сдвинув подушку на край, чтобы не мешала.

И вдруг какой-то шум, хлопанье дверей, стук быстрых шагов по деревянному полу.

В комнату, не раздевшись и не разувшись, забежала Валя. Лицо взволнованное, в глазах растерянность. Сразу к спящему мужу подскочила. Сдернула с его головы одеяло.

– Дима, Дима! Встань! Пошли, посмотришь!

Дима первым делом взгляд только что открытых глаз на будильнике остановил. Тот показывал половину первого.

«Значит, мало спал!» – понял Дима, поднимая взгляд на стоящую над ним Валю.

– Что там? – недовольно спросил он.

– Пойдем! – просила она и показывала рукой на дверь, ведущую в коридор.

«Может, кто-то пришел? – думал, поднимаясь с кровати, Дима. Сразу в голове догадки появились, но медленные. – Снова знакомые грузчики? Или кто-то из соседей? Но тогда почему Валя такая взбунтюженная?»

Натянув на ноги брюки, одевшись и сунув голые ступни в тапочки, Дима вышел следом за женой в коридор. Но в коридоре ничего и никого не было, а Валя тянула его за собой дальше, на улицу.

Выходить на мороз Диме совершенно не хотелось. Поэтому он решил из входных дверей выглянуть, но на порог дома не выходить.

Валя распахнула дверь и застыла на месте. На пороге Дима увидел грязного, исхудавшего почти до состояния «шкура и кости» серого кота. На ушах – запекшаяся кровь. Он лежал неподвижно. Только его тусклые глазки были направлены в этот момент на Диму. Кот мяукнул слабо и хрипло, как в последний раз.

Валя обернулась лицом к мужу.

– Смотри! – сказала.

А сама на корточки опустилась перед котом.

– Ты Мурик? – спросила негромко.

Кот снова хрипло мяукнул и попробовал подняться на четыре лапы. Он явно хотел сделать шаг вперед, подойти к Вале.

– Это я виновата, – прошептала, всхлипывая, Валя.

Подняла обессиленного серого кота на руки. Занесла в коридор.

Дима попятился, не желая стоять у жены на пути.

В коридоре она опустила кота на пол. Повернулась к мужу.

Дима тем временем не сводил взгляда с изможденного кота. Он, кажется, узнал в нем настоящего Мурика. Того самого, которого он самолично бросил в колодец заброшенного двора. Только ведь он его мертвого туда бросил!

Валя сняла пальто, разулась. Замерла на мгновение над котом. Ее руки словно искали что-то в воздухе. Или выдавали ее беспокойные мысли языком жестов. Она словно хотела что-то взять. То ли тряпку, то ли кусок старого коврика.

И действительно. Разобравшись со своими мыслями, Валя взяла тряпку для обуви, лежавшую на входе. Перевернула ее на другую сторону, об которую еще никто ноги не вытирал. Разложила под вешалкой и перенесла на нее серого пришельца.

– Боже мой, – всплеснула руками. – Да он еле живой! Потерпи, я сейчас!

Она ушла на кухню. А Дима, пользуясь моментом, опустился перед ним на корточки. Заглянул в мордочку.

– мурло, ты что ли? – спросил так, словно ожидал как минимум кивка в ответ.

Но кот на эти слова никак не отреагировал. Только продолжал смотреть на Диму жалобно и преданно, как на хозяина.

Диму передернуло. Он вспомнил, как Валя что-то про свою вину сказала.

Валя же вернулась в коридор из кухни с чашкой молока. Поставила ее перед носом кота, и тот тут же в чашку свою морду опустил. Пил жадно, вздрагивая на глотательные движения всем своим изможденным тельцем.

– Это же моя чашка! – произнес Дима.

– Я потом помою, – пообещала Валя. – Блюдца все грязные…

Из кухни вышел новый мурик и тут же подскочил с шипением к замученному соплеменнику.

Валя схватила толстого мурика на руки.

– Ну что ты, – запричитала, гладя его за ушком. – Он же такой, как ты! Ты тоже тощим и полудохлым сначала был!

Новый Мурик с высоты Валиной груди неприязненно смотрел на грязного серого кота, уже выпившего все молоко из чашки и опустившего мордочку на тряпку.

– Пойдем, я тебя под батареей положу, кушать дам, – нежно произнесла Валя, унося серого толстяка обратно на кухню.

– Так в чем твоя вина? – спросил Дима, когда Валя наконец успокоилась и вернулась в комнату, тщательно заперев кухонные двери, чтобы толстый Мурик не смог выйти в коридор к тощему.

Валя вздохнула, уселась в кресло.

– Стопочку налей мне! – попросила.

Дима достал бутылку самогонки, настоянной на крапиве. Налил жене стопочку. Она ее одним глотком выпила.

– Я тогда в церковь ходила, за возвращение Мурика молиться. А когда молитва не помогла, к колдунье пошла. Она мне и сказала, что жив Мурик, только он в глубокую яму провалился и выбраться не сможет, пока в эту яму что-нибудь еще не бросят. А еще она сказала, что мне глас Саваофа во сне слышен будет. И глас этот будет говорить: «Он вернется!» А я должна считать, сколько раз он эти слова скажет. И как только я тринадцать раз его глас услышу – вернется Мурик. Ну, я их, эти слова, только семь раз во сне слышала. А потом ты сам его нашел… Выходит, зря я колдунье сто гривен дала.

– Сто гривен? – задумчиво переспросил Дима, припоминая во сколько ему обошелся новый Мурик.

Валя подумала, что муж сердится. Решила быстрее тему денег в прошлом оставить.

– И знаешь, что я думаю! – привлекла внимание Димы жестом руки. – Одного мне Господь помог вернуть, а второго – колдунья. То есть это один и тот же кот, только разными путями нам присланный…

Валя замолкла, сама задумавшись над только что ею самою сказанным.

– Ты что, в секту пошла? – перепугался Дима, впервые услышав от жены странные длинные предложения.

– Я только два раза была, – призналась Валя. – Думала, это поможет Мурика вернуть…

Дима уставился на Валю остекленевшим взглядом. «Уж не сошла ли она с ума из-за этого придурковатого кота?» – подумал.

Но тут же взял себя в руки. Теплые носки надел.

– Я в гараж схожу, – сказал и в коридор вышел.

Уже усевшись в своем укромном, но все-таки холодном гаражном уголке на маленькую деревянную скамеечку и включив самодельный электрообогреватель, Дима налил и себе стопочку самогонки, чтобы и согреться, и с мыслями собраться. Вспомнил он в подробностях тот день, когда грузчики чемодан привезли. Вспомнил, как Мурло нализался жидкости из ампулы и выбежал из гаража прямо под колеса велосипедиста.

– А ну-ка, я его сейчас проверю! – решил.

Сходил домой, забрал отощавшего кота вместе с тряпкой, на которой тот лежал. Принес в гараж. Выпил еще стопочку, а потом достал ампулу из коробки, отломал ей кончик и вытрусил содержимое на тарелку, к которой недоеденная шпротина примерзла. Поставил тарелку перед серым котом. Кот носом повел. В глазах его огоньки заиграли. Придвинулся он судорожно к тарелке и слизал все, до последней капли.

Дима, наблюдавший за котом, хмыкнул. Понял, что будь это просто валерьянка, любой бы кот на нее набросился!

«Может, сходить и заглянуть в тот колодец?!» – подумал, но сам же головой отрицательно в ответ на эту мысль мотнул.

Не хотелось ему никуда сейчас идти. Только-только от раскрасневшейся спирали, намотанной на кусок асбестовой трубы, тепло пошло. И внутри после второй стопочки теплее стало. Возникала гармония между внешним и внутренним миром Димы, и хоть он ее и не осознавал, но именно она, эта гармония, удерживала его теперь на месте, не позволяя голове принимать какие-либо резкие решения.

28

Киевская область. Макаровский район. Село Липовка

Следующее утро у Ирины тоже начиналось сладко, как в детстве. Тогда утро заходило в спальню маленькой Иринки поздним зимним рассветом через небольшое окошко. Сначала темное превращалось за окном в серое, а потом постепенно белело. Но белело утро за окном поздно, и спать Иринка могла в детстве долго. Не то что сейчас.

Когда Яся напилась маминого молока в очередной раз, молчаливые электронные часы составили из маленьких зеленых палочек одинаковой длины точное время окончания кормления – «05–05».

Ирина удивилась «округлости» этого времени. И смотрела на часы, пока не превратилась последняя «пятерка» в «шестерку», отчего «округлость» времени нарушилась.

Лежала она в кровати под одним одеялом с Ясей до восьми утра, прислушиваясь к ее дыханию и замирая, когда Яся шевелилась или кряхтела во сне.

Входные двери за это время несколько раз проскрипели, открываясь и закрываясь. Мама выходила кормить кур.

Вставать Ирине не хотелось. Зато захотелось шоколада, и она достала принесенную Егором плитку «Аленушки». Развернула, прислушиваясь к сладкому хрусту фольги. Отломала квадратик шоколада и опустила себе на язык.

И то ли от этого нежного томного вкуса, то ли совершенно по иной причине, а может, и вовсе без повода, вспомнился ей мариинский парк и бирюзовый невысокий дворец за черными стволами деревьев. И хруст снега под ногами вспомнился, и автобусная остановка, на которой – десант за десантом пассажиров, и все переходят дорогу и идут к домам, к зданиям, к учреждениям с вывесками у дверей и без, а парк за своей спиной оставляют.

И хоть тепло ей было под одеялом, и уютно ей было, как никогда, а воспоминания о парке укололи чуть-чуть. И грудь болит пуще прежнего. Не пьет Яся столько молока, сколько у ее мамы в груди набирается.

А за окошком машина остановилась.

«Егор!» – подумала Ирина.

Поспешно, но аккуратно, чтобы не разбудить Ясю, с кровати поднялась. Оделась. В окошко выглянула.

Нет, не Егора машина за забором стоит. У Егора красная, а тут черная.

Стук в двери.

– К тебе, что ли? – спросила, заглянув в комнату, мама. – Ничего, я пойду открою!

Входная дверь скрипнула, открываясь. Ирина вся напряглась, прислушиваясь.

– Ирина Анатольевна дома? – пробасил незнакомый мужской голос.

– Дома, дома, – ответила мама.

– Скажите, пусть собирается!

Мама влетела в комнату к Ирине бледная и напуганная.

– Там двое бритоголовых в черных пальто из кожи. Без шарфов, с галстуками! Не к добру! – запричитала негромко мама. – Видать, ты кого-то важного обидела! Может, министерского сына без молока оставила?! А может, сына этого, конопатого? Его ж жена иностранка, видать, грудь-то бережет. Или сам он хочет, чтоб малыша украинским сельским молоком вскармливали…

Ирина впопыхах одевалась. Материн испуг передался и ей. Руки дрожали, ноги в теплые коричневые колготки никак не лезли. Минут десять прошло, прежде чем вышла она в коридор, чтобы уже и пальто надеть. Не глядя, по ошибке, мамин серый пуховый платок с вешалки сняла да на плечи набросила.

Встретилась взглядом с двумя высокими мужчинами в черных кожаных пальто. Они неподвижно, как караул, перед входной дверью стояли. Глаза у них холодные, безразличные.

– Откуда вы? – спросила шепотом все еще напуганная Ирина. И сама не услышала, как невпопад вопрос прозвучал.

– За вами, – коротко ответил один из них.

– А когда я домой вернусь? – спросила Ирина, уже выходя и на ходу оглядываясь на взволнованную мать.

– Как обычно вернетесь.

Один из мужчин сел за руль. Второй запустил Ирину на заднее сиденье, а сам рядом с водителем уселся.

Машина взревела. Из-под передних колес мелкая ледяная крошка полетела. И рванула черная машина с места так, что чуть их деревянный забор не снесла случайно, потому, что бросило ее на обледенелой грунтовке сначала в сторону забора, вправо, а потом в другую сторону.

Водитель явно спешил. Ирина смотрела вперед по ходу машины и с ужасом наблюдала одну и ту же повторяющуюся картину: как подъезжает он на скорости прямо под задние фары очередной машины, и сигналит каким-то непривычным звуком, напоминающим сирену воздушной тревоги из фильмов про войну. И машина, та, которая впереди ехала, сразу испуганно в сторону отскакивает.

«Хоть бы радио включили», – подумала Ирина и вздохнула.

Может, и включили бы они радио, если б Ирина попросила. Но она молчала и молча удивлялась, как вместо испуга в ней немая покорность возникает. Покорность судьбе. И грудь, наполненная молоком, а оттого невероятно тяжелая, болит. И спина неприятно ноет, и голень правая в сапоге онемела.

А машина неслась к Киеву по Житомирской трассе с огромной скоростью. И гаишник с радаром только из любопытства направил свой радар на этот черный «лексус» и присвистнул не без восхищения.

– Сто девяносто три! – сказал он напарнику, кивнув на промелькнувшую машину.

Напарник, не одобривший восхищения своего коллеги, мотнул головой.

– Хоть бы они в дерево врезались, а не в автобус, – пробурчал он.

Минут через пятнадцать машина остановилась у знакомого Ирине дома. Провел ее пассажир машины прямо к дверям, за которыми оставила она не один десяток литров своего молока. Сам на кнопку звонка нажал. Дверь открыла нянечка Вера. Мужчина в кожаном пальто втолкнул Ирину внутрь и дверью хлопнул, оставшись снаружи, на лестничной площадке.

– Что ж ты так! – укоризненно проговорила старушка Вера.

И стало от этих слов Ирине стыдно. Сняла она с плеч платок, пальто на вешалку повесила.

– Начальница тебя ждет, – сказала старушка опасливо. – Пойдем к ней!

И повела она Ирину за собой к двойным дверям, за которыми внешняя жизнь этой молочной кухни проходила.

Комната с ванной напротив дверей начальницы была приоткрыта, и увидел краем глаза Ирина, что опять ванна молоком наполнена была. И молодая женщина в белом халате термометром температуру молока измеряла.

– Дверь закрой! – услышала вдруг Ирина неприятный голос начальницы.

И поняла, что она уже в ее кабинете. Только как она переступила этот порог – даже не заметила. То ли втянула ее туда старушка Вера, то ли втолкнула.

Обернулась Ирина. Нянечки уже не было. Сама двери прикрыла.

– Садись! – приказала Нелли Игоревна, показывая прищуренным взглядом на стул по другую сторону ее стола.

Ирина уселась.

– Ты что, думаешь, что сможешь безнаказанно мне кровь портить?! – заговорила начальница зло и сквозь зубы. – Думаешь, я управы на тебя не найду? Зарплаты тебе мало стало?! Да я тебя голую и босую на улицу выкину!!!

Ирина посмотрела на Нелли Игоревну скорее удивленно, чем напуганно. Ну, чего, спрашивается, надо посылать машину и везти ее в Киев, чтобы пообещать голую и босую на улицу выкинуть?

Начальница, не заметившая на лице молодой женщины ожидаемого эффекта от своих слов, замолкла ненадолго.

– Сколько тебе зарплаты надо, чтобы ты работу не прогуливала? – спросила она холодным голосом.

Этого вопроса Ирина не ожидала, а потому посмотрела на Нелли Игоревну с еще большим недоумением.

– Что молчишь?!

Ирина плечами пожала. И почувствовала сразу боль в груди.

– Иди работай. После обеда придешь и поговорим! – приказала начальница.

Ирина молча покинула кабинет. Вернулась на «внутреннюю», кухонную сторону заведения. Сразу в знакомый кабинет. Молоко сдавать.

Когда обе груди уже обмякли, опустошенные с помощью маленького насосика, наступило у Ирины облегчение. И была она готова, как обычно, погулять в Мариинский парк пойти. Но как только к вешалке подошла, желание выходить на улицу пропало. Заметила она, что не тот пуховый платок из дому взяла. Представила себе, что Егор на это скажет. С другой стороны, очень хотелось ей его повидать и обо всем рассказать.

Зашла она на кухоньку, предложенной нянечкой каши съела. К окошку подошла, примериваясь к заоконной зиме взглядом и решая: будет ли ей без платка холодно. Потом, уже перед зеркалом в туалете, смотрела она на свои волосы, и не нравились ей они. Ни цвета, ни стрижки. Не длинные и не короткие. Покрасить их, что ли? А какой цвет теперь мужчинам нравится?

Задумалась Ирина. Вернулась на кухоньку, где нянечка чай из фаянсовой кружки пила. Спрашивать у нянечки Веры о вкусах мужчин Ирина не решилась. А потому просто присела молча напротив, и когда Вера и ей чаю предложила, то только кивнула в знак согласия.

После второго, послеобеденного сцеживания молока вспомнила Ирина о начальнице. Зашла к ней. Ожидала, что ругать будет за то, что позже, чем ей говорили, зашла. Но начальница встретила ее в этот раз безразличным взглядом. Протянула ей конверт.

– Будешь получать на триста гривен в месяц больше. А это – премия! Только не подумай, что от меня лично!!!

Выходя в зимние вечерние сумерки из «сталинского» пятиэтажного здания, где второй этаж жил собственной молочной жизнью, ожидала Ирина увидеть у дверей тот же черный «лексус» с двумя неразговорчивыми мужчинами в черных кожаных пальто. Но знакомой машины у парадного не было. И пошла она неспешно в сторону метро «Арсенальная». Шла и слушала внутренним слухом своего тела, как в грудь капля за каплей новое молоко прибывает.

29

Киев. Улица Рейтарская. Квартира номер 10

Семен, проснувшись там же, где и заснул днем – в кресле, посмотрел на часы – половина шестого. За окошком – легкий снег. В доме тихо. А внутри – благородное чувство голода. Это когда хочется яблоко или бутерброд, а не обед из пяти блюд. Зашел на кухню – на столе знакомая записка от жены. Обещание вернуться к двум.

Усмехнувшись, Семен заглянул в холодильник. Выудил оттуда сырокопченой колбасы. Отрезал несколько кружочков и сразу съел, не разменивая свою все еще сонную энергию на нарезание хлеба.

Прильнул носом к холодному оконному стеклу. Нос оказался хорошим проводником холода. Отшатнулся. Перевел взгляд на чайник. Подумал: «Надо вскипятить».

Одним словом, состояние – как ранним утром, а на улице – воскресный вечер.

«Интересно, где это Ника загуляла?» – подумал.

Мысли об отсутствующей жене как-то легко вывели его на другие мысли – о блондинке, с которой он, по словам Володьки, целовался прошлой ночью. «Разыгрывает, наверно», – подумал.

Нашел листок бумаги с адресом. Решил пройтись туда, на Чеховский переулок. На дом, в котором живет эта мифическая блондинка, посмотреть.

Взял ручку. Дописал к записке жены: «А я вернусь к восьми!»

Надел любимую теплую куртку, натянул носки. Посмотрел на большой палец правой ноги, тут же выглянувший через дырку. Подумал, что не мешало бы ногти на ногах постричь. Но чтобы дальше на такие мелкие мысли не размениваться, натянул на ноги сапоги и вышел.

На углу Стрелецкой и Ярославова Вала остановился. Посмотрел на внешнюю стенку кафе. Там висел знакомый траурный веночек.

– Ага! – сказал и, свернув направо, пошел вдоль ярко освещенного фасада гостиницы «Рэддиссон».

Старался идти не спеша. Думал, что прогулка навеет какие-нибудь свежие мысли. Но мысли не навеивались. Летел снежок. Возле входа в гостиницу выгружалась из микроавтобуса группа людей в черном. Рядом гостиничный бэлл-бой выставлял на багажную тележку небольшие разноразмерные чемоданчики с самолетными бирками на ручках.

Так незаметно спустился по улице Гончара до Чеховского переулка. Прошелся по Чеховскому и остановился возле дома, указанного в Володькиной записке.

«Дверь-то, наверно, с кодовым замком», – подумал, берясь рукой за массивную бронзовую ручку.

Но дверь открылась, и он увидел перед собой красивый парадный подъезд и будочку с консьержем – благообразным старичком в теплом шерстяном свитере синего цвета.

– Вы в какую квартиру? – вежливо спросил старичок.

Семен поднес к глазам записку с адресом.

– В одиннадцатую.

– Вам на четвертый, – сказал старик, и Семену ничего другого не оставалось, как подняться по лестнице на указанный этаж.

Остановился перед дверью с нужным номером. Рука сама потянулась к кнопке звонка. Внезапное любопытство словно в спину толкало Семена, и только одна мысль заставила его сделать шаг назад: «А что, если двери откроет ее муж?!»

Но дверной звонок уже прозвенел. «Может, там никого нет?» – еще успел с надеждой подумать Семен перед тем, как услышал, как с другой стороны двери щелкает, открываясь, замок.

Он сделал еще один шаг назад.

– Вам кого? – спросила приоткрывшая дверь женщина, рассматривая Семена слегка прищуренным взглядом. Она действительно была блондинкой. Невысокой стройной блондинкой лет тридцати пяти. В джинсах и черном гольфике, подчеркивавшем ее небольшую грудь.

– Вы меня не узнаете? – осторожно спросил Семен.

– Нет, – произнесла хозяйка квартиры номер одиннадцать.

У Семена зачесались пятки – захотелось быстро уйти. Ситуация начинала казаться ему неимоверно глупой, будто было ему пятнадцать лет и в порыве подростковой жажды приключений он пытался навязать себя умудренной опытом женщине в качестве ученика.

– Вас зовут Вера? – спросил Семен, отыгрывая ситуацию «я ошибся адресом» и надеясь, что у блондинки совершенно другое имя.

– Нет, меня зовут Алиса, – произнесла более спокойным тоном блондинка. – Вы, вероятно, ошиблись.

– Да, – Семен глуповато улыбнулся. – Ошибся. Извините!

И, развернувшись, поспешил вниз по ступенькам. Даже не заметив, каким странным, озадаченным взглядом проводила его Алиса из квартиры номер одиннадцать.

Назад Семен шел быстрым, немного нервным шагом. Шел и ругал в мыслях друга Володьку, решившего, по-видимому, подшутить над своим старым товарищем и заставить его познакомиться с этой, в принципе, привлекательной молодой женщиной. «Ну и прохвост! Он, наверно, ее знает! Я ему сегодня позвоню!»

Вернувшись домой, Семен застал Веронику, тихо дремлющую в том самом кресле, в котором несколько раз засыпал и он. Ее покрасневшее личико вызвало у Семена подозрение. Точнее, не просто личико, а то, что она задремала, не сняв, а только расстегнув пальто и сбросив в коридоре сапоги. Обычно она их аккуратно ставила под стенку.

Наклонился к лицу Вероники, думая: «Как бы над ней подшутить?» И тут же учуял запах виски.

«Интересно, – подумал. – Кто это ее вискарем накачал?»

Неожиданное подозрение убрало улыбку с лица Семена. Но тут зазвонил телефон, и Семен бросился к нему, чтобы тот своим звоном не разбудил Веронику.

Звонил Володька.

– Что, опять новости? – с ехидцей спросил Семен, услышав в трубке голос товарища.

– Да, новости, – спокойно ответил тот.

– Ты далеко? – поинтересовался Семен.

– могу через полчасика быть в «МакСнэке».

– Добро!

Семен опустил трубку на аппарат. Жену решил не беспокоить. Пускай поспит, пока он не вернется со встречи с шутником Володькой. А он тем временем придумает, как ее разыграть, раз она в таком виде домой заявилась! Ведь от нескольких капель виски даже женщины в кресле не засыпают!

Семен вспомнил, как легко его жена могла выпить пару бокалов мартини и после этого болтать и бодрствовать как ни в чем не бывало. Конечно, мартини – это не виски! Но и Вероника – уже не девочка! Должна бы понимать, что такое разумная мера!

30

Город Борисполь. Улица 9 Мая

Прошло три дня, и у Димы пропало последнее сомнение в том, что изможденный серый кот, доползший до их порога, это действительно их Мурик. Вале он ничего не рассказал. Ее суеверный бред о двух Муриках как об одном коте больше Диму не пугал. Даже более того – вполне устраивал, потому что не надо было ничего ей объяснять и ни в чем сознаваться. Во всем остальном Валя была здравомыслящей, как прежде.

Сами два Мурика поделили территорию дома, даже не встречаясь нос к носу. Просто первый «вернувшийся» Мурик больше не выходил из кухни, дверь которой теперь всегда была заперта. А настоящий Мурик стал хозяином всех остальных закутков, комнат и коридора. Единственным неудобством в этой ситуации являлась коробка с песком для хождения в туалет, стоявшая теперь под кухонным столом. Вторая коробка находилась на привычном месте, в туалете, справа от унитаза. И то, как быстро направился туда второй вернувшийся Мурик, как только чуть-чуть окреп, лишний раз убедило Диму в его подлинности.

Само собой стало Диме понятно, что серый самозванец, заказанный и купленный им у женщины с птичьего рынка, принадлежит теперь Вале, а значит, интересы настоящего Мурика предстояло защищать ему. Правда, у Мурика никаких особых интересов не было. Кормила обоих котов Валя щедро. Правда, «кухонный» Мурик ластился к хозяйке больше и чаще терся об ее ноги, чем настоящий, «комнатно-коридорный» Мурик. Зато настоящий Мурик переключил свое внимание на хозяина.

– Ну что, Мурло? – спрашивал, поднимаясь с кровати, Дима.

И Мурло-Мурик подбегал к нему, заглядывал в глаза. Но не приторно-просящим взглядом, как это умел делать «кухонный» Мурик, а дружески-требовательным.

Дима знал, что нравится коту. И на четвертый день после его возвращения, когда Мурло-Мурик стал увереннее передвигаться по своей территории, снова поманил кота за собой в гараж, где серый вылизал с тарелки содержимое еще одной ампулы.

Почему-то в голову к Диме закралось подозрение, что это лекарство точно помогает коту вернуть утраченные силы. И кот, словно желая подтвердить эту догадку, выскочил как ужаленный из гаража через узкую створку не полностью прикрытых ворот. Дима ринулся за ним на улицу и чуть не упал, поскользнувшись на дорожной наледи. Успел, однако, увидеть, с какой скоростью кот несся к калитке.

Впустив кота в дом, Дима вернулся в гараж. Взял молоток и гвозди и наново заделал дырку в заборе, через которую к ним соседский бультерьер лазил. Закрыл ее двумя досками, вколотив в каждую из них по десятку гвоздей.

Вернувшись в дом, включил телевизор. Местное кабельное телевидение показывало интервью с каким-то спортсменом-велосипедистом, лицо которого показалось Диме знакомым. Присмотревшись, он узнал мужика, упавшего с велосипеда перед воротами его гаража как раз в тот день, когда Боря и Женя чемодан с ампулами принесли.

Дима сосредоточился, сделал звук погромче. И узнал, что некто Васыль Леденець, работающий почтальоном, позавчера поставил рекорд скорости во время соревнований велосипедистов-любителей на местном стадионе.

«Еще бы, – подумал, ухмыляясь, Дима. – Если б я был почтальоном и каждый день по десять раз удирал на велосипеде от очередной сволочной собаки, я бы тоже стал чемпионом!»

– Да, мурло? – обратился хозяин дома веселым голосом к коту, лежавшему на ковре у его ног и тоже увлеченному телеэкраном.

Кот бросил на Диму вопросительный взгляд и на всякий случай поднялся и потерся о правую ногу хозяина.

31

Киевская область. Макаровский район. Село Липовка

В вечерней маршрутке Ирине было тепло и уютно. И шофер Вася ей улыбнулся и поинтересовался, где это она пропадала. И еще парочка регулярных спутников головами покивали вместо «добрый вечер». Все было как обычно, и даже сиденье Ирине в маршрутке досталось удобное, над задним левым колесом. Школьные законы физики Ирина давно забыла, а вот то, что сиденье над колесом всегда было теплее, чем другие сиденья, она знала точно. Уже устроившись и дождавшись, когда маршрутка тронется с места, чтобы развозить по домам столичных гастарбайтеров, вытащила Ирина из сумочки конверт с премией, полученный в комнате начальницы, но «не от нее лично», как сама начальница подчеркнула. Надорвала она конверт и пальчики внутрь запустила, чтобы банкноты пощупать. Банкнот было всего две, и не то удивленная, не то разочарованная, она вскрыла конверт полностью и наклонила лицо к вытащенным на свет божий купюрам. Это были две новенькие пятисотки с портретом Григория Сковороды. Выдох облегчения вырвался у Ирины. Тысяча гривен! Теперь она обязательно накупит Ясеньке теплой одежки, и коляску красивую на весну купит!

Настроение поднялось. Странное утро, пропитанное непонятной угрозой, исчезло вдали, ушло в глубь памяти. Напугали, накричали на нее сегодня, а возвращается она все равно победительницей!

Улыбнулась Ирина. Спрятала конверт с деньгами обратно в сумку. Снова к телу своему прислушалась. Внутренние движения тела интересовали ее сейчас больше, чем какие-нибудь движения души или просто мысли. Вот и тепло от мягкого сиденья уже прошло сквозь ткань и подкладку пальто и сквозь другую одежду. И кожей уже ощущалось это тепло. И от нежности и ненавязчивости этого тепла задремала Ирина. Только ладони по-прежнему сильно сжимали ручку сумки, лежащей на коленях. Но не было в этом ничего необычного. Просто привычка такая защитная выработалась. Дремать, но за свое держаться.

Проснулась Ирина, когда шофер ее окликнул. Он-то знал, где ей выходить. И вышла Ирина, поблагодарив его искренне. Шла к дому по своей улице, мимо соседских заборов и огоньков в окнах. Шла и чувствовала, как наваливается на нее усталость. Уже и дом свой увидела, и калитку. А как калитку на себя потянула, так чуть не поскользнулась на обледеневшей грунтовке, в которой замерла, скрепленная морозом, автомобильная колея.

Мать, открывшая двери, как-то странно улыбалась. Поначалу не обратила Ирина внимания на эту улыбку, а когда, уже разувшись и сняв пальто, на кухню зашла, то поняла, что кто-то у них дома был.

На столе две пустые чашки стояли. И маленький тортик открытый и уже наполовину съеденный.

– К тебе мужчина приходил, – сказала мама, присаживаясь за стол, где, вероятно, и сидела с этим гостем совсем недавно.

– Егор? – спросила Ирина.

Мама кивнула.

– Хороший мужчина, – продолжила она через минутку. – С Ясей поиграл, на руках подержал без всякого кривляния. Он, оказывается, отсюда недалеко родом. Мама у него парализованная в хате лежит, а он соседке платит, чтобы та доглядала ее и кормила. Я ему и сказала – пускай ту хату продает, а тут рядом с нами покупает – ведь три хаты на нашей улице пустуют. Тогда я буду его маму доглядать…

Ирина посмотрела на мать с удивлением. Только сейчас заметила она, что мама и одета была аккуратней обычного. Откуда-то свою старую, но самую приличную синюю шерстяную кофту вытащила с брошкой в виде ящерицы. Юбку чистую надела.

«Интересно, – подумала Ирина. – Она сначала переоделась, а потом его в дом впустила, или сначала впустила, а потом переоделась?»

– А как же Яся? – вдруг Ирина свои мысли вслух перебила и на маму вопросительно посмотрела. – Ты за парализованной ухаживать будешь, а кто с Ясей останется, когда я на работе?

– Ну, – мама запнулась вдруг и вместо продолжения мысли махнула рукой. – Это ведь так, разговоры одни! Одну хату продать, другую купить – это ведь не за хлебом в магазин сходить. Так, поговорили мы с ним, да и все. Я про тебя, когда ты девочкой была, рассказывала. Ему все так интересно! Он тебе там подарочек снова привез. Я ему рассказала, как тебя утром из дому увезли, так он аж кулаки сжал! Чуть по столу ими не грымнул! Так рассердился. А потом отошел. Сказал, что завтра к десяти утра заедет.

– К десяти? – повторила шепотом Ирина. – К десяти я уже в Киеве буду…

– А может, подождешь его? Он такой видный хлопец…

Ирина отрицательно мотнула головой. Дотронулась ладонью до своей вновь наполнившейся молоком груди и пошла в спальню, откуда доносилось младенческое воркование Яси.

Ночью Ирина лежала на спине с открытыми глазами. Думала о Егоре, о маме, которой Егор так внезапно понравился. О мариинском парке и об этой бесконечной зиме. Хотя почему бесконечной? Еще месяц-полтора, и наступит оттепель, а за ней сразу и весна. И тогда можно будет и пальто, и пуховый платок пересыпать порошком против моли и в шкаф положить. А синий водонепроницаемый плащ надо будет наоборот – из шкафа вытащить и еще на морозе с недельку проветривать. Вообще, всю одежду надо проветривать, чтобы свежесть хлопка и шерсти самому телу передавалась.

Ира представила себя весной, с покрашенными волосами и сделанной в киевской парикмахерской прической. Одела себя в собственном воображении так, чтобы на телеведущую Светлану Леонтьеву быть похожей. Так мысленно старалась, что утомилась и, поставив свой электронный будильник на четыре утра, заснула.

Проснулась от привычного электронного писка. Не включая свет, оделась. Вышла на кухню. Тут уже можно было и свет включить, и чайник нагреть. Вскипятила воды. Развела в ней детской смеси «малыш» для дочурки, а чтоб помедленнее остывала, поставила бутылочку с искусственным молоком на котел в бойлерной. Тут смутное чувство вины заставило ее вернуться в комнату и приложить сонную доченьку к соску. Яся, не просыпаясь, заработала губками. Ощущение было почти такое же, как и от того насосика-присоски, с помощью которого забирали у Ирины молоко на киевском Печерске. Только присоска в Киеве всегда холодной была, а губки доченьки – горячие.

Подождав, пока Яся наестся, Ирина высвободила мизинчиком правой руки сосок из ее ротика. Оправила одежду и в коридор вышла.

Уже стоя перед дверью, включила на мгновение свет, чтобы проверить: тот ли платок на голову надела. И улыбнулась сама себе в зеркало, висевшее на стене. Ведь в этот раз она с платком не ошиблась.

Тишина раннего зимнего утра усилила скрип открывшейся и закрывшейся калитки. А потом снова тихо стало. Вышла Ирина к остановке. Дорога молчит, не движется. На небе все еще звезды блестят. Через часов пять сюда к ней Егор приедет, а ее, Ирины, дома нет. Она уже давно в Киеве по Мариинскому парку гуляет.

Издалека два автомобильных желтых глаза вынырнули и становились они в темноте все ярче и ярче. По фарам и по звуку узнала Ирина свою маршрутку. Занервничала. Снова о Егоре подумала.

«А вдруг он потом рассердится и в Киев меня искать поедет?»

Так, раздумывая и теряясь в своих мыслях, отступала Ирина шаг за шагом прочь от дороги. И когда маршрутка притормозила у остановки, сидела она на корточках за старым дубом, росшим у самого начала ее улицы. Сидела и выглядывала оттуда.

Маршрутка, постояв недолго, снова тронулась в путь. Проводила ее Ирина взглядом и, выйдя из-за дуба, снова к дороге подошла. Застали ее глаза огоньки исчезающей за поворотом дороги маршрутки. Смотрела она в ту сторону еще пару минут, ни о чем не думая, а просто свою непонятную ей самой нерешительность пережидая. А когда переждала она эту нерешительность, то развернулась и зашагала по своей улице домой.

32

Киев. Ярославов Вал. Бар «Дали»

Семен сидел за барной стойкой, смотрел на бокал темного львовского пива и устало повторял: – Не надо мне рассказывать сказки!

Бармен уже перестал обращать на него внимание. Это сначала он думал от греха подальше выпроводить его на улицу. Но его подозрительность в отношении странно ведущего себя клиента была развеяна в одночасье. У клиента зазвонил мобильный, и тот, прекратив бормотать о своем неверии в сказки, совершенно нормально с кем-то разговаривал, что-то обсуждал.

– Ну и раскладец! – выдохнул вдруг Семен и поднял взгляд на бармена.

Бармен, впрочем, на роль собеседника подходил меньше всего. Лицом он был неприветлив. На его тонком носу висели очки, которые принято называть «очками для чтения». Само лицо бармена эти очки явно облагораживали, но вот зачем? Для какой цели? Ни книг, ни журналов на стойке не было. Да ведь и не положено бармену читать на рабочем месте. Бармен ведь работает мышцами лица, мимикой, а не извилинами. По крайней мере, в свое рабочее время.

А в кармане куртки опять зазвонил мобильный. И Семен ответил. Звонил Геннадий Ильич. Просил дать двух человек с машиной, чтобы вечером крупную сумму из дома в Парламент перевезти.

Короткий деловой разговор немного приободрил Семена. И он решил взять себя в руки. Отодвинул в сторону недопитый бокал темного пива. Заказал у бармена твердым голосом двойной эспрессо.

И, в ожидании кофе, вспомнил во всех деталях недавний разговор с Володькой, который поверг его сначала в шок, а потом в уныние.

Володька, как оказалось, просьбу Семена воспринял как приказ командира. Возможно, он бы и жизнью рисковал, чтобы выполнить этот приказ. Но его жизнь никому не понадобилась, потому что враги у командира были мелкие и слишком близкие, как родственники. Впрочем, почему как? Тот, второй, следивший за Семеном, оказался его соседом Игорем из квартиры напротив. А вот следил он за Семеном – и именно это самого Семена уложило на обе лопатки – по просьбе Вероники. Она, оказывается, заподозрила своего благоверного не в чем ином, как в убийстве аптекаря. И денег она соседу не предлагала за исполнение своей просьбы. И тот, Игорь, охотно взялся последить за Семеном, как будто чужды ему такие понятия, как мужская солидарность.

Вспомнил Семен и выражение лица Володьки, который, желая успокоить приятеля и шефа, сказал, что этот Игорь отшился до того, как Семен с блондинкой встретился.

«Вот было бы дело!» – подумал Семен, уже поверивший в правдивость рассказов Володьки, представляя себе, как сосед Игорь докладывает Веронике, что у ее мужа – любовница-блондинка. Тут уж наверняка убийство аптекаря на второй план бы отошло!

Крепкий кофе после пива пришелся Семену не по вкусу. Слишком горький. Пришлось добавить три ложечки сахара.

«И как мне теперь с ней говорить?» – думал Семен.

Не найдя ответов на вопросы, связанные с поведением жены, Семен вспомнил о блондинке Алисе.

– Чепуха какая-то, – выдохнул. – Она ведь меня явно не узнала! Словно в первый раз видела!

Допил кофе. Попросил еще чашечку. Снова задумался под жужжание маленькой итальянской кофеварки.

И это убийство аптекаря, о котором несколько раз спрашивал Володька перед тем, как уйти из «макСнэка». Откуда ему, Семену, знать про это убийство?

«Спроси у моей жены! – раздраженно посоветовал он тогда Володьке. – Она с его вдовой виски пьет!»

И вот теперь снова, в ожидании второй чашки кофе, Семен задавал себе тот же самый вопрос. Об аптекаре, с вдовой которого дружит его жена Вероника. О его убийстве.

– Ладно, хрен с ним, – решил он, пытаясь хотя бы на время освободить свою голову от пурги налетевших мыслей и сомнений. – Про соседа Игоря ничего ей пока не скажу! Пусть думает, что мне ничего не известно! А про аптекаря? Сам попробую что-нибудь выяснить. Или лучше Володьку попрошу!

Пурга мыслей в голове рассеялась сразу после того, как Семен выбрал для себя линию поведения с женой и новые приоритеты. Во рту было неприятно горько из-за кофе.

– Пятьдесят грамм коньяка, – сказал он бармену.

– «Коктебель» или «Хэннесси»? – уважительно спросил бармен.

– «Хэннесси»!

Хороший коньяк обычно знаменует собой приятную точку, поставленную после трапезы. В этот раз хороший коньяк поставил точку в размышлениях Семена. И, расплатившись, он слез с высокого табурета и зашагал к выходу.

33

Город Борисполь. Зал игровых автоматов

В среду утром, когда Дима приехал на развозке на службу, его ожидал странный сюрприз. В вольере, куда он зашел, чтобы забрать Шамиля, его встретили настороженно.

– Шамиля забрали, – негромко сказал Диме младший кинолог Ваня, отвечавший за отдых и дрессировку служебных собак.

– Куда? – удивился Дима.

Ваня пожал плечами. Он стоял перед Димой в зеленых ватных штанах и в таком же ватнике, держал в руке пустую собачью миску.

– Еще вечером, это, на другой смене, – косноязычно продолжил он, поблескивая золотым зубом. – Вроде, приболела собачка…

Дима зашел к начальнику вольера. Тот тоже встретил Диму несколько напряженно.

– Я не знаю, – развел он руками, не поднимаясь из-за рабочего стола, на котором, как обычно, лежал фотоальбом, посвященный служебным собакам, и широкий лист бумаги, расчерченный острым карандашом на «квадратики дежурств». В квадратиках уже ручкой были записаны клички собак. Этот лист начальник вольера использовал и как документ, и как скатерть, о чем свидетельствовали четкие круги, оставленные донышками граненых стаканов и чайных чашек.

– Я ж звонил насчет тебя, спрашивал у командира. Он сказал, что можешь пару дней отдыхать…

– Отдыхать? – удивленно переспросил Дима, заподозривший что-то неладное.

– Ну да. Пока Шамиль болеет.

В Борисполь Дима возвращался на рейсовом автобусе. Состояние было подавленное. Он ведь настроился на работу, на нормальную смену, на общение со своим четвероногим другом. И тут ему говорят: «Отдыхай!» А какой может быть отдых зимой, при минус пяти? Дома сидеть и телевизор смотреть?

Дима вышел возле автовокзала. Захотелось ему на новое место работы Вали заглянуть.

В зале игровых автоматов было тихо, только сами автоматы время от времени звенели монетами, булькали какими-то электронными звуками. Осмотревшись, Дима увидел в углу помещения окошечко кассы. Достал бумажную гривну. Протянул ее туда молча. Рука жены забрала гривну и взамен положила в ладонь Димы два полтинника.

Дима задумался. Хотел просто пошутить, чтобы хоть как-то свое настроение улучшить, но, видимо, для Вали на этой работе руки клиентов были важнее, чем их лица. Не посмотрела она на него через амбразуру своей кассы.

«Ладно, – решил он. – Сыграю, а потом ей прямо в окошечко голову суну, чтобы видела, кто пришел!»

Бросил в автомат монетку. Нажал на большую кнопку со словом «Старт». Замелькали перед ним бананы и яблоки. Зазвенел автомат. Несколько раз останавливались картинки, да неудачно. Жалко было Диме вторую монетку бросать, но все-таки решил он еще раз судьбу проверить. Бросил и вторую монетку. Снова кнопку черную нажал. И тут враз три одинаковые бутылочки кока-колы в рядок выстроились. И зазвенел водопад монет, посыпавшихся в железное «корыто» для выигрышей. Дима шаг назад сделал. Смотрел завороженно на сыплющуюся бронзу звонких полтинничков. Рот у него раскрылся. Из-за звона не услышал он шагов подошедшей сзади жены.

– А ты что тут делаешь? – удивилась она.

– Да Шамиль заболел, а меня домой отправили. Вот, к тебе зашел, – обернувшись, проговорил Дима. И снова взгляд на свой еще не полностью высыпавшийся выигрыш направил.

– Это ты, что ли? – удивилась Валя, кивая на «корытце» автомата.

Дима кивнул.

– Подожди! – строго произнесла Валя.

Отошла к кассе. Вернулась с небольшим банковским полотняным мешочком зеленого цвета. Стала пригоршнями монеты в мешочек перекладывать.

– Может, я еще сыграю? – осторожно спросил Дима.

Валя отрицательно мотнула головой, продолжая ссыпать монеты в мешочек.

– Лучше помоги!

Вдвоем они забрали из «корытца» все, что высыпалось. Валя вывесила снаружи на входных дверях табличку «Технический перерыв». После этого зашли они оба в тесную кассовую будочку. А там на самодельном столике-тумбе странный аппарат стоял с ручкой, как у мясорубки.

– Ты подсыпай, а я буду ручку крутить! – скомандовала Валя.

Черный металлический ящик тоже имел сверху свое «корытце» для монет, только было оно не таким большим, как у игрового автомата. Дима подсыпал в это «корытце» монетки, а Валя ручку крутила и от этого кручения монетки куда-то проваливались, как в воронку.

– Что это? – поинтересовался Дима.

– Считальная машина, – ответила жена.

– А мы их потом оттуда вытащим?

– Конечно!

Машина, проглотив с Валиной помощью весь выигрыш, показала, что монет в мешочке было на сто сорок восемь гривен.

Валя попросила Диму подержать мешочек открытым. Ссыпала в него из считальной машины все монеты обратно. Потом затянула горловинку мешочка проволокой и пломбиратором опломбировала.

– Зачем ты это? – спросил Дима.

– Чтобы ты деньги домой в целости и сохранности донес. Понял? А вечером решим, на что их тратить.

Дима, у которого в кармане и так пару сотен гривен лежали, решил с женой не спорить. Но когда взял он в руку мешочек, то рука чуть из сустава не выпрыгнула.

– А у тебя сумки нет? – спросил он у Вали.

Валя оказалась запасливой, и переложил Дима мешочек в хозяйственную сумку с длинными ручками.

Забросил сумку на плечо и, кивнув жене на прощание, вышел из зала на улицу.

Теперь уже путь лежал прямиком домой. С таким грузом на плече гулять не пойдешь! Сел Дима на маршрутку и доехал до ближайшего к их дому вагончика-кафе, в котором вкусные пельмени подавали.

Уже войдя во двор дома, заметил он, к своему огорчению, что кто-то выбил то ли молотком, то ли топором те доски, которыми он на днях дыру в заборе заделывал. Оставил сумку с деньгами на пороге. Подошел к дыре, на корточки опустился. На щепках, оставшихся от двух добротных заборных досок, виднелись зазубрины от топора.

– Ну, ладно, – с угрозой выдохнул он.

Зашел домой. Сумку с мешочком на кухню занес да там на полу оставил. А сам – снова на улицу. Взял в гараже садовые ножницы и отправился в конец улицы, туда, где на заброшенном дворе много ржавой колючей проволоки видел. Путь занял у него минут десять.

Уже отдирая проволоку от поваленного забора и жалея о забытом в гараже гвоздодере, который был бы сейчас весьма кстати, Дима поскользнулся и упал. А поднимаясь, бросил взгляд на колодец, в который он после несчастного случая сдохшего Мурика бросил. Поднялся на ноги, заглянул вниз. Теперь в колодце было еще больше мусора. Видимо, соседи использовали его как свалку. И поломанный стул в колодце лежал, которого в прошлый раз не было, и картонный ящик из-под китайской люстры.

«Вот так он и выбрался!» – подумал Дима о Мурике, припоминая, как жене кто-то говорил, что он в яму провалился и пока туда что-нибудь еще не кинут, не выберется.

Проволоку пришлось Диме отрывать кусками. Там, где она отрывалась легче, куски были длиннее. Там, где вытащить или разогнуть гвоздь, крепивший ее к забору, было невозможно, приходилось «колючку» просто перекусывать садовыми ножницами.

За полчаса работы удалось Диме оторвать и отрезать кусков двадцать разной длины, но одинаково ржавых. Сложил он эти куски в картонную коробку от китайской люстры, вытащенную из колодца. Вернулся к себе во двор. Оставив коробку с проволокой на пороге, зашел домой. В коридоре его Мурик-Мурло встретил. И мяукнул как-то уж очень жалобно.

– Чего ты? – спросил Дима. Проверил его миску – она была наполнена кошачьим печеньем.

Раздевшись, Дима зашел в ванную руки помыть. И тут заметил, что вода с его рук красная льется. Открыл ладони своему взгляду и увидел на них кроме ржавчины от проволоки еще и кровь. Отмывал долго и тщательно. А потом насчитал на ладонях по несколько дырок-ран от проволоки.

– Вот черт! – выдохнул в сердцах.

Заглянул в аптечку на кухне, но там ни зеленки, ни йода не было.

Зашел в комнату. Сел задумчиво на кровать. Тут же ему на колени мурик-мурло запрыгнул. Принялся ладони израненные шершавым своим языком лизать.

– Да ну тебя! – хотел было сбросить его с колен Дима.

Но кот когти в форменные брюки Димы пустил, и испугался Дима, что порвет мурик-мурло брюки.

Лизал кот поочередно то одну ладонь хозяина, то другую. А потом сам спрыгнул с колен.

Отдохнув, Дима надел рукавицы. Вынес из гаража ящик с гвоздями и молотком и старательно колючим веером из проволоки снова заделал злосчастную дырку в заборе. Только три метровых кусочка проволоки у него осталось, и, чтобы они не пропадали без пользы, прибил их Дима к верхним доскам забора, прямо над дыркой.

34

Киевская область. Макаровский район.

Сёла Марьяновка и Липовка

Егор никогда раньше не думал о Саратове. Знал, что есть такой город, да и все. Ему что Саратов, что Краков, что Стамбул – все было одинаковой заграницей с той лишь разницей, что в Саратове говорили по-русски.

За окошком хаты светало. Парализованная мама еще спала на своей железной кровати с хромированными спинками и панцирной сеткой под тонким матрасом. Как только она просыпалась, сразу начинала кашлять. А значит, надо было ставить чайник и готовить ей отвар из сушеных листьев малины и смородины. Чтобы ей было легче дышать. Но этим должна заниматься соседка, которая вот-вот придет. Но соседка знает, что Егор ночевал у мамы, поэтому особенно и не спешит.

Хата была маленькой, и всякий раз, когда Егор здесь ночевал или просто заезжал, то чувствовал внутри сильный стыд. Нет, ему не было стыдно, что он тут родился. Родиться – вообще не стыдно. На самом деле ведь это не ты взял и родился, а тебя родили на свет! Стыдно ему было за то, что мама до сих пор жила в этой хате, стыдно было за то, что при изменении названия страны жизнь в этой деревне и в этой хате никак не изменилась. Еще его отец собирался строить кирпичный дом, но тогда, до независимости, ему строиться не разрешил сельсовет. А теперь строить дом просто не имело смысла. Отец давно умер. Матери тоже недолго осталось. А если для себя строить – то надо поближе к Киеву, а на это нужны совершенно другие деньги. Деньги, которых у Егора нет. А тут еще эта анкета, которую ему, как и другим коллегам, передал «для размышления» заместитель начальника охраны. Правда, попросил посторонним не показывать. Анкета для желающих получить высокооплачиваемую работу и служебное жилье в российском городе Саратове. При переезде с семьей гарантировали большую жилплощадь и компенсацию за перевоз вещей и мебели.

Егор подбросил в грубку дров, открутил вентиль газового баллона под плитой и зажег конфорку. Поставил чайник и вышел во двор как был – в тапочках на босу ногу и в синих спортивных штанах и черной футболке.

Мороз приятно обжег локти и ступни. Дворик маленький, напротив порога – деревянная летняя кухня. Рядом слева могучий орех и забор, за которым – старый фруктовый сад. Все старое, но живое и плодоносящее. И замерший на зиму в кулак толщиной ствол старого виноградника, каждое лето заплетающий новой лозой небо над двориком. Арматуру этого «неба» еще отец сваривал, чтобы сидеть летом в тени за вынесенным на двор столом и пить под пение птиц чай, а иногда и водку.

Вечных идиллий не бывает. Эта идиллия тоже была на исходе, как на исходе жизни находилась сейчас и его, Егора, мама, и сама хата, и даже газ в баллоне был на исходе. Правда, баллон всегда можно с доплатой поменять на полный.

Егор сделал на морозе зарядку, не особенно перенапрягая мышцы. Надышался холодным бодрящим воздухом.

Пока был на дворе, соседка тетя Соня пришла принимать дежурство. Зашла во двор, кивнула и сразу – в хату.

– Ты бы машину лучше во дворе ставил, – сказала она, когда Егор вернулся в домашнее тепло. – Пьяных ночами много ходит. Возьмут да и проткнут тебе колеса гвоздем! Народ богатых не любит!

– Да какой я богатый! Одна только машина и есть! Ни дома. Ни квартиры! Ни…

– Мое дело совет дать, – оборвала она Егора.

Егор переоделся в костюм. Галстук завязал перед зеркальной дверцей старого шкафа.

– Поеду я, – сказал Соне. – Если что – звоните! – и, бросив взгляд на все еще спящую мать, вышел.

Красная «мазда» заурчала мотором. Сообщила хозяину, что на улице – минус пять. Точное время показала.

Минут через пятнадцать неспешной езды остановил Егор машину около дома Ирины. Нажал на кнопку дверного звонка, надеясь, что Ирина дома.

– Ой, заходите, заходите! – разулыбалась, увидев гостя, Шура, мать Ирины.

Он прошел. Однако услышав предложение выпить чаю, пока Ирина Ясю на санках катает, вежливо отказался. Вместо этого пошел Ирину искать. Нашел быстро. Ее мать, хоть и отличалась болтливостью, но сумела внятно и четко объяснить, где ее дочь и внучка могут сейчас быть. Егор издалека их увидел. На пригорке над замерзшим озером.

Сначала со стороны понаблюдал, как Ирина на санки садилась и с укутанной в одеяльце Ясей на руках с невысокого пригорка спускалась. Девчонка девчонкой.

Потом подошел. Ирина, заметив его, покраснела. А может, ее щеки от мороза красными были.

Разговаривать им почти не пришлось. А может, и не хотелось. Егор Иру с Ясей на санках с пригорка сталкивал, чтобы быстрее они вниз съезжали. Ирина смеялась, прижимая Ясю к груди. Через полчаса пришли они к Ирине домой. Она покормила грудью Ясю и о вчерашнем дне вспомнила. Спросила, не едет ли Егор в Киев.

– Еду. В двенадцать дня заступаю на службу, – сказал он.

– меня подвезете? А то я сегодня на маршрутку опоздала…

– Вы же обещали недельку дома побыть. – Егор пристально посмотрел на Ирину.

– Я хотела вам по дороге кое-что рассказать, – прошептала она виновато.

Он кивнул.

По дороге она действительно рассказала Егору о том, как за ней вчера утром машина приезжала. О разговоре с начальницей тоже рассказала. Поинтересовалась также, не узнал ли Егор, как того малыша, которого ее молоком выкармливают, зовут.

Егор помрачнел на мгновение.

– Узнал, – сказал, не отрывая взгляда от дороги. – Геной зовут…

– Геночкой? – переспросила Ирина. На губах улыбка заиграла.

Егор кивнул. Краем глаза заметил ее улыбку и на мгновение скривил губы.

– Не нужно вам туда ездить, – сказал после недолгой паузы.

Ирина на его слова не ответила. Некоторое время они ехали молча. Лишь когда по обе стороны дороги дома замелькали, обменялись они вопросительными взглядами, потому что оба почувствовали неправильность этого молчания.

– Вы про Саратов что-нибудь знаете? – спросил Егор, бросив короткий и добрый взгляд на Ирину.

– Нет. У меня по географии тройка была…

Егор усмехнулся.

35

Киев. Центр

Дело аптекаря, как удалось без особого труда узнать Семену, было раскрыто по горячим следам. Убийцу – местного молодого наркомана, повязали уже через день после преступления. Наркоман в убийстве сознался. Несмотря на то что признание наркоманов в чем угодно давно уже стало дежурной милицейской шуткой, новость о сознавшемся и арестованном убийце аптекаря заставила Семена вздохнуть с облегчением и посмеяться над подозрительностью собственной жены. А еще молоденький лейтенант, рассказывавший Семену по приказу начальства об этом деле, сообщил, что и сам аптекарь был не подарок и один раз чуть не загремел за решетку за продажу какого-то запрещенного лекарства против гепатита. Но у аптекаря оказались крепкие связи в Генеральной прокуратуре, он там для кого-то «омолодительное лекарство» доставал, и дело на него было закрыто по звонку сверху. «С прокуратурой ведь не спорят, особенно с Генеральной», – покивал головой молоденький лейтенант на прощание.

Утро, проведенное в Шевченковском отделении милиции, приободрило Семена. Теперь, для полного ажура, оставалось только зайти куда-нибудь и выпить чашечку кофе. Но тут зазвонил мобильный.

– Сеня! – послышался голос Геннадия Ильича. – Дело есть! Подъезжай к отелю «Национальный». Я в Раде, мы сейчас трибуну от этих мудаков из БЮТа защищаем, но через полчасика меня сменят. Подожди там, в кафе! Понял?

Семен посмотрел на часы. Ему как раз и нужны были полчаса, чтобы добраться до отеля «Национальный». «Там кофе и выпью!» – решил Семен.

По дороге припомнил один из последних пикников Геннадия Ильича, на котором он пил и решал деловые вопросы как раз с «этими мудаками из БЮТа». Впрочем, думал Семен, все они мудаки, когда в Парламенте друг на друга кричат. А вот выйдут, а лучше выедут куда-нибудь в лесок на шашлыки, и смотришь: не бывает крепче дружбы. И все равно там, кто из какого или из-под какого блока партий.

Мотнул Семен головой, прогоняя мысли. Размышлять о политике ему было не интересно.

В кафе отеля он пришел первым. Взял себе чашечку кофе. Сел за столик. Огляделся. Публика была вокруг случайная, «замусоленная». То ли мелкие чиновники, то ли командировочные. Ни одного дорогого пальто на вешалках и спинках стульев. Ясно, что не депутаты.

Вот когда Геннадий Ильич зашел, сразу было видно, что не простой человек. И пальто не простое, и ботинки.

– Вопрос у меня к тебе несложный! – сказал депутат, присев к Семену за столик. – Я своего помощника уволил. Хотел тебе предложить его место. Работать не надо. Все будет, как раньше. Просто получать деньги будешь в кассе Верховной Рады, а не из моего кармана. Отдашь туда свою трудовую, взамен корочку помощника получишь. И тебе – почет, стаж и уважение, и мне приятно!

Семен ничего против этого предложения не имел. Услышав утвердительный ответ, Геннадий Ильич заказал еще по кофе и по пятьдесят коньяка.

Атмосфера за столом была почти дружеская.

– Геннадий Ильич, может, вы слышали что-нибудь об «омолодительном» лекарстве из Германии? – спросил негромко Семен.

Депутат рассмеялся. Посмотрел на Семена веселым взглядом. Подался всем телом вперед, чтобы ближе к Семену быть.

– Какое лекарство! Лекарство – это же химия! А от химии скорее сдохнешь, чем помолодеешь! молодеют от другого!

– От чего? – удивился Семен.

– От свежих молочных продуктов, – с улыбкой произнес Геннадий Ильич. – От детского питания!

Семен хмыкнул разочарованно. Он-то собирался услышать что-нибудь поинтереснее.

– Ты ведь про коровье молоко подумал! – снова веселым полушепотом произнес депутат. – А я о другом! В Киеве полно молочных кухонь для взрослых. А для дам – «гормональные кафе». Только не спрашивай про их меню, а то меня стошнит! моя ведь тоже туда ходит. Самой под сорок пять, а кожа на попке, как у младенца. И не надо никакой химии, никакой хирургии… А тебе это зачем? Или ты в политику собрался?

– При чем здесь политика? – не понял Семен.

– Ну, это для политика самое важное – выглядеть как кровь с молоком, как поросенок, в хорошем природном смысле. За таких лучше голосуют.

Семен смотрел на Геннадия Ильича и думал, что вот сейчас он сам о себе говорит. Потому что у самого ни морщинки на лице, румянец здоровый, губы крепкие и надутые, упитанный. Такой же, как и большинство этих депутатов. Гладкий, блестящий, жизнерадостный.

– А чего ты спросил про это? – поинтересовался вдруг депутат.

– Да возле моего дома недавно аптекаря убили. Ну и слухи ходили, что он торговал чем-то для омолаживания.

– Чушь! Аптекари выше торговли наркотиками не поднимаются. Это я точно знаю.

Геннадий Ильич посмотрел на свои часы.

– Пора, – сказал. – Как они меня с этой трибуной достали! Бывает ведь, попадет в парламент пара десятков бедняков и бузу устраивает. А я, как последний болван, с миллионами баксов в банке должен от них трибуну парламентскую защищать. Ну, разве это не бред?

– Бред, – согласился Семен.

– Все, я побежал. Тебе мои люди позвонят, за трудовой книжкой кто-нибудь подъедет. Скоро увидимся!

Оставшись один, Семен медленно, смакуя, допивал коньяк. И думал о Веронике. Больно уж захотелось ему жене рассказать о пойманном убийце аптекаря, оказавшемся обычным наркоманом. И посмотреть, как она, подозревающая собственного мужа, на эту новость отреагирует.

36

Киев. Улица Рейтарская. Квартира номер 10

В последние два дня Вероника несколько раз ловила на себе холодные и напряженные взгляды мужа. Он то ли подозревал ее в чем-то, то ли чувствовал, что она его в чем-то нехорошем подозревает. В любом случае Веронику эти взгляды стали беспокоить. Тем более, что и разговаривать они с мужем стали реже и меньше.

Между делом Семен сообщил ей, что идет в помощники депутата, но ничего от этого не изменится. Однако из дому теперь он уходил с самого утра, а возвращался поздно вечером. И – самое главное и самое неприятное – в прошлую ночь, проснувшись, Вероника опять заметила его отсутствие.

Утром он, как ни в чем не бывало, собрался и ушел, кивнув жене на прощание. Полчаса спустя, одевшись, умывшись и накрасившись, Вероника позвонила соседу Игорю.

Сосед тут же пригласил ее к себе. Включил шумную кофеварку, открыл пачку печенья. В такой ранний час он уже был одет в серый костюм и рубашку с галстуком. На ногах – теплые красные носки. Явно собирался куда-то уходить, но теперь умело делал вид, что никуда не спешит.

– Вы что-нибудь узнали? – спросила Вероника, усевшись за кухонный столик.

Игорь кивнул. Взял из ниши кофеварки две чашечки кофе, одну поставил перед соседкой. Уселся.

– Знаете, я больше не могу, – проговорил он, заискивающе заглядывая в глаза Вероники. – Меня припугнули…

– Кто?

– Я ведь тогда, как и обещал, пошел за ним ночью. А оказалось, что за ним уже следят. Такой невысокий крепкий мужчина в штатском. Он меня к стенке прижал, и я сам понял, что я им мешаю. То есть вы, скорее всего, правы в своих подозрениях. Недолго ему гулять осталось…

Вероника побледнела. К чашечке с кофе она не притронулась. Смотрела в лицо соседу неподвижным холодным взглядом. Теперь ему и за Семена страшно стало, и за себя.

– А откуда они? Те, что следят? – спросила она после минутного молчания.

Игорь пожал плечами.

– Не из милиции, – произнес он задумчиво. – Скорее всего из СБУ.

– Я пойду, – Вероника встала из-за стола и не сдержалась, всхлипнула.

– А кофе? Посидите еще! – попросил сосед. – Успокойтесь! Все будет хо… – он сам себя оборвал на полуслове, вспомнив, что этот слоган «Русского радио» был в этой ситуации не уместен.

Вероника все-таки ушла. Вернулась домой, но и там не могла прийти в себя. Хотелось с кем-то поговорить, но уж точно не с мужчиной, носящим по утрам красные носки.

Позвонила Дарье Ивановне. Напросилась в гости, хотя можно было и не напрашиваться. Любой разговор с вдовой аптекаря заканчивался предложением повидаться. Однако в квартире у Дарьи Ивановны они надолго не задержались. Только хозяйка бутылку коньяка на журнальный столик поставила, как зазвонил телефон. Дарья Ивановна почти ни слова не сказала, но слушала невидимого собеседника минуты три. После чего произнесла в трубку: «Я с подругой приду!»

– Знаешь, – обратилась она к Веронике, опустив трубку на аппарат. – Мы коньяк с собой возьмем. Надо мою близкую знакомую поддержать. Этот тут рядом, на Воровского.

По дороге Дарья Ивановна и Вероника сделали небольшой крюк, чтобы мимо веночка на углу Стрелецкой и Ярославова Вала пройти. У веночка остановились. Дарья Ивановна поправила его, чтобы висел ровненько. И пошли дальше.

– Ты не удивляйся, она немного странная, – говорила по дороге вдова аптекаря. – У нее тоже несчастье произошло. Только чуть раньше. От нее муж хотел к молодой уйти, но не смог. От инфаркта умер. Молодой, красивый. Шахматами увлекался. Его сегодня утром домой привезли. Звонила, плакала. Но ведь надо привыкать! Одиночество еще хуже!

– Привезли для похорон? – спросила Вероника.

– Нет, уже готового. Вот увидишь. С моим Эдичкой тоже такое сделают. Он на послезавтра записан.

– Пластилизацию? – Вероника уже без труда выговорила новое для себя слово.

– Ну да, – кивнула Дарья Ивановна.

Хозяйка – брюнетка лет сорока – встретила их приветливой улыбкой.

– Аня, – представилась она Веронике. – А мне кажется, мы уже где-то виделись.

Вероника попыталась припомнить, но не смогла.

В комнате по центру стоял круглый стол с тремя коньячными бокалами. Дарья Ивановна достала бутылку «Арарата». Оглянулась по сторонам. Остановила любопытный взгляд на хозяйке.

– А Вася где? – спросила.

– В спальне, – Аня кивнула на закрытую дверь.

Присели втроем за столик, выпили коньяка. Тишина в квартире показалась Веронике тревожной, и тревога эта только усилила тяжесть ее собственных мыслей и сомнений. Конечно, поговорить вдвоем с Дарьей Ивановной было бы легче, но душевный груз уж очень сильно давил на Веронику, и потому решила она считать Аню своей давней знакомой, с которой они действительно, как ей теперь показалось, где-то раньше встречались.

– Ой, девочки, – выдохнула она с горечью. И Дарья Ивановна с Аней тут же посмотрели на нее внимательно и сосредоточенно.

– У меня большие неприятности, – продолжила Вероника. – За моим Сеней следят. Или милиция, или другие органы.

– А что он сделал? – Аня перешла на шепот.

– Может, даже убил кого-то…

В этот момент Вероника так перепугалась собственной откровенности, что сама налила себе полбокала коньяка и сделала глоток.

«Ты что, дура, собираешься Дарье Ивановне рассказать, что Семен ее мужа зарезал?!» – гулко прозвучал в голове у Вероники внутренний голос.

– А почему вы думаете, что он кого-то убил? – осторожно спросила Аня. – Только потому, что за ним следят?!

Вероника вдруг ощутила себя совершенно раздетой и беззащитной перед этими двумя спокойными и не агрессивными женщинами. Ей захотелось плакать, и слезы сами потекли из ее глаз. Внутреннее напряжение покидало ее вместе с этими слезами.

– Не надо, – упрашивала ее Дарья Ивановна. – И не нужно про своего мужа такое думать! Может, это чей-нибудь муж за ним следит, а не милиция!

– Муж? – повторила сквозь слезы Вероника. И перевела взгляд с Дарьи Ивановны на Аню. Аня кивнула.

– Может, и муж, – произнесла Вероника тихим слабеньким голосом. – Только зачем Сенечка чужому мужу?

– Никочка, – Дарья Ивановна протянула руку и погладила Веронику по плечу. – Ты должна воспринимать жизнь женщины спокойнее. В каждой женщине живет вдова, мы ведь все равно живем дольше мужчин. Мы вот с Анечкой – уже состоявшиеся вдовы. А ты еще нет. Ты о нем лучше хорошо думай. Рано или поздно останешься без него. Думаешь, мой Эдик идеальным был? Как бы не так! Но я ему о нем самом всегда только хорошее говорила. А теперь пользуюсь старым правилом: «О покойнике или хорошее, или ничего». Понимаешь?

– Аня, – Дарья Ивановна обернулась к хозяйке квартиры. – Ты нам Васю покажешь?

Аня кивнула. Поднялась из-за стола и приоткрыла дверь в спальню. Дарья Ивановна подошла первой. Заглянула в щелку. За ней – Вероника.

Мужчина в клубном джинсовом пиджаке и в вельветовых брюках лежал с закрытыми глазами на кровати. На спине. Цветом лица он больше был похож на живого и спящего. Веронике даже показалось, что его грудь приподнимается и опускается, показалось, что он дышит.

– Я еще не знаю, куда его, – немного растерянно выдохнула хозяйка. – Мне сказали, что лучше посадить в кресло перед окном.

– Да, в кресло – это хорошо. Только надо проверить по фэн-шую, – вставила свое мнение Дарья Ивановна. – Я вот завтра книгу про фэн-шуй принесу, вместе почитаем. Там все разъясняется.

Вероника втянула ноздрями своего маленького носика воздух. Показалось ей, что в комнате лекарствами пахнет. Душно ей стало. А еще слова Дарьи Ивановны о том, что все женщины – вдовы, заставили о своем будущем вдовстве задуматься. И от этих мыслей еще больше на свежий воздух выйти захотелось.

Сослалась Вероника на головную боль, и отпустили ее Аня и Дарья Ивановна домой. Но перед тем как отпустить, вытребовали у нее обещание завтра вместе в «Кофе-Хаус» пойти.

Шла Вероника по Воровского к Львовской площади и на ходу о Семене думала. Думала и почти плакала, так ей его жаль было. Понимала она, что любит своего мужа. Понимала, что ничего пока с ним не случилось.

В гастрономе на углу Гончара и Ярославова Вала купила палку сырокопченой колбасы, которую Семен любит, свежего черного хлеба и бутылку темного пива. Все для него.

Из гастронома вышла совсем в другом, более спокойном настроении. Снова мимо веночка на углу своей улицы прошла, но не остановилась и даже постаралась его не заметить. Чужие покойники на время стали Веронике не интересны. Ведь у нее был свой и пока что совершенно живой Семен.

«Придет он сегодня домой, я его прямо в коридоре поцелую», – решила Вероника.

37

Город Борисполь. Улица 9 Мая

Сквозь некрепкий сон слышал Дима, как жена на работу собиралась. Про то, что делать с его звонким выигрышем, они еще не поговорили. Говорить об этом сейчас смысла не было. Так что решил Дима подождать, пока закроется за Валей входная дверь, а тогда уже вставать и завтракать в гордом одиночестве на кухоньке за столом, под которым прямо на полу возле туалетного ящика «кухонного» мурика мешочек с деньгами лежит.

Ждать пришлось недолго. Наступила «чистая», как выстиранная простынь, утренняя тишина. За окном какая-то зимняя птичка пела. Сквозь щелки в темных занавесях солнечный свет пробивался. Воздух, прорезанный этим солнечным светом, выдавал свое подвижное пыльное содержимое. И, заметив эту воздушную пыль, Дима, поднимаясь с кровати, закрыл рот и стал дышать носом, полагая, что в носу хоть какой-то природный волосяной фильтр против всякой этой гадости есть. Рот перед опасностью этой пыли был совершенно беззащитен.

Натянув на себя спортивный костюм, Дима умыл лицо и провел ладонями по щекам, примеряясь к щетине и решая: бриться или нет. То ли щетина напомнила ему о вчерашней колючей проволоке, то ли просто он об этом вспомнил, но тут же ему захотелось проверить свои ладони. Посмотрел он на них и глазам своим не поверил. Ни царапинки, ни ранки. Кожа чистая, линии жизни беспрепятственно с линиями любви пересекаются.

Озадаченный, глянул он на себя в зеркало, висевшее над умывальником. Щетина, увиденная в зеркале, оказалась длиннее, чем он подумал, проводя по ней ладонями.

Правда, мысли об исчезнувших царапинах и ранках отвлекли его от бритья окончательно.

Проследив, чтобы настоящий Мурик-Мурло не проскочил за ним на кухню, Дима подошел к плите, снял с нее сковородку с еще не остывшей гречневой кашей и поставил ее прямо на стол. Кашу ел столовой ложкой, на ходу «прислушиваясь» кожей правой ладони к алюминию ложки. Съев, поставил сковородку обратно на плиту и еще разок внимательно изучил взглядом ладони. Куда же эти царапины и проколы пропали? Вспомнил, как Мурик-Мурло настойчиво его ладони зализывал. «Неужели он?» – подумал. Припомнил, что уже приходилось ему слышать, как коты головную и сердечную боль у хозяев снимают. Но чтобы раны языком залечивать?

Подошел к картинке с распятым Иисусом, висевшей на стене. Присмотрелся к божьим ладоням, прибитым толстыми гвоздями к перекладине креста. Опустил взгляд на свои гладкие ладони. И глубоко задумался, поджав нижнюю губу.

В этот момент кто-то в двери позвонил. Отвлекся Дима от своих мыслей. Вышел в коридор.

На пороге стояла женщина лет сорока в дорогой дубленке, а рядом с ней – молоденький милиционер.

– Мы разыскиваем Бориса Ханского, – сказал милиционер. – Он к вам в последние два дня не заходил?

– Ханского? – переспросил озадаченный Дима. – А кто это?

– Он с вами в аэропорту работает. Грузчиком, – сказала женщина. – Он мне про вас рассказывал!

– А, Боря! – кивнул Дима и сделал шаг назад, в глубину коридора, приглашая женщину и милиционера зайти.

– Нет, он не заходил. Да и я пока на работу не хожу. А что случилось? – поинтересовался Дима.

– Он в последнее время лекарствами приторговывал, – заговорила жена. – Два дня назад ему покупатель позвонил. Заказал на тысячу гривен этих лекарств. Боря с ним на встречу пошел и не вернулся.

У Димы внезапно мороз по коже пробежал. Его оцепеневший на мгновение вид вызвал у милиционера подозрение.

– Он вам, кстати, не рассказывал, где эти лекарства берет? – спросил молодой представитель закона.

Дима отрицательно мотнул головой. Но лицо его побледнело, и теперь уже и жена пропавшего грузчика смотрела на хозяина дома вопросительно, с некоторым подозрением во взгляде.

– У него же друг есть, Женя, – заговорил Дима, пытаясь переключить внимание пришедших с себя на кого-нибудь другого. – Кажется, они вместе лекарствами занимались.

– Женю четыре дня назад похоронили, – отстраненно произнесла женщина в дубленке.

– А что случилось? – перепугался еще сильнее Дима.

– Отравился поддельной водкой, – сказала жена Бориса.

Дима вздохнул с облегчением, чем вызвал еще большую подозрительность у женщины в дубленке.

– Можно, я вас наедине кое о чем спрошу? – милиционер кивнул на двери в комнату.

Они уединились в кухне, оставив жену Бориса в коридоре. В комнату Дима милиционера не пустил.

– Вы не беспокойтесь, он же запойный! – прошептал милиционер. – Он уже пропадал и на два дня, и на три. Это жена волнуется, понятое дело. А мне тоже лекарство надо, у меня старший брат болеет. Я у Бори брал несколько ампул – сразу помогло. Братец на глазах ожил. Вышел на улицу прогуляться и под машину прыгнул, чтобы мальца соседского спасти. И мальца спас, и сам успел в сторону отпрыгнуть! А за день до этого с кушетки не вставал. Не мог! может, Борис вам говорил, где лекарство для продажи берет?

– Нет, – тоже шепотом ответил Дима. – Но я могу попробовать узнать. Если увижу его.

Милиционер достал из кармана форменной куртки блокнот и ручку. Написал свой телефон.

– Я в долгу не останусь, – пообещал, глядя в глаза хозяину дома почти дружеским, просящим взглядом.

Нежданные гости ушли, оставив Диму в состоянии легкого беспокойства о судьбе Бориса и о своей собственной. Милиционер был слишком молодым, а поэтому Дима склонялся к мысли, что действительно нужны ему эти лекарства и что никакая это не ловушка, хоть и такая мысль промелькнула.

Выпив стопочку водки на крапиве для приведения своего состояния в более цельное, он прилег подремать. Дремал долго, а когда снова поднялся, за окном уже сгущались сумерки.

Дима вышел на порог, чтобы морозным воздухом приободриться, и закурил сигарету.

По улице медленно проехал «хаммер», усыпанный лишними красными габаритными огоньками.

«Интересно, к кому это?» – полюбопытствовал мысленно Дима и прошелся к калитке, чтобы посмотреть, возле какого двора машина остановится. Но «хаммер» свернул на другую улицу и исчез из виду.

Дима подошел к забору, отделявшему его двор от соседского. Колючая проволока была в порядке.

Вернулся на порог. Закурил вторую сигаретку. У соседа в это время дверь скрипнула, и оттуда бультерьер Кинг вылетел, словно ему пинка под зад дали. Сразу к заделанной дырке в заборе бросился, но прямо перед ней остановился. Постоял, словно в недоумении. Отошел к молодой яблоньке с утепленным тряпками стволом на своей территории, там задрал заднюю левую лапу и сделал свое дело.

– Так вот, приучайся! – прошептал злорадно Дима. – Каждый должен гадить на своей территории, а не на соседской!

38

Киев. Улица Грушевского

На второй этаж Ирина поднималась медленно. Перед дверью замерла на минуту. Сбросила платок с головы на плечи. Постучала сапожками о бетон лестничной площадки, сбивая снег с подошв. Наконец надавила пальцем на кнопку звонка.

– Что ж ты так, – проговорила вместо приветствия нянечка Вера, пропуская Ирину в коридор. – Зачем тебе врагов наживать? Хорошо, что сегодня две новенькие пришли, а то бы молока не хватило!

Новость о том, что появились две новые кормилицы, немного успокоила Ирину. Страх или, скорее, – боязнь шумного скандала, все это осталось там, на лестничной площадке перед дверью.

– Молоденькие? – поинтересовалась Ирина, снимая пальто.

– Да, лет по двадцать! – ответила старушка своим обычным приветливым голосом. – Ну, иди, присаживайся, снимай лишнее!

Ирина прошла в маленькую комнатку. Расстегнула шерстяную красную кофточку, задрала лифчик, чтобы высвободить груди.

Услышала, как в соседней кухоньке-столовой струя воды в умывальник ударила. Поняла: Вера присоску для насосика моет.

Через пару минут зажужжал привычно насосик, и потекла в стеклянный приемник струйка Ирининого молока.

Левая грудь становилась все легче и легче. Еще немножко, и присоска «ляжет» на ее правый сосок.

– Поздно ты пришла, – вздохнула опять нянечка Вера. – Эти две кобылки, здоровые такие… Они всю овсянку съели. Там, на кухне, для тебя и нет ничего, чтобы поесть…

– Ничего страшного, – ответила Ирина. – Я в кафе зайду.

– Ты бы сначала к Нелле Игоревне зашла, – осторожно произнесла нянечка. – Чтоб та хоть увидела, что ты есть!

Упоминание о начальнице так напугало Ирину, что у нее сразу слезы на глазах выступили. Старушка это заметила. Сама перепугалась.

– Да не нужно! – махнула она рукой. – Я ей сама скажу, как увижу! Когда ты уже уйдешь…

Ирина посмотрела на нянечку с благодарностью. Старушка принесла из кухни мокрое вафельное полотенце, чтобы могла Ирина груди вытереть. Постояла рядом, пока Ирина в порядок себя приводила.

– Ты же еще придешь сегодня? – спросила.

Ирина кивнула. Набросила пальто и вышла.

Во дворе остановилась. Перевела дух. Прислушалась к своему телу, к груди. Привычка есть после сдачи молока дала о себе знать нарастающим чувством голода. Ирина вышла к дороге, всмотрелась в аллеи Мариинского парка, надеясь увидеть там Егора. Но аллеи были безлюдны. И тогда пошла она мимо Дома офицеров к гастроному, в котором плохой кофе «три в одном» дают. Решила там вареной колбасы купить и булочку, чтобы свой голод утолить. Вот поест она сначала, а потом все равно в парк пойдет гулять. Что ей еще в этом огромном городе делать? Ведь на весь город не наберется и десятка знакомых лиц, и из них только одно родное, которое действительно хочется увидеть.

Перекусив и выпив «плохого» кофе, который, тем не менее, ей нравился, отправилась Ирина в мариинский парк по аллеям бродить. Поначалу выискивала взглядом Егора, а потом перестала. Мысли у нее смешались с мечтами, и вышла она на смотровую площадку, с которой виден был замерзший Днепр и все левобережное Заднепровье. И показалось Ирине, что позади, за ее спиной, лес, горы и тишина, а только там, далеко впереди и внизу, люди живут. Живут себе, и никакого дела им до нее нет. Как-то по-другому они со своей жизнью справляются. Чем-то другим зарабатывают, не молоком. Может быть, с большей любовью, чем она, деток своих растят. Ну и что? Она, может, скоро и сама лучше и толковее жить научится. А может, ее кто-нибудь другой лучше жить научит. Может, даже Егор, который тоже сам себе хозяин и никакой помощи ни от кого для своего лучшего жизненного устройства не получал.

Стояла она так неподвижно, а метрах в ста от нее, за спиной, там, где железный заборчик перекрывал выход одной из аллей парка на площадку перед Парламентом, стоял Егор в длинном черном кожаном пальто на теплой подкладке. Стоял и смотрел издалека на Ирину. Его тонкие губы выражали горечь той мысли, что остановилась вдруг в голове и привлекла к себе его внимание. Рядом с ним, у самого заборчика, двое старичков-коммунистов держали транспарант против НАТО. Ему до них не было никакого дела. У этих старичков все враги – в парламенте, а он, Егор, за охрану парламента не отвечает. У парламента своя служба охраны, а у мариинского дворца – своя. И те и другие охранники знают друг друга в лицо. Иногда кивают друг другу, но дружбы между ними нет. И вражды нет. Просто каждый свою службу несет, как служебная собака. Одну смену несет, а две – отдыхает.

А время зимою быстро идет. И воздух зимний теряет свою прозрачность быстрее, чем осенью. Не заметила сначала Ирина, как огоньков на том берегу Днепра больше стало. А когда заметила, то на часы посмотрела. Опять к своему телу прислушалась. И поняла, что холодно ей, что тело ее в тепло хочет. А тепло ей сейчас только в одном месте доступно. Только тепло там не дармовое или родное, как дома, а как бы в обмен на молоко.

«Ничего, – решила Ирина, вздохнув. – Пару часов посижу на кухне, погреюсь. Вера чаем угостит. А потом пожужжит насосик, выкачает из ее грудей «вечернее» молоко, и можно будет домой ехать!»

Подошла к переходу через улицу. Взгляд ее сам собой ушел вперед и уткнулся в горящие окна второго этажа дома, чуть отодвинутого от дороги вглубь.

Красный сигнал для пешеходов сменился на зеленый. Рядом слева остановился автобус. Ирина перебежала дорогу, остановилась на другой стороне, отдышалась. Когда подошла к парадному, столкнулась с двумя мужчинами, выгружавшими из «нивы» пустые бидоны. За ними следом и в помещение зашла.

– Ну как, нагулялась? – спросила ее нянечка Вера.

Ирина кивнула. Сняла пальто и повесила на деревянную вешалку, рядом с двумя дубленками, одной – короткой, а второй – длинной.

Из любопытства заглянула в комнатку сдачи молока. Оттуда знакомое жужжание доносилось.

За столиком сидела совсем молоденькая девчонка с короткой стрижкой и с большущей грудью. И молока в приемнике насоса было много, и струя у нее бежала по прозрачной трубке весело и живо. И как-то странно эта девчонка головой кивала.

Присмотревшись, заметила Ирина в ушах у девчонки наушники.

– Иди к нам! – позвала ее нянечка Вера.

За кухонным столиком сидела еще одна незнакомая молодая женщина, сразу протянувшая руку Ирине.

– Жанна, – представилась она. – А тебя как зовут?

– Ирина, – ответила за нее старушка-нянечка. – Она у нас тут звезда!..

Ирина бросила на нянечку Веру удивленный взгляд.

– Какая же я звезда?!

– Ну, ты и сама не знаешь! – отмахнулась от нее рукой нянечка. – Думаешь, держала бы просто так тебя Нелли Игоревна?! Нет!

Выдержав паузу, нянечка многозначительно посмотрела на озадаченную Жанну и продолжила:

– У нее, – кивнула она на Ирину, – молоко на вес золота! За ее молоком в черном «мерседесе» приезжают!

Ирина, услышав эти слова, смутилась.

– Да знаю я, как этого малыша зовут, – смущенно произнесла она. – Мне уже сказали…

– Ты что, Ирочка! – нянечка Вера всплеснула руками. – Ты же подписку давала!

– Какую подписку? – в зеленых глазках Ирины блеснуло недоумение.

И она вдруг вспомнила свой первый разговор с начальницей, с Нелли Игоревной, которая действительно сразу строго-настрого приказала никому о своем месте сдачи молока не рассказывать и даже чтобы родственники адрес не знали, куда она ездит. Может, тогда и подписала она, Ирина, какую-нибудь бумажку.

– А я подписывала! – закивала головой Жанна.

В дверном проеме вдруг появилась вторая совсем молоденькая женщина с оголенной грудью.

– Ой! – нянечка Вера вскочила из-за стола. – А я про тебя, Оленька, совсем забыла!

Она схватила с батареи белое вафельное полотенце, сунула его под струю горячей воды, и тут же ей, Ольге, передала.

– Твоя очередь! – Ольга кивнула на открытую дверь Жанне, и та, допив одним глотком остывший чай, поднялась со стула и, на ходу расстегивая джинсовую рубашку, вышла из кухни.

– Потом ты пойдешь, – сказала Вера Ирине.

Ирина потрогала свою грудь. Ей показалось, что рано ей еще. Не наполнились груди молоком.

Бросила взгляд на окно. А за ним – темно-синий зимний вечер.

«А, ладно, – подумала Ирина. – Сколько будет, столько и будет!»

Полчаса спустя морозный ветерок снова дотронулся до ее щек. Остановившись у парадного, она поправила пуховый платок и отправилась в сторону станции метро «Арсенальная».

Как только она прошла мимо Дома офицеров, в это же парадное быстрой походкой зашел Егор. Поднялся на второй этаж и с излишней силой вдавил кнопку дверного звонка. Вдавил и не отпускал ее, пока тяжелая дверь не открылась.

39

Киев. Улица Рейтарская. Квартира номер 10

«Сама все узнала!» – решил Семен, заметив, как внезапно изменилось в лучшую сторону отношение к нему Вероники.

Было в этом, однако, что-то и ненормальное. То на шею ему, вернувшемуся домой, прямо в коридоре бросится, то кофе принесет, когда он ее об этом не просит.

Конечно, женщины – существа непредсказуемые и со странностями. Семен в этом больше не сомневался. Зато стал больше сомневаться в правдивости рассказов своего друга Володьки, который вчера вечером, когда присели они в «макСнэке», снова настаивал на том, что Семен по ночам продолжает на свидания с блондинкой ходить.

«Чушь! – думал Семен, умываясь в ванной перед зеркалом и глядя на отражение своего лица. – Я что, утром и днем – нормальный, а вечером – оборотень без погонов? Надо с ним поговорить. Его розыгрыш затянулся!»

Но день впереди был уже расписан. Оставался только поздний вечер, но что-то подсказывало Семену, что вечером надо быть дома возле жены. Получать положенные ему поцелуи, добрые взгляды и прочие ласки.

Конечно, он Володьку и днем увидит. Но при исполнении обязанностей говорить о посторонних делах у них было не принято.

Приведя себя в порядок, Семен выглянул в окошко. Володькина «нива» уже стояла у парадного входа, припаркованная рядом с черным «бэнтли» соседа – районного судьи.

Перед тем как уйти, Семен забежал на кухню и поцеловал Веронику в губы.

– Вечером буду, – пообещал он ей.

– Ужин на который час делать? – спросила жена.

– На девять.

Через час они с Володькой въехали на территорию поместья Геннадия Ильича. Ворота им открыл охранник. Он же сказал, чтобы подождали они хозяина в машине, потому как он пока занят в церкви.

Семен хорошо помнил тот вечер после пикника, когда зазвал его депутат свою собственную новопостроенную церковь показать. Жаль, что из «нивы», стоявшей перед особняком, церковь была не видна.

Сидели они в машине не меньше получаса. Слушали радио. Несколько раз порывался Семен личный разговор с Володькой начать, но сам же себя и останавливал. Потому что знал: позвать их могут в любую минуту, а потом пришлось бы начинать этот разговор с самого начала.

Геннадий Ильич вышел из-за особняка не один. Рядом с ним по тропинке, очищенной от снега, солидно шагал боро-датый священник, из-под длинной черной дубленки которого выглядывала еще более длинная черная ряса.

– Это отец Онуфрий, – сказал хозяин Семену и Володьке. – Он с вами поедет. Багажник у вас пустой?

Володька кивнул.

– Заедете в одно место напротив Парламента, заберете три бидона козьего молока и отвезете в детский дом. Отец Онуфрий адрес знает. Это недалеко, за Вышгородом. Там его подождете и отвезете, куда скажет.

Получив пассажира и инструкции, Володька и Семен выехали на Обуховскую трассу.

Священник первые минут десять молча сидел на заднем сиденье. Но потом заговорил приятным баритоном.

– Бог ведь заповедывал делиться с бедными, так? – спросил он неожиданно на фоне негромко звучащего «шансона».

Володька сразу радио выключил. Посмотрел в зеркало, нашел в нем сидевшего сзади пассажира. Но отвечать на вопрос не стал. Семен тоже напрягся весь. Обернулся.

– Я вот говорю, делиться с бедными надо, – повторил священник, но уже не в вопросительной форме. – Потому что бедных – всегда больше, а тех, кого больше, те и есть сила.

– А почему вы о бедных заговорили? – вежливо поинтересовался Семен.

– Да это я так, на доброту себя настраиваю, – зевнул отец Онуфрий.

От его зевка в машине запахло хорошим коньяком.

– Как вам церковь Геннадия Ильича, нравится? – учуяв запах коньяка, Семен решил задать смелый вопрос.

– Хорошая церковь, основательная, – закивал священник. – Одно плохо. Она же без прихода! Туда, кроме Геннадия Ильича, никто на службу не ходит.

– А он ходит? – удивился Семен.

– Ходит, – покивал священник. – Один только раз позвонил, сказал, что службы не будет. Вот я зря и не приезжал!

Семен представил себе эту службу: стоит в огромной церкви Геннадий Ильич, а перед ним отец Онуфрий псалмы читает. На подсвечниках свечи горят. Ну просто царская служба!

– Таких церквей без приходов у нас теперь много, – добавил священник. – И депутаты себе на дачах строят, и чиновники. Оно все равно к добру! Да! Вот, возьмите адресок, куда заехать надо!

Священник протянул Семену бумажку.

– Грушевского, – прочитал Семен, глянув на адрес.

Указанный на бумажке дом нашли быстро. Священник с Семеном поднялись на второй этаж. Позвонили в нужную дверь, которая тут же открылась. Двое мужчин в зеленых форменных комбинезонах снесли вниз и поставили аккуратно в «ниву» три больших металлических бидона. Потом к машине спустилась женщина лет сорока пяти в шубке, наброшенной поверх белого халата.

– Вы же сейчас прямо в детдом? – озабоченно спросила она священника.

– Да, да, прямиком! – подтвердил он.

– Если вдруг свернется, пускай творожок сделают, – напутствовала она. – Ни в кое случае не выбрасывать!

– Передам, – пообещал отец Онуфрий.

Женщина на прощание смиренно улыбнулась.

Володька по привычке хотел с места рывком тронуться, но, увидев в зеркале бидоны, умерил свой пыл. «Нива» осторожно съехала с тротуара на дорогу.

Пока доехали до площади Шевченко, попали в три пробки. Зато дальше дорога была свободна. Так и хотелось Володьке на педаль газа до отказа нажать. Но полные молока бидоны глухо позванивали, ударяясь друг о дружку, и этот звук заставлял водителя притормаживать и время от времени бросать обеспокоенные взгляды в зеркальце заднего вида.

Детский дом они нашли быстро. Выглядел он вполне современно.

Двухэтажное здание буквой «П». В коридорах чистенько. На стенах – портреты пяти депутатов в хороших рамках, а над ними надпись «Наши спонсоры». Центральный портрет изображал Геннадия Ильича, только выглядел он на фотографии уставшим и не выспавшимся.

Молоко из «нивы» забрали несколько старших воспитанников детдома, а Семен со священником и Володькой прошли на минутку к директору – приятному пожилому мужчине, представившемуся просто по фамилии – Синявский.

Заведя их к себе и усадив на стулья, стоявшие под стенкой, директор первым делом поблагодарил их за молоко. Потом, остановив свой взгляд на отце Онуфрии, справедливо принимая его за старшего, попросил передать Геннадию Ильичу просьбу: подарить детдому оборудование для минисыроварни. Он знал, о чем говорил. Потому что тут же протянул священнику распечатки из Интернета с описанием и фотографиями различного оборудования.

– Вы поймите, не все дети любят козье молоко, хотя все понимают, насколько оно полезно! А вот в переработанном виде, я думаю, оно всем понравится!

Отец Онуфрий взял из рук директора бумажки. Поднялся со стула.

– Будет на то Божья воля, появится и сыроварня, – пообещал он.

К огорчению Володьки и Семена, в багажнике «нивы» обнаружили они перед отъездом четыре пустых бидона. Отца Онуфрия надо было отвезти домой на Оболонь, а вот бидоны предстояло вернуть на Грушевского. Правда, времени у них в запасе было еще много. Семен прикинул, что к шести они освободятся, а значит, спокойно могут присесть где-нибудь на часок и поговорить с Володькой по душам о том, что сейчас больше всего волнует Семена: действительно он ходит по ночам на свидания или это затянувшийся розыгрыш!

40

Киев. Улица Рейтарская. Квартира номер 10

Этим утром Вероника хотела побыть одна. Семен уже сам целовал ее перед тем, как уйти по делам. Стал добрее и внимательнее.

За окошком светило солнышко. Готовило город и горожан к весне, до которой уже недолго оставалось. И настроение у Вероники было весеннее. Завтра суббота, и если Сеня не занят, они могут куда-нибудь пойти вдвоем. Они уже давно никуда вдвоем не ходили!

Вероника задумалась, пытаясь решить, что лучше: театр или кафе?

Или, может, в кино? Дарья Ивановна очень хвалила кинотеатр, который в универмаге «Украина» открылся. Правда, вдова аптекаря говорила, что в кинотеатр лучше ходить одной. И место должно быть в последнем ряду, и фильм желательно выбирать пострашнее. Чтобы потом, выйдя на улицу, ощутить всю свежесть воздуха и жизни.

– Нет, лучше в театр, – прошептала Вероника, щурясь на яркое солнце, светившее за окном.

Вздохнула мечтательно, представляя себе, как она будет Семена в театр одевать. Сам-то он на свою одежду никакого внимания не обращает. Все рубашки – белые, два костюма – один серый, другой черный! А она ему сегодня пойдет и какую-нибудь яркую рубашку купит. Оранжевую или кирпичного цвета. Рубашки покупать легко. Знаешь, что размер ворота 41–42, и этого уже достаточно!

Звонок в двери отвлек от размышлений. Вероника затянула поясок на своем махровом изумрудного цвета халате потуже и вышла в коридор.

– К вам можно на минуточку? – спросил стоящий на пороге сосед Игорь. Снова в костюме с галстуком.

«Интересно, чем он занимается?» – подумала Вероника, отступая на шаг назад.

Игорь сразу прошел на кухню. Уселся за столик. Поднял голову на хозяйку, хотя она заметила, с каким интересом он только что разглядывал ее накрашенные бордовым лаком пальцы на ногах.

– может, чаю? – спросила Вероника.

– Да, чаю! – кивнул Игорь. – Извините, что побеспокоил…

Чайник был еще горячий. Закипит минуты через три. Плюс десять-пятнадцать минут на чаепитие с разговором, и можно вежливо попрощаться. Так она подумала, переводя взгляд с чайника на гостя.

– Я зашел только сказать, что вы не подумайте, что я – трус… Ну, припугнули меня, это правда. Но если хотите, я продолжу! Хотите, Вероника?

– Да не нужно, – махнула рукой хозяйка.

– Ну почему же, – удивился сосед. – Или могу проверить: следят ли еще за ним?

Эта мысль понравилась Веронике. Она посмотрела на Игоря задумчиво.

– А вы чем занимаетесь вообще? – спросила.

– Вообще я брокер, – ответил Игорь и вздохнул. – С утра до вечера на ногах по городу. Так что я выносливый, могу долго ходить…

Закипел чайник. Вероника достала из навесного кухонного шкафчика заварку.

– можете один раз посмотреть, – сказала, обернувшись. – Следят за ним или нет…

Игорь, казалось, обрадовался. Но его улыбку остановила незнакомая Веронике мелодия мобильника. Он вытащил телефон из кармана пиджака.

– Да, – сказал. – А, Инна Григорьевна! Доброе утро! Есть, есть парочка. Одна за семьсот тысяч. Сто шестьдесят метров с ремонтом. Вторая убитая, но за четыреста пятьдесят. Двести метров. Это все с торгом.

– Так я послежу, – снова обратился Игорь к Веронике, пряча телефон в карман.

– Разок, – сказала Вероника.

– Да, разок!

И в этот момент снова позвонили в двери. Озадаченная Вероника посмотрела на Игоря, который весь сжался, съежился, словно боялся, что его здесь застанут.

Вероника вышла в коридор.

На пороге стояла взволнованная Дарья Ивановна с настенным веночком в руке.

– Я его здесь пока положу, – опустила веночек на пол. Сняла шубу и сразу на кухню пошла.

Зашла и молча уставилась на Игоря.

– Познакомьтесь, это Игорь, мой сосед. Брокер, – представила гостя из-за спины вдовы Вероника.

– Дарья, – представилась вдова. – Извините, я вам деловой разговор перебила!

Игорь вскочил.

– Нет, мы уже поговорили. Мне на показ квартиры надо, – посмотрел на свои часы и сделал вид, что опаздывает.

– Невзрачный у тебя сосед, – сказала Дарья Ивановна, когда дверь за Игорем закрылась.

– Соседей не выбирают, – отшутилась Вероника. – Кофе или что-нибудь покрепче?

– Знаешь, у меня неприятности! – Вдова внимательно посмотрела в глаза хозяйке, словно проверяя: будет ли она ей сочувствовать.

– Что случилось? – искренне заволновалась Вероника.

– Ночью в аптеку залезли! Кабинет Эдика вверх дном перевернули. Надо быстрее эту аптеку продавать! Не знаю, что теперь делать? Вызывать милицию или нет?

– Вызывать, конечно!

– А вдруг, они не нашли то, что искали! А милиция придет и найдет!

Вероника широко раскрытыми глазами уставилась на Дарью Ивановну.

– Нет, я кое-что сама нашла. Сразу после смерти. Нашла и перепрятала. Но я ведь в фармакологии не разбираюсь! Если хочешь, я тебе потом покажу! Но что сейчас делать?

Вероника пожала плечами.

– Может, тогда лучше без милиции? – предложила она. – Если хочешь, пойдем там порядок наведем?

Веронике стало вдруг страшно от своего предложения. Но Дарья Ивановна воспрянула духом.

– Пойдем! Точно, пошли! Вдвоем не так страшно! А то моя старушка утром в аптеку пришла и, перепугавшись, сразу убежала. Хорошо хоть, она сначала мне позвонила!

– А разве у тебя в аптеке нет сигнализации? – спросила вдруг Вероника.

– Была, – ответила Дарья Ивановна. – Наверно, отключили… Ну что, пойдем?

Вероника кивнула.

– Я сейчас, только переоденусь! – сказала она, выходя из кухни.

41

Город Борисполь. Улица 9 Мая

Мысль о том, что грузчик Борис ушел в запой, потихоньку вернула Диму к состоянию спокойствия. Но и это «состояние спокойствия» у Димы было весьма относительное. Он уже звонил пару раз на службу, пытаясь понять: когда он может вернуться к исполнению своих профессиональных обязанностей. Но ему явно уклончиво говорили, что Шамиль еще в ветлечебнице, а потому надо обождать. Если прогнозы ветврачей будут положительными, то еще чуть-чуть и все будет по-старому. Если же отрицательными, то ждет Диму новая собака, а значит, сперва придется пройти с этой собакой весь курс обучения «молодого четырехлапого бойца» и только потом выходить на разнюхивание чужих багажных тайн.

То, что заместитель начальника заговорил о новой собаке, и порадовало, и огорчило Диму одновременно. Значит, дело было действительно в Шамиле, а не в нем самом.

Но безделие зимой – штука тягостная. Это как одиночество, которое надо с кем-то разделить, иначе можно спиться в одиночку.

Делить одиночество в дневное время Дима мог только с муриком-мурлом. Валя с самого утра уходила обслуживать игровые автоматы и оставляла мужа без зазрения совести на двух котов: «кухонного», который из-за ограниченности его пространства продолжал поправляться, и домашнего, который, получая еду из рук хозяйки, спиной терся только об ноги хозяина, чем его, хозяина, иногда доставал, а иногда радовал. Во всяком случае домашний мурик-мурло теперь был у Димы в чести.

Вот и этим утром, вспоминая о просьбе молоденького милиционера, Дима пытался припомнить: сколько ампул у него осталось. Припоминалось ему с трудом, но вот то, что он очень хорошо помнил, так это любовь своего мурика к содержимому ампул.

За окном шел снежок. Легкий и мелкий. Дима смотрел на эту «манну небесную» и думал: идти в гараж или не идти? Грузчик Боря может в любой момент вернуться в похмельную реальность, и тогда возможность немножко заработать на ампулах у Димы исчезнет. А тут ведь можно и цену поднять. Милиционеры – не ангелы, у них тоже на все свои расценки есть. А значит, есть и деньги, чтобы платить по рыночной цене.

На сегодня, как представил себе Дима, рыночная цена ампулы с не совсем понятным содержимым при отсутствии конкуренции могла бы составить и сорок, и пятьдесят долларов. Но главное – не зарываться! Это правило Дима знал. Поэтому, когда в руке у него появился листок с номером мобильника молодого милиционера, в голове сразу созрела цена, похожая на официальную: сорок три доллара и пятьдесят пять центов. Дима не знал, почему именно эта цена ампулы возникла в его голове, но цена не только возникла, но и приобрела устойчивые качества, словно ее объявили по телевизору.

И, не став завтракать в связи с отсутствием аппетита, Дима позвонил милиционеру.

Милиционер отреагировал адекватно. Попросил зарезервировать у абстрактного продавца, выдуманного самим Димой, десять ампул и назначить с ним встречу на восемь вечера в любом недалеком месте.

Состоявшийся деловой разговор поднял Диме настроение и разбудил аппетит.

Завтракая гречневой кашей с двумя тефтелями, Дима раздумывал, как ему теперь вывезти этого абстрактного продавца ампул из игры. Сначала задача показалась сложной, но чем больше наполнялся желудок Димы едой, тем проще казалась ему поставленная задача. Точку он поставил, когда допивал кружку растворимого кофе. «Продавец напрямую боится продавать милиционеру, потому что сам служит в милиции!» – эта идея показалась Диме беспроигрышной. На ней он и остановился.

А в гараж пошел вместе с Муриком-Мурлом. Отсчитал для милиционера десять ампул, а Мурику выдал одну, предварительно обломав ей верхушку и вытрусив содержимое на давно немытую тарелку.

Возвращались из гаража в дом они с котом тоже вдвоем. За забором сидел у порога соседского дома бультерьер Кинг. Увидев кота, он метнулся к заделанной дырке в заборе. Мурик, услышав собачье рычание, тоже бросился к этой бывшей дырке в заборе и зашипел громче собаки.

– Ты, придурок! – закричал на него Дима. – А ну быстро в дом! Нашел на кого шипеть!

Диме показалось, что кот послушался его окрика. В любом случае заходили они в дом одновременно под продолжающееся недружественное рычание Кинга.

Милиционер, которому Дима тут же позвонил, чтобы объяснить, что за ампулами придется прийти к нему, а не к продавцу, воспринял все с пониманием и пообещал быть к семи.

– В любое время, – сказал ему Дима. – Лекарство уже у меня!

Около пяти снежок на улице прекратился, и вернулась с работы Валя.

Сбросила шубку из искусственного меха, стащила румынские сапоги. Обула домашние тапочки и сразу к мужу.

– Димочка! Знаешь, сегодня никто ни разу не выиграл! – сказала она ему совершенно серьезным тоном.

– Ну? – попросил продолжения ее мыслей муж.

– Если ты завтра с самого утра пойдешь со мной, у тебя будут большие шансы, – Валя уставилась прямо в глаза Диме, напряженно и не моргая.

– Играть? – с сомнением спросил Дима.

– Минут десять поиграть, – пояснила Валя. – На мои деньги. Я тебе дам двадцать-тридцать полтинников. Я верю, что ты выиграешь!

У Димы сперло дыхание. Внутри распрямилась ранее скрюченная и съеженная самоуверенность.

– Мы же еще не решили, что с тем выигрышем делать! – сказал он.

– Тот выигрыш твой! Сам решай!

Ничего умнее Валя в этой ситуации сказать не могла. И глаза у Димы загорелись! Даже захотелось Диме в виде оказания доверия рассказать Вале все про ампулы и про котов. Но это желание было не более чем мгновенным, и улетучилось в небеса с ранее невиданной скоростью.

– Хорошо, – кивнул Вале Дима. – Утром пойдем туда вместе!

Милиционер позвонил в двери в половину девятого. Дима угостил его чаем, налил пятьдесят грамм самогонки на крапиве, которая служивому очень понравилась. А потом, перейдя к делу, выложил на кухонный стол перед милиционером десять ампул.

– Вот! – сказал, показывая на них взглядом. – То, что заказывали. Только цена поднялась! Это ж не я продаю, а ваш коллега…

– Из милиции? – удивился гость.

Дима кивнул.

– Бориспольский?

– Ага, – ответил Дима.

– И сколько? – милиционер выложил на стол перед собой черное кожаное портмоне с тисненным золотом американским орлом.

– Четыреста тридцать пять, – объявил Дима.

Гость вытащил пять стодолларовых купюр и протянул Диме.

У Димы в глазах засветился коктейль чувств из радости и беспокойства. Радость была вполне объяснима, а вот беспокойство возникло из-за отсутствия в карманах хозяина мелких долларов для сдачи.

– Вы случайно в игровые автоматы не играете? – спросил со слабой надеждой хозяин.

– Вообще-то играю, когда не на службе, – признался милиционер.

– моя в зале возле автовокзала работает. Она вам сдачу там завтра отдаст. Хорошо?

– Хорошо, – удивительно легко согласился молодой милиционер.

– Только вы не с самого утра приходите, – попросил Дима.

– Ясное дело, с утра нет выторга! – с пониманием закивал гость.

Перед тем как выпустить гостя на улицу, Дима осторожно поинтересовался судьбой Бориса.

– Шляется где-то, – сообщил ему милиционер. – В Киеве его дважды видели. И притом трезвым! Или от жены сбежал, или… любовницу в столице завел!

– А разве это не одно и то же? – удивился Дима.

Удивление хозяина дома заставило гостя призадуматься секунд на двадцать.

– Иногда – одно и то же, а иногда и две разные вещи, – сказал он после паузы и поспешно закрыл за собой входные двери, чтобы не догнал его еще какой-нибудь каверзный вопрос этого багажного сыщика.

42

Киевская область. Макаровский район. Село Марьяновка

По ночной пустынной Житомирской трассе красная «мазда» летела, как ракета. Иногда Егор притормаживал, проверяя, как работает «абээска» – система синхронного торможения – на скользкой дороге. Машину не заносило, и Егор снова расслаблялся и давил на педаль газа. Мимо пронесся и остался позади пост ГАИ, в окошке которого горел свет. Стрелка спидометра добралась до отметки «180». Егор снова переставил носок ботинка с педали газа на педаль тормоза.

Он не думал о дороге. В его голове все еще звучал крик начальницы Ирины. «Пускай только нос сюда сунет! Ей мало не покажется!.. Да мне она и на хрен не нужна, твоя девка!» Голос у этой скандальной бабы был визгливый и неприятный. «Кто ты такой? Ты знаешь, с кем ты разговариваешь? – кричала она на него уже через минуту, как он зашел в кабинет. – Да тебя в порошок сотрут!» А что он ей такого сказал? Просто зашел, уселся напротив и твердым голосом попросил оставить Ирину в покое. Разве он мог подумать, что она устроит такой скандал!

«Ну да ладно, – думал Егор, снова надавив на педаль газа. – Главное – цель достигнута! Теперь надо будет ей где-нибудь поближе работу поискать».

Егор вспомнил, что в Калиновке одно придорожное кафе принадлежит его старому приятелю, сыну бывшего участкового из Макарова. Может, там для Ирины найдется место? Кафе чистенькое, с барной стойкой и телевизором. И кофеварка там итальянская.

Егор представил себе, как он заезжает в это кафе по дороге на службу, а Ирина ему кофе варит. А потом заезжает на обратном пути и забирает ее домой.

На лице на мгновение промелькнула мечтательная улыбка.

А на дороге щит с названием населенного пункта «Калиновка» промелькнул. Как раз кстати. И снова Егор на педаль тормоза надавил. Остановил машину возле того самого кафе. Посмотрел на часы – полвторого. Но свет в кафе горит.

Заглянул Егор внутрь. За одним столом сидело пять выпивших мужиков. Они дружно оглянулись на вошедшего. На их столе стояло две бутылки водки и несколько открытых бутылок пива. По телевизору шел какой-то фильм. Из-за барной стойки посмотрела на Егора женщина лет сорока. Волосы у нее в огненно-рыжий цвет покрашены, а поверх синей шерстяной кофты ватник наброшен.

– Кофе есть? – спросил Егор, подойдя к стойке.

– Аппарат поломался, – ответила женщина. – Завтра починить обещали.

– А хозяин есть?

– А что ему тут ночью делать? – женщина пожала плечами.

«И то правда», – подумал Егор. Кивнул и вышел.

Свернув на Макаров, дальше Егор ехал осторожно, не разгоняясь. Здесь дорога была узкая и скользкая.

Уже в Липовке притормозил. Достал ручку и листок бумаги из бардачка. Написал записку. По обледенелой колее подъехал к дому Ирины. Свернул записку вчетверо и втиснул в дверную щель на уровне глаз.

Потом сел в машину и домой поехал.

В хате было прохладно. Видимо, соседка печку слабо натопила.

Мать спала, накрытая двумя ватными одеялами.

Егор снова разжег грубку, подбросил туда сосновых дров и плотно закрыл чугунную дверцу. В комнате запахло дымом.

На всякий случай вышел Егор во двор и на трубу на крыше посмотрел. Столбик дыма уверенно тянулся в небо. Ветра не было.

Вернувшись, постелил себе на старом диване. Улегся, накрывшись пледом. Услышал, как мать в соседней комнате что-то сказала во сне. Потом где-то за холодильником мышка поскреблась. Из грубки треск огня донесся и тут же затих.

Лежал Егор затылком на подушке. В потолок смотрел и тишину слушал. Спать ему не хотелось. Он думал о прошедшем дне, и казалось ему, что он в этот день что-то важное в своей жизни сделал. Размышляя дальше, поправил он предыдущую мысль – не в своей жизни, а в Ирининой! Хотя тут же новая мысль еще одно исправление внесла – сделал он что-то важное для их с Ириной жизни.

Так, исправляя каждую старую мысль очередной новой, заснул Егор. Но перед тем как заснуть, твердо решил утром к Ирине приехать и рассказать ей обо всем, и о скандале с ее уже бывшей начальницей, и о том, что нравится она ему, нравится так основательно, что он готов и дальше взять на себя заботу и о ней, и о малышке Ясе.

43

Киев. Улица Рейтарская. Квартира номер 10

Утром у Семена болела голова. Даже чашечка кофе, принесенная прямо в постель Вероникой, не порадовала его, не вызвала улыбку. Вчерашний день смешался у Семена в голове в странную кашу из мыслей и впечатлений. И закончился он неожиданно плохо.

Володька, когда засели они вечером в баре, неожиданно вспылил, услышав, что Семен считает его рассказы о блондинке розыгрышем. Семен к тому времени выпил пару бокалов пива. Володька потягивал минералку. Он ведь был за рулем. Может, из-за своей раздражающей самого себя трезвости он и рассердился. Но в любом случае взрослые мужики себя так не ведут! А тут вскочил из-за столика! «Я из-за тебя несколько ночей не спал!» – заявил на весь бар. Пообещал какой-то сюрприз принести, который его, Семена, вряд ли обрадует.

Семен пил кофе, не обращая внимания на сидевшую на краю кровати Веронику, нежно гладившую его по плечу.

– Ты такой бледненький сегодня! – сказала жена.

– Голова болит, – пожаловался Семен. Поднял на нее глаза. Почувствовал себя виноватым и неблагодарным.

– Ты когда-нибудь козье молоко пила? – спросил.

Вероника задумалась.

– Кажется, нет, – ответила после паузы.

– А сыр козий пробовала?

Она отрицательно мотнула головой.

– Буду вставать, – спокойно проговорил Семен, передавая Веронике пустую кофейную чашку.

Постояв под холодным душем, Семен немного пришел в себя. Про спор с приятелем Володькой почти забыл, а вот козье молоко и козий сыр из головы не выходили.

Побрившись, позавтракал на скорую руку. Оделся.

– Я в супермаркет, – сказал Веронике. – Что-нибудь надо?

– Муки возьми, я блинчики сделаю! – попросила Вероника.

Надевая куртку, Семен уткнулся взглядом в знакомый траурный веночек, стоявший на полу в коридоре.

– Сегодня что, воскресенье? – спросил.

– Суббота, – ответила Вероника, заглядывая в коридор.

– Ой, Дарья Ивановна венок забыла! – заметила она. – Вчера утром ее аптеку ограбили! Мы с ней туда потом ходили…

– Что украли? – поинтересовался Семен, обувая сапоги.

– Что-то из его кабинета. Там все перерыто было… А в самой аптеке ничего не взяли!

– Интересно, – Семен на мгновение задумался. – Он, наверно, наркотиками приторговывал…

– Нет! – эмоционально встала на защиту покойного Вероника. – Он новые лекарства разрабатывал!

– Для омоложения?

– Разные! Мы вчера с Дарьей Ивановной его тайник нашли. Тот, который, наверное, воры искали!

– И что в нем?

– Записи, формулы химические, баночки какие-то, ампулы. И даже блокнот с эротическими рисунками! Дарья Ивановна его мне подарила! Показать?

– Потом, – махнул рукой Семен. – Может, тебе журнальчик эротический купить? – пошутил он, открывая дверь.

– А зачем мне голые бабы? – рассмеялась Вероника.

– А я тебе могу журнал для голубых принести! Там только мальчики!

– Будешь себя плохо вести, сама куплю! – пообещала Вероника.

Оставшись одна, достала из своей тумбочки блокнот аптекаря, в котором покойный довольно красиво обнаженные женские фигурки карандашом рисовал. Полистала. Заметила на первых и на последних страницах блокнота записи, сделанные чернильной авторучкой. Попробовала прочитать, но не смогла. Почерк был просто ужасающим. Оставила блокнот на диване, а сама решила яичницу себе сделать.

Через часик вернулся Семен.

– Ну что, попробуем? – спросил он, выкладывая из пакета на кухонный стол свежий батон и длинную цилиндрическую упаковочку французского козьего сыра. – Дорогое удовольствие, – кивнул он на сыр. – Сорок пять гривен!

Вероника заварила чаю. Нарезала батон. Масло достала из холодильника. Сделала бутерброды с козьим сыром. Уселись они за столик.

Семен, съев один бутерброд, разочарованно хмыкнул.

– А мне нравится! – сказала Вероника и потянулась за вторым.

Утолив свое кулинарное любопытство, Семен вдруг ощутил чувство голода. Съел еще два бутерброда, уже не обращая внимания на вкус сыра.

– А давай сегодня в театр пойдем? – неожиданно предложила Вероника.

Глаза Семена удивленно округлились от услышанного.

– В какой? – спросил он заторможенно.

– В оперетту! Там все легко и глупо, задумываться не нужно! – она игриво пожала плечиками. – Мы же с тобой вместе давно никуда не ходили!

– Хорошо, идем в оперетту! – согласился Семен. – Только я днем на часок выйду. Надо с Володькой помириться!

– А ты что, поругался с ним?

Семен кивнул. Достал мобильник. Набрал номер приятеля.

– Чего тебе? – прозвучал в трубке недовольный голос Володьки.

– Подъезжай, я тебя кофейком угощу! – предложил он.

Володька согласился. Но голос его приветливее не стал.

Договорились встретиться через полчаса в кафе «Двери».

Семен успел выпить два каппуччино, прежде чем появился Володька. Выражение лица – почти вчерашнее, когда он из-за столика вскочил.

Семен достал из кармана кусочек французского козьего сыра, завернутый в фирменную упаковку.

– Знаешь, что это? – спросил, протягивая Володьке.

Тот посмотрел без особого интереса, принюхался. Пожал плечами.

– Сыр?

– Тот, который хотят во вчерашнем детдоме делать. Козий.

Володька скривился.

– Ты попробуй! – посоветовал Семен.

– Я-то попробую, а ты пока посмотри вот на это! – Володька достал из внутреннего кармана куртки конверт и протянул Семену.

Семен вытащил из конверта пачку фотографий. На всех он был изображен с той самой блондинкой с Чеховского переулка. На первых трех снимках они стояли и разговаривали. А вот на последних двух обнимались и целовались.

Настроение у Семена опустилось ниже плинтуса. Володька это заметил, и выражение его лица смягчилось.

– Розыгрыш? – спросил он шепотом и сунул себе в рот кусочек козьего сыра. – Тебе еще что-то сказать?

Семен едва заметно кивнул.

Володька перегнулся через столик и прошептал своему другу почти в самое ухо:

– Два дня назад ты провел в ее квартире три часа! Ночью! Как ты думаешь, что ты там делал?

Семен не ответил. Только вздохнул тяжело и опустил взгляд на дно своей пустой чашки.

– Пятьдесят грамм коньяка, – заказал Володька у официанта. Потом показал пальцем на Семена и добавил: – Ему!

44

Город Борисполь. Зал игровых автоматов

Утром Дима и Валя отправились пешком по свежевыпавшему снежку к автовокзалу. Конечно, можно было бы за десять минут доехать до него на маршрутке, но сама погода приглашала пройтись. И Вале очень хотелось подышать свежим морозным воздухом. Шли они вдоль дороги, по которой в сторону Киева одна за другой мчались переполненные «газели». Шли и молчали. Каждый думал о своем. Валя – о том, что хорошо бы летом поехать в Крым или под Одессу, чтобы на пляже полежать и в море покупаться. Ведь с осени у нее прибавится забот. Мысли Димы были менее романтичны. Он пытался припомнить: сколько еще ампул осталось в гараже. Слова милиционера о том, что Бориса дважды видели в Киеве трезвым, только теперь стали вызывать у Димы беспокойство. Беспокойство о том, что он может не успеть продать остаток ампул тому же милиционеру. Конечно, если они еще будут ему нужны.

– Дима, – вдруг на ходу обернулась к нему Валя. – А что у тебя с работой?

– Я ж тебе говорил, – отвлекся от своих размышлений Дмитрий. – Шамиль болеет. Может, придется мне новую собаку брать.

– А может, лучше бросишь ты это дело? – Валя посмотрела в глаза мужу серьезно и сосредоточенно.

– И что?

– Будешь мне помогать.

Дима от неожиданности остановился. Валя тоже остановилась.

– В чем помогать? – спросил он.

– У нас дитя будет, – прошептала Валя и улыбнулась немного глупой самодовольной улыбкой.

– О! – вырвалось у Димы. – Когда?

– Месяцев через семь.

Дима понимающе кивнул.

– Пока я рожать буду, ты за меня у автоматов посидишь. А потом будем по очереди! – произнесла она просящим голосом. – Место уютное, возле денег. И платят хорошо…

– Доживем – посмотрим, – задумчиво сказал Дима и вдруг совершенно новым, решительным взглядом посмотрел вперед, в сторону автовокзала, которого еще не было видно.

Они продолжили свой путь. И снова шли молча, потому что каждый о своем думал. Ведь об общем думать невозможно. Можно только говорить.

В зале автоматов Валя приняла смену у напарницы Сони. Подождала, пока она соберется и уйдет. А потом выдала Диме двадцать гривен полтинниками.

Он прошелся вдоль ряда игровых автоматов. Остановился у одного, который, казалось, при приближении Димы замер. Перестал огоньками по разным кнопкам бегать.

Дима опустил монетку в щелку автомата. Нажал кнопку старта. И забегали по трем дорожкам нарисованные бананы и лимоны с апельсинами.

Минут через пять зазвенели сыплющиеся в «корыто» для выигрышей монеты. Дима обернулся и встретился взглядом с женой, выглядывающей из окошечка кассовой будки. Она смотрела на мужа глазами, полными любви и спокойствия.

Ее лицо вдруг на мгновение исчезло из окошка. А монеты все сыпались и сыпались. Дима присел на корточки возле этого денежного потока. Рядом присела на корточки и Валя, державшая в руке небольшой банковский мешочек для мелочи.

– малышу будет! – кивнув на сотни выпавших из автомата монет, сказал Дима.

Сказал и ощутил в себе не полностью объяснимую гордость. То ли за выигрыш, то ли за свое будущее отцовство.

45

Киевская область. Макаровский район. Село Липовка

Утром запищал будильник, и Ирина, проснувшись, остановила его. Пальчиком на кнопку нажала, и замолчал он. Собиралась не спеша и как бы неуверенно. Воду вскипятила на кухне. Смесь «Малыш» кипятком развела. Целый литр. Поставил на бойлер. Себе чаю заварила.

За окошком еще темень зимняя, ночная. Решила Ирина выглянуть на двор. Воздух на морозность проверить. Засов железный из петли вынула. Дверь осторожно открыла. И упал ей под ноги сложенный вчетверо листок бумаги. Подняла она листок. Дверь снова закрыла, но успела на щеках укол морозца ощутить.

Развернула листок. Поближе к глазам поднесла.

«Ира, – прочитала написанное неровным почерком. – Ты уволена. Больше не надо тебе в Киев ездить. Утром, часам к 11–00, приеду и все объясню. Егор».

Озадаченная, с запиской в руке, вернулась Ирина на кухню. На стул присела. Деревянный пол босые ноги холодом гладил, но не обращала она на это внимание. Как проснулась от писка будильника, так и чувствовала, что не поедет она сегодня в город. И не хотелось ей ехать, и вставать не хотелось. Хотелось обнять рукой спящую Ясю и дремать, дремать, пока за окном светло не станет.

«Скоро Егор приедет», – подумала она, этой мыслью все свои сомнения разгоняя.

А тут Яся заворочалась, заворчала. «Кушать хочет!» – поняла Ирина. Взяла малышку на руки, ротиком к полной молока груди прижала. Яся схватила сосок Ирины в ротик, сжала до боли. Но Ирина зубы сцепила, притерпелась. Через мгновение Яся ослабила маленькие десенки, губками заработала, выкачивая из маминой груди драгоценное молоко.

Погладила ее Ирина, легла вместе с ней на кровать, да так, чтобы малышке удобно было. Накрыла и себя, и ее одеялом. И так незаметно для себя заснула.

А проснулась, как и хотелось ей, оттого, что свет в окошке появился. И оттого, что шум одновременно послышался. Двери захлопали, шаги по деревянному полу прозвучали. И, открыв глаза и повернувшись к окну, увидела она свою мать, прошедшую в ночной рубашке мимо ее кровати на кухню.

– А, не спишь! – сказала мать, остановившись у уже открытой двери. – А я думала сперва, что ты уже уехала.

– Я уволена, – сказала ей Ирина негромко, чтобы Ясю не разбудить.

– О боже! За что? – всплеснула руками мама.

– Мало ли за что, – грустно ответила Ирина, будучи все еще неуверенной: хорошая это для нее новость или нет. – Егор к одиннадцати приедет.

– К одиннадцати?! – переспросила мама. – Ой, а я в таком виде!

И исчезла она в дверном проеме. Дверь сама за ней закрылась. А Ирина, осторожно отодвинувшись от Яси, поднялась с кровати и стала одеваться. Мимоходом на часы глянула – половина десятого. Ну, со временем все еще в порядке. Спешить никуда не надо.

Отправилась следом за мамой на кухню. Та уже ломоть хлебного кирпичика себе маслом намазывала. На плите снова кипел чайник.

– Кофе будешь? – спросила из-за стола мать.

– А молоко есть?

– Нет, вчера кончилось. Но ты же никуда не едешь, так что можешь себе в кофе смеси «Малыш» налить.

– Нет, – твердо ответила Ирина. – Я чай буду.

– Как хочешь! – махнула рукой мать. – Только воду я кипячу, чтобы голову помыть. Если хочешь, поставь себе отдельно ковшик.

Правда, все-таки налила мама вторую чашку кипятка из чайника, а после этого вместе с чайником в ванную комнату пошла. Голову мыть.

Провожая ее взглядом, усмехнулась Ирина. А потом подумала, что и ей не мешало бы голову вымыть. Только вот вряд ли успеет она волосы высушить! Или успеет?

Взяла большую кастрюлю, наполнила водой из крана и на плиту греться поставила. А сама к Ясе вернулась. Малышка как раз глазки открыла и выискивала ими по сторонам знакомое лицо мамы.

К одиннадцати и мама, и Ирина успели вымыть волосы и причесаться. Только у Ирины волосы были гуще. А значит, высыхали они медленнее, тем более, что особенно тепло у них на кухне не было.

Оставив Ясю у мамы на руках, зашла Ирина в бойлерную, чтобы волосы быстрее высохли. В бойлерной всегда было жарко. Здесь любые выстиранные пеленки за час высыхали.

Чтоб просто так без дела не стоять возле бойлера, взяла она синее махровое полотенце и принялась кончики волос вытирать. В бойлерной ее стук в двери и застал.

Одновременно с мамой взялась она двери открывать. Но за дверью стояла в сером тяжелом пальто нянечка Вера с черной хозяйственной сумкой в руках. За ней по бокам – двое невзрачных бритоголовых и безликих мужчин в длинных черных кожаных пальто с утепленными коротким искусственным мехом воротниками.

– Ты извини, Ирочка, – заговорила первой старушка-няня. – Тут нас к тебе отправили…

Один из мужчин отодвинул Веру и в коридор прошел.

– Где у вас тут кухня? – спросил строго у Ирининой матери.

Она взглядом на закрытую дверь показала.

– Вы туда идите, – показал он рукой на кухонную дверь старушке-нянечке, а потом и Ирине на эту дверь кивнул.

Из комнаты плач Яси донесся.

Тот же мужчина взглядом указал Ирининой матери, чтобы она в комнату пошла. А сам, подождав, пока нянечка Вера с сумкой в руках и Ирина на кухню зайдут, снаружи у закрытой двери встал.

Не раздеваясь, уселась устало нянечка Вера за стол. На Ирину виновато посмотрела. Потом из сумки достала насосик для материнского молока со всеми причиндалами. Все соединила. Нашла взглядом розетку и воткнула туда вилку насосика.

– Ты прости, – прошептала. – Это ведь не Нелли Игоревна! Ей бы уже все равно! Это клиент скандал устроил, пообещал всех нас разогнать, если твоего молока не будет. Привык он. Видно, у твоего вкус особый…

– Клиент, – ошарашенно повторила Ирина, не совсем понимая, о чем речь идет.

– Ну да, – закивала Вера головой, протягивая прозрачную пластиковую присоску к уже оголенной левой груди Ирины. – На, прижми! – попросила.

Автоматически прижала Ирина присоску к соску. И почувствовала, как завибрировал стол под ее локтем. Как ненавязчиво, но уверенно вжалась присоска в ее грудь. Увидела, как капля за каплей ее молоко превращалось в тоненькую белую струйку, бежавшую по прозрачной трубке в приемник.

– Какой клиент? – тихонько спросила Ирина, медленно подняв взгляд на старушку.

Та вздохнула.

– Геннадий Ильич, – сказала. – Он такой важный. То с двумя охранниками, то с тремя приезжает. Вот и меня с его охранниками к тебе послали! Не знаю. Как оно теперь дальше будет! Может, уж лучше тебе вовремя приезжать?

Ирина отрицательно мотнула головой. В глазах слезы блеснули.

Минут через двадцать, когда грудь Ирины была выжата насосиком до последней капли, нянечка Вера собрала свой аппарат. Бутылку-приемник с молоком плотно резиновой пробкой закрыла. И уехала, не сказав ничего на прощание и стараясь вообще в глаза Ирине больше не смотреть. Следом за ней и мужчины вышли из дома. Один вложил в руки Ирининой матери пятьдесят гривен одной купюрой.

Мама вышла на порог, проводила взглядом их большую темно-синюю машину с номером, в котором подряд то ли четыре шестерки стояли, то ли целых пять.

Егор, приехавший через пятнадцать минут, застал Ирину в слезах, а ее мать непривычно бледной и напуганной.

Ирина ничего вразумительного Егору объяснить не смогла, только схватилась за его плечи, уткнулась мокрым лицом в грудь и задрожала. Ее мать рассказала, что произошло.

Егор нежно отстранился от Ирины, взглядом ее маму подозвал, чтоб та дочь свою обняла. А сам молча вышел.

За окном резко завелся двигатель машины.

46

Киев. Бехтеревский переулок

Семену казалось, что эта суббота, как и нынешняя зима, никогда не закончится. Еще полчаса назад он сидел с Володькой в кафе «Двери» и смотрел на фотографии, где были запечатлены его поцелуи и объятия с блондинкой, которая его совсем недавно не узнала. Точнее, сказала, что не знает. Зато он вспомнил ее имя – Алиса. Алиса из ночной страны чудес. Так он теперь ее называл для себя. Володька ушел, оставив Семена с этими снимками и с пятьюдесятью граммами коньяка.

Допив коньяк, Семен набрал по мобильнику номер справочной услуг и попросил дать ему адрес частного психиатра, работающего в центре. Психиатров в центре оказалось больше двух десятков, но из всего прочитанного ему по телефону списка доверие вызывал только один, принимавший пациентов рядом с Покровским монастырем. И адрес его кабинета запоминался легко: Бехтеревский переулок, 8, вход в полуподвал из второго парадного.

Туда Семен и отправился пешком, по немноголюдному в выходной день центру. Вышел по Рейтарской на Львовскую площадь. Дальше по Артема. На ходу сравнивал курсы валют в обменных пунктах, провожал взглядами маршрутки и троллейбусы. Дошел до бара «Берлинский» и чуть было не зашел туда. Хорошо, что вовремя вспомнил, как ему тут не понравилось года три назад. «В этой стране быстро ничего не меняется к лучшему», – подумал Семен, решительно отдаляясь от бара.

Найти полуподвал частного психиатра не составило труда. Красивая деревянная дверь без номера и без вывески. Зато единственная, если по ступенькам вниз. Все остальные – по ступенькам вверх.

Позвонил. Ждать не пришлось. Дверь тут же открылась, и молоденькая девушка в белом халате – ну просто вылитый ангелок со старинной рождественской открытки – улыбнулась и сказала: «Проходите».

– Вы по записи? – поинтересовалась она, прикрыв за ним входную дверь.

– Нет, а что, нужно по записи? – насторожился Семен.

– Не обязательно. Первый раз всегда просто так, даже без телефонного звонка приходят! – опять улыбнулась она. – Но вы не беспокойтесь. Петр Исаевич сейчас свободен.

В полуподвале не было коридора. Сразу за входной дверью находился квадратный холл, стены которого были украшены фотообоями с океанскими видами. Острова, пальмы, песочные пляжи и изумрудная вода. Прямо под пальмами – коричневый кожаный диван. У второй, внутренней двери слева стоял небольшой письменный стол с раскрытой тетрадью. Девушка-ангел присела за стол, взяла ручку и посмотрела невинным добрым взглядом на Семена.

– Пожалуйста, скажите, как вас зовут и адрес, – попросила она.

Семен исполнил просьбу. После этого она провела посетителя в кабинет к доктору.

Кабинет оказался кричаще белого цвета. Белая кушетка, обитая кожезаменителем. Стулья и стол – тоже покрашены в белый цвет.

Психиатр в белом халате, только короткий ежик рыжих волос нарушал стерильную цветовую гамму помещения. Зато на белом столе лежал белый лист бумаги стандартного формата.

– Присаживайтесь, – голос у хозяина кабинета был мягкий, почти бархатный. – Меня зовут Петр Исаевич, – сказал он и внимательно посмотрел в глаза пациента. – Какие проблемы? Рассказывайте!

Семен уселся напротив доктора. Ладонями прошелся по щекам, словно проверял: выбрит ли начисто. Во рту все еще ощущался вкус коньяка.

– У меня… – начал было Семен говорить, да осекся. – Э-э, дело в том, что… – он напряженно посмотрел в глаза доктору.

– Может, вам чаю? – спросил психиатр.

Семен кивнул.

– Инночка, – проговорил доктор в телефонную трубку. – Сделай нам чаю, пожалуйста. Мне зеленого, а гостю… – и доктор вопросительно посмотрел на Семена. Семен кивнул. – …И гостю тоже зеленого.

Взгляд Петра Исаевича так и остался «висеть» на лице Семена, но перестал быть вопросительным.

– Общение доктора и пациента всегда начинается с доверия. Иначе не будет результата, – сказал он. – Вы пришли доверить мне свои проблемы. В том числе те, которые вы не доверили бы родным и близким. Иначе вы бы не пришли сюда!

Семен кивнул. Голос психиатра неожиданно легко и глубоко проник в его слух и словно остался там. Это было похоже на гипноз.

Ожидание чая улучшило состояние Семена, и он более или менее внятно и уж точно искренне рассказал, что подозревает себя в лунатизме. Даже рассказал, что просил друга проследить за собой и от него, от друга, узнал, что ночью он ходит на свидания с одной женщиной. Думал было фотографии доктору показать как доказательство. Но не решился. Только добавил, что эта женщина, с которой он на свиданиях встречается, не узнала его, когда он к ней пришел днем.

– Значит, она ваша коллега по несчастью, – просто и дружелюбно проговорил доктор. – Или по счастью. Это смотря с какой стороны на все посмотреть…

Доктор поднялся и жестом предложил Семену на кушетку прилечь. Попросил за карандашом в его руках внимательно последить. Поводил карандашом из стороны в сторону. Потом рефлексы у Семена проверил.

– Поднимайтесь! – сказал, уже отвернувшись и опустив карандаш на стол. – Вы – здоровый человек. Заметных психических патологий нет. Ну а с лунатизмом вашим… Вы помните, когда это первый раз с вами произошло? Не в детстве, а, скажем, начиная с двадцатилетнего возраста?

Семен задумался.

– Нет, не припомню. В детстве что-то такое было! Мать говорила, что я по ночам по квартире ходил с открытыми глазами…

– Ну, в детстве почти все лунатики. А после детства?

Семен отрицательно покачал головой.

– А наркотиками вы когда-нибудь баловались?

– Травку курить пробовал, но уже давно. Больше ничего.

– Ладно, – вздохнул Петр Исаевич. – Тут такое дело. Вы женаты?

– Да, – Семен снова присел напротив доктора.

– Если вам ваш лунатизм мешает, можете попросить жену закрывать входные двери на ночь так, чтобы вы не могли из квартиры выйти. Если лунатизм не интенсивный, не врожденный, то все закончится тем, что вы будете иногда просыпаться ночью и, как в вашем детстве, по квартире ходить. Так он и затухнуть может на какое-то время. Ну а если интенсивный… Вы на каком этаже живете?

– На четвертом.

– Это опасно. Вы же не захотите решетки на все окна ставить?

– Нет, – произнес Семен.

– Вот видите, – проговорил доктор. – На самом деле врожденный лунатизм не лечится. Его можно на какое-то время подавить, но это тот случай, когда в одном месте вдавишь, в другом вылезет. Во всяком случае, если вы себя хоть немножко контролируете, это уже хорошо. Если хотите быть уверенным, что ночью никуда не пойдете, – надо просто напиться перед сном. Чего-нибудь крепкого, не вина или шампанского.

– А я с ума не сойду? – осторожно поинтересовался Семен.

– Теперь, когда вы знаете про свой лунатизм, ваши шансы психически заболеть увеличились. Обычно, когда человек не знает об этом, то живет себе спокойно и полноценно. Одновременно в двух измерениях.

– Вы сказали, что та женщина, ну, с которой я ночью встречаюсь, она тоже лунатик? – задумчиво спросил Семен.

– Конечно, – Петр Исаевич кивнул. – И я бы вам советовал больше не пытаться с ней увидеться днем. Женская психика намного тоньше мужской. Для нее будет лучше не знать о собственном лунатизме. Понимаете?

Семен кивнул. И с удивлением заметил перед собой на столе чашку, в которой еще оставалось на глоток зеленого чая. Такую же чашку он увидел в руке у доктора. «Странно, – подумал Семен. – Я и не заметил, когда чай принесли!»

Уходя, заплатил девушке в белом халате сто гривен. Получил визитную карточку кабинета. Вышел на улицу.

И ощутил и в теле, и в душе невероятную легкость. Словно бы весна, которую он уже заждался, началась у него внутри.

А на улице стояла хмурая все еще холодная погода. Мороза не было, вместо него царствовала неприятная сырость. Черный снег был навален кучами на лунки-квадраты, в которых росли деревья. И ехавшие мимо машины были грязные. Мир просто не соответствовал состоянию Семена. И он нес свое состояние домой. Нес бережно, не желая его потерять или повредить.

Вечером они с Вероникой пошли в оперетту. Несмотря на то что их места были в пятом ряду партера, Семен попросил в гардеробе бинокль. И смотрел во время спектакля в этот бинокль на ложи второго и третьего яруса больше, чем на сцену.

– Ты лучше актрис разглядывай! – шептала ему удивленная поведением мужа Вероника. – А то подумаю, что ты кого-то ищешь!

Вероника слышала, будто все актрисы в театре оперетты старенькие и их перед спектаклем по два часа гримируют под двадцатилетних.

А Семен, которому на самом деле спектакль был не очень-то интересен, задумался: может, он действительно кого-то конкретного высматривает в театральный бинокль. Задумался и понял. Он хочет увидеть Алису. Увидеть вблизи, но так, чтобы она его не заметила.

Опустив руку с биноклем на колени, он почувствовал какое-то неудобство. Что-то кололо ему в плечо.

Провел рукой по новой рубашке кирпичного цвета, подаренной ему женой просто так, без повода. Нащупал головку булавки. Вытащил и незаметно бросил булавку под ноги. Рубашку он распаковывал на ходу и сразу надел, поэтому и не заметил булавки.

Посмеявшись мысленно над собой, Семен снова поднес маленький бинокль к глазам и стал рассматривать происходящее на сцене.

47

Город Борисполь. Улица 9 Мая

Сообщение о смерти овчарки Шамиля застало Диму врасплох. Уже несколько дней, как он не вспоминал о своей служебной собаке. Причина тому была вполне серьезная – он думал о грядущем отцовстве. И хоть мысли его не отличались ни особой серьезностью, ни даже четкостью формулировок, но уже сам факт их присутствия в голове Димы вызывал в этой же голове чувство собственного достоинства и гордости. Хотя причиной его гордости, если бы покопался в его голове какой-нибудь пусть даже не самый ученый психолог, было всего-навсего отсутствие страха перед будущим отцовством. Хотя отсутствие страха у мужчины в любой ситуации, а особенно в этой, уже заслуживает уважения.

На самом деле ощущение гордости за себя мешало Диме думать о тех переменах, которые принесет в его жизнь рождение ребенка. Ему давно хотелось перемен. И работу он был не против поменять. Иногда то же самое он думал и о доме, и даже о Вале. Ведь поменять жену не такое уж трудное и редкое дело. И причина всегда лежала на поверхности – не было у них детей. Хотя он и не говорил с Валей ни разу на эту тему. Просто жилось им вместе нормально и всего им по мелочам хватало. А по-крупному Дима только молча мечтал. Да и то сознавая, что ради осуществления какой-нибудь крупной мечты не пойдет он ни на жертвы, ни на ударный частный труд.

И вот Валя словно почувствовала, что пора им жизнь менять. И действительно, новость о ребенке Диму сперва ошарашила, а потом каким-то особенным позитивным образом примирила его с будущими тяготами и заботами, которых он и не боялся, потому что думал, что заботы эти обязана прежде всего взять на себя мать ребенка.

Вот и перед телефонным звонком из аэропорта он представлял себе Валю с младенцем на руках. И тут эта новость!

Конечно, было ему жалко Шамиля. По-мужски жалко. Все-таки семь долгих лет служили они вместе, семь лет смотрели друг другу в глаза, семь лет подряд подавал Шамиль Диме лапу перед заступлением на дежурство. Но все-таки, как ни крути, мужская жалость отличается скупостью.

Пообещав начальнику заехать на разговор к шести вечера, Дима опустил трубку на аппарат. «Какой разговор? О чем?» – спрашивал себя Дима. Спрашивал и наполнялся положенной по моменту грустью. Любая, даже собачья, смерть настраивает человека на мысли о смерти вообще. Вот и Дима, постепенно проникаясь скорбью, почувствовал вдруг, что ему не хватает воздуха. Открыл форточку. Постоял перед ней.

Кот мурик-мурло о ноги потерся, словно ощущая состояние хозяина. Дима бросил на него взгляд. Вспомнил, что и мурик уже раз умирал, а потом вернулся. А что, если и Шамиль так?

Вернулся к телефону, набрал номер начальника.

– А где его похоронили? – спросил.

– Я узнаю, – пообещал начальник. И тут же спросил: – Ты что, уже выпил?

– Нет, – ответил Дима.

Попрощался и опустил трубку.

Но мысль о том, что надо выпить, осталась с ним. Шамиль был его другом, а умершего друга положено помянуть. Помянуть по-мужски, в гордом одиночестве.

Вздохнул Дима и, одевшись, в гараж пошел. Включил там обогреватель. На детскую табуреточку бутылку и стопку поставил. Налил. Вызвал в памяти образ овчарки. Кивнул собственному послушному воображению и молча опрокинул стопку внутрь. Самогонка на крапиве полилась тонким горячим ручейком прямо в душу. Еще раз налил. Снова выпил. Вспомнил, как ходили они с Шамилем вдоль бесконечных рядов чемоданов и сумок. Как Шамиль останавливался и принюхивался. Как он тогда к черному пластиковому чемодану принюхался, к чемодану, который двое грузчиков потом в этот самый гараж принесли. Дальше Диме вспоминать не хотелось. И он снова выпил.

В какой-то момент стало ему холодно. И он сел в машину. Завел двигатель и печку включил. Чтобы согреться. Его клонило в сон, становилось теплее и уютнее. И о собаке он больше не думал. Как вдруг показалось ему, что кто-то со всей силы кулаком в запертые гаражные ворота ударил. Очнулся Дима, дверцу машины открыл и почувствовал, какой слабой его рука оказалась. И в носу – запах горчицы или нашатыря. Хватанул ртом воздух, а воздух не хватается, не вдыхается. Неправильный какой-то воздух в машине. И тут его словно в пятку ножом кольнуло – это же смерть! Банальная гаражная смерть от удушения углеродом в его легкие стучится. Из последних сил выбрался он из машины, сделал несколько шатких шагов к воротам. Распахнул левую половинку и, почувствовав, как его холодным воздухом в лицо ударило, упал грудью на насыпной заезд из гравия, обильно посыпанного снегом. Тут же что-то горячее к его лицу прикоснулось. Но только через минут десять, уже придя в себя и отдышавшись, он подтянул ладонь к лицу и уперся пальцами в пушистый, мягкий и теплый кошачий клубок. Это был Мурик. Мурик-Мурло боком грел лоб и правую сторону лица бледного, перепуганного насмерть хозяина.

Мимо прошло несколько соседей по улице, но ни один из них не остановился, не спросил: что случилось. Только взгляд опасливый бросили на него и дальше пошли. В голове у Димы до сих пор их шаги звенели. Приближающиеся и удаляющиеся.

– Дурень! Вот дурень! – приговаривал себе Дима, проветривая гараж полчаса спустя. И у машины все четыре дверцы были настежь открыты, и ворота гаражные тоже. Мурик то отходил в сторону, то снова об ноги хозяина терся.

А Дима утратил чувство времени. Уже темно на улице было. Окна в доме напротив горели. И у него в доме горели окна, хотя он свет, когда выходил, не включал.

Когда зашли они вместе с Муриком в дом, свет горел только в кухне. Валя уже спала, а часы показывали половину одиннадцатого. Выпив чаю, Дима тихонько разделся и прилег под теплое одеяло к Вале.

– От тебя газом пахнет, – проговорила спросонок Валя и отвернулась от мужа. Легла к его телу спиной.

– Шамиль умер, – прошептал Дима в свое оправдание.

Но Валя его не слышала. Она снова нырнула в сон.

48

Киевская область. Макаровский район. Село Липовка

Погоня Егора за темно-синей машиной с номерным знаком, состоявшим из одних шестерок, успехом не увенчалась. Красная «мазда», фарами «расталкивая» впереди идущие машины, разгонялась до 180 километров в час, но перед КП на въезде в Киев пришлось притормозить. Двое гаишников, поигрывая в руках полосатыми жезлами, внимательно заглядывали в каждую машину, проезжавшую мимо. Один из них скользнул взглядом по лицу Егора. Только Егор отъехал на полкилометра от КП и собрался было снова разогнать свою «мазду», но заметил, что встречные машины предупреждающе мигают дальним светом. Ехать медленно не имело никакого смысла.

Егор съехал на обочину. Заглушил мотор. Взгляд его уперся в невысокий вал из грязного черного снега, отгораживающий лесок от шоссе. Он попытался сосредоточиться. Не взглядом, а мыслями. Он попробовал представить себе: а что было бы, если б он догнал эту машину? Что бы он делал тогда?! А действительно, что?

Внезапная растерянность могла оказаться всего-навсего результатом усталости. Полчаса такой гонки, напряжения, злости. И вот все. Как только он заглушил мотор «мазды», его собственный мотор остановился тоже.

– Но все-таки, что бы ты сделал? – снова спросил он сам себя.

И он сцепил зубы, зажмурился. Потом вышел из машины. Сбил носком ботинка с придорожной кучи снега грязную корку. Наклонился, цепкими пальцами обеих рук вырвал из уже закостеневшей холодной массы два снежных комка и принялся растирать ими свое лицо, щеки, лоб.

Холод от снега, как утреннее умывание холодной водой, немного взбодрил Егора. Он вытер мокрые холодные ладони о брюки. Вернулся за руль.

Возбуждение, от которого он и ощутил, по-видимому, эту усталость, покидало его. Покидало медленно.

«Что бы я сделал? – уже более спокойно задумался он. – Дал бы по морде? Но кому? Те двое, о которых рассказала мать Ирины, такие же, как он. Охранники. Им приказали, они исполнили. Только вот кто им приказал? – Егор задумался и вспомнил последний свой разговор с Ирининой начальницей. Точнее, не разговор, а «обмен любезностями». – Неужели это она? может, взять у приятеля воздушку, да пострелять ночью по окнам этой молочной кухни? Как последнее предупреждение? А если это ничего не даст? Что тогда? Или спрятать Ирину с Ясей? Увезти ее к себе? Только куда «к себе»?»

Егор тяжело вздохнул. Завел мотор. Выехал на трассу, развернулся и поехал прочь от города. Опять в сторону КП. Ему хотелось кофе. Хотелось посидеть одному за столиком в каком-нибудь уютном маленьком придорожном кафе. И он знал такое кафе – еще километров пятнадцать, и сразу за заправкой появится приземистый зеленый домик. Там он остановится и еще раз обдумает ситуацию. Что-то надо обязательно делать. Иначе он потеряет Ирину или потеряет себя.

Размышляя, он ехал по правой полосе. И вдруг сзади громко засигналила машина. Егор обернулся и увидел «Таврию» желтого цвета. За рулем сидел старик в толстых очках.

Удивленный Егор посмотрел на спидометр. Сорок километров в час! Егор снова обернулся назад, виновато улыбнулся старику и нажал на педаль газа.

Когда свернул с Житомирской трассы на макаров, неожиданно с неба повалил мокрый снег. Снова пришлось убавить скорость, хоть он и так не очень быстро ехал. На языке все еще горчил выпитый в придорожном заведении кофе.

Вот уже и Липовка. Не доезжая до сельского кладбища, Егор свернул на знакомую улицу. Машина стала колесами в замерзшую колею, покрытую мокрым снегом, и покатилась в сторону дома Ирины.

Во всех четырех фасадных окнах кирпичного дома горел свет. Желтоватый, нежно-вечерний. Хотя до конца дня оставалось еще не меньше двух часов.

Егор нажал на кнопку дверного звонка.

За дверью бжикнул металлический засов. Задумчивое лицо Ирины выглянуло в проем. На ее губах тут же возникла усталая улыбка. Она открыла двери пошире.

В доме у Ирины было тепло и тихо. Егор прислушался. Он ожидал услышать плач или воркование Яси.

– Чай будешь? – почти шепотом спросила Ирина и тут же смутилась, потому что, как ей показалось, она впервые обратилась к Егору на ты.

– Буду, – так же негромко ответил он.

Они зашли на кухню. Ирина прикрыла двери.

– Мама вместе с Ясей заснула. Она так перенервничала сегодня…

– Завтра я куплю тебе мобильный, – негромко сказал Егор. В его голосе ощущалась твердость и сила, которая как-то сразу передалась Ирине. – Чуть что – будешь мне звонить. А если эти еще раз приедут – просто не открывай двери. И сразу звони мне!

Ирина кивнула.

49

Киев. Улица Рейтарская. Квартира номер 10

Ночь мучила Семена бессонницей. Он ворочался, то обнимая спящую Веронику, то отодвигаясь от нее подальше. И шум в голове то затихал, то снова нарастал. Ушибленное не так давно бедро снова начинало ныть. Сквозь головную боль из одного края сознания в другой проносились несуразные мысли. Вслед за ними, вдруг – образ Алисы. И само ее имя отдельно, без образа, тоже пронеслось несколько раз. Устав от самого себя, Семен поднялся и вышел на кухню. Не включая свет, уселся за столик. Уперся локтями в холодный пластик столешницы.

После нескольких минут сидения ему полегчало. Шум в голове затих. Но осталась невероятная тяжесть. И на плечах, и вообще – во всем теле.

– Я – больной! – прошептал Семен сам себе.

Вспомнил Петра Исаевича, рыжеволосого доктора-психиатра, у которого побывал на днях. Кажется, он говорил, что лунатизм не лечится. Но ведь лунатизм и бессонница – разные вещи. От бессонницы его ломало, било мутной дрожью изнутри и снаружи, а от лунатизма он не страдал. Лунатизм его просто удивлял.

– Дурень я! – вырвалось у Семена, когда вспомнил он, что у Вероники где-то есть снотворное. У нее ведь бессонницы раньше часто бывали. А сейчас – редко. Значит, не стоит впадать в депрессию!

Семен включил свет. Нашел коробку с лекарствами Вероники. Нашел упаковку люминала, вытащил. Выпил две таблетки и отправился спать.

Проснулся от интенсивного запаха кофе. Открыл глаза, а прямо перед кроватью на тумбочке чашечка эспрессо. И на краю кровати сидит в салатового цвета ночнушке Вероника.

– Тебе что, плохо было ночью? – спросила она участливо.

– Голова болела, – сказал Семен и тут же к своей собственной голове внутренним слухом прислушался. Тихо в голове, спокойно.

– А сейчас болит?

– Сейчас в порядке, – рука Семена потянулась к тумбочке.

Он взял чашку в руку, но тут же несколько капель кофе пролилось на блюдце, и Семен опустил чашечку на место. Уселся на кровати рядом с женой. Снова потянулся за кофе. Несколько глотков, и кофеиновая бодрость натянет струны его организма, настроит их на гармонию. И все будет в порядке, в полном порядке.

Вероника отправилась под душ. Он – на кухню. Из ванны на кухню выходило маленькое окошечко под потолком. Звук льющейся воды действовал успокаивающе. За окном опять снежок, а тут, в квартире, тепло и уютно.

Семен закрыл коробку с лекарствами, оставленную прошлой ночью на столе. Положил ее обратно в навесной шкафчик. Зажег газ под сковородкой. В сковородку разбил три яйца. Решил порадовать жену глазуньей.

Уже за завтраком то и дело поглядывал на Веронику. Махровый халат изумрудного цвета был ей очень к лицу. Особенно этим утром.

– Я к одиннадцати к Дарье Ивановне прийти обещала. Ей помощь нужна, – проговорила Вероника. – Ее мужа сегодня привезут…

– А разве его еще не похоронили? – удивился Семен.

– Еще нет, – Вероника вдруг смутилась из-за того, что сказала лишнее. – А тебе не холодно так сидеть?

Семен посмотрел на свои голые ноги. Сидел за столом он действительно только в трусах и в майке. Почувствовал себя несколько неуютно. Сходил в ванную комнату и вернулся тоже в махровом халате. Только его махровый халат был коричневого цвета.

– Ты сегодня дома? – поинтересовалась Вероника.

– До обеда да, а потом – не знаю. Геннадий Ильич собирался позвонить.

В половине одиннадцатого Вероника ушла. Семен позвонил Володьке, поинтересовался, как дела. Дела у Володьки шли нормально, хотя его голос показался Семену уставшим и сонным.

– Ты, если собираешься крепко спать, позвони мне заранее. Чтобы и я выспался! – сказал он.

– У меня самого полночи бессонница была, – пожаловался Семен.

– Так надо было выйти на улицу. Поболтали бы! Я бы тебе кое-что интересное показал!

– Опять что-то интересное?! – несколько раздраженно отреагировал Семен.

– Ты сначала взгляни, а потом сердиться будешь! Работа на сегодня есть?

– Вроде да, ближе к вечеру! Там и покажешь свое «кое-что»!

Переодевшись в шерстяной спортивный костюм, Семен вдруг ощутил в груди нарастающее беспокойство. Подошел к балконной двери. Посмотрел на заваленный снегом балкон. Задумался. Все-таки заинтриговал его Володька. Что он там собирался ему показать?

Обернувшись, Семен бросил взгляд на телефон. Позвонить? Или подождать до вечера?

Нервное любопытство победило, и он снова набрал номер своего друга.

– В центр не собираешься? – спросил.

– Через час буду, – ответил Володька.

– «Репризу» на Львовской площади знаешь?

– Знаю.

– Давай там, через час! – произнес Семен и вдруг понял, что говорит со своим другом каким-то неприлично холодным тоном. – С меня каппуччино с коньячком! – добавил он более дружелюбно.

50

Киев. Улица Воровского. Квартира номер 17

Эдуарда Ивановича привезли домой голым. Конечно, не совсем голым, а в белом халате на голое тело. Вероника к тому времени пробыла у Дарьи Ивановны уже около часу, а Ани, обещавшей прийти с самого утра, все еще не было. Двое санитаров в белых халатах занесли пластилизованного покойника в коридор и тут же, не опуская носилки на пол, спросили у хозяйки – куда идти дальше.

Опустили его по команде вдовы на кровать.

– А он же в костюме был? – строго спросила Дарья Ивановна, глядя на голые лодыжки мужа, высовывающиеся из-под белого халата.

– Костюм завезут! – пообещал один из санитаров.

Они подхватили носилки и ушли, оставив после себя в воздухе легкий нашатырный запах.

Дарья Ивановна и Вероника, снова оставшись вдвоем, переглянулись.

– Что-то Аня опаздывает, – обеспокоенно произнесла вдова аптекаря.

И тут в дверь позвонили.

– Легка на помине! – кивнула Дарья Ивановна и вышла в коридор.

– Извините, – донесся из коридора голос Ани. – Меня на Байковом задержали! Зато я договорилась! Будут две могилки рядышком, под старой сосной. Место – божественное!

Аня с хозяйкой зашли в комнату. Вероника кивнула Анне.

– Так, – Дарья Ивановна обвела подруг взглядом. – Давайте сначала оденем его, а потом усадим! Я думала, его в костюме привезут…

Она зашла в спальню, открыла шкаф-купе и прошлась ладонью по висевшим там пиджакам, рубашкам и костюмам мужа.

– Что-нибудь неформальное, – сказала она сама себе, вытягивая и заталкивая обратно пиджаки.

Потом обернулась, встретилась взглядом с Аней.

– Ты своего Васю сама одевала?

– Да! Соседка помогала. Мы вдвоем!

– А в чем он сейчас у тебя? Пиджак какого цвета?

– Зеленый, клубный!

– У моего такого не было, – неудовлетворенно мотнула головой Дарья Ивановна и снова возвратила свой взгляд на гардероб мужа. – Ладно, вот синий, вроде бы ничего!

На подбор рубашки и брюк ушло у вдовы аптекаря еще минут пятнадцать. Потом она достала трусы и носки.

Веронике сначала было боязно. Да и левый носок никак не налезал на ногу.

– Дай-ка я тебе помогу, – предложила Аня.

Вдвоем они справились быстро.

– А он совсем не холодный, – выразила свое удивление Вероника, которой пришлось поднимать ноги аптекаря, пока Аня умело натягивала на них носки.

– мой тоже комнатной температуры, – закивала Аня.

Вероника на мгновение вспомнила жаркое тело своего Семена, который всю ночь ворочался. Обнимал ее, отодвигался. На ее лице появилась теплая улыбка.

– В принципе сейчас уже предлагают вживлять электронагреватели, настроенные на 36 и 6, – добавила Анна. – Мне это не надо. Это как-то странно – мужа в розетку включать!

Процесс надевания рубашки, брюк и пиджака проходил под серьезным контролем Дарьи Ивановны и занял минут десять.

– А туфли? – спросила потом Анна.

– Тапочки, – поправила ее вдова. – Он же будет в кресле сидеть!

Кресло установили по фэн-шую так, чтобы перед взором сидящего находилось окно и правый угол комнаты с узким угловым комодиком, на котором стояла большая фарфоровая ваза с высушенными и отлакированными розами.

Усадив аптекаря в это кресло и надев на его ноги тапочки, женщины перевели дух и почувствовали некоторое облегчение.

– Надо выпить за его возвращение домой, – обстоятельно сказала Дарья Ивановна, выставляя на круглый стол, являвшийся геометрическим центром комнаты, початую бутылку «Мартеля».

– Анечка, там на кухне лимон нарезанный! Принеси! – скомандовала она.

Уже усевшись за стол, Вероника поддалась легкой внутренней панике, потому что сидела она так, что в ее поле зрения не мог не попасть сидящий к ней спиной покойник с седоватыми причесанными волосами. Кусочек розовой шеи аптекаря тоже вызывал у Вероники странное неприятие. Она попыталась переключить свое внимание на тяжелые темнозеленые портьеры, элегантно обрамлявшие широкое окно, но ее взгляд сам сползал на плечи и голову аптекаря.

– Я пересяду! – Вероника вскочила, взяла тяжелый деревянный стул за спинку. Оглянулась по сторонам, прикидывая, куда лучше его переставить.

Дарья Ивановна и Анна обменялись улыбками.

– Никочка! Ты лучше сейчас привыкай! Он же не будет у тебя вечно живым! – произнесла хозяйка квартиры.

Вероника молча переставила стул поближе к Анне.

– А для кого вам нужны две могилы на Байковом? – спросила она, сперва одарив вопросительным взглядом свою ближнюю соседку по столу, а потом переведя этот же взгляд на Дарью Ивановну.

– Как для кого? – усмехнулась Дарья Ивановна. – Для наших с Анечкой мужчин…

– Но они же дома! Зачем тогда надо было… – удивилась Вероника.

– Ты такая не практичная, – совершенно без единой критической нотки в голосе произнесла вдова аптекаря. – Официально ведь они – и Эдик, и Вася – покойники. А покойникам положено иметь могилу. А то дадут Эдику посмертно госпремию по медицине – куда придет с венками глава правительства? Некуда будет ему прийти, если могилы с памятником нет! Это как с пропиской. Она должна быть, а жить можешь, где хочешь. У Эдика прописка – на кладбище, а живет дома. У Васи тоже!

Вероника кивнула. В ее душе установилось спокойствие. Она смотрела на бутылку «Мартеля», на блюдечко с бледножелтыми кольцами лимона, на коньячные бокалы. «Вот возьму сегодня вечером и с Сеней вдвоем коньяка выпью!» – подумала она ехидно, понимая, насколько ее жизнь полноценнее и лучше, чем у Ани с Дарьей Ивановной.

– Ну что, девочки! – Дарья Ивановна взяла в руку «Мартель», налила по чуть-чуть в бокалы. – Давайте за нас!

51

Город Борисполь. Улица 9 Мая

Ночью Диме снились странные сны. Будто ходит он по полутемному тюремному коридору вдоль одинаковых железных дверей. И за одной из них собака воет. И понимает Дима, что это Шамиль. Понимает он, что кто-то, какой-то особенный дознаватель, пытает его верную овчарку. Требует, чтобы выдала она хозяина, чтобы дала ясный знак, мол, это он, Дима, чемодан с ампулами украл. Но держится Шамиль из последних сил. Не выдает хозяина. Останавливается Дима во сне у одних железных дверей – и оттуда скуление и вой Шамиля слышит. Останавливается у других дверей – и из-за них тот же вой! Словно не тюрьма это, а специальное место для пыток животных, которые что-то знают.

Утром, когда Валя поднялась и одеваться стала, приоткрыл Дима глаза. Голова у него побаливала. Вид, видимо, тоже был не очень здоровый.

– Перебрал вчера? – спросила, поймав его взгляд, жена.

– Шамиль умер, – произнес он скорбно.

– Сдох?! – задумчиво переспросила она. – А от чего?

– Сказали, что болел. Инфекция какая-то. Но я думаю… – и тут Дима покачал головой, но вслух свои мысли не продолжил. Понял, что нарвется на непонимание жены.

– может, это знак тебе, – Валя глянула на мужа с сочувствием во взгляде. – Это чтобы ты оттуда ушел знак.

– А пенсия?! – Дима приподнялся на локте. Вздохнул тяжело.

– Выпей стопочку, – неожиданно посоветовала Валя. – И мысли о пенсии сами пройдут!

Дима неспешно поднялся. Посмотрел на жену с удивлением и уважением. Подумал, что беременность ее изменила к лучшему. В смысле мудрости.

А Валя, одевшись, кивнула ему на прощание.

– Я проспала, – сказала. – Ты уж себе сам что-нибудь на завтрак найди. А будет нехорошо – приходи ко мне на работу. Дам полтинников. Вдруг снова выиграешь!

Как только дверь за Валей захлопнулась, щелкнув металлическим язычком замка, Дима снова захотел спать. Однако сдаваться без боя желаниям своего организма ему не хотелось. Он налил себе стопочку водки. Вытащил из литровой банки маринованный помидор, отрезал ломоть «Украинского» хлеба и тщательно натер его корку зубцом чеснока, посыпанного солью.

Как только выпил эту утреннюю рюмку и закусил, его взгляд остановился на «кухонном» мурике, смирно и лениво лежавшем под батареей. Мурик смотрел на Диму тупо и сыто. Перед ним на блюдце лежало не съеденное кошачье печенье коричневого цвета.

У Димы возникло желание запустить в кота чем-нибудь тяжелым. Он даже оглянулся по сторонам и на мгновение остановил свой взгляд на старой медной ступке, стоявшей на подоконнике рядом с вазоном, в котором росла чахлая герань. Но подниматься из-за стола было лень. Или желание было слишком слабым. Вобщем-то, и не желание это было вовсе, а полускрытое чувство несправедливости: хорошие верные собаки умирают непонятной смертью, а тут жирный никчемный кот лежит себе под батареей и не проявляет к нему, к хозяину, никакого интереса или уважения.

Позавтракав, Дима вернулся в комнату, где Мурик-Мурло сразу потерся о его голые ноги, чем ослабил утреннюю неприязнь Димы к «кухонному» коту.

Натянув спортивный шерстяной костюм, Дима позвонил своему начальнику. Поинтересовался, не узнал ли тот, где Шамиля похоронили.

– Ты что, с ума сошел? – рыкнул на него начальник. – Чего его хоронить?! Он что – человек?

– Но ведь есть кладбища для домашних животных! Я в газете читал! – сказал не совсем уверенным тоном Дима.

– Он же не домашним животным был, а государственным. А таких или в яму где-нибудь сбрасывают, или еще куда! Понял? Не морочь мне больше голову! – И бросил начальник трубку телефона на рычаг, отчего в ухо Димы застучались нудные короткие гудки.

«Вот так и меня, как государственное животное, сбросят в какую-нибудь яму! – подумал Дима. И вспомнил утренние слова жены. – Точно! Это знак! Надо оттуда уходить и становиться «домашним», а не “государственным”».

Дима представил себе, как будет иногда вместо Вали в зале игровых автоматов работать. Как они там вдвоем или даже втроем сидеть будут, и малыш их будет под звон очередного звонкого выигрыша просыпаться или засыпать. «Это нормально, – подумал Дима. – Спокойная жизнь, спокойная работа. Спокойная семья».

Дальнейшее время зимнего дня протекло быстро и ненавязчиво. А после наступления сумерек Дима удивил себя и Валю. Вышел прогуляться и прогулялся прямо до автовокзала, где зашел в зал игровых автоматов и, дождавшись смены, вместе с женой вернулся домой. Ужинали они жареной рыбой и пюре. После этого почувствовала себя Валя неважно. «Это из-за беременности!» – подумал Дима и уложил жену спать, а сам уселся на кухне и стал перелистывать пачку бесплатных газет объявлений в поисках новых мыслей. Больше всего его интересовала «автопродажа». Он внимательно читал марки и возраст продаваемых автомобилей и сравнивал все это с их ценой, пытаясь понять логику ценообразования. Нашел он в газетах не меньше десятка «близнецов» собственной машины, стоящей в гараже. Цена оказалась более или менее устойчивой – от трех до пяти тысяч долларов. Не много, но и не мало.

Когда глаза уже устали от мелкого газетного шрифта, в нос ударил неприятный запах чего-то горелого. Оглянувшись, Дима увидел почерневший от гари чайник, в котором он час назад хотел вскипятить воду. И как это он не заметил, что вода выкипела? Вот, что значит сидеть спиной к плите, да еще и газеты читать!

Дима открыл форточку. Морозный вечерний воздух ринулся внутрь. Освежил дыхание. И тут же, вместе с воздухом, в кухню влетели какие-то странные и обрывчатые металлические звуки. Дима прислушался. Потом прильнул носом к холодному стеклу, но за ним ничего видно не было. Свет внутри кухни отменил прозрачность оконных стекол. И тогда Дима щелкнул выключателем. И тут же в окне увидел несколько огоньков внешнего мира. А звуки, необычные, словно кто-то рубил топором гвозди, продолжали залетать в форточку.

Дима стал на табуретку и высунул лицо наружу. Тут же увидел слева человеческую фигуру, присевшую на корточках по другую сторону забора. И снова короткий и подозрительный «бжик»!

Дима присмотрелся. Глаза постепенно привыкали к темноте.

«Да он же сидит возле той дырки!» – понял Дима, узнав в человеческой фигуре своего соседа, хозяина бультерьера.

И снова что-то бжикнуло, и Дима все понял: сосед перекусывал кусачками колючую проволоку, которой Дима заделал дырку в заборе.

Ярость, поднявшаяся в душе у Димы, не была достаточно сильной, чтобы он выскочил в морозный вечер для открытого конфликта с соседом. Да и трудно было предсказать итог такого конфликта. Заделывать наново проделанную дырку в заборе было легче и в чем-то даже приятно, ведь, как предполагал Дима, сосед, увидев, что и его труд был потрачен зря, наверняка злился, а может, и приходил в ярость. Так что чем-то этот заборный конфликт делал эмоциональную жизнь Димы разнообразнее.

«Ладно, – подумал Дима, спускаясь с табурета. – Там еще полно колючки, завтра и заделаю!»

Закрыл форточку, чтобы не слышать больше провоцирующих звуков. Включил свет. Спихнул пачку бесплатных газет со стола так, чтобы они посыпались на «кухонного» мурика, уже спавшего на своем месте под батареей. Мурик действительно проснулся и смешно отскочил назад.

52

Киевская область. Макаровский район. Село Липовка

Первый в своей жизни мобильный телефон Ирина освоила за пятнадцать минут. Просто слушала Егора и запоминала, а потом сама с первого раза смогла и пин-код набрать, и номер телефона Егора в память занести. Только с выбором мелодии пришлось им вдвоем повозиться. Ни одна из запрограммированных мелодий-звонков Ирине не нравилась, и в конце концов попросила она Егора разыскать простую колыбельную, чтобы Ясенька, если вдруг на руках в момент звонка будет, не испугалась. Как это ни странно, но, покопавшись в памяти телефона, обнаружил там Егор не замеченную им же ранее колыбельную. После этого выпили они чаю на кухне. И поехал Егор в город на работу.

Ирина на часы глянула – половина девятого. Поднялась она в это утро позже обычного, но зато чувствовала себя намного свежее. Может, из-за того, что лишние два часа поспала, а может, оттого, что Егор перед работой навестил ее.

Яся материнского молока попила немного, но потом оттолкнула грудь мамы от себя ладошкой. И заплакала.

– Ты ей «Малыша» сделай, – посоветовала Иринина мама Александра. – Она у меня в это время обычно «Малыш» пьет.

Баба Шура оказалась права. Трехсотграммовую бутылочку молочной смеси Яся выпила через соску за пятнадцать минут. И заснула.

А молоко, оставшееся в Ирининой груди, давило, мешало думать о чем-то другом. И решила Ирина сама сцедить немного в литровую банку. Уселась на кухне за стол. Тут за окном машина остановилась. У Ирины мурашки по спине пробежались. Выглянула она в окно. Увидела, как в калитку двое мужчин входят, а за ними – нянечка Вера со знакомой хозяйственной сумкой.

Когда дверной звонок зазвенел, Ирина сидела в полнейшем оцепенении и страхе. Там же, за кухонным столом.

Они позвонили еще раз. Потом еще раз. Потом зазвучал сплошной, беспрерывный звонок. Ирина перепугалась, что сейчас Яся проснется и заплачет. Заглянула в комнату, и столкнулась со своей мамой. Перепуганная мама явно шла открывать двери.

– Не надо, – попросила ее Ирина.

Мать остановилась в коридоре. Оглянулась на дочку. Развела руками, мол, а что мы можем сделать?!

Звонок затих, но тут же тяжелая мужская рука ударила по двери.

– Открывай давай! – потребовал грубый мужской баритон.

– Не ломайте! – закричала мать Ирины и бросилась к двери.

Двое уже знакомых мужчин ввалились первыми в коридор. Один кивнул зашедшей следом нянечке Вере на кухонную дверь, и та молча прошла вперед. Ирина забежала на кухню еще раньше, когда мать открывала двери.

Нянечка Вера дрожащими руками выкладывала из сумки на стол ее несложное оборудование для забора молока. Старалась не поднимать глаза на Ирину, сидевшую напротив. А Ирина тихо плакала. Она даже не чувствовала этих слез. Они словно сами бежали из глаз. Капля за каплей сползали по правой и по левой щеке вниз, то останавливаясь, то получая подкрепление от последующей слезы и срываясь на голые колени или на край короткого домашнего фланелевого халатика.

Освободив грудь Ирины от молока, нянечка Вера так же молча закрыла резиновой пробкой бутылочку-приемник, сложила все в сумку и вышла. Но тут же на кухню заглянул один из приехавших с ней мужчин.

– Ты усложняешь нам жизнь, – сказал он негромко, в его голосе прозвучали нотки угрозы. – Если ты сама не приедешь завтра на работу к семи утра, у тебя будут большие проблемы! От нас ты все равно никуда не спрячешься!

Сказал и хлопнул кухонной дверцей.

Только услышав, как завелся мотор большой темно-синей машины, и только дождавшись, когда он затихнет, поднялась Ирина из-за стола. Взяла в дрожащие руки подарок Егора. Набрала его номер и просто сказала:

– Они снова приезжали! Они не оставят меня в покое.

– Я буду вечером, – пообещал Егор.

Ирина не могла видеть, как он побледнел, пряча мобильник в карман пальто. Как осмотрелся вокруг, в Мариинском парке. Какой холодный и полный ненависти взгляд растратил он на невинные зимние деревья и на обычных прохожих.

Егору было не по себе. Он пытался просто «выходить» свое состояние, «вытоптать» его ногами по подметенным, но все еще подкрашенным снегом аллеям парка. Но раздражение, тяжелая, навязчивая злость не покидали его. Он перешел на другую сторону парка, за Мариинский дворец. Ту часть держал под своим внимательным взглядом его коллега и знакомец Сергей. Почти ровесник, приезжавший на работу из Броваров. Егор знал, что Сергей – большой любитель охоты.

Сергей оказался там, где Егор и ожидал его найти, – метрах в двадцати от военных палаток, в которых сейчас жили только четверо или пятеро дежурных «политических туристов». Лагерь был разбит напротив Кабинета министров. Раньше, в 2004 году, в нем обитали «оранжевые барабанщики». Теперь бело-голубые флаги на флагштоках по обе стороны от палаточного лагеря показывали, что власть в палатках сменилась.

Они поздоровались тепло, по-дружески. Егор завел разговор об охоте, и Сергей тут же перехватил инициативу. Стал рассказывать, как совсем недавно ходил на зайца. Егор слушал его долго и внимательно. А потом попросил у него на пару деньков ружье с хорошей оптикой. Сказал, что завтра сделает себе выходной и тоже сходит на зайца, но не хотелось бы шкурку портить.

– Ты думаешь, что сможешь попасть ему в глаз?! – не без искорки иронии спросил Сергей.

– Но попробовать я могу? – тяжеловато усмехнулся Егор.

– Конечно!

Договорились, что вечером Егор отвезет Сергея домой в Бровары и возьмет у него дома карабин с хорошей оптикой.

На свою сторону Егор возвращался уже в менее подавленном состоянии. Вместо злости и раздражения на него опустился странный холод. Зима была здесь ни при чем. Этот холод словно был особой разновидностью безразличия. Все вокруг потеряло для Егора ценность, значение и интерес. Он думал только об одном. О том, что на самом деле охотиться в зимнем заснеженном лесу на белого зайца не может быть легким делом. Но ведь он, Егор, не собирается охотиться на зайца. Он мог бы и без оптики обойтись – все-таки на стрельбах всегда попадал и сейчас попадает в яблочко. Однако для пущей уверенности ему нужна оптика. Ему просто хочется посмотреть вслед пуле, и, если повезет, увидеть весь ее путь «от А и до Я».

53

Киев. Львовская площадь. Кафе «Реприза»

К полудню зимнее небо просветлело и на нем появилось солнце. Яркое, но еще не способное пробиться теплыми лучами сквозь пропитанный морозом воздух.

Семен успел заказать себе эспрессо-макиято и дэниш с черникой, успел и осмотреться по сторонам перед тем, как в «Репризу» зашел Володька в черной кожаной куртке с поднятым воротником и в лыжной шапочке с надписью «Адидас» белым по черному. Вначале он засмотрелся на яркую блондинку, лениво попивавшую кофе за узким длинным столом вдоль витрины. Она не заметила любопытного взгляда Володьки и продолжала смотреть сквозь прозрачную витрину на улицу.

– Ты тоже блондинками заболел? – попробовал пошутить Семен, когда Володька опустился на соседний стул.

– Как не заболеть, если все вокруг на них свихнулись, – проговорил он без улыбки.

– Ты извини, если я тебя по телефону сегодня достал, – Семен сделал виноватое лицо.

– Да нет, – отмахнулся рукой Володька. Потом оглянулся на прилавок, под стеклом которого горкой были выложены всякие сладости. – Если бы меня доставал только ты, все было бы в ажуре. Ты мне хоть зарплату платишь! Остальные же ни хрена не платят, а достают так, что… – и он снова махнул рукой, показывая, что не хочет вдаваться в подробности.

Семен кивнул. Потом поднял руку, чтобы привлечь внимание официантки. Девушка подошла.

– Каппуччино и пятьдесят грамм «Хэннесси», – заказал Семен и, припомнив их с Володькой последний разговор за столиком кафе, добавил, сопровождая жестом: – Ему!

По промелькнувшей на губах друга улыбке Семен понял, что в этот раз его юмор воспринят нормально.

– Ну, что ты хотел мне показать? – спросил он более расслабленно.

– Все по очереди, – Володька расстегнул куртку. Достал из внутреннего кармана три одинаковых конверта. На верхнем синей ручкой была выведена единичка. Этот конверт и передал он Семену первым.

Внутри лежали три фотографии. Почти одинаковые. На каждой – Алиса, только смотрит она то налево, то направо, то себе под ноги.

– Думаю, это она тебя ждет, – прошептал Володька.

– Когда это было?

– Прошлой ночью. Около часа.

– А там что? – Семен кивнул на два конверта, лежащие на краю их круглого столика, прижатые правой рукой Володьки.

Володька приподнял правую руку. Привстал, стащил с себя кожаную куртку и повесил на спинку стула. Остался в темно-синем свитере грубой вязки. Снова сел.

Взял второй конверт в руку. Подержал игриво на ладони, словно пытаясь угадать его вес. Протянул Семену.

В это время девушка-официантка поставила перед Володькой бокал с коньяком и кофе. Он бросил на нее взгляд, но тут же возвратил его на Семена.

А Семен уже рассматривал пачку фотографий, на которых и цвета были ярче, и линии четче. Эти фотографии, в отличие от трех первых, были сделаны днем при нормальном свете. И Алиса на этих снимках выглядела намного привлекательнее и даже просто красивой женщиной. Она куда-то спешила. Стояла на краю дороги с поднятой рукой – останавливала такси. Заходила в серьезное учреждение с бронзовой вывеской справа от входа. Выходила из учреждения, а следом за ней выходил и окликал ее молодой человек, явно моложе ее лет на десять.

– Куда это она ходила? – Семен поднял глаза на Володьку.

Володька отвел от губ коньячный бокал, покосился на фотографию в руках у Семена.

– Министерство охраны здоровья, – ответил он.

– И что она там делала?

– Сеня, ты от меня много хочешь! – усмехнулся Володька. – Ты меня и это узнавать не просил! Это я только из любви к тебе! Могу только сказать, что этот парнишка в синем галстуке к твоей Алисе явно неравнодушен…

– Она не моя, эта Алиса, – прошептал Семен и, вздохнув, взял в руки следующий снимок, на котором парень в костюме с синим галстуком, повязанным на желтую рубашку, приторно улыбался обернувшейся на его окрик Алисе.

– Узнать о ней побольше? – доверительным тоном спросил Володька. – Или не надо?

За их столиком возникла пауза, во время которой Семен еще раз просмотрел фотографии из второго конверта. Особенно долго перед его глазами задержался последний снимок – ее лицо крупным планом. Растерянный взгляд, немного напряженные тонкие губы и едва заметные точечки веснушек по обе стороны от изящного тонкого носика.

– Надо или не надо? – снова поинтересовался Володька.

– Надо или не надо? – машинально повторил Семен. Потом перевел взгляд на последний конверт, все еще лежавший на краешке столика. – Наверно, не надо. Жениться я на ней не буду. По крайней мере днем. А ночью загсы не работают. А там что?

– Ты будешь смеяться, – сказал Володька совершенно серьезным голосом.

– Не буду, – таким же серьезным тоном пообещал Семен.

Володька пальцем протащил конверт по столешнице к чашке Семена.

– Форма номер три из ЖЭКа, – прокомментировал Володька. – Живет одна, прописана одна. Шестьдесят третьего года рождения… Дома посмотришь, только от жены все это спрячь!

Семен кивнул. В третий конверт он только заглянул, но доставать эту жэковскую справку не стал.

Попрощавшись с Володькой, Семен отправился пешком в сторону Лукьяновки. Ноги сами довели его до Бехтеревского переулка. Там он и остановился, сообразив, что совсем недавно он сюда уже приходил. Вспомнились ему принимающий тут рядом в своем частном кабинете психиатр и его то ли секретарша, то ли помощница.

В конце Бехтеревского переулка стояли ворота Покровского монастыря. Голубые, свежепокрашенные. Справа от них – две нищенки-цыганки.

Семен не был уверен, хочет ли он снова поговорить с доктором. А потому решил сначала пройтись до монастырских ворот. Прошелся. Даже дальше. Прогулялся аллеями монастыря. Но потом вернулся в переулок и внезапно уперся взглядом в двери кабинета психиатра. Сам удивился, как быстро привели его сюда ноги. Нажал на кнопку звонка.

То же милое девичье личико.

– Проходите! Петр Исаевич пока занят. Садитесь. Может, чаю? – Все это прозвенело как на одном дыхании. И Семен ответил на все простым кивком головы.

Присел на коричневый кожаный диванчик под стенкой. Прикрыл глаза.

Минут через пятнадцать из кабинета психиатра вышла молодая красивая брюнетка. Джинсы в обтяжку и короткий лисий полушубок. Бросила походя на Семена прищуренный взгляд, да такой, что у него мурашки по спине побежали. Остановилась у секретарши.

– Инночка, запишите меня на пятницу, на три, – пропела и снова покосилась на Семена.

Девушка-ангел по имени Инна записала в свою тетрадь пожелание пациентки, после чего пациентка красиво вышла, оставив после себя в воздухе тонкий аромат духов.

Семен, просидев пару минут в немом оцепенении, вдруг ожил. Посмотрел на секретаршу.

– Она что, больная? – спросил голосом, полным сочувствия, и кивнул на дверь, в которую ушла брюнетка.

– Что вы! – мягко произнесла Инночка. – К нам настоящие больные не ходят, ходят только люди с проблемами. Заходите, доктор освободился.

– А, это вы! Я вас ждал! – Петр Исаевич встретил его доброжелательной улыбкой. – Присаживайтесь!

Семен заметил, что рыжий ежик волос психиатра заметно подрос, поднялся.

– Чаю? – предложил доктор.

– Уже пил.

– Тогда рассказывайте!

– Что рассказывать? – удивился Семен.

– Вспомните, что вы хотели мне рассказать, когда шли сюда, и рассказывайте!

Семен задумался. Действительно, ведь он не просто так сюда зашел, в этот полуподвал с фотообойными океаном и пальмами.

– Да, – выдохнул посетитель. – Хотел спросить… Помните, я рассказывал вам о женщине, с которой встречаюсь иногда ночью?

Психиатр напряг губы. Его лицо сосредоточилось.

– Да! Конечно! – произнес он.

– Я постоянно теперь о ней думаю, – признался Семен. – Мне ее хочется найти, увидеть…

– Но вы же знаете, где она живет!

– Да, но вы сказали, что лучше с ней в дневной жизни не встречаться.

– Правильно, – кивнул доктор. – Как, кстати, ваша жена реагирует на ваш лунатизм? Или она не замечает?

– Несколько раз замечала. Скандалила.

– Будет, наверно, неловко, если она вдруг решит за вами ночью последить, – проговорил доктор, внимательно заглядывая в глаза посетителя.

– Она уже за мной соседа последить посылала, – признался Семен.

– И?

– Ничего. Это только один раз было… Он за мной не пошел… У меня еще один вопрос. Можно ли узнать, как долго я с этой женщиной знаком… То есть ночами встречаюсь.

– Страдающие снохождением ночных дневников не ведут, – доктор развел руками. – Вы можете быть с ней знакомы и год, и только месяц.

Семен нахмурился, огорченно покачал головой. Вздохнул.

– Вы не беспокойтесь, – понимающе закивал психиатр. – Я вам могу для душевного спокойствия справку выписать.

Семен удивленно уставился на доктора.

– Справку о том, что вы действительно страдаете лунатизмом и за свои поступки, совершенные ночью, никакой ответственности не несете! – пояснил психиатр.

– Что, действительно не несу?

– Формально нет. Ведь в юридическом смысле вы – больной, а в физическом – совершенно здоровы. Но только днем.

«Может, действительно?» – задумался Семен.

– Я бы вам советовал, – доктор даже подмигнул. – Пускай эта справка у вас всегда с собой будет, в портмоне или в паспорте. На всякий случай. Вдруг вас ночью в милицию заберут?! Шучу, конечно. Но можете к ней и мою визитку подклеить, тогда совершенно серьезный документ получится.

Семен согласился. Психиатр тут же достал из ящика стола бланк, заполнил его и поставил жирную фиолетовую печать.

– За справку Инночке заплатите, – сказал он, протягивая документ Семену.

Справка обошлась в двести пятьдесят гривен. Визит, как и в прошлый раз, стоил сотню.

На улице появилось солнце, и теперь Семен явно ощущал его тепло кожей щек. Неспешно шел по Артема в сторону Львовской. На углу Обсерваторной остановился. Еще разок внимательно прочитал полученную справку. Усмехнулся. Сложил ее пополам, сунул в портмоне. А потом внутрь справки втиснул фотографию, где лицо Алисы Володька сфотографировал крупным планом.

– Теперь я за себя не отвечаю, – прошептал Семен, и на его губах заиграла задумчивая, немного романтичная улыбка.

54

Город Борисполь. Улица 9 Мая

Утром солнце с такой силой ударило в окно дома Димы и Вали, что оба проснулись в одно мгновение. Валя тут же запричитала, что проспала, хотя внимательный взгляд на будильник успокоил ее, замедлил ее движения. Дима тоже поднялся, ощутив некоторый заряд солнечной энергии прямо в своем сердце. Видимо, поэтому, почти случайно, но ласково коснулся он плеча жены, стоявшей перед настенным зеркалом. Чем вызвал в отражении ее лица неожиданную улыбку.

Кот мурик тоже ходил по комнате как-то возбужденно. Потерся о ноги хозяина, но потом и по ногам хозяйки прошелся пушистым хвостом.

– Подожди, – попросила его Валя. – Соберусь, тогда дам тебе чего-нибудь!

Дима подошел к окну, открыл форточку, и увидел, как пролетела вниз, блеснув на солнце, капелька воды, сорвавшись с кончика сосульки.

«Оттепель», – подумал он радостно.

И тут же услышал со двора неприятное и недовольное собачье фырканье. Прильнув к холодному стеклу правой щекой, он посмотрел налево и увидел соседского бультерьера Кинга. Собака, видимо, только что сделала свое мокрое дело и теперь просто топталась возле молодой яблоньки, нижняя часть ствола которой была еще осенью укутана тряпками на случай сильных морозов. К этим тряпкам, уже неоднократно «орошенным» соседской собакой, и принюхивался теперь Кинг.

– Ах ты ж сволочь! – вырвалось у Димы.

Он вспомнил вечернее бжиканье кусачек. Быстро натянул спортивные штаны и куртку и выбежал в коридор. Там обул на босу ногу сапоги и, не застегивая на них молнию, заглянул в бойлерную, где схватил деревянную швабру, выскочил на порог.

– Ах ты ж сука! – кричал он на ходу, глядя на бревенчатую оскаленную морду соседского бультерьера. – Я тебя сейчас!

Но бультерьер не испугался. Он принял боевую стойку, пригнулся, словно готовился к прыжку. Удар шваброй как раз пришелся ему по груди, когда Кинг уже был в полете с раскрытой пастью.

Собака оказалась тяжелее, чем Дима мог подумать. И от удара шваброй она просто отлетела чуть в сторону. На снег Кинг не упал, а просто опустился на четыре пружинящие лапы и снова ринулся на Диму.

И тут произошло что-то странное. Звонко что-то ударилось о карниз окна. Дима резко обернулся и увидел Мурика, уже бегущего по снегу к своему хозяину. Он вылез в открытую форточку, спрыгнул на карниз, а потом и на снег.

Кинг на мгновение остановился. Перевел взгляд на кота, словно пытаясь для себя решить: кого он сейчас ненавидит больше. Но потом снова посмотрел на Диму и мелкой трусцой с открытой пастью побежал к нему. Мурик зашипел и бросился на собаку.

Дима не мог поверить своим глазам. Мурик вцепился Кингу в загривок и когтями, и зубами. Повис на бультерьере, как воротник.

Кинг тряс головой, валился на бок, изворачивался, пытаясь схватить пастью то лапу Мурика, то его хвост. Но кот умело сопротивлялся, не отпуская собаку, пока бультерьер не опрокинулся на спину, придавив кота. Мурик отскочил, и тут уж дальнейшие действия Кинга не вызывали никаких сомнений. Он бросился на кота. Но Мурик, вместо того, чтобы убежать и запрыгнуть на дерево, кинулся на собаку. Он по-боксерски двинул Кинга правой лапой с выпущенными когтями, и Дима увидел, как на короткой мышиной шкуре бультерьера появились три кровавые полосы. Кинг издал странный зловещий звук, словно бы он и захрипел, и завыл одновременно. Но Мурик успел отскочить и теперь стоял метрах в двух от замешкавшегося Кинга.

Круглые маленькие глазки бультерьера налились кровью. Диме стало страшно. Он сжал в руке древко швабры на случай, если Кинг прыгнет на него. Но собака опять пошла на Мурика.

И тут Мурик снова высоко прыгнул и приземлился на спину Кингу. Снова впился острыми зубами в его толстую шею, а лапами с выпущенными когтями – в бока. Кинг закружил на месте, пытаясь сбросить с себя кота. Он снова повалился боком на снег, пытаясь перекатиться через спину на другой бок. Но в этот момент кот на мгновение разжал свою маленькую пасть и тут же сомкнул ее на горле собаки. Бультерьер перекинулся еще раз, улегся на снег животом, придавив кота своей грудью, вдавливая его голову в снег. Но Мурик не разжимал пасть. По снегу потекла кровь. Дима всматривался, пытаясь понять: это кровь Мурика или Кинга?

– Что ты стоишь? – закричала вдруг на мужа вышедшая на порог Валя. – Что ты стоишь?!

Дима оглянулся. Увидел перепуганное лицо Вали. Растерялся, не понимая, чего от него хочет в этой ситуации жена. Возвратил взгляд на Мурика, которого почти не было видно под навалившим на него всем телом бультерьером.

И тут Дима понял, что кот пропал. Что второй раз Мурик не воскреснет. И со всей силы опустил на спину Кинга деревянную швабру. Нижняя перекладина швабры от удара отломалась и отлетела в сторону. И Кинг сразу обмяк, опустил окровавленную пасть на снег. Голова кота, тоже окровавленная, едва выглядывала из-под морды собаки.

Дима тяжело вздохнул, потом взял и сбросил древком швабры тело тяжелой собаки с Мурика. Кинг теперь лежал боком на окровавленном снегу, а Мурик, так же неподвижно, как и собака, висел на ее горле, вцепившись в него намертво своими острыми зубками.

Картина была не для слабонервных. Дима оглянулся на порог своего дома и увидел там неподвижно стоящую побледневшую Валю.

– Водки принеси, – попросил он ее жалобно, словно это не кот, а сам он дрался с бультерьером.

Валя едва заметно кивнула и исчезла за дверью дома. Ждать пришлось Диме недолго, меньше минуты. Он стоял и смотрел на окровавленный снег, на неподвижных кота и собаку. И плевать ему было на поднимавшееся над Борисполем солнце, на, может быть, первую настоящую теплоту его лучей.

– Вот, – прозвучал рядом шепот жены.

Он оглянулся. В одной ее протянутой руке дрожала открытая бутылка водки, в другой – стопочка.

Он взял бутылку и стопку. Наполнил стопку до краев и выпил одним глотком. Выпил и вторую, прежде чем почувствовал, что оцепенение и страх отпускают его.

Потом наклонился над муриком. Увидел, что вся его серая шерсть была в крови. Хотел было снова взяться за брошенное на снег древко швабры, чтобы попробовать оторвать кота от горла собаки. Но что-то остановило его. Помедлив пару минут, и не совсем понимая, что он делает, Дима полил горло собаки водкой над тем местом, в которое вцепился кот. Водка полилась к мордочке кота. После этого Дима попробовал рукой разнять животных. С третьей попытки ему это удалось, но в пасти мурика остался торчать клок шкуры и кусок мяса собаки.

Снова оглянулся Дима, ощущая необходимость в поддержке жены. Но Вали рядом не было. Она возвратилась в дом.

Дима налил себе третью стопку. Выпил. Присмотрелся к коту. Тот лежал неподвижно, и уже отдельно от собаки. Но теперь и вокруг кота увеличивалось розовое пятно снега, напитывающегося кровью.

– Все, – выдохнул Дима. – Сдох!..

И так ему стало жалко этого серого кота, который уже один раз умирал и, можно сказать, по вине своего хозяина. А теперь он погиб не просто по вине хозяина, а защищая его. На глазах Димы выступили слезы. Он выпил и четвертую стопку водки, предварительно тяжело вздохнув всей грудью. Словно за упокой кошачьей души.

И тут мурик-мурло пошевелил лапой. Дима, уже охмелев от выпитой на холоде водки, замер, присматриваясь. Кот еще раз шевельнулся и снова замер.

«А может, живой?» – подумал он.

Вставил бутылку водки в снег. Рядом в тот же снег утопил стопку. Взял на две ладони нетяжелого, липкого от снега и крови Мурика и понес в дом. Стукнул со всей силы ногой в прикрытую дверь. Валя тут же раскрыла ее перед ним.

Занес кота в ванную комнату и опустил в ванну.

– Он, кажется, живой, – сказал Дима зашедшей за ним следом Вале. – Посмотри!

– Ага, – кивнула Валя. И полезла в висевший тут же над умывальником зеркальный шкафчик, в котором хранили они домашнюю аптечку.

Дима чуть отодвинул ее, отмыл свои руки от крови и снега. Вытерся вафельным полотенцем и пошел на кухню. Хотелось чая или кофе, чего-то горячего. Но одновременно какая-то сила тянула его к окну. И он подошел, выглянул через окно во двор. Увидел неподвижно лежавшего на розово-красном снегу Кинга.

«А вдруг и он живой?» – подумал Дима и испугался.

Испугался, потому что такие собаки злопамятны и нападают на врагов молча.

Снова вышел во двор. Присел на корточках у опрокинутой набок морды собаки. Прислушался и присмотрелся. Бультерьер был точно мертв. Дима ощутил облегчение. Тут же залил это облегчение стопкой водки. Бросил взгляд на соседский двор и дом. Там было тихо. Видимо, соседа не было.

«Надо его убрать отсюда», – подумал Дима, глядя на дохлую собаку.

Пошел в сарай и вернулся с лопатой в руке. Постоял некоторое время, воткнул лопату в снег и снова вернулся в дом, на кухню.

Из ванны доносился негромкий шум. Валя была все еще занята котом. А второй, толстый и ленивый кот спокойно лежал на своем месте под теплой батареей, безразлично наблюдая над задумавшимся мужем своей хозяйки.

Выпив чашку крепкого растворимого кофе, Дима составил мысленный план следующих действий: он засунет дохлого Кинга в мешок из-под картошки и оттащит его на заброшенный двор, где бросит в колодец, в который он когда-то сбросил и Мурика. Потом надо будет убрать с места боя снег, чтобы не вызвать никаких подозрений у соседа, который наверняка хватится своей собаки. И конечно, надо будет куда-то спрятать и Мурика, если он еще не сдох там, в ванной.

Кинг, несмотря на свой вроде бы и небольшой размер, оказался довольно тяжелым. Минут пять запихивал его Дима в пахнущий сыростью и картошкой мешок. Потом потащил мешок к калитке. У калитки оглянулся и увидел, что мешок оставил на снегу красную кровавую рытвину.

Недовольно причмокнув губами, Дима взвалил мешок себе на плечи и дотащил до гаража. Оглянулся по сторонам – улица была безлюдна. В гараже Дима спрятал мешок в багажник машины. Ему уже было понятно, что на плечах этот мешок до заброшенного двора не дотащить. Не говоря уже о том, что человек, идущий с тяжелым мешком по улице, всегда вызывает подозрение и интерес. И это даже в том случае, если из мешка не капает кровь.

Вернувшись во двор, Дима уставился на кровавые следы на снегу.

Взял лопату и попробовал присыпать их чистым снегом, но кровь тут же пробивалась наружу. Поразмыслив недолго, Дима решил полностью очистить эту часть двора от снега. Это, конечно, может показаться кому-нибудь странным, но ведь это его двор! А значит, он может тут делать все, что захочет!

Выкатив из сарая тачку, Дима первым делом снял лопатой окровавленный снег. Отвез его к садовому деревянному туалету и сбросил вниз, в выгребную яму. Потом очистил от снега и всю левую часть двора.

Теперь черный квадрат земли размером в две сотки, очищенный от снега, выглядел более чем странно. И Дима снова задумался. Взгляд его сам собой упал на лопату, которую он воткнул в уже не такую уж и мерзлую землю прямо возле той самой злополучной дырки в заборе. Лопата так и просилась снова в Димины руки.

И он взял ее, и за час вскопал этот участок. Защемившие на ладонях лопнувшие волдыри протрезвили его. И он вспомнил о мурике.

Вернулся в дом, заглянул в ванную комнату. Там, на плиточном полу в эмалированном тазике на половой тряпке неподвижно лежал перемотанный бинтами кот. Сквозь белый бинт проступали зеленка и кровь.

Дима нашел Валю.

– Ну как? – спросил он. – Он живой?

Валя поспешно собиралась на работу.

– Кажется, да, – сказала. – Я сегодня вернусь позже. Видишь, уже на два часа опаздываю. Придется Соне подарок сделать или денег дать!

Дима кивнул с пониманием.

Когда Валя ушла, Дима вернулся в гараж. Включил обогреватель. Съездил к заброшенному дому. Посидел в машине, пока не исчезли случайные прохожие. Потом быстренько оттащил мешок с собакой к колодцу. Столкнул его вниз.

Вернувшись, устроил возле обогревателя подстилку из старых свитеров и штанов. Перенес мурика в гараж и бережно положил его на подготовленное место.

– Ты тут лежи, – сказал ему. – Я тебе буду еду приносить.

Потом вспомнил, как кот содержимое ампул любил. Достал одну ампулку. Свернул ей стеклянный кончик и вытрусил на грязную тарелку, с которой раньше сам закусывал. Поставил тарелку на бетонный пол прямо перед мордой мурика. Посмотрел вверх, на горевшую лампочку. Решил не выключать. Пускай мурик при свете поправляется.

55

Киевская область. Макаровский район. Село Липовка

Ночью Яся зашевелилась, стала ручками вокруг себя что-то искать. Разбудила маму. Ирина быстренько ее к себе привлекла. Подсунула в ротик сосок груди, и Яся сразу успокоилась. Присосалась. За несколько минут утолила свою молочную жажду и снова заснула смирненько, как лежащий оловянный солдатик.

Ирина вспомнила о мышином писке своего электронного будильника. Уже несколько дней она его не слышала. А ведь именно сейчас он и должен был бы прозвучать. Еще через минут сорок пойдет на Киев знакомая маршрутка. Потом первый поезд метро до «Арсенальной». Но все это без нее. Теперь без нее. Когда Егор просто говорил ей, что не надо, мол, ехать, он еще оставлял ей свободу действия. Но его записка – как приказ. Он ее уволил оттуда. Сам, лично. Только не вязалось как-то это увольнение с приездами в село темно-синей машины с напуганной нянечкой Верой и двумя мужчинами. Однако и вчера, когда рассказала она ему вкратце о том, что случилось, голос его был холоден и тверд. В разговоре он только один раз интонацию свою смягчил. Когда сказал: «Придется еще разок потерпеть!» И вот через часика три или даже раньше этот разок наступит.

Ирине не спалось. Удостоверившись в крепком сне дочурки, уселась она на кровати, ступнями в холодный пол уперлась. Задумалась. А что, если еще не разок? А что, если никак ей от этого не уйти? Аж пока молоко само не закончится? Но ведь молоко заканчивается, когда его некому пить, когда застоится оно в груди и выхода найти не сможет. А если так вот, каждый день забирать его, то всю жизнь можно кормилицей прожить!

Потихоньку поднялась она с постели – только сетка под матрасом скрипнула. Прошла босиком на кухню. Чайник на плиту поставила. В окно посмотрела. Там темно и, наверно, уже не так и холодно. Время-то к весне свернуло. Вот уже и рассветы раньше наступают. Потом весна, трава, цветы! Будет Яся под солнышком греться в коляске! А если с речки песка принести, да просеять его, чтобы не попалось битых пивных бутылок, то можно и маленькую песочницу для нее сделать. Тут же, у порога.

Дверь на кухню открылась, и в проеме появилось сонное лицо Ирининой мамы.

– Ты шо, на Киев собралась? – спросила она.

Ирина отрицательно головой мотнула.

– Так опять приедут! – сказала мама обреченно. – Заберут и денег не заплатят. Ведь и в последний раз за молоко не заплатили!

Ирина задумалась. Действительно, не заплатили ей вчера ничего. Но она об этом даже и не подумала тогда. Так напугана была.

– Не убережет тебя Егор от них, вот увидишь, – грустно произнесла мама.

– Убережет, – упрямо ответила ей Ирина.

Мама пожала плечами и тихонько закрыла за собой кухонную дверь.

Около восьми на мобильный позвонил Егор.

– Как только машина подъедет, набери меня, подожди гудков и дай отбой! – попросил он.

Ирина поняла, что они все равно приедут. И перестала бояться. Обмылась холодной водой. Причесалась. Теплые колготки надела, платье, которое легко сверху расстегивается. И стала ждать.

Машина за окном остановилась около половины десятого. Ирина тут же Егору позвонила. Думала, что он отвечать на звонок не будет, но он сразу ответил. Сказал: «Понял! Набери меня еще раз, как только они уедут!»

Дверь им в дом Ирина сама открыла. Те же двое мужчин зашли молча. На лицах – холод. То ли из-за зимы, то ли из-за отсутствия души. Нянечка Вера со знакомой хозяйственной сумкой тут же на кухню прошла. Ирина – за ней. Закрыла за собой дверь.

Все повторилось, только молока в это утро у Ирины было больше, чем в предыдущий раз. Поэтому наполнила нянечка полторы бутылки. Но не сказала при этом ни слова. Лишь один из мужчин, который и в прошлый раз угрожал ей, снова что-то похожее сказал, но пропустила Ирина его слова мимо ушей. Плохое у нее было предчувствие, но, слава богу, не касалось это предчувствие ни ее самой, ни Яси, ни мамы.

Проводила она грустным взглядом машину. Сразу Егору позвонила и вернулась к Ясе. А грудь пустая. Яся уже не спит, глазками-пуговками по потолку белому бегает.

– Я ей «малыша» разведу, – Иринина мама сказала.

Ирина кивнула. А сама прилегла рядом с дочуркой, уткнулась носом в подушку и, ощутив внезапную усталость, заснула.

Егор тем временем с карабином в руках за снежной грязной насыпью на обочине трассы притаился. Глаз его к оптическому прицелу уже привык. Потренировался он, пассажиров и водителей других машин в этот прицел рассматривая. Видно было хорошо, и это ему уверенность в своей правоте вселило.

Место он выбрал удобное. Угол обзора отсюда был широкий. Машины, едущие на Киев, спускались с длинного пологого склона, а значит, заметить нужную машину можно было издалека. Да и машин сейчас на трассе было немного.

Посмотрел Егор на часы. Прикинул еще разок, сколько времени у них на это расстояние уйдет. Выходило, что пора ему уже начеку быть. Развернулся он чуть налево, чтобы на склон трассы смотреть. Прижал глаз к окуляру прицела. Смотрел на машины, и в лица незнакомых людей всматривался. В той машине тоже все лица будут незнакомые, но машину он узнает. Тем более, что номер у нее такой козырный, а за козырные номера надо много платить. Вот сейчас они за этот номер и заплатят!

Минут через семь увидел он темно-синюю БМВ с шестерками на номерном знаке. Мчалась она с хорошей скоростью, но по левой полосе маршрутка из Житомира ехала и пока на нервные сигналы дальним светом приближающейся сзади машины не реагировала.

Палец Егора лег на курок. Он посмотрел в окуляр на водителя, потом – на его пассажира. Заметил на заднем сиденье и старушку, о которой Ирина рассказывала. Что-то мешало ему выстрелить. Кто они, эти люди? Их послали, они выполнили приказ! Это не значит, что они не виновны! Но стрелять в одного из них и не стрелять в другого… Егор медлил, но тут же ощутил он, как у него внутри злость на самого себя накапливается. И понял он, что все равно на курок нажмет. А маршрутка из Житомира уже стала на правую полосу съезжать, уступая дорогу темно-синей БМВ. И тогда, испугавшись, что упустит он их, Егор резко карабин за машиной повел и, увидев в прицеле правое переднее колесо этой машины, выстрелил. Колесо взорвалось, лопнуло на ходу. Это еще успел Егор в прицел увидеть. Остальное видел он без прицела, уже опустив карабин на снег. Машину бросило вправо. Она зацепила маршрутку и вылетела с трассы на обочину, где перевернулась два или три раза и ударилась боком о железную ногу огромного рекламного щита. Так и застыла она там, согнутая вокруг железной трубы, как подкова. Из-под вздыбленного, сплющенного капота шел дым.

Егор лежал неподвижно на снегу и смотрел на разбитую машину. Расстояние между ними было метров триста. Хотел было позвонить и вызвать «скорую». Просто так, на всякий случай. Но заметил, что грузовик рядом остановился, а следом за ним – «Жигули». Водители обеих машин побежали к месту аварии.

Один рванул на себя двери со стороны водителя, но их заклинило. Со стороны пассажира тоже двери не открывались. Только заднюю дверь удалось добровольным спасателям открыть. И из нее на снег выпала старушка. Лицо у нее было в крови, но она еще дышала. От ее рта шел пар. В руках она крепко сжимала разорванную хозяйственную сумку, из которой на снег лилось молоко. Следом за молоком на снег закапала кровь.

Егор этого не видел. Он уже уходил через перелесок к проселочной дороге. Туда, где оставил свою «мазду».

56

Киев. Улица Рейтарская. Квартира номер 10

Поздним утром, когда Вероника все-таки поднялась с кровати, а все из-за телефонного звонка, иначе ей удалось бы проспать до обеда, на кухонном столе она нашла записку от Сени: «Буду к вечеру. Срочно вызвал Г.И. Целую».

Все бы ничего, но в коридоре у самой двери стояли совершенно грязные зимние ботинки мужа, а в тазике на полу ванной комнаты под умывальником – такие же грязные и мокрые спортивные брюки. Если бы не телефонный звонок Дарьи Ивановны, поднявший ее с постели, была бы Вероника куда более озадачена увиденным. Но теперь, после пятнадцатиминутной беседы с подругой, она больше думала о другом. Вдова аптекаря пригласила пройтись вместе по магазинам. И это предложение пришлось как нельзя кстати. Солнце с каждым днем светило все теплее и теплее. Сосульки звенели каплями, предвещая скорую весну. А у Вероники почти не осталось целых колготок, да и вообще ее гардероб требовал обновления. Ведь каждая весна – новая, а новую весну надо встречать в новом наряде.

Уже грациозно, но уверенно шагая по Стрелецкой, стараясь избегать явно скользкие места тротуара, Вероника снова вспомнила про грязные сапоги и одежду мужа. И где ему только удалось найти зимой такую грязь?!

Она попробовала припомнить свои ночные ощущения, попыталась понять: помнит ли ее тело ночные касания или просто мужнино тепло? Помнит ли ее чувствительный носик ночной запах мужа, немного приторный и чуть горьковатый?

Нет, она помнила только то, что ложились они вместе. Помнила, что не очень хотела позволить ему в эту ночь супружеские игры. Но, хорошо зная Семена, она сразу сдалась, чтобы не раззадоривать его своим сопротивлением. И все прошло, как очень часто бывало и раньше. Он зацеловал ее лицо, грубовато ласкал грудь, пытался, насколько помнил, быть нежным, но в конце концов сорвался на сексуальный эгоизм, или, как она сама говорила, на «стометровку», которую «пробежал» очень быстро, после чего уткнулся носом в подушку и заснул, правой рукой все еще обнимая ее за плечи.

Что было дальше? Она тоже заснула, предварительно убрав со спины сползшую туда тяжелую мужнину руку. Больше она ничего не помнила.

«может, он вышел, упал куда-то, вернулся, переоделся и снова ушел?!» – думала она.

– Никочка! – окликнул ее знакомый и приветливый голос вдовы. – А я думала, ты опоздаешь! Пошли быстрее, в «Видиване» распродажа!

– Так это же мужской магазин! – удивилась Вероника, глядя на Дарью Ивановну, одетую сегодня менее стильно, но зато тепло: темно-синие брюки поверх сапог и длинное кашемировое темно-синее пальто.

– Правильно! Сначала надо покупать то, что покупается быстро! Возьмем три пары носков и пару сорочек моему. А ты своему что-нибудь купишь. Если он заслужил, конечно!

Вероника кивнула. Они стояли на углу Стрелецкой и Большой Житомирской.

– О! Маршрутка! – выкрикнула Дарья Ивановна и подняла руку, призывая водителя белой «газели» остановиться.

Микроавтобус был полупустой. Минут через десять они уже были на Крещатике.

В «Видиване», несмотря на яркие обещания скидок на витринах, было немноголюдно.

Дарья Ивановна сразу отправилась к сорочкам.

– Вам помочь? – обратился к ней безукоризненно одетый парень со слегка подкрашенными глазами и, как показалось Веронике, с напомаженными губами.

– Как хотите! – ответила вдова аптекаря. – Мне бы две-три рубашки. Ворот сорок четыре. Для мужчины, у которого нет ни вкуса, ни претензий.

– Подороже? Подешевле? – осведомился опрятный консультант-продавец.

– Ну кто же покупает такому мужчине подороже! – широко улыбнулась Дарья Ивановна. – Хотя, знаете, у него скоро день рождения… Можно одну подороже, а две подешевле!

Молодой человек увел Дарю Ивановну к открытому шкафу, где в нишах лежали запакованные в прозрачный целлофан рубашки. Вероника осталась возле другого шкафа, где, по-видимому, находились рубашки подешевле.

«Может, взять Сене?» – подумала.

Припомнила, как он не дал перед походом в театр оперетты погладить новую рубашку. Просто распаковал и надел.

Она взяла в руки симпатичную зеленую рубашку с длинными рукавами. Посмотрела на цену – девяносто девять гривен. Осмотрелась по сторонам.

– Вам помочь? – прозвучал сладкий мужской голос за спиной.

Она оглянулась. Перед ней стоял молодой человек в костюме с лицом счастливого официанта.

– А где у вас распродажа рубашек? – спросила Вероника.

– Поднимитесь на второй этаж, – посоветовал ей молодой человек.

Бросив взгляд на Дарью Ивановну и на услужливо показывающего ей рубашки консультанта-продавца, Вероника поняла, что у нее есть как минимум минут двадцать. На втором этаже она без посторонней помощи выбрала три рубашки для Сени: ярко-красную, темно-зеленую и элегантную черную. Все три за те же девяносто девять гривен.

Спустилась вниз уже с фирменным пакетом в руке. Дарья Ивановна тоже уже стояла у кассы и отсчитывала банкноты.

– Две замечательные сорочки купила! – похвасталась она. – И носки – просто прелесть. Стопроцентный хлопок!

– А зачем ты ему покупаешь? – спросила подругу Вероника, когда они уже вышли на морозный и солнечный Крещатик

– Ну как зачем?! – удивилась Дарья Ивановна. – Воротники рубашек пачкаются, словно он потеет. Под мышками тоже пахнет. Это пыль, наверно. Да и носки стирать приходится. Разницы никакой, что живым был, что сейчас! Человеческое тело – не камень. Что живое, что нет, а все равно, наверное, дышит! На погоду реагирует, на давление. А ты своему что взяла?

– Давай где-нибудь в кафе сядем, я тебе покажу! – предложила Вероника.

– Если сядем, то себе ничего не успеем купить! Давай сначала в ЦУМ. А потом, если успеем, то в кафе!

Вероника согласилась, и они отправились по Крещатику мимо мэрии к главному киевскому магазину, в витринах которого, кажется, совершенно недавно еще блестели новогодние украшения.

57

Киев. Центр

У Геннадия Ильича с самого утра было прекрасное настроение. Может, именно поэтому он обратил внимание на хмурый взгляд Семена, когда они встретились в мариинском парке около памятника.

– Что это с тобой? – поинтересовался депутат у своего помощника.

– мелкие неприятности дома, – соврал Семен и попробовал убрать с лица очевидную хмурость.

Но даже просто изобразить на лице отсутствие всякого настроения оказалось для Семена трудной задачей.

– может, денег в семье не хватает? – участливо предположил Геннадий Ильич. – Давай, я тебе матпомощь выбью?

Семен пожал плечами. Отказываться от денег было в любом случае глупо. Жаловаться на нехватку денег – стыдновато, но лучше, чем попытаться объяснить своему основному заказчику и шефу, что он, Семен, куда-то ночью ходил и вернулся совершенно грязный и мокрый, и это при том, что на улице по ночам все еще морозно и ни луж, ни грязи нет!

– А мне пришлось в номере ночевать, – Геннадий Ильич махнул рукой в сторону гостиницы «Киев». – До трех ночи в парламенте сидели. Закон хороший продавили, за который и будущие депутаты спасибо скажут! Теперь каждому депутату вместе с удостоверением будет выдаваться депутатский золотой нательный крестик. И не очень маленький! Теперь Украина ближе к Богу будет!..

Семен внимательно слушал и кивал. Новость о том, что Геннадий Ильич провел полночи в парламенте, как-то примирила Семена с собственными переживаниями.

– машина твоя где? – спросил Геннадий Ильич, перейдя на деловой тон.

Семен посмотрел на часы.

– Через пятнадцать минут будет, – сказал он.

– Хорошо. Сегодня будете грузовик сопровождать. Туда, в детдом, за Вышгород. Дорогу помните? Туда же к двенадцати автокран подъедет для разгрузки. Проследите, чтобы все аккуратненько разгрузили и установили…

– А что там, в грузовике? – поинтересовался Семен.

– Сыроварня бэушная, для производства козьего сыра, – пояснил депутат. – Только ты скажи этому директору детдома, что никакой это ни подарок, а иностранная инвестиция. Так что половину продукции будет мне отдавать!.. И вот что, сначала заберешь бидоны с молоком с Грушевского. Там, где прошлый раз брали.

Семен кивнул.

– Посмотри еще, как они там мастерские под эту сыроварню переоборудовали, – продолжил инструктаж Геннадий Ильич. – Скажи, что наладчик оборудования послезавтра будет, и он все объяснит и покажет. Ясно? Перезвонишь оттуда, когда все закончишь! Да, машина с сыроварней уже ждет на площади Шевченко возле автостанции. КаМАз с синим тентом. Все, – депутат бросил взгляд на свои часы. – Мне пора служить народу!

Он кивнул на прощание и отправился к парламенту. Но через мгновение снова окликнул Семена.

– Да! Еще скажи, что пока батюшка сыроварню не освятит, чтоб никакого производства!

Семен кивнул.

Выйдя к дороге, он сразу увидел Володькину «ниву». Она стояла как раз возле парадного, откуда им снова предстояло забрать бидоны с молоком.

– Ты случайно прошлой ночью за мной не присматривал? – спросил, пожимая руку приятеля, Семен.

– Нет, – ответил тот.

– Жалко, – вздохнул Семен. – А то я в какую-то грязь влез. Даже не знаю где… Ладно, пошли! – он кивнул на вход в парадное.

Три тяжелых бидона перекочевали из коридора этого непонятного учреждения в багажный отдел «нивы». Хоть бидоны были и закрыты, но в салоне сразу появился кисловатый запах.

– Мы с тобой как два веселых молочника! – рассмеялся Володька, заводя двигатель.

– Один веселый, а второй – не очень! – поправил приятеля Семен.

«Нива» осторожно съехала на проезжую часть и повернула налево, в сторону Европейской площади.

КАМАз с синим тентом Семен увидел сразу. Остановились перед ним, посигналили. После этого обе машины поехали по Вышгородскому шоссе прочь от Киева, в сторону Киевского моря.

Домой Семен вернулся затемно. Уставший и все еще недовольный. Правда, его вечернее недовольство было иного свойства. Больше двух часов им вместе с водителем КамАза пришлось ожидать автокран. Сама разгрузка затянулась почти до пяти часов. Сыроварня была «обута» в крепкий деревянный ящик, который никак не пролезал в раскрытые двойные двери подготовленной для нее мастерской, где раньше проводились уроки труда. Верстаки и инструменты из мастерской стояли и лежали прямо на снегу слева. Орава подростков-воспитанников, пребывавших в возбужденном состоянии, всячески пыталась пропихнуть приподнятый краном ящик в дверной проем, но тщетно. Потом деревянную упаковку частично разобрали, и с – надцатой попытки сыроварня пролезла в двери и там, в проеме, застряла. Семену и Володьке с водителем КамАза пришлось помогать детдомовским пацанам затолкнуть ее под крышу мастерской. Наконец, когда сыроварню поровняли по разметке на полу, Семен отдышался и передал директору детдома слова Геннадия Ильича.

– Инвестиция?! – удивился тот. – Какая же это на хер инвестиция?! Я что, ему должен буду еще и отчет о производстве сыра посылать?

– Ну, это вы с ним решайте, – Семен свернул разговор. – Мне сказали передать, я вам передал! Да, и молоко из «нивы» заберите!

Директор даже не попрощался. Просто зашел в детдом и захлопнул за собой дверь. Правда, пацанов своих за бидонами прислал. Они брали бидоны по двое за каждое «ухо». Тут же их вынесли обратно уже пустыми.

– Ужинать будешь? – В ванную комнату Вероника заглянула как раз в тот момент, когда Семен плескал себе в лицо холодной водой. Пытался взбодриться.

– Буду, – хмуро ответил он.

– У тебя проблемы? – нежно спросила Вероника, ставя перед ним на кухонный стол тарелку с гречкой и тефтелями в томатном соусе. Сама уселась напротив, не сводя глаз с мужа.

– Это что у тебя? – Семен показал взглядом на новую кофточку нежно-розового цвета.

Вероника не ответила. Только довольно улыбнулась.

– Я твои спортивные брюки постирала. И сапоги тоже. Они на батарее, – сказала она.

Семен напрягся. Вилка с куском тефтели чуть не прошла у него мимо рта.

– Спасибо, – нервно сказал он.

– Ты где-то упал? – заботливо спросила Вероника.

Муж кивнул. Он, в принципе, ожидал этого допроса, но не думал, что проходить он будет в такой «дружественной и приветливой обстановке».

– Я в подвал лазил, – соврал он, наконец мысленно сформулировав более или менее правдоподобную легенду. – Утром вышел, смотрю, из подвала пар. Зашел. Думал, там трубу прорвало. Поскользнулся. Пришлось переодеваться.

– Прорвало?

– Нет, просто сыро там. С труб капает, грязь кругом…

– А я тебе рубашки новые купила, мы с Дарьей Ивановной по магазинам прошлись, – стала рассказывать Вероника, но тоже вдруг остановилась, испугавшись, что скажет лишнее. Лишним она считала любое упоминание о пребывании покойного аптекаря в квартире у его вдовы. – Я их и погладила уже…

– Зачем? – удивился расслабившийся из-за изменения темы разговора Семен. – Они же новые!

– Ты неисправим! – рассмеялась Вероника. – Я же их не постирала, а только погладила. Чтобы не было видно линий сгиба!

– А! – понимающе закивал муж. – А булавки ты из них вытащила? А то в прошлый раз одна меня в театре здорово уколола!

– Так это же ты сам ее распаковал и сразу надел! Кто так делает? Кстати, давай завтра куда-нибудь пойдем? – предложила Вероника.

– Завтра? – Семен задумался. – Можно, наверное. Мне надо только с утра за зарплатой.

Попив чайку вместе с мужем, Вероника отправилась в комнату смотреть «Танцы со звездами». Семен остался на кухне один. Первый раз за день он был доволен собой, точнее, своей версией об утреннем походе в подвал. Но когда жена вышла из кухни, Семен ощутил невнятное внутреннее беспокойство. Он вдруг понял, что его версия вполне могла оказаться абсолютной правдой.

– Надо сходить туда, – решил он.

Но за окном было темно. А в подвале всегда темно. Фонарика у него нет. А без фонарика туда лезть не имело никакого смысла.

– Я сейчас приду, – сказал он Веронике, заглянув в гостиную.

Вышел на лестничную площадку. Позвонил в дверь соседу напротив.

Сосед Игорь открыл дверь на ширину дверной цепочки, словно боялся ограбления или непрошеных гостей.

– Добрый вечер, – вполне вежливо поздоровался Семен. – У вас случайно фонарика нет?

– Есть, – ответил несколько озадаченный Игорь. – У вас что, свет потух?

– Нет, мне лично надо. Утром верну.

Игорь дал Семену мощный туристический фонарь на три больших батарейки. И тут же закрыл двери, даже не попрощавшись.

Семен обул свои старые ботинки, набросил поверх свитера ветровку и зашагал по ступенькам вниз. Вход в подвал их дома находился в следующем парадном. Дверца в подвал оказалась не на замке. Семен включил фонарь и шагнул в пропитанный вечной сыростью мир поддомных коммуникаций. Сделал три шага, опустился на корточки и медленно провел мощным лучом вокруг. Трубы, вентили, мусор. Посветил на землю перед собой и тут же увидел следы тяжелых ботинок. Присмотрелся. Следы показались ему знакомыми, точнее, это были следы его собственных зимних сапог. От этого открытия Семен не почувствовал ни радости, ни облегчения. Он поднялся и, подсвечивая себе, отправился внутрь подвала по собственным следам. Шел по лужам, по грязи, переступал через бетонные перемычки подвальных секций и наконец уткнулся в тупик. Однако следы теперь повели его вдоль поперечной тупиковой стены в другой угол помещения. Остановился перед переплетением нескольких труб, от которых шло тепло. «Прощупал» это железное переплетение лучом фонаря. Потом опустился на корточки. Просунул руку с фонарем под трубы. Снова присмотрелся во все щели, подсказанные ему теперь желтым искусственным светом. Ничего интересного. Сдвинулся на шаг вправо и снова запустил луч фонарика под трубы. И тут же до его ушей донеслось шуршание, а руки ощутили прикосновение к бумаге или пластику. Он завел под трубу левую руку и вытащил оттуда пакет. Шуршание пакета показалось Семену в сырой и темной тишине слишком гром-ким. И он замер на минуту, напряженно вслушиваясь в звуки, доносящиеся из окружавшей его темноты. Где-то капала вода. Что-то шипело, но все это казалось естественным, все это входило в странное понятие «подвальная тишина». Тишина, которая не вызывает подозрения в присутствии потусторонней или поэтусторонней опасности.

Луч фонарика скользнул внутрь пакета. Вслед за лучом внутрь скользнула и рука Семена. Он вытащил из пакета картонную книжицу, размером напоминающую паспорт. На обложке надпись, тисненная серебром: «Церковь Посольство Луны». Тут же раскрыл и увидел на правой страничке свое фото, а под фотографией – собственную подпись. Перевел взгляд на левую страницу.

«Брат Серамион, принявший крещение в Церкви Посольство Луны 23 ноября 2006 года, допускается ко всем таинствам церкви, о коих будет хранить своим близким и дальним полное молчание. За нарушение обета молчания о таинствах нарушивший подвергается смерти водою, как знак выкрещивания из членов Церкви Посольство Луны».

Семен закрыл книжицу-удостоверение и заметил, как задрожала она в его руке. Потом снова открыл и посветил фонариком на свое фото – на снимке он был в черном свитере. Взгляд, не смотрящий в объектив фотоаппарата. Губы безвольно разжаты.

Семен еще раз опустил руку в пакет и вытащил оттуда четки с камешками зеленого цвета. Тут же с испугом заметил, как привычно и легко легли четки в руку и как большой и указательный пальцы правой руки взялись за один из камешков. Тут же отпустил четки, и они упали обратно в пакет. Туда же положил паспорт члена церкви и засунул пакет обратно под трубы, туда же, где его нашел.

Назад возвращался тоже по своим собственным следам. Перед дверью, ведущей из подвала в парадное, выключил фонарик.

Вышел на улицу. На узком тротуаре на ночь вплотную друг к другу были припаркованы машины. Над Стрелецкой улицей светила одна-единственная звезда.

Семен достал из кармана брюк мобильный. Набрал номер Володьки.

– Привет, молочник! – сказал ему.

– Что это у тебя с голосом? – спросил приятель. – Простудился?

– Нет, – Семен сам прислушался к своему голосу и понял причину Володькиного вопроса. – Ты сегодня можешь? У меня плохие предчувствия…

– Хорошо. Только постарайся раньше полуночи не ложиться. А то я могу не успеть!

Семен посмотрел на часы.

– Хорошо, – пообещал другу. – Пока!

– Спокойной ночи! – ехидно проговорил Володька на прощание.

58

Город Борисполь. Улица 9 Мая

Ночью Диме не спалось. Хоть и уютно было под боком у Вали, и тепло было, а некое внутреннее беспокойство переворачивало его с бока на бок и не давало сомкнуть глаз. Уже и Валя пару раз просыпалась и спросонок спрашивала, что с ним.

В конце концов поднялся Дима тихонько на ноги. Не включая свет, натянул на себя шерстяной спортивный костюм, влез ступнями в тапочки и вышел на порог дома.

На небе ярко светила половинка луны. Мерцали звезды холодным далеким светом. Откуда-то из далекого высока доносился гул самолета. Слева от порога чернел очищенный от снега три дня назад квадрат земли. За ним забор с до сих пор не заделанной дыркой, а за забором – спящий соседский двор и соседский дом, в окнах которого ни единого огонька.

С заделыванием дырки Дима решил повременить. Бультерьера больше не было, а значит, пользоваться этой дыркой было некому. Да и сосед бы что-нибудь заподозрил.

Он, конечно, и так что-то заподозрил. Ведь спрашивал тем же вечером, когда сбросил он Кинга в колодец заброшенного двора: «А вы моей собачки не видели?»

Хотел было ему Дима грубо ответить, да сдержал себя. Собаки все-таки разные бывают. Вот у него Шамиль каким умным был! Так что ответил соседу Дима кратко: «Не видел». А потом даже добавил, как бы сопереживая: «Шляется где-нибудь по сучкам. Скоро ведь март! У нас такое с котом было. Несколько недель искали, пока сам не вернулся!»

«Может, объявление дать?» – спросил совета сосед.

«Можно. А лучше сделать объявление на ксероксе с фотографией собаки и по Борисполю развесить! Не забудьте про вознаграждение написать!»

«А сколько предлагать?» – поинтересовался сосед.

«А сколько вам за собаку не жалко!»

Поинтересовался потом сосед, для чего это Дима кусок двора от снега очистил и вскопал.

«Пьяным был, – соврал на ходу Дима. – С женой поругался. Вот назло ей и вскопал!»

Сосед на это ухмыльнулся не по-доброму, видимо, плохо о Диме подумал. Но Диме на это было наплевать.

И вот сейчас эта вскопанная земля напомнила ему о Мурике, для которого в гараже теперь круглосуточно отапливаемый лазаретный угол был обустроен. Снял Дима в коридоре с гвоздика гаражный ключ и пошел проведать своего кота.

Как вошел – поежился. Холодно было в гараже с внутренней стороны ворот. А вот в правом дальнем углу, где накаленные спиральки асбестовую трубу обвивали, воздух порадовал теплотой и привычным ароматом бензина и машинного масла.

Дима включил свет, и кот сразу мордочку поднял, глянул, прищурившись, на хозяина.

– Лежи, лежи! – проговорил, опускаясь на корточки, Дима. Погладил мурика по перебинтованному телу. К своей радости заметил, что крови нигде больше видно не было. Валя вчера его раны наново какими-то мазями, взятыми у знакомой бабки, обрабатывала. И сказала, что все затягивается с удивительной скоростью. Затягиваться-то раны затягивались, а вот на лапы он еще не вставал.

– Ну что, немножко допингу? – спросил Дима, улыбаясь. – Ты ведь мне жизнь спас, мурло! А я это не сразу понял…

Дима смотрел в открытые глазки кота и чувствовал, что существует между ними, между Димой и муриком-мурлом, какая-то скрытая родственная связь. Будь он человек, можно было бы сказать – родство души. А что сказать в этой ситуации, Дима не знал. Он и не говорил, только чувствовал.

Снова погладил его нежненько, чтобы на раны случайно не надавить. Потом достал ампулку. Щелбаном отбил ей тонкий верхний кончик и вытряс содержимое на грязную тарелку, с которой мурик-мурло уже неоднократно слизывал свою любимую жидкость.

Вот и сейчас, только подсунул ему тарелку Дима, кот сразу же вытянул шею и вытер языком с тарелки не только эти капли, но и прилипшие к фаянсу остатки какой-то прежней пищи.

Проведав кота, Дима ощутил, как исчезло его необъяснимое внутреннее беспокойство. Или, может, он просто настоящую усталость почувствовал. Потому, выключив свет, вышел из гаража.

Вернулся домой, разделся так же, в темноте, как и одевался. И снова под теплое одеяло забрался. Заснул почти сразу.

А проснулся от громкого стука в окно. Открыв глаза, понял, что утро уже позднее, что Валя давно на работу ушла.

А в окне ему махал рукой тот самый милиционер, недавний покупатель ампул.

Дима, одеваясь, припоминал: сколько у него в гараже еще припрятано этих ампул. Решил он, что милиционер за новой партией пришел.

Однако когда впустил милиционера в дом, обратил внимание на особую напуганную бледность его лица.

Да и милиционер, входя, не поздоровался, а сказал: «Надо срочно поговорить!»

Усадил его Дима за кухонный стол.

– Тут такое дело, – нервно заговорил незваный гость. – Мне этот, который из милиции, нужен. Тот, что ампулы продает…

– Кто? – не понял Дима.

– Ну, тот, который через тебя мне ампулы продавал.

До Димы наконец дошло, кого хочет милиционер увидеть.

– Зачем он вам? – спросил хозяин.

Гость вздохнул. Пожевал губы в раздумьях.

– Тут такое дело, – заговорил он наконец. – Родственник мой, которому я лекарство покупал, умер, в общем.

– От рака, – сочувственно закивал Дима.

Милиционер отрицательно мотнул головой.

– Нет. Бросился на трех вооруженных бандитов с голыми руками. Они жену одного бизнесмена в джип заталкивали. Она кричала: «Спасите!» Ну, все прохожие как нормальные люди мимо проходят, а он на помощь побежал. Убили его заточкой!

– Так, значит, не нужны ему больше лекарства, – разочарованно вздохнул Дима.

– Нет, не нужны, – прошептал милиционер, однако тут же подправил свой голос и дальше заговорил громче: – Но тот, из милиции, мне очень нужен!

– Ну, я не могу так вот человека сдать, – занервничал Дима. – Мне ему позвонить надо, объяснить: кто и зачем его хочет видеть…

– Тогда не обижайся, – милиционер снова перешел на полушепот. – Придется мне сдать тебя, а того мента из твоей памяти эти ребята быстро вытрясут…

– Какие ребята?! В чем дело? – перепугался Дима.

– Серьезные ребята, даже не из органов, – сказал гость. – Они у моего покойного братца обыск после его смерти устроили. Ампулы нашли и забрали, а потом и ко мне домой пришли узнавать, где я их покупал. Сказали, что к раку эта штука никакого отношения не имеет. Что ампулы из секретной лаборатории украдены, и ученого, который там этим, ну этими ампулами занимался, убили его. Сказали, что эта жидкость делает людей сумасшедшими, обостряет чувство справедливости, и они ничего не боятся… Мой братец ведь трусом был! Даже к воде не подходил, потому что плавать не умел. Он бы в здоровом состоянии никогда ни к кому на помощь не побежал! Так что правда это.

Дима смотрел на милиционера широко открытыми глазами. И рот его открылся произвольно.

– Так они что, арестовать этого мента хотят? – спросил он гостя.

– Поговорить хотят, – сказал милиционер и уставился напряженным взглядом в глаза хозяину.

А Диме вдруг хорошая идея в голову пришла.

– Вы скажите, что у Бори, у грузчика их брали! – выпалил он на одном дыхании и тут же осекся, губы скривил, потому что подумал, что Боря обязательно и его, Диму, сдаст.

– Этого Бориса уже нашли, – милиционер оглянулся на газовую плиту. Остановил взгляд на чайнике. – Кофе есть? – спросил.

Дима зажег конфорку, воды в чайник набрал.

– Ну и что там с ним было? – спросил. – Где он пропадал?

– Нет, он не пропадал. Его мертвым нашли еще неделю назад. Но он уж давно был мертвым…

У Димы от услышанного на мгновение прервалось дыхание. Он закашлялся, согнулся, захрипел так сильно, что милиционер из-за стола вскочил и со всей силы Диме по спине ладонью ударил, думая, что хозяин чем-то подавился.

Дима как был согнутый, таким и за стол уселся напротив гостя.

– Я боюсь, – прохрипел он.

Его дыхание потихоньку восстанавливалось. Он поднял глаза на милиционера.

– Я тоже боюсь, – прошептал милиционер. – У меня жена и дочке полтора годика! Понимаете? У кого вы брали эти ампулы?

Дима отрицательно мотнул головой.

– Как хотите, – милиционер поднялся на ноги. – Мой телефон у вас есть. Если не позвоните и не назовете этого мента, я их отправлю к вам.

Долгие полчаса после ухода милиционера Дима сидел за кухонным столом неподвижно, как статуя, упершись локтями в столешницу и уронив лицо в собственные ладони.

Потом закрыл дом на ключ и пошел в гараж. Уселся в теплом «лазаретном» уголке на детскую скамеечку. Рядом с муриком. И почувствовал себя лучше.

Вот она, его крепость! Каждому мужчине нужен или погреб, или гараж. Короче говоря, его собственный тайный угол, где он может остаться один на один со своими проблемами, где он может присесть со своими друзьями, не боясь, что их маленькую компанию грубо разгонит жена. Гараж, конечно, лучше, чем погреб. Гараж – это не только крепость. Это и алиби, и оправдание, и близость к металлу, из которого когда-то ковали мечи и ножи. И близость к побегу. Даже если в этом гараже давно нет машины.

У Димы машина была. И он, сидя на табуреточке, оглянулся на свою автостарушку. Подумал на мгновение о бегстве. Представил себе, как они с Валей и с самыми необходимыми вещами ночью покидают Борисполь на этой машине и едут. Едут куда? К ее родственникам в Беларусь? Или к его дяде в Приднестровье? Или?

Он так напряженно пережевывал в голове мысли о бегстве, что не заметил, как Мурик-Мурло подполз и потерся о его ноги. Дима уронил взгляд на кота. Увидел, что тот едва стоит на своих лапах. Аккуратно перенес его обратно на тряпичную подстилку.

– Есть вещи поопаснее бультерьеров, – сказал он, глядя в глаза коту.

Ему показалось, что в ответ на его слова кот кивнул.

Дима достал с полки с инструментами свою стопку и бутылку самогонки на крапиве. Налил себе. Снова посмотрел на кота. Тот не сводил взгляда с рук хозяина.

– Да, – выдохнул Дима. – Пить в одиночку – плохая привычка!

И он достал ампулу, сбил щелбаном ее кончик и вытрусил жидкость на тарелку.

– Будьмо! – сказал он коту, приподнимая свою стопку.

Выпив, поискал глазами закуску. Хоть и знал, что ничего у него тут поесть нет.

– Страшно, – прошептал он, глядя на Мурика. – Мне страшно.

Взгляд его опустился на пустую ампулу. Дима хмыкнул, взял ее в руку и поднес к лицу. Понюхал. Сладковатый валериановый запах ударил в ноздри.

Дима бросил взгляд на полку с инструментами. Вытащил из-за ящика с набором гаечных ключей еще одну ампулу. Сбил ей ударом ногтя стеклянную верхушку. Вытрусил содержимое в свою стопку. Потом, словно пил водку, выдохнул воздух и опрокинул стопку в рот.

59

Киев. Мариинский парк

– Пятый! Проверь смотровую площадку! – протрещал в наушнике Егора знакомый голос. – Беременная опять туда пошла!

– Понял, – ответил Егор.

Оглянулся по сторонам. Время к одиннадцати. Солнце едва светит. Под ногами хлюпает растаявший снег или размокшая наледь. В голове гул. То ли простудился вчера, лежа на снегу с карабином, то ли головная боль из-за бессонной ночи.

Прошел мимо памятника, напряженно всматриваясь вдоль аллеи, ведущей к смотровой площадке. Навстречу ему – пожилая пара с мопсом на поводке. На мопсе – ярко-красный стеганый комбинезончик. Чтобы издалека видно было и чтоб не замерз.

Пара шла широко, занимая почти всю аллею. И при виде спешащего в их сторону мужчины в длинном кожаном пальто пенсионеры едва ли сдвинулись в сторону, чтобы его пропустить.

Дальше аллея была пустынной. Егор почти выбежал на смотровую площадку, но никого там не увидел. На всякий случай перегнулся через бортик и заглянул вниз.

– Четвертый! – проговорил Егор. – На площадке никого.

– Понял. Но ты поглядывай! – ответил Сергей.

Егор сделал шагов десять в сторону Парламента и увидел ту, о которой сообщил ему напарник. Беременная молодая женщина в темном пальто и с кольцами кучерявых волос, выбивавшихся из-под меховой шапки мужского покроя. Сейчас она подходила к скамейке на ближней к дороге аллее.

«Сейчас усядется, – подумал Егор. – Снимет рукавички и будет ногти обкусывать».

Она действительно присела на скамейке, но рукавичек не сняла. Оглянулась по сторонам и остановила взгляд на здании Парламента.

«С головой у нее что-то не так», – подумал Егор. И тут же понял, что и у него сегодня что-то не так с головой. Не просто болит, а уже раскалывается! может, таблетку у кого-нибудь по рации спросить?! Нет, это не по-мужски! Потерпит!

Взгляд Егора отпустил беременную женщину и переплыл плавно на антинатовский пикет. И тут краем глаза он заметил, как быстро поднялась со скамейки беременная. Поднялась и в сторону пикета поспешила. С интересом возвратил Егор свой взгляд на пикет и тут же понял, что НАТО для беременной – пустой звук. Она спешила к плотному мужчине, только что вышедшему из центрального входа Парламента. А он остановился и с кем-то по мобильнику говорил. Прямо на площадке между входом и пикетом старичков-коммунистов. Он и не заметил сначала, что к нему женщина спешит, – лицом к дороге стоял. Но когда заметил, сразу шаг назад сделал. По сторонам оглянулся, словно спасения искал.

Разговор, возникший между ними, Егор услышать не мог. Но мимика и жесты были красноречивее любых слов. Не было между ними ни любви, ни дружбы. После того как на лице мужчины злая улыбка засветилась, женщина что-то крикнула ему и, отвернувшись и закрыв лицо руками, прочь пошла. Мимо пикета, на аллею.

Егор провожал ее взглядом минуты две, пока не скрылась она в другом конце парка. Мужчина к этому времени исчез. И мысли Егора возвратились к вчерашнему вечеру, к его выстрелу.

«Что с ними? – подумал он нервно. – Живы?»

Теперь его мучила совесть. Больше всего из-за той пожилой женщины в машине. Женщины – хрупкие. Они в таких ситуациях погибают первыми.

«А может, надо было по-другому поступить? Не так резко?»

Он перевел взгляд на двери парадного в «сталинском» доме через дорогу. Двери, через которые несколько раз каждый день проходила то на вход, то на выход Ирина. Двери, над которыми висит табличка с указателем номеров квартир, и больше ничего.

«Узнать бы как-то? – подумал он. – Газеты купить, что ли?»

Стал припоминать, где тут поблизости газетный киоск. Где-то же совсем рядом!

Вышел к дороге и увидел. Подошел к переходу. Дождался зеленого человечка.

«Факты» и «Киевские ведомости» развернул по очереди, уже вернувшись и усевшись на хорошо протертую скамейку возле антинатовского пикета. О ЧП на Житомирской трассе ни слова. Зато о других авариях – целая страница с фотографиями.

А голова по-прежнему болит. И состояние просто плачевное. Не то чтобы плакать хочется, но и в душе, и в теле полная взаимная дисгармония. А ему еще пять часов по парку гулять!

Вот если б сейчас Ирина тут появилась! Может, и лучше бы ему стало! Но ведь он сам все сделал, чтобы больше в парке с Ириной не встречаться. Он сам ее «уволил». Даже больше того! «Уволил» и тех, кто допекал ей своей навязчивостью. Надолго или навсегда «уволил» – это неизвестно.

Кое-как домучился Егор до конца смены. И пока вытаптывал служебное время по аллеям, захотелось ему выпить водки. Сто грамм, не больше. Этому желанию Егор удивился. Пил он редко и мало, и обязательно по какому-нибудь поводу. А чтобы так просто, в одиночку выпить сто грамм?!

Однако либо болевшая голова была основным адвокатом ста граммов водки, либо его нервная система, но решил Егор, что этим вечером позволит себе расслабиться. Чуть-чуть. В качестве эксперимента: чтобы проверить – уйдет головная боль или нет.

Закончив смену и сдав рацию, Егор зашел в гастроном напротив кованой арки бокового входа в парк. Купил сосисок, масла, гречки. Вспомнил, что мама жевать не может, и взял еще килограмм манки.

Выехав из переулка на Грушевского, бросил на ходу взгляд на серую «сталинскую» пятиэтажку, напротив Парламента. Глянул, и сразу ногу с педали газа убрал. Из парадного молочной кухни двое мужиков вынесли блестящий, хромированный бидон. Тут же рядом стоял джип «мерседес» с открытой задней дверью.

Сзади засигналили. Егор снова придавил педаль газа.

Ему хотелось как можно скорее выехать из города. Чтобы избежать стояния в пробках, поехал через Лукьяновку. Но именно там и застрял на полчаса. Хорошо, что удалось потом легко проскочить через мост возле метро «Святошино». Дальше можно было ехать ровно, заняв свое место в густом, но упорядоченном транспортном потоке. По обочине с правой стороны поток то и дело обгоняли машины «представительского класса», спеша довезти представителей власти и бизнеса до их загородных домов. Перед Мотыжиным обгоны прекратились. Представители власти и бизнеса жили в ближних к городу поселках. Дальше, от столбика сорокового километра трассы, начиналась территория селян и гастарбайтеров.

После того как Егор повернул с трассы на Макаров, снова вспомнилось желание выпить. Голова вроде уже не так беспокоила Егора. По мере приближения машины к Липовке его мысли все больше были заняты Ириной. И теперь он думал: заехать к ней сейчас или нет. Он бы точно заехал, и без долгих размышлений. Но в прошлую ночь маме было плохо. Пена изо рта шла. Хрипела. И они вдвоем с соседкой просидели около ее кровати до самого утра. Под утро ей стало лучше. Она и глаза открывала, и на него, своего сына, смотрела жалобно. Но кто знает, что с ней сейчас?

«Мазда» въехала в Липовку. Повернула на развилке на Кодру. И метров через двести остановилась. Егор вышел из машины. Посмотрел на горящую зеленым вывеску кафе. Перешел дорогу.

«Ладно, выпью сто граммов», – решил.

Открыл двери и заглянул внутрь. В этом кафе он еще ни разу не был. Сначала тут железный вагончик стоял, в котором пиво и водку наливали. Потом хозяева немного разбогатели и кирпичный домик построили с террасой. Терраса, правда, зимой пустовала. Иногда посетители на ней оставляли велосипеды.

Внутри за одним столиком сидел пьяный старик в ватнике. За другим – трое парней. По телевизору Руслана пела «Дикі танці».

Атмосфера заведения Егору не понравилась. Да и таранки, гирляндой свисавшие с потолка над прилавком – барной стойкой – заставили его брезгливо скривить губы. Он развернулся и вышел. Воздух снаружи показался удивительно чистым и свежим. Открывая дверцы машины, Егор заметил на дороге подкову. Поднял и положил на резиновый коврик под ноги.

К Ирине он все-таки заехал. Заехал, чтобы прибить к ее двери подкову. На счастье. Ирине эта идея очень понравилась. И мама ее, Шура, вышла, накинув старое пальто, на порог, чтобы подковой на входной двери полюбоваться.

– может, ужин согреть? – спросила она Егора.

– мне сегодня к себе надо. Маме вчера плохо было.

Пообещал он с утра к ним заехать и к машине поспешил.

И не видел, как Ирина из калитки вышла и стояла там, пока красные огоньки машины не исчезли в темноте вечера.

60

Киев. Улица Рейтарская. Квартира номер 10

– Ой, что это у вас? – воскликнула Вероника, столкнувшись на лестничной площадке с соседом Игорем.

Игорь попытался отвернуться, но, видимо, сообразил, что так вести себя просто глупо. Остановился перед соседкой-блондинкой. Вздохнул.

Вероника с интересом разглядывала большой синяк под его левым глазом.

– У вас неприятности? – спросила она участливо. – Может, чем-то надо смазать?

– Это из-за вашего мужа, – проговорился Игорь.

– Как это?

– Да вот, хотел вам помочь… Он ведь снова ночью выходил! Я заметил, и за ним вышел. А меня на улице прямо в глаз!

– Кто, Семен?

– Нет, тот, который и раньше за ним следил. Невысокий такой. И сказал, что в следующий раз убьет!

– Какой вы смелый, – немного иронично произнесла Вероника. – Пойдемте, я вас кофе угощу!

Игорь мгновенно ожил. Даже улыбка появилась.

– А Семен где? – осторожно поинтересовался сосед, уже зайдя в коридор и снимая туфли.

– Он теперь на одного депутата работает, так что домой только поздно вечером приходит. Идите в гостиную, а я чайник поставлю.

Игорь зашел в комнату. Осмотрелся по сторонам. Подошел к балконной двери и выглянул через стекло на улицу. Ему так хотелось весны. Зима всегда только подчеркивала ему его одиночество и жизненную неустроенность. Он оживал только тогда, когда появлялась молоденькая клиентка, ищущая квартиру. Он устраивал для нее по несколько просмотров в день, и они проводили вместе иногда три, иногда четыре часа. Но вот последняя такая клиентка наконец подписала сделку, от суммы которой Игорю, как брокеру, досталось две тысячи долларов. И вчера вечером эта сумма его еще радовала, но полученный ночью синяк отодвинул деньги на второй план. Хотя сам виноват! Так думал Игорь, глядя на старинный семиэтажный дом напротив, на маленький квадратный скверик с двумя скамейками в центре, на двух бомжей и одну бомжиху, сидящих на скамейке, и на двух молоденьких студенток, пьющих пиво на скамейке напротив.

– Знаете, – заговорила Вероника, занося в комнату круглый мельхиоровый поднос с двумя чашечками кофе. – Убийцу аптекаря уже арестовали! Оказалось, это был наркоман!

– Слышал, – Игорь отошел от балконной двери. – А на какого депутата Семен теперь работает?

– Ой, фамилию я не знаю. Но точно, что не от оппозиции!

– Так, может, вы будете скоро новую квартиру искать? – спросил с надеждой Игорь, присаживаясь на кресло перед журнальным столиком, на которое Вероника указала ему взглядом.

– Да нам и тут хорошо, – пожала она плечиками.

– Да, здесь у вас в порядке, – подтвердил кивком Игорь, внезапно сообразивший, что терять такую соседку ему совсем не хочется.

– Знаете, Игорь, – Вероника проникновенно посмотрела ему в глаза. – Не стоит вам больше рисковать! Я по поводу моего мужа.

– Но ведь он куда-то ходит ночью! – Игорь взбудораженно развел руками. Ему так и хотелось намекнуть Веронике, что ее муж, возможно, ходит на свидания. Может, тогда и она не оказалась бы против того, чтобы иногда заходить в квартиру напротив больше чем на чашечку кофе. Но как это сказать элегантно, Игорь не знал.

– Я сама за ним присмотрю, – улыбнулась Вероника, отпив глоток кофе и опустив чашечку со следами губной помады обратно на столик.

Когда сосед ушел, Вероника позвонила Дарье Ивановне. Вероника знала, что сегодня – день рождения ее покойного мужа, но не была уверена, что вдова будет принимать поздравления. Однако голос у Дарьи Ивановны был живенький и бодрый, словно отвлекла Вероника ее от какого-то радостного занятия.

– Ты же придешь, Никочка? – тут же спросила она. – Я ведь тебя звала на сегодня?

– А в котором часу? – спросила Вероника.

– Аня приходит к трем, вот и ты подходи! Я уже и селедку под шубой сделала, и торт уже в духовке.

– Я буду! – пообещала Вероника и опустила трубку.

Зашла в спальню и открыла свой шкаф. Замерла в задумчивости: что же надеть? Или как всегда: джинсы и какую-нибудь веселую блузку?

Она еще никогда не ходила на день рождения покойника. Она не знала: надо ли приносить подарок? И если да, то кому? Или просто взять бутылку шампанского?

– Он любил виски! – вспомнила про аптекаря Вероника.

Потом решила вообще пока об аптекаре не думать. А подарочек купить Дарье Ивановне, ведь это она к ней в гости идет, и неважно, какой повод!

По дороге зашла в гастроном, купила торт «Крещатик» и бутылку красного Артемовского.

– Я же сама торт испекла! – всплеснула руками Дарья Ивановна, пропуская подругу в квартиру.

– Забыла! – призналась Вероника.

Круглый стол в гостиной у вдовы аптекаря был уже накрыт на троих. Сам аптекарь в своей бессменной позе сидел к столу спиной в кресле. Вероника тут же определила, где сядет, чтобы не упираться взглядом в затылок мужа Дарьи Ивановны.

– Аня вот-вот подойдет! – прощебетала вдова. – Пойдем пока на кухню. Я еще не все закончила.

На кухонном столике рядом с разделочной доской, на которой лежали сырые стейки из лосося, стояла рюмочка с коньяком. Дарья Ивановна, не глядя, взяла ее в руки, пригубила коньяк. Потом повернулась к плите и подняла крышку над кастрюлей, в которой что-то кипело.

– Дарьюшка, – удивилась вслух Вероника. – Ты такой праздник из этого устраиваешь!

– Праздник можно из чего угодно устроить. Главное – чтобы настроение было подходящее! – улыбнулась вдова аптекаря. – А у меня сегодня с утра – кулинарное вдохновение! Четыре салата, суп-пюре из тыквы и пастернака и торт с тремя видами орехов: кешью, лесными и грецкими!

Она взяла на кончик столовой ложки супа из кастрюли. Подула на него и попробовала.

– Красота! – прошептала она. – Коньячку хочешь?

Вероника кивнула.

Вскоре пришла и Анна. В руках – подарочный пакетик с красной веревочной ручкой.

– Это имениннику! – сказала она и протянула пакетик хозяйке.

Дарья Ивановна заглянула внутрь. Задумчиво покачала головой.

– Я не знаю, какими духами он пользовался, но даже от не очень подвижного мужчины должно приятно пахнуть. А это «Хуго Босс»!

– Вот пойди и подуши его! – немного напряженно, но приветливо сказала подруге Дарья Ивановна.

– Ну и пойду! И подушу! – ответила, выражая взглядом некоторое недоумение, подруга вдовы. Вытащила мужские духи из пакетика, сорвала упаковочный целлофан и пошла в гостиную.

Дарья Ивановна неожиданно прыснула смехом, зажимая себе рот.

– Обиделась! – прошептала она, уже беззвучно смеясь. – Анечка, тебе коньяка налить? – крикнула вдогонку подруге.

– Налей! – донеслось из гостиной.

Первый раз они чокнулись втроем на кухне. Но сразу после этого перенесли всю снедь в комнату. Вероника уселась за стол первой. Дарья Ивановна принялась разливать по мисочкам из супницы тыквенный суп-пюре, а Аня взяла в руки бутылку красного шампанского.

У Вероники во рту приятно защекотало. Воздух был пропитан мужским парфюмом. Она сразу посмотрела на источник нового запаха, сидевший к их столу спиной, и не почувствовала больше ни малейшего раздражения от вида неподвижного мужского затылка и волос с проседью.

– Я не смогу, – Анна поставила бутылку шампанского обратно на стол.

– Давай я, – предложила Вероника и принялась раскручивать проволочку, удерживавшую пластиковую пробку.

Хлопок вылетевшей пробки заставил и Дарью Ивановну, и Анну, и саму Веронику замереть на мгновение. Хорошо, что шампанское не вылилось вслед за пробкой, иначе предстояла бы хозяйке большая стирка, ведь выстрелившая бутылка была направлена в сторону окна, а сама пробка, ударившись в потолок, срикошетила по голове аптекаря и только потом упала на пол, прямо под круглый стол.

– С именинником! – подняла уже наполненный бокал Аня. – Сколько ему?

– Пятьдесят шесть, – чокаясь, сказала Дарья Ивановна. Сказала и бросила взгляд на мужа.

Веронике страшно понравился суп-пюре. Ее настроение было таким легким и радостным, что захотелось рассказать что-нибудь подругам или просто поболтать о чем-то о женском. Но тут ее взгляд опять остановился на затылке аптекаря, а точнее – на его левом ухе, и желание поболтать замерло, зависло где-то внутри, в душе. Болтать о своем о женском в присутствии мужчин ей не хотелось. И не важно было, что этот мужчина вряд ли бы реагировал на их разговор. Поэтому их трапеза какое-то время проходила в тишине. Потом Дарья Ивановна поставила в магнитолу джазовый компакт-диск. И на фоне этого негромкого и ненавязчивого джаза их разговор ожил.

– Я своему тоже такой парфюм купила, – призналась Аня. – В «ДЦ» акция сейчас – платишь за одну упаковку, а получаешь две!

– Да? Только парфюмы или все остальное тоже? – поинтересовалась хозяйка. – Мне стиральный порошок нужен, надо перед весной все выстирать!

Аня не знала, распространялась ли акция на стиральные порошки. Поэтому в разговоре возникла короткая заминка, позволившая Веронике переключить внимание подруг на себя.

– А мой сосед синяк под глаз прошлой ночью получил! Вышел за моим Сеней последить, – сказала она веселым голосом.

– А чего он за ним следит? – поинтересовалась Аня.

– Я его однажды сама попросила. А то Сеня уходит иногда посреди ночи. Но ведь у него работа такая. Охранная деятельность. У меня бзик был, думала, что он человека убил. А оказалось – не он! – взгляд Вероники замер на лице внимательно слушавшей ее Дарьи Ивановны, и Вероника, как уже бывало раньше, запнулась, остановила свой поток слов.

– И что, это твой муж ему в глаз заехал?! – спросила Аня.

– Нет, кто-то другой, кто за моим мужем следит, – ответила Вероника. И снова замолкла.

Аня пожала плечами.

– Ты так интересно живешь! – сказала она. – Пока мой был жив, мне тоже было о чем рассказывать!

В голосе Ани зазвучали грустные нотки. Она опустила взгляд в свою тарелку, на которой уже лежал розовенький рыбий стейк. Взяла вилку. Подняла взгляд на хозяйку.

– Я, наверно, пойду! – сказала.

Дарья Ивановна, чье лицо больше не выражало радость, закивала.

Аня поцеловала Веронику в щечку, потом хозяйку. И ушла.

Вдова тяжело вздохнула. Посмотрела на Веронику решительным взглядом.

– Давай на кухню пересядем! – предложила.

Они переместились вместе с бокалами, ополовиненной бутылкой шампанского и едой за кухонный столик. Дарья Ивановна наполнила бокалы до краев.

– Знаешь, – заговорила она доверительным тоном. – Мой ведь тоже сволочь был! И по ночам уходил тоже! Мне сейчас с ним намного легче! Теперь с ним спокойнее. Ну а ты…

– Мой – не сволочь, – отрицательно замотала головой немного охмелевшая от шампанского Вероника.

– Я тоже так раньше не говорила. Только думала. А теперь тебе могу сказать как на духу! Я два раза за своим ночью следила. И знаешь, куда он ходил? К себе в аптеку! Только сначала встречался с одной дамой, а потом с ней к себе в аптеку шел! А теперь все время дома – и днем, и ночью! И никаких посторонних дам! Видишь, мужики себя нормально ведут только в одном состоянии!

Вероника вздохнула за компанию и еще отпила шампанского.

– Вот, – прошептала хозяйка. – Отсели от него подальше, и сразу легче на душе стало! И пускай! Чтобы знал!!!

На прощание Дарья Ивановна вручила Веронике духи «Хуго Босс», принесенные Анной.

– Подари лучше своему! Мне этот запах не нравится! – сказала. И, перейдя на шепот, добавила: – Я его своими духами за ушками смазываю, «Красной Москвой».

61

Киевская область. Вышгородский район

Утром у Семена болела голова. Но его состояние было наверняка лучше, чем у Володьки, который заехал за ним на своей «ниве», но тут же предупредил, что больше сидеть за рулем не в состоянии. Вид у Володьки был действительно болезненный: бледное лицо, опухшие от недосыпа глаза.

Семен сам сел за руль. Он немного нервничал, ведь уже семь лет как машину не водил. Володька тоже нервно косился, как его шеф и приятель пробует переключатель коробки передач, словно припоминая: куда и как его надо двигать.

– Нет, слушай, давай я сяду! – забеспокоился Володька.

– Да я смогу! – Семен с силой потер ладонями лицо, надеясь, что это придаст ему бодрости.

Задание, полученное на сегодня от Геннадия Ильича, было уже привычным и не сложным. Опять ехать на Грушевского, забрать оттуда три бидона молока. Потом подобрать на площади Шевченко отца Онуфрия и дальше, уже в знакомый детдом.

До Грушевского ехали молча. К радости Семена и Володьки, бидоны им вынесли и погрузили прямо в багажник двое крепких парней в белых халатах.

– Может, расскажешь по дороге, куда я ночью ходил? – спросил Семен друга, выезжая на проезжую часть.

– Потом, голова раскалывается. Я лучше подремлю. Ты же дорогу знаешь?

Семен кивнул утвердительно.

Отец Онуфрий, ожидавший их возле автостанции, в руках держал старомодный кожаный саквояжик коричневого цвета. Из-под его пальто выглядывала черная ряса.

– Ну, поехали с Божьей помощью, – проговорил он, усевшись на заднее сиденье.

– Божья помощь нам не повредит, – согласился с ним Семен.

Отец Онуфрий несколько раз за дорогу пытался завязать разговор, но безуспешно. Семен на его слова только кивал. А в какой-то момент батюшка услышал храп Володьки и после этого до самого конца дороги ни слова не произнес.

Пока Володька спал в машине, Семен стал свидетелем освящения привезенной в прошлый раз сыроварни. Воспитанники детдома, директор и несколько учителей без особого энтузиазма поприсутствовали на церемонии, которую, тоже без особого энтузиазма, провел отец Онуфрий. Обошел несколько раз вокруг сыроварни с дымящимся кадилом, пробубнил себе под нос то ли псалмы, то ли молитвы. Потом приклеил на основание машины бумажку с крестом.

Когда все кончилось, детдомовцы с учителями отправились дальше учиться, а Семена и батюшку директор школы повел к себе в кабинет. В кабинете было удивительно тепло. Источник тепла обнаружился сразу – это был мощный тепловентилятор, стоявший в углу у двери. Старушка из детдомовской столовой насыпала каждому по тарелке гречневой каши, поверх каши положила по две домашние котлеты и потом щедро полила еду каждого густым соусом. Директор наполнил стопки водкой. Лицом он у себя в кабинете был добрее, чем в мастерской во время освящения сыроварни.

– Ну что, – произнес он, взяв в руку стопку. – Спасибо за помощь! Даст Бог, поделитесь еще, чем сможете…

– Чем Геннадий Ильич сможет, – учтиво поправил его отец Онуфрий.

– Ну да, и ему большое спасибо передайте! – закивал директор детдома. – Бог ему больше, чем другим, дает! Так что пока давайте за все хорошее выпьем!

Семен пригубил из стопки. Водка ему не нравилась. Отец Онуфрий осушил свою стопочку одним глотком. Как и директор детдома.

– А наладчик-инструктор был уже? – спросил у хозяина кабинета Семен.

– Да, – выдохнул директор. – Машина простая, не сложная. Мои старшие пацаны все записали. Будут теперь новую профессию осваивать. Им пригодится.

Семен вдруг проникся добрым отношением к директору. Показалось ему, что о своих «пацанах» говорил он с отеческой интонацией, с добротой.

«может, и мне им чем-то помочь?» – подумал Семен, но тут же понял, что не в силах кому-то еще помогать. Чем помогать?

Володька проснулся лишь тогда, когда Семен двигатель завел. Посмотрел осоловелым взглядом на приятеля.

– Что-то я замерз тут, – сказал, оглядываясь на усаживавшегося на заднее сиденье красноносого после нескольких стопок водки священника.

– Что ж ты хочешь, минус три на улице! – сказал Семен.

Володька ладони потер, плечами подвигал. Неудобно все-таки сидя спать – тело затекает, кровь останавливается.

– Давай я за руль сяду, – предложил он Семену.

– На площади Шевченко сядешь, – кивнул Семен. – А пока я машину поведу. Думал, после семи лет перерыва трудно будет, но руки все помнят!

Володька вздохнул, почесал рукой затылок.

– Что, семь лет не ездили? – донесся сзади голос батюшки.

– Да он семь лет назад машину вдребезги разбил! – объяснил отцу Онуфрию Володька. – Еле-еле они с женой живыми остались! Их врачи по кусочкам склеивали!

Семен, которому совершенно не хотелось об этом не только вспоминать, но даже слышать, тем более от своего друга, резко стартанул, из-за чего пустые бидоны сзади загремели.

– Эй! Осторожней! – вырвалось у Володьки.

Но «нива» уже выехала на сельскую дорогу, встала колесами в замерзшую колею и поехала по ней неспешно в сторону Вышгородского шоссе.

Батюшка на заднем сиденье задремал. Володька сидел молча. Безрадостный зимний лес по обе стороны дороги навевал Семену печальные мысли. Чтобы избавиться от них, Семен включил радио.

На подъезде к площади Шевченко, там, где внезапно заканчивается лес и начинается Киев, Семену захотелось выпить кофе. На площади батюшка, попрощавшись, отправился со своим саквояжиком в руке к трамвайной остановке. А они с Володькой подошли к сигаретному киоску, над открытым окошечком которого крупными буквами было написано «Горячий кофе – 1 гривна». Взяли по стаканчику. Стаканчик был одноразовый, из тонкого пластика. Семен даже удивился, как это он не расплавляется из-за горячего кофе.

– Сейчас тебе про прошлую ночь рассказать, или сначала бидоны отвезем? – спросил Володька.

Хмельная усталость потихоньку одолевала Семена, притупив на время его любопытство.

– Сначала бидоны, – сказал он.

Володька кивнул, уселся за руль машины. Допил кофе. Подождал, пока Семен устроится на соседнем сиденье.

Снова звякнули бидоны, но не так громко.

Пока ехали в центр, на Киев опустились сумерки.

62

Город Борисполь. Вечер

Ближе к вечеру отправился Дима пешком к автовокзалу. Пока шел по улице, все по сторонам оглядывался. Боялся, что за ним следят.

Пару раз опускался на корточки и шнурки перевязывал. Опять же для того, чтобы по сторонам осмотреться. Но никаких подозрительных личностей, шедших с ним в одном и том же направлении, не заметил.

В зале игровых автоматов Дима перевел дух, расслабился. Валя не увидела мужа. Она за своим окошечком сидела и отсчитывала жетоны стоявшему к Диме спиной клиенту.

За первым рядом автоматов кому-то повезло, и звук льющихся в железное корытце полтинников заполнил все пространство зала. Внутри у Димы все замерло, как на рыбалке во время серьезного клева. Он подошел к проходу между первым и задним рядами автоматов. Увидел пацана лет четырнадцати, замершего перед автоматом и восторженно наблюдавшего водопад монет.

«Да ему же еще восемнадцати нет!» – мысленно возмутился Дима.

И захотелось ему пацана этого за ухо из зала вывести, а выигрыш обратно в окошко сдать. Тут же и мысль о справедливости присоседилась. А следом – вспомнились слова молодого милиционера, который утром приходил. О том, что лекарство из ампул обостряет чувство справедливости и лишает человека страха.

Дима вспомнил о своем страхе, опустил взгляд на пальцы рук, проверяя, дрожат ли они. Пальцы не дрожали, да и внутри у него, не в телесном нутре, а в душе, царствовало спокойствие.

Звон монет прекратился, но теперь в ушах у Димы звучало золотое эхо. Звучало и еще больше успокаивало его. Здесь, в зале игровых автоматов, где не было окон, но где каждый автомат давал столько яркого многоцветного света, что, в конце концов, любому вошедшему казалось, что он попал на другую, сказочную планету, Дима вдруг ощутил себя под защитой неведомых мистических сил. Подождав, пока клиент получил в окошке кассы свои жетоны, Дима подошел и улыбнулся жене. Он думал, что улыбается самоуверенной, спокойной улыбкой.

– Что это с тобой? – спросила жена взволнованным голосом. – Губу разбил?

Дима провел пальцами по губам. Вроде все в порядке.

– Нет, с чего ты взяла?

– Да какая-то улыбка у тебя…

– Я тебя пришел встретить. Чтобы вместе домой идти, – шатким, потерянным голосом произнес Дима.

– А, – кивнула жена. – Тогда погуляй полчасика. Или вот возьми, поиграй немножко!

И выложила ему два десятка жетонов.

В этот день Диме явно не везло. Жетоны он спустил за десять минут. Даже бонусной игры автомат ему не предложил. Потом вышел на улицу. Под ногами скрипнула корка старого снега. На нос капнуло с сосульки. Рядом, у автовокзала, кто-то ругался матом. Запах бензина в нос ударил. И Дима вернулся в зал.

Когда шли они в сумерках домой, Дима старался незаметно для Вали оглядываться по сторонам.

– Знаешь, – заговорил он негромко. – Может, нам уехать надо? С ребенком – это ж новая жизнь! Могли бы продать дом и купить где-нибудь за те же деньги двухэтажный коттедж, только подальше от Киева. Как ты думаешь?

– А чем тебе Борисполь не нравится? – удивилась Валя. – Тут все под рукой, все родное. А кто будет за могилками моей родни ухаживать? Да и сестра твоя тут, и твои все здесь похоронены!

– Не все, – уже мысленно сдавшись, выдохнул Дима. – Братец мой неизвестно где похоронен.

– Да он, может, и живой где-нибудь! Это ж уже десять лет, как пропал?

– Одиннадцать, – поправил жену Дима.

И вспомнил пропавшего братца, который все время на заработки в Россию ездил, а один раз просто не вернулся.

– Ты голодный? – спросила вдруг Валя.

– Ага, – Дима кивнул.

Валя засунула руку в карман пальто и встряхнула его. В кармане гулко зазвенели монеты. А на ее лице возникла игривая, хитрая улыбка.

– Пойдем на пельмени! – сказала она решительно. – Возьмем себе по две порции и котам по одной!

Дима облизнулся на ходу. Ему действительно сильно захотелось горячих пельменей. Но тут же что-то словно изнутри укололо его, и он скривил на мгновение губы и понял причину этого укола. Валя сказала: «Возьмем котам по одной!» Вот что задело! Мурику-Мурлу можно было и двойную порцию взять. В этом он не сомневался. А вот за что кормить «кухонного» Мурика пельменями, было непонятно.

Дима попытался перескочить мыслями на другую тему, но это ему не удалось. Чувство несправедливости навязчиво кололо его изнутри, раздражало.

– Знаешь, так нечестно, – сказал он жене.

– Что нечестно?

– Обоим котам по порции. Мой Мурик мне жизнь спас, а этот, второй, только под батареей лежать умеет!

– Ну, не знаю, – развела руками Валя. – Они же оба наши… Ну, хочешь, возьмем твоему Мурику двойную порцию?

«Все-таки какая умная она», – подумал о жене Дима, одновременно кивая в знак согласия.

Калитка в их двор оказалась распахнутой настежь, и это насторожило Диму. Он опасливо посмотрел на порог дома и увидел белый квадратик бумажки, вставленной в двери. Быстрым шагом поднялся на порог, вытащил записку и сунул в карман куртки. Открыл ключом двери и оглянулся на жену. Она, похоже, ни на что не обратила внимания. Просто зашла за ним следом и неспешно раздеваться и разуваться стала.

63

Киевская область. Макаровский район. Село Липовка

Боль в груди, переполненной молоком, подняла Ирину ни свет ни заря. На часах – двадцать минут пятого. За окном тихо и темно. В комнате – лишь посапывание спящей Яси.

Натянула Ирина теплые колготки, домашнее серое платье надела – не дай бог, увидит ее в нем Егор! – и на кухню. Платью – лет двадцать, а то и больше. Его еще мама носила. Но оно с пуговицами от пояса и вверх, удобное. Не включая свет, уселась за стол. Наклонилась, упершись в столешницу полной молока грудью. И заплакала тихо-тихо, чтобы тишину в доме не тревожить.

Куда ей столько молока?! Вот если б Яся его пила, все бы хорошо было. Но Яся только когда сонная, к маминой груди присасывается. А днем подержит во рту грудь, высосет чуток молока и язычком сосок из ротика выталкивает. И плачет, пока бутылочку с молочной смесью ей не дадут.

«Дурочка ты моя маленькая! – думала сквозь тихие слезы Ирина. – Вон в городе детки какие хилые растут! И все на молочной смеси, потому что их мамам грудь не для детей нужна, а напоказ! А у меня для тебя столько молока! Родного, теплого, живого!»

Поплакав, включила Ирина на кухне свет. Вскипятила воду в чайнике. Литровую банку над носиком чайника, из которого наружу поток пара рвался, подержала. Подержала, пока банка три раза изнутри не «вспотела». После этого поставила она банку себе на колени. Расстегнула большие перламутровые пуговицы на платье. Грудь достала и, подставив банку, молоко сцеживать принялась.

Это занятие успокоило ее, отвлекло.

Минут через двадцать стало ей легче. Грудь, освобожденная от молока, больше не болела. Банка с молоком, закрытая ошпаренной кипятком пластмассовой крышечкой, на бойлере стояла.

А Ирина, накинув поверх платья мамино пальто, на порог дома вышла. Первым делом проверила: на месте ли подкова. Потом на звезды посмотрела.

А звезд на небе – множество. И мерцают они холодным синим светом. А воздух – не морозный. Или это она уже и мороза не чувствует?

Ладонь перед собой подняла. Линии на ладони не видны – темно еще. А вот воздух на ладони тоже не морозный, а какой-то свежий. И на щеках – свежий.

Задумалась Ирина о весне. О том, что через два месяца надо и землю на огороде готовить, семенами запасаться. Вот тогда она сможет матери помогать и за работой о Киеве забудет. Только каково им будет без ее киевских денег? Пенсия у мамы смешная, а с ведром молодой картошки на дорогу раньше середины июня не выйдешь! Вспомнила Ирина, как на обочине дороги картошкой да луком торговала. Бывало, и час пройдет, и два, прежде чем какая-нибудь машина тормознет и водитель, опустив в дверце стекло, спросит: «Почем ведро?» Купит, не торгуясь, и уедет. А ей опять во двор идти за картошкой. Деньги – маме в ладонь, потемневшую от въевшейся под кожу земли. Мама с деньгами к серванту – прятать, а Ирина с пустым ведром к погребу.

Постояла она на пороге, о прошлой да о будущей весне подумала и в дом вернулась. Что-то ей подсказывало, что новая весна другой будет, не похожей на прошлую. Прилегла, не раздеваясь. Да и заснула снова.

Утром, около девяти, шум подъехавшей машины услышала. В окно выглянула и улыбнулась счастливой улыбкой. К дверям поспешила. Провела Егора на кухню, на самое теплое место – спиной к газовой плите – усадила. Достала молотый кофе, под чайником газ зажгла. Чайник еще теплый, вскипит быстренько.

Мама тоже на кухню вышла, нарядная, с брошкой на зеленой кофточке. За стол напротив гостя села.

– Ты и мне налей! – дочку попросила.

– А что это вы такой невыспанный? – спросила, глядя на Егора.

– Да так, – Егор вздохнул. – Тяги в трубе почти нет, боялся, что дым в хату пойдет. У грубки и сидел. Маме тоже неважно было.

– Ой, у нас тут через три дома Гриша, печник. Может, попросить?

– Я уже нашел. Через полчаса должен прийти. Его соседка ждет.

Налила Ирина Егору и маме кофе. С сахарницы крышку сняла.

– Пойду посмотрю, может, Яся проснулась, – сказала и вышла.

Как только дверь за ней закрылась, посмотрела Александра Васильевна на Егора другим, более сосредоточенным взглядом.

– Вы бы оставались иногда у нас. Места хватает. Я б вам на полу у Иринки матрац постелила!

Егор, услышав, кивнул. Он в это время о своей недавней головной боли думал. Сейчас он, кажется, понимал, откуда эта боль. Из-за грубки, из-за дыма, который в трубу не вылетел.

– Вы меня к своей маме свезли бы, – попросила после паузы мама Ирины. – Я понимаю, шо она лежнем лежит… Все одно было бы хорошо познакомиться.

Егор отпил кофе. Добавил еще одну ложку сахара. Размешал.

– Хорошо, – сказал. – Как ей получше станет, съездим.

– Иринка с детства мороженое любит, ой как любит! – сказала мама, почувствовав, что надо бы что-то и о своей дочери сказать. Что-то сокровенное.

Дверь открылась. Ирина с Ясей на руках к столу села, только табуретку сначала от стола на середину кухоньки отодвинула. Яся с интересом на Егора посмотрела.

– Не боится! – удивилась вслух Александра Васильевна. – А Иринка, когда такой была, на каждое чужое лицо плакала!

Допив кофе, Егор засобирался на работу.

Мама к курам вышла.

– Ты еще заедешь сегодня? – негромко спросила Ирина, чувствуя, как руки просят разрешения обнять гостя на прощание.

– Заеду, – пообещал Егор. – Может, что привезти?

– мама «Украинский» хлеб любит, если свежий, – сказала Ирина.

Егор уехал. Мама тут же в дом вернулась и в свою обычную невзрачную одежду переоделась.

– мам, – позвала ее Ирина. – Спроси у соседей, может, кому-то в селе молока грудного не хватает? можно за деньги, можно за что другое… Жалко ведь выливать. Яся почти не пьет, а если не буду сцеживать – пропадет оно, закончится.

– Я в сельсовете спрошу, – пообещала мама. – У бухгалтера. Галя, она все про всех знает. Да и тебе в сельсовет зайти не помешало бы! матерям-одиночкам денежная помощь от государства положена.

– Я не одиночка, – обиженно отвернулась Ирина.

Отвернулась и чуть не заплакала. Стыд свой недавний вспомнила, как боялась беременной на улицу выходить, что уж там к сельсовету подойти. Казалось ей, что все знают, кто отец будущего малыша. Может, они и знали, но теперь это ей все равно. По селу таких, как она, три десятка наберется! Село большое – семьсот дворов! Но в сельсовет она все равно не пойдет! Хоть теперь и не стыдно ей. Не стыдно, а как-то по-другому. Просто слова она объяснительного найти не может, ни по-украински, ни по-русски.

64

Киев. Ярославов Вал. Бар «Дали»

Около десяти вечера бармен кафе «Двери» попросил Семена и Володьку перебраться в другое заведение. «Двери» уже закрывались.

Семену не хотелось подниматься из-за стола. Не столько из-за выпитого виски, сколько из-за боязни, что цепь событий прошлой ночи, подробно описанная Володькой, в которой он сам, Семен, исполнял главную роль, может разрушиться в его понимании. Будь это все у него в памяти, он был бы спокойнее. Память иногда утрачивает детали, но позволяет их быстро восстанавливать. Сто́ит только оживить какой-то сюжет из прошлого, и выпрыгивают эти детали, как чертик из табакерки. Но весь-то фокус в том и заключался, что не был Семен свидетелем тех событий, в которых по до сих пор непонятной причине принимал участие. А узнавать о том, что ты делал, от товарища, поверьте, дело необычное. Конечно, бывает, что напьется кто-нибудь и расспрашивает потом у друзей: что я там начудил. Но Семен не чудил. Семен, помимо своей воли, жил неведомой ему самому параллельной жизнью. И если бы не Володька, то и не знать бы ему ничего о самом себе, о том, втором самом себе, у которого вторая жизнь никак не пересекалась с первой.

– А какая она из себя? – расспрашивал, а точнее – почти допрашивал Семен Володьку.

– Ну, пожилая, лет шестидесяти. Плохо было видно! Ты у нее руку поцеловал, а она тебя перекрестила, только как-то странно, не по-православному. И еще, знаешь, кажется, она тебя ругала за что-то. Я не слышал, но разговор у вас был явно не очень приятный. Потом она тебе конвертик или какую-то бумажку передала и указательным пальцем погрозила. Ты ее минут пять слушал. Голову как провинившийся школьник держал. Под ноги смотрел.

– А где она живет?

– Я же сказал! Я за ней не пошел. Я тебя домой проводил. Там еще двое мужиков со стороны за вашим разговором наблюдали. Вот я и побоялся, что они за тобой следом отправятся.

– А они куда пошли?

– За ней. Точнее, они потом объединились и втроем ушли. Это я видел.

– А этот конверт я куда дел?

Володька задумался, припоминая.

– Кажется, во внутренний карман куртки ты его сунул. А ну проверь!

Куртка висела на спинке стула, как на вешалке. Семен полез рукой во внутренний карман. Вытащил на свет божий заклеенный неподписанный конверт из грубой коричневой бумаги.

Прощупал его пальцами, проверил на гибкость.

– Что-то маленькое и жесткое, – сказал.

– Да уж, – Володька вздохнул. Обернулся к барной стойке и снова встретился с утомленным взглядом молоденького бармена.

– Уже уходим! – сказал ему успокаивающим тоном и показал Семену взглядом на выход. – Пошли, в другом баре откроем!

Семен надел куртку, спрятал конверт снова во внутренний карман.

Пройдя через дворы, объединяющие Рейтарскую и Ярославов Вал, они спустились в бар «Дали», располагавшийся в уютном и просторном подвале. Сели в углу, напротив дверей в кухню.

Тут же подошла официантка. Володька у нее две текилы заказал.

Семен снова конверт достал. Вскрыл его. Вытащил сим-карту для мобильника.

– Да уж! Тебя как пить дать используют, – проговорил совершенно серьезным тоном Володька, уставившись шефу в глаза. – Только вот для чего?

Хотел было Семен Володьке про секту «Посольство Луны» рассказать, но быстро передумал.

– Кто использует? – тяжелым голосом спросил Семен. – Алиса?

– Ну, про твою блондинку я ничего не могу сказать. Ты же в этот раз не с ней встречался? Не от нее конверт получал. Значит, у тебя с ней нет деловых отношений!

– А какие у меня с ней отношения? – скорее себя, чем Володьку, спросил Семен вслух.

– Послушай! – Володька расслабленно улыбнулся. – Будь проще! Купи себе цифровой диктофон и зашей его под воротник. Будешь тогда сам прослушивать, о чем ночью разговариваешь!

Семен задумался. Мысль показалась ему дельной.

– Хорошо, – произнес он. – Но ты ведь меня не бросишь? Пока. Пока я не разберусь со всем этим…

– Не брошу! – пообещал друг.

Когда Семен вернулся домой, Вероника уже спала. Он разулся, присел в гостиной на кресло. Расслабился, одновременно прислушиваясь к своему телу, к своей голове, как к какому-то неизвестному механизму, от которого можно было ожидать сюрпризов.

– Я сегодня куда-нибудь пойду? – Семен спросил сам себя вслух.

Спросил и задумался. Вспомнил о совете Володьки зашить в воротник цифровой диктофон. А почему нет?! Вот зашьет и будет сам себе майор мельниченко! Дельная мысль!

И снова беспокойство в душу забралось. Беспокойство из-за удивительной бодрости тела. Время ведь позднее, выпито с Володькой и в «Дверях», и в баре «Дали» немало! А усталости нет!

Семен отправился на кухню. Достал коробку с лекарствами, нашел снотворное и проглотил две таблетки, запив водой из крана. Вернулся и снова уселся в кресло.

Опять прислушивался к своему телу. Главное теперь – не дать себе уснуть сидя!

Минут пятнадцать спустя пришла усталость. Семен успокоился. Разделся и лег спать с надеждой, что две таблетки снотворного не отпустят его ночью на поиски приключений.

65

Киев. Улица Рейтарская. Квартира номер 10

Сон у Вероники к предрассветным часам стал вдруг удивительно сладким и романтичным. Она прижалась попкой к горячему бедру мужа, спавшему на спине. Поток дикого мужского тепла, словно поток электрического тока, оживил вдруг таинственный экран, иногда показывающий цветные сны. И побежала она по полю цветущих маков навстречу бегущему к ней парню, совершенно не похожему на ее Семена. Парень бежал вприпрыжку. Его зеленая футболка взлетала над красными маками и снова опускалась. На его ясном лице светилась радостная улыбка. Он пожирал ее, Веронику, глазами. Он был явно моложе Семена и моложе ее самой. И Вероника бежала ему навстречу, стараясь тоже подпрыгивать повыше, взлетать над цветущим маковым ковром. И так ей понравился этот бег навстречу, так долго и сладко он длился, что подумалось Веронике: а неплохо было бы несколько раз так вот побежать, добежать друг до друга, подышать горячо друг другу в лицо и снова разойтись для того, чтобы повторить все сначала.

Но парень в зеленой футболке, немного курносый, ростом повыше Семена, неумолимо приближался, и его взгляд, магнетически остановленный на ее лице, словно первый весенний солнечный лучик пронизывал ее уставшие от уколов зимнего мороза щеки нежным, ласковым теплом.

И вот, когда уже поняла Вероника, что не сможет она остановить этого парня и попросить вернуться на другой конец поля и побежать к ней еще раз, когда поняла она, что через мгновение его руки обхватят ее крепкими объятиями и упадут они вдвоем на цветущий красный ковер маков, и тогда, в падении, обнимет она его тоже, потому что падать, не схватившись за что-нибудь руками, просто страшно, в этот самый момент пронеслась зеленая футболка мимо нее, и руки парня даже не коснулись талии Вероники. И она испуганно обернулась, посмотрела вслед бегущему и увидела, что там дальше, на том краю макового поля, которое до этого мгновения у нее за спиной пряталось, стоит молоденькая длинноволосая девчушка в коротеньком голубом сарафанчике. Стоит и никуда не бежит. Стоит и просто ждет. А парень, все так же вприпрыжку, несется к ней.

Вздохнула Вероника и повернулась лицом к Семену. Положила левую руку ему на грудь. И проснулась, все еще ощущая глубокое разочарование концовкой сна.

В спальне было уже светло. Вероника остановила взгляд на красивом особой классической строгостью лице Семена. Наклонилась к нему, коснулась колючей щеки губами.

Потом тихонько поднялась с кровати. Вытащила из сумочки уже дважды подаренные мужские духи «Хуго Босс» и попрыскала ими себе на пальцы. После этого мокрыми пахучими пальчиками провела за ушами мужа. Наклонилась еще разок, принюхалась. Запах ей понравился. Улыбнулась она спящему мужу и отправилась на кухню кофе варить.

Около девяти, уже после утреннего кофе и горячего душа, она позвонила Дарье Ивановне, про сон свой рассказала. Подруга выслушала ее внимательно, даже сочувственно повздыхала на другом конце телефонного провода. Но обсуждать сон не захотела. Вместо этого попросила к ней как можно быстрее прийти.

«У нее еще разок о моем сне поговорим», – подумала с надеждой Вероника.

Заглянула в спальню. Семен все еще спал, только теперь лежал он на правом боку, лицом к окну и спиной к заглянувшей в комнату Веронике.

Вероника оделась и, оставив на кухонном столике коротенькую записку мужу, вышла на лестничную площадку и аккуратно притворила за собой входную дверь. Язычок замка щелкнул, дверь закрылась, но тут же приоткрылась дверь напротив, и ее сосед Игорь, улыбаясь во весь рот, сладко и негромко произнес:

– Доброе утро! Вы спешите?

– Да, спешу. Доброе утро! – ответила ему Вероника.

– А может, кофейку? – спросил он.

– В другой раз! – прохладно произнесла Вероника и, кивнув ему на прощание, застучала каблучками белых итальянских сапог по ступенькам.

Улыбка покинула лицо соседа еще перед тем, как он спрятался за своей дверью. Его день был испорчен изначально. Еще вчера вечером было понятно, что никаких просмотров квартир в этот день не будет. Цены на недвижимость поднялись до такой степени, что жить риэлтерам стало неинтересно. Спрос на квартиры упал, и уже не в первый раз. В такие моменты затишья на рынке недвижимости Игорь острее обычного ощущал неустроенность своей личной жизни. Неустроенность и просто одиночество. Он бы сейчас с какой-нибудь интеллигентной старушкой выпил кофе. Не в извращенном смысле, а ради общения.

Остановившись перед зеркалом в коридоре, Игорь посмотрел на себя. Отметил, как хорошо на нем сидит новенький спортивный костюм фирмы «Nike», как блестят его тщательно выбритые и увлажненные лосьоном щеки, как горит огонек в его глазах, закапанных витаминным раствором. Что ему нужно еще с собой сделать, чтобы не ощущать свою общественную ненужность? может, в русскую баню сходить?

Изначально ироническая мысль вдруг приобрела второе значение, более серьезное.

А Вероника, пройдя родными улицами тихого центра города, уже зашла к подруге и, сбросив итальянские сапожки и короткую дубленку, прошла в гостиную.

– У Аннушки проблемы, – взволнованно поделилась с Вероникой хозяйка квартиры. – Надо будет к ней сходить…

– А что с ней? – перепугалась Вероника.

– По дороге расскажу. Давай сначала про твой сон поговорим!

Вероника с удовольствием пересказала еще раз подруге свой сон.

– Знаешь, – в голосе Дарьи Ивановны прозвучала добрая зависть, – когда-то и мне такие сны снились. Когда Эдик по-настоящему жив был. – И она бросила взгляд на его затылок.

Вероника вздрогнула. Она как-то и не подумала, не вспомнила о вечно сидящем в кресле лицом к балкону муже хозяйки.

– Кофейку? – предложила Дарья Ивановна.

– Давай у Ани выпьем!

На улице уже ощущалась приближающаяся весна. Если с самого утра наледь еще как-то держалась на тротуаре, то к одиннадцати она размокала и стекала на проезжую часть дороги.

Вероника все время смотрела под ноги, стараясь избегать лужиц.

– Эта итальянская кожа такая нежная, – сказала она на ходу Дарье Ивановне. – В магазине посоветовали сапожки два раза в день защитным кремом смазывать! А этот защитный крем – по сорок гривен за тюбик!

– А я их на ночь сметаной намазываю, – Дарья Ивановна тоже глянула вниз, на свои коричневые ботики. – Оно и дешевле получается!

Как только Анна открыла им двери, Веронике передалось невнятное беспокойство. Глаза у Анны были красные, заплаканные. Лицо – припухшее, как от бессонной ночи.

Она провела подруг на кухню. Поставила чайник на плиту. Потом обернулась к уже присевшей за столик Дарье Ивановне и сказала:

– Я больше не могу!

– Ты по порядку, – попросила ее нежным голосом Дарья Ивановна.

И рукой показала на свободный стул.

Анна уселась, заправляя полы белого махрового халата так, чтобы они закрыли ее острые коленки.

– Сама пойди и посмотри, – попросила Анна Дарью Ивановну, кивая на двери в комнату.

Дарья Ивановна поднялась. Зашла в комнату.

Вероника прислушалась, но в квартире было тихо. Только рядом журчал негромко холодильник и тикал старомодный будильник с нержавеющим звонком-погремушкой сверху.

Вероника наблюдала за Анной, ждала, когда хозяйка посмотрит ей в глаза, и тогда можно будет у нее узнать, в чем дело. Но Анна, склонив голову, смотрела на столешницу перед собой.

Прошло минуты три, и Дарья Ивановна вернулась на кухню.

– Я не знаю, – развела она руками. – Они же гарантию давали…

– Давали! – не поднимая взгляда, подтвердила Анна.

– А ты им звонила?

Анна отрицательно мотнула головой.

– Я им сейчас сама позвоню! – решительно заявила Дарья Ивановна и снова покинула кухню.

В этот раз она вернулась за кухонный стол быстрее.

– Сейчас приедут! – доложила она хозяйке. – Ты бы переоделась, Аннушка.

Аннушка, вздохнув, ушла. Дарья и Вероника остались вдвоем.

– Что там? – шепотом спросила Вероника.

Дарья Ивановна скривила губы, показывая, что ей говорить об этом неприятно. Но все-таки хоть чуть-чуть, да утолила любопытство подруги.

– Аннушкин муж испортился, – сказала. – Пахнет немного не так… Там вообще вся комната этим «Хуго Боссом» пропитана, надо проветрить, а то эти специалисты другой запах не уловят!

Вероника осталась одна на кухне. Засвистел вскипевший чайник. Она отключила газ. Посмотрела в окно, за которым солнышко разливало по городу нежный теплый свет.

Прошло минут двадцать, прежде чем обе ее подруги вернулись на кухню. О чайнике не вспоминали. Анна, переодетая в длинную черную юбку и вязаный синий свитер, то и дело косилась взглядом на будильник.

Наконец в двери позвонили. Пришел мужчина из пластилизационной мастерской.

– Где он тут у вас? – спросил, оглядываясь по сторонам.

– Ты лучше туда не заходи, – сказала Дарья Ивановна Веронике.

И Вероника снова осталась одна на кухне. Сама себе заварила чаю.

Прислушивалась к голосам, доносившимся из комнаты. Громче всего звучал голос Дарьи Ивановны, но разобрать отдельные слова Веронике не удавалось.

Минут через двадцать снова позвонили в дверь. В этот раз пришли двое санитаров с носилками. Забрали мужа Аннушки, а следом за ними ушел и специалист по пластилизации.

Дарья Ивановна и Аннушка вернулись на кухню. Обе выглядели подавленными и уставшими. Вероника почувствовала себя лишней.

– Я пойду, – сказала она, поднимаясь из-за стола.

– Останься! – попросила Дарья Ивановна. – Надо посоветоваться.

Наступившая за этими словами пауза длилась минут десять. Наконец Дарья Ивановна погладила Аннушку по плечу, посмотрела на нее нежно.

– Наверно, придется тебе от него отказываться… Деньги они вернут, ты же слышала!

Анна кивнула.

Дарья Ивановна посмотрела на Веронику.

– Ты же нам поможешь? – спросила.

– Да, – пообещала Вероника, почувствовав, что в этот раз подруги действительно нуждаются в ее помощи.

66

Город Борисполь. Улица 9 Мая

Дима так долго притворялся спящим, что и в самом деле чуть не заснул под шепот лежащей рядом Вали. А она все спрашивала:

– Как малыша назовем? Может, Ваней? Или Мариной?

– Подождать надо, – ответил ей сначала Дима, думая больше о до сих пор не прочитанной записке, вытащенной из входной двери, чем об имени будущего младенца. – Вот родится, тогда и назовем.

– Лучше бы заранее имена выбрать. Одно для мальчика, а второе – для девочки! – твердила шепотом жена.

Дима отвернулся к окну, и теперь теплый шепот жены согревал ему затылок.

– Ну чего ты? – обижалась Валя. – Это ж надо вместе решать!

– Давай завтра решим, – не оборачиваясь, буркнул Дима. А сам подумал: «Заснула бы ты уже наконец!»

Валя в конце концов и заснула, согревая своим теплым дыханием затылок мужа. Может, именно ее дыхание и столкнуло старавшегося не заснуть Диму в сладкую дрему. Но он оттуда вырвался. Тихонько выбрался из-под одеяла. Натянул спортивные штаны и босиком вышел в коридор. Из кармана висевшей на крючке куртки вытащил записку и отправился на кухню.

«Кухонный» Мурик, потревоженный внезапным ярким светом, недовольно сощурил маленькие кошачьи глазки.

А Дима развернул бумагу и поднес поближе к глазам.

«Надо срочно поговорить. В десять вечера у памятника Неизвестному солдату. Не придешь – ночью подожжем дом».

Диме стало холодно. Он посмотрел на свое испуганное отражение в оконном стекле и еще больше испугался. Понял, что кто угодно может сейчас наблюдать за ним с улицы. Подскочил, успел глянуть на часы перед тем, как выключить свет. Половина одиннадцатого! Значит, кто-то ждал его сегодня вечером у Неизвестного солдата! А может, еще ждет?

Уже сидя в темноте, Дима стал всматриваться в заоконную темень. Неподвижность едва различимого дворового пейзажа чуть-чуть успокоила его. Но страх снова поднимался, и теперь он как бы заходил с другой стороны. Словно бы из-за спины. Дима чувствовал его новое приближение. Надо было куда-то спрятаться. «В гараж! – понял он. – Надо закрыться в гараже! Там же есть лекарство от страха!»

В коридоре набросил на голое тело куртку. Нащупал в кармане гаражный ключ. Хотел было выйти, но остановился. Вернулся к дверям в спальню. Приоткрыл. Позвал шепотом своего Мурика. Кот тут же прошмыгнул в коридор через приоткрытую дверь.

В гараже Дима первым делом включил обогреватель. Потом налил себе стопку водки. Выпил одним глотком. Нашел на полке с инструментами ампулу. Отбил ей щелбаном верхушку и нашел взглядом Мурика, жадно смотревшего на своего хозяина.

– Слушай, – задумчиво проговорил Дима, не сводя глаз с кота. – Ты меня извини, но эта штука мне сейчас нужнее.

Он вытряхнул содержимое ампулы в стопку.

– Тебе ведь уже ничего не страшно, – стал оправдываться он перед котом. – Ты уже бультерьера замочил. Тебе теперь ничего не страшно. А мне…

И он, чтобы не продолжать свой монолог перед Муриком, опрокинул стопку в рот. Потом еще языком по внутренним граням стопки прошелся, чтобы ни капли в ней не осталось.

– Все, – выдохнул он с облегчением. – Теперь мне не страшно!

Сказал и с сомнением прислушался к собственному голосу. Голос у Димы дрожал.

Налил в стопку водки. Выпил. Протянул ладони к уже раскрасневшейся спирали обогревателя.

– мне не страшно, – прошептал он, глядя на свои руки, на тыльную сторону ладоней.

Тепло от обогревателя стало расслаблять Диму.

– мне не страшно, – повторил он и внезапно, в глубине души, обрадовался.

Страх действительно куда-то пропал.

– Ну и пусть поджигают, – сквозь странную, усталую ухмылку прошептал он. – Посмотрим еще, кто кого подожжет! Все, пошли! – сказал он коту, поднимаясь на ноги.

Вернувшись в дом, Дима тщательно закрыл входные двери. Позапирал на задвижки все форточки. И лег в кровать, согретую спящей женой.

67

Киев. Мариинский парк

Интенсивность солнечных лучей не могла не отразиться на уровне оживленности мариинского парка. Когда стояли морозы, весь он, парк, был как на ладони. Никто по нему не гулял, на скамейках никого. Но теперь, с приближением весны, люди потянулись к природе, а потому как природы в центре Киева в связи с продолжавшимся строительным бумом становилось все меньше и меньше, мариинский парк, в очередной раз защищенный одновременно и парламентом, и президентом от превращения в строительную площадку торгово-гостиничноофисно-развлекательного комплекса «Президентский», оставался главным оазисом для прогулок людей и выгула собак.

И вот теперь, с часиков десяти-одиннадцати утра, приходилось Егору чаще гулять аллеями и регулярно возвращаться на обзорную площадку над Днепром. В принципе, служба у него была легкая, но ответственная. Во время регулярных инструктажей командир охраны только предупреждал, в какие дни во дворец может наведаться то с женой и детьми, то с официальными иностранными гостями Президент Украины. В эти дни территория охраны сужалась, и не было Егору в такие дни дела до всего, что происходило в дальней части парка, за памятником. Зона ответственности уменьшалась, зато сама ответственность увеличивалась. На самом деле в такие дни Егор чувствовал себя совершенно не нужным. Потому что в парке появлялись ребята куда серьезнее его. С наушниками в ушах, с оружием. Они и ходили по-другому, и по сторонам смотрели как-то иначе, словно в оптический прицел. Такие все заметят. Он, Егор, был скорее кем-то вроде паркового дворника. Только в его задачи входила уборка живого, человеческого мусора: бомжей и пьяных он выпроваживал за пределы зеленой зоны, как только чувствовал, что от них исходит малейшая угроза спокойствию парка. Мариинский парк – место почти священное. Поэтому и репутацию парка требовалось беречь, как честь девушки из добропорядочной львовской семьи. Чтобы не появилось в какой-нибудь газетенке заметки с заголовком типа «Пьяная драка возле Мариинского дворца» или, того хуже, «Ужасное убийство в Мариинском парке».

Около половины двенадцатого захотелось Егору выпить кофе. Времени на кофепитие он себе отпустил минут десять-пятнадцать, а потому отправился мимо Дома офицеров в гастроном, где с Ириной первый раз после знакомства кофе из одноразовых стаканчиков пил. Серегу предупредил по рации, что ушел из зоны.

Пока пил кофе, вспомнил о банке с молоком, оставленной в машине. Эту банку утром втайне от Ирины ее мама передала. Попросила отнести на молочную кухню и отдать «за сколько дадут, чтоб не пропадало». Он ей и слова сказать не успел. Потому что как только банку в матерчатой сумочке на коврик переднего пассажирского сиденья поставил, к машине Ирина вышла. Бутерброд ему в дорогу дала. Этот бутерброд с варенным вкрутую яйцом, порезанным кольцами, и майонезом он сразу, как приехал, съел. А литровая банка с Ирининым молоком так в машине и осталась. Не было у Егора никакого желания заносить ее на второй этаж «сталинского» дома напротив Парламента. Тем более, втайне от Ирины. Ясное дело, что теперь ей свое молоко некуда девать, но вот самой возвращаться в ловушку, из которой он ее вытащил? И не просто возвращаться, а с его же, Егора, помощью! Хотя нет, что за мысли! Не знает же она о том, что ее мама надумала. Маме просто молока жалко. Ведь сказала: «За сколько дадут, чтоб не пропадало!» А может, занести, поставить на стол и сразу выйти. И никаких денег не просить и не брать, чтобы не подумали, что все будет, как прежде!

– Четвертый! Все в порядке? – спросил он в рацию, отвлекшись от размышлений.

– Порядок, – ответил Сергей. – «Серьезные» пришли. Кусты осматривают. Видимо, «гарант» будет.

– Возвращаюсь, – произнес Егор.

В дверях гастронома столкнулся с местным бомжом, от которого в этот раз сильно пахло апельсинами. Лицо у бомжа было довольное, просветленное. Он смотрел на покупателей с божественным презрением, хотя глаза уже фильтровали посетителей гастронома на тех, кто всегда дает, тех, кто никогда не дает, и на тех, кто здесь случайно.

Вернувшись в парк, Егор прошел по всем аллеям. Взгляд его искал молодую беременную женщину, которая бывала здесь ежедневно и уже пару раз заставляла его и коллег понервничать. Однажды на пенсионера с собачкой набросилась ни с того ни с сего. Выматерила его с ног до головы, да так отборно, что старик потом полчаса на скамейке сидел, за сердце рукой держась. «Скорую» ему Егор вызвал, но приехала она, когда дед уже в себя пришел и поднялся, чтобы домой идти.

Отборный мат из уст беременной хорошо одетой женщины раньше Егору слышать не приходилось. Позже тоже. После этого видел и слышал Егор, как она с одним и тем же плотненького телосложения депутатом ругалась, но уже без мата. И однажды вечером снимали ее с бортика смотровой площадки – хотела вниз прыгнуть. Снимали три человека – двое коллег Егора и милиционер из охраны Парламента.

Сейчас, к радости и спокойствию Егора, ее в парке не было.

– Пятый! – донесся голос Сереги. – Отбой. «Серьезные» свернулись. Никого не будет.

– Понял, – ответил Егор.

Ответил и расслабился. Остановился. Уже более ленивым взглядом вокруг посмотрел. И на машину свою взгляд бросил – хорошо, что красного цвета, издалека видна. Он ее в переулочке у гастронома и бокового арочного входа в парк оставил. Там же, в машине, это молоко лежит. Погода не морозная, значит, в лед не превратится. Но испортиться может.

Прикусил Егор нижнюю губу, о молоке думая. Посмотрел на окна второго этажа серой «сталинки» напротив Парламента.

«Ладно, – решил. – Занесу. Заодно, может, пойму, что с этой старушкой и охранниками? может, только поцарапались?»

Сходил к машине. Взял матерчатую сумку с банкой.

У дверей в парадное серой «сталинки» остановился на мгновение. Задрал голову, на окна посмотрел. Потом зашел.

Знакомые двери на втором этаже были едва приоткрыты. На всякий случай Егор нажал на кнопку звонка, но очень коротко. И звонок прозвучал оттого почти неслышно.

Зашел Егор в коридор. Под стенкой – четыре бидона с откинутыми в сторону крышками увидел. Заглянул в один – пустой.

Напротив бидонов – белая дверь. Постучал. Тишина в ответ.

Потянул на себя – дверь открылась, а в комнатке-кухне – никого. Только чайная чашка в мойке умывальника.

Удивился Егор. Оставил банку на столе в комнатке-кухне, а сам дальше по коридору прошел.

Одна половинка двойных дверей в конце коридора открыта. За ней – как другая квартира, побогаче. Дорожка ковровая на полу, двери не белые, больничные, как здесь, а из натурального дерева. Ручки под бронзу.

Ступил Егор на ковровую дорожку. Вот здесь справа кабинет начальницы, где она на него кричала. Дверь в кабинет открыта, а внутри никого. «Вышла куда-нибудь», – подумал Егор.

Заглянул в приоткрытую дверь напротив кабинета начальницы. Там ванна большая, наполненная молоком. Молоко желтоватое, жирное.

Удивился Егор ванне с молоком. Внутрь зашел, не сводя с ванны глаз. И вдруг заметил, что в одном месте на молоке словно пенка легкая. А под пенкой что-то плавает. Присмотрелся Егор, и дыхание у него сперло. Запах в комнатке кислый, молочный. Затошнило Егора, но не от запаха. Рассмотрел он под пенкой светлые волосы и верхушку человеческого уха. Руки в молоко опустил, приподнял из молока женщину. Развернул к себе лицом, чтоб посмотреть: жива ли. А перед ним бывшая начальница Ирины. Мертвая. Волосы слипшиеся, глаза открытые. Из носа, из ушей, изо рта молоко течет.

Отпустил тело Егор, и ушло оно на дно ванны. Поверхность успокоилась. Теперь ни волос, ни уха видно не было. Ванна большая, глубокая.

Из коридора хлопанье дверей донеслось. Топот бегущих ног.

– Здесь, здесь! – мужской голос возле двери крикнул.

Забежали в комнату двое в зеленых комбинезонах и пожилой мужчина в костюме. Он им рукой на ванну показывает. Они туда руки опустили, вытащили тело женщины, опустили на пол.

А Егор в углу комнаты стоял и смотрел. Не видели его мужчины сначала. А потом пожилой Егора заметил.

– Чего стоишь? – крикнул ему. – Неси бидоны!

Егор на ту сторону коридора побежал. Принес все четыре бидона. А пожилой стал оцинкованным ведром молоко из ванны вычерпывать и в бидоны сливать. Мужики в комбинезонах тело женщины из комнаты вынесли.

– Там второе ведро! – сказал сердито пожилой мужчина в костюме стоящему в дверном проходе Егору и показал в другой угол комнатки, туда, где стояли старые медицинские весы.

Егор нехотя подошел, взял второе ведро.

– Пятый! Где ты? – раздался из рации голос Сереги.

И мужчина в костюме поднял испуганный взгляд на Егора. Ведро застыло в его руках над бидоном. И молоко, лившееся в бидон, казалось, тоже зависло в воздухе.

– Сейчас буду, – ответил в рацию Егор.

Опустил ведро на пол. Бросил отстраненный взгляд на ванну, уже наполовину пустую. Посмотрел на оцепеневшего мужчину в костюме. И выбежал.

Остановился уже в парке. Оглянулся по сторонам. Почувствовал в теле нервную дрожь. Стоял на одном месте минут двадцать, пока дыхание не выровнялось и дрожь не пропала.

Мысли об увиденном в молочной кухне продолжали буравить сознание Егора. Он то и дело посматривал на парадное «сталинки», ожидая увидеть под ним милицейские машины с мигалками или две-три черных машины из СБУ. По номерам он бы определил!

Но у парадного все было тихо. Около трех к парадному подъехала «нива». Двое мужчин в зеленых комбинезонах вынесли и погрузили в «ниву» три бидона молока. В «ниве» сидело двое. Только один из них вышел, чтобы заднюю дверцу захлопнуть.

И машина уехала.

Удивленный Егор так и не смог до конца смены от своего удивления отделаться. Бывшую начальницу Ирины ему жалко не было. Было жалко молока. И того, что в ванной, увезенного куда-то на «ниве», и Ирининого, оставленного на столе в комнатке-кухне.

68

Киев. Улица Рейтарская. Квартира номер 10

Вечером в пятницу Веронике позвонила Дарья Ивановна.

– Никочка! Я не успела веночек с угла снять! Возьми его на выходные себе, умоляю! У меня тут такие новости!

– Какие?

– Эдичку забрали на профилактику. Эти, из фирмы по пластилизации. Сказали, что какой-то состав был некачественный. И у Аннушкиного мужа, и у Эдика. Так что теперь одна я в квартире осталась…

– может, на кофе зайдешь? – предложила Вероника, пожалев подругу.

– А твой где?

– Он сегодня всю ночь на работе будет, забегал недавно перекусить и снова уехал.

– Ну хорошо, я приду! – пообещала Дарья Ивановна. – Через часик! А ты пока сходи за веночком!

Вероника вышла на угол Стрелецкой и Ярославова Вала, сняла венок с гвоздика и вернулась с ним домой. Итальянские сапожки в коридоре на тряпке оставила, чтобы подсохли, а то ведь слякоть на улице. Потом она их кремом почистит. А может, на ночь их сметаной смазать, как Дарья Ивановна делает?

Прогулка за венком зарядила Веронику энергией. Венок тоже остался в коридоре, возле итальянских сапожек, только ближе к стенке. А Вероника вытащила из коробки новую итальянскую кофеварку, которую можно как чайник на огонь ставить, и через пять минут с шипением кофе наполняет чашки и пропитывает ароматом воздух вокруг. Она бы уже и поставила эту кофеварку на огонь, но ведь Дарья Ивановна не признает пунктуальности и никогда конкретно не говорит, когда придет. Может, через час, может, через полтора. В этом нет ничего плохого, ничего необычного. Она свободный человек, свободный от семьи и мужа, от каких-то конкретных обязательств.

Чтобы не тяготиться ожиданием, достала Вероника записную книжку аптекаря, переданную ей вдовой на хранение, и уселась с ней за кухонный столик. Прежде чем открыть, удивилась еще раз той легкости, с которой Дарья эту тетрадь ей отдала. Впрочем, понять можно. Ведь те страницы, которые не были засорены нечитабельным почерком, были разрисованы эротическими картинками. Их и решила полистать Вероника. И с первой же картинки возникла в ее душе странная зависть к неизвестной и не узнаваемой женщине, которую покойный аптекарь так тонко и талантливо изобразил простым карандашом. Вероника задержала взгляд на собранных в пучок волосах нарисованной женщины. Почему-то возникла у нее уверенность, что эта женщина – такая же блондинка, как и она. И совершенно легко, без какой-либо натяжки, сравнила Вероника свои формы с формами нарисованной женщины и согласилась сама с собой в том, что похожи они, то есть та, нарисованная, и она, Вероника, как две капли воды. И нос ровный, и грудь такая же, и не маленькая, и не большая, и форму держит, и шея тонкая.

Увлеклась Вероника рисунками, пролистала их несколько раз, а потом попробовала снова почерк аптекаря разобрать. В надежде, что, может, обнаружатся какие-нибудь подписи к рисункам. Прошлась внимательным взглядом по строчкам и таки заметила в почерке закономерность. Поняла, чем в его почерке «г» от «ч», а «а» от «я» отличаются.

Всмотрелась в рукописный текст, и ее губы зашептали, выводя смысл написанных слов в их звуковое отражение.

«Третий эксперимент с «Антизайцем» опять не привел к нужному результату. Вместо импульса смелости в пациенте ощущается обострение чувства справедливости. Похоже, что придется ориентироваться на животную смелость, а не на осознанную. Юля торопит. Передала через Алису еще денег и записку с угрозой. Боится, что меня могут перекупить…»

В этот момент звонок в двери заставил Веронику резко поднять голову, оторваться от текста. Она впопыхах спрятала тетрадку в ящик с ножами и вилками. Испугалась, что Дарья сочтет ее излишне любопытной, если увидит на столе записную книжку мужа.

– О, спасибо, милая! – обрадовалась Дарья Ивановна, зайдя и сразу заметив прислоненный к стенке венок. – Куда? В комнату?

– Да, проходи! Я сейчас!

Под заранее заправленной молотым кофе новенькой кофеваркой загорелся огонь. Вероника зашла в комнату следом за гостьей. Уселись в кресла у журнального столика.

– Хорошо тебе, – выдохнула Дарья Ивановна, оглядываясь по комнате.

– Почему? – удивилась Вероника.

– Твой-то еще живой, вот и запах у тебя тут совершенно другой, чем у меня… Я немного вздорная сегодня, не обращай внимания! Я тут и на твоего соседа что-то гаркнула…

– На Игоря? Двери напротив? – с улыбкой спросила хозяйка.

– Ну да! Я только на звонок пальцем давить, а он двери приоткрыл, выглянул. «Вы к Веронике?» – спрашивает таким слащавым голосом, что противно. Ну я ему и сказала: «Ну уж не к тебе, это точно!»…

Вероника рассмеялась.

– Он что, все под тебя колья подбивает? – Дарья Ивановна перешла на интимный шепот.

Вероника кивнула.

– Жалко его, – добавила к кивку словами. – Ненужный он какой-то…

– Такие и разжалобить могут, – во внезапно отвердевшем голосе гостьи прозвучало предупреждение мудрой дамы. – А я теперь вся в сомнениях. Знаешь, время прошло… И мою лебединую верность оценить некому!.. Вот и Аннушка того же мнения… Будем мы с мужьями расставаться… могилки у них есть на кладбище. Договоримся с кем надо и положим их на «санитарную» глубину. Знаешь, радости-то было мало, когда он сейчас вот все время в кресле сидел. Ни рыба ни мясо…

– может, ты и права, – поддержала подругу Вероника. – Живые – они лучше!

– Ну, насчет лучше, можно поспорить, – засопротивлялась гостья. – Это кому как повезет! может, тебе и повезло в жизни, но это ты сможешь только потом окончательно решить, когда вдовой станешь!

С кухни донеслось громкое шипение, и сразу же сквозь открытые двери пробрался в гостиную аромат кофе.

69

Киев. Улица Рейтарская. Квартира номер 10

Сон, укрепленный снотворным, имеет свои особенности. Никаких сновидений, никаких временных «выходов» в реальность. Упал, заснул, бревно. Именно в такой последовательности. И именно бревном ощущал себя утром Семен, уже даже частично пробудившись от далекого, но настойчивого музыкального звонка своего мобильника. «Битловская» песня «Естудэй» доносилась словно бы из-за деревянной перегородки, из другой комнаты. Когда она наконец прекратилась, Семен ощутил отступление сна и одновременное приближение головной боли. Прошло еще минут пять, прежде, чем он смог опустить ноги на пол. Мобильник лежал совсем рядом, на прикроватной тумбочке. Семен удивился, увидев его. Потом сказал себе: «Пора кончать с пилюлями для сна! Уже три ночи подряд! А если привыкну?»

Дотянулся до мобильника. Проверил пропущенные звонки. Три штуки и все от шефа, от Геннадия Ильича.

Семен залез в ванной под душ, пустил холодную воду. Стоял охлаждался минуты три. Потом растерся жестким вафельным полотенцем, халат набросил и вернулся в спальню. Позвонил Геннадию Ильичу.

– Где пропадаешь? – вместо приветствия спросил знакомый мужской голос.

– Да я так, снотворное принимал, – признался Семен.

– Это ты зря, уж лучше коньяка на ночь выпить! – с непривычной добротой в голосе посоветовал Геннадий Ильич. Потом перешел на чисто деловой тон. – Слушай, сейчас начало девятого. К одиннадцати подъедешь за молоком на Грушевского. Отвезешь молоко детям и прихватишь мне оттуда их сыра попробовать. Директор сказал, что первая партия удалась. Короче, когда пустые бидоны обратно привезете, набери меня по мобильному!

После разговора Семен вздохнул с облегчением. Спешить никуда не нужно. Времени есть с запасом. Перезвонил Володьке, попросил заехать за ним к половине одиннадцатого, а сам отправился на кухню. Первым делом достал из шкафчика банку растворимого кофе. Потом поставил чайник с водой на газ. И тут что-то его смутило. Семен оглянулся по сторонам – все чистенько и аккуратно. Нет, значит, на что-то другое он мимоходом внимание обратил. Но вот на что? Семен задумался, зашел в ванную комнату. Там тоже все как обычно. Вышел из ванной комнаты в коридор и уперся взглядом в траурный веночек, прислоненный к стенке рядом со стоячей вешалкой для пальто.

– Сегодня какой день недели? – задумался Семен.

Он знал, что этот веночек «живет» у них в коридоре иногда по выходным. Но ему казалось, что сегодня понедельник.

Семен вернулся в спальню, взял в руки мобильник, проверил время, дату и день недели. Точно! Понедельник!

Семен посмотрел на постель и только сейчас понял, что проснулся он в постели один, без жены. На мгновение ему стало страшно. «Что могло случиться? Где она была, когда он глотал снотворное?» – Вопросы посыпались, как горох из упавшего на бок ведра. И все в разные стороны. И ни один вопрос не ожидал ответа. Все это было похоже на приступ паники.

Семен снова опустил взгляд на мобильник в своей руке. Набрал номер Вероники. Прижал телефон к уху. Длинные гудки зазвучали подозрительно быстро. Вероника не брала трубку, а Семен упрямо держал телефон у уха. И вдруг – о чудо! – ее голос, сонный и недовольный.

– Алло! Кто там?

– Никочка, ты где? – по-детски удивленно спросил муж.

– В каком смысле?

– В смысле, что ты ведь не дома! Я проснулся, а тебя нет… И венок тут стоит в коридоре, а сегодня – понедельник.

– Понедельник?! – В голосе Вероники прозвучал испуг.

– Да, понедельник, – подтвердил Семен. – Где ты?

– Я у Дарьи, мы тут заночевали… Извини, коньяка выпили. У нее неприятности с мужем…

– Он же умер, какие неприятности? – удивился Семен.

– Ну да, умер… Но неприятности и с мертвыми бывают. Ты, знаешь, отнеси, пожалуйста, веночек на угол. Знаешь, где он там висит?

– А ты точно у Дарьи? – Голос Семена внезапно стал холодным.

– Секундочку, Сеня, – произнесла Вероника. И тут же в трубке зазвучал другой, более глубокий, томный и снисходительный голос подруги Вероники. – Семен, это Дарья Ивановна. Знаете, мне действительно вчера плохо было. Никочка у меня осталась. Я потом вам расскажу. Вы в следующий раз вдвоем ко мне приходите. А может, сейчас зайдете? Я ведь рядом живу. И коньячок еще остался со вчерашнего!

– Спасибо, я сейчас не могу. Вызвали на работу. Но в следующий раз – обязательно! – пообещал успокоившийся Семен. – Да, веночек я сейчас пойду и повешу!

– Уж будьте так добры! – попросила вдова аптекаря.

Переодевшись, Семен сходил на угол Ярославова Вала и Стрелецкой, нашел вбитый в стену гвоздь и повесил на него венок. Пока ровнял его, заметил на себе странные взгляды прохожих.

Вернувшись с улицы, ощутил прилив голода. Чайник уже кипел вовсю.

Сделав себе растворимого кофе и отпив несколько глотков, Семен вытащил из холодильника сыр, масло и вареную колбасу. Достал хлеб из хлебницы и открыл ящик с ножами-вилками. Поверх пластикового ящичка со столовыми приборами лежала тетрадка-дневник покойного аптекаря. Семен уже видел ее мимоходом. Но то, что теперь она находилась в кухонном ящике, удивило Семена изрядно. Он выложил ее на стол, не забыв прихватить оттуда же вилку и ножик. Сделал себе парочку бутербродов. Уселся за стол – бутерброды слева, у окна, чашка кофе – справа, а прямо перед ним – тетрадка-дневник. Открыл тетрадку наугад, на первых страницах. Пробежал глазами трудночитаемый почерк, перевернул страницу и замер, остановив взгляд на удивительном эротическом рисунке. Тело в танце, изящно изогнуто, а вот смотрит карандашная женщина прямо перед собой. Большие глаза, волосы вразлет, руки вразлет, словно она кружится. И лицо такое знакомое! Семен задумался. Глотнул еще кофе, съел первый бутерброд, взялся за второй. И вдруг его словно иголкой в сердце укололо. Он достал из куртки свой бумажник, вытащил оттуда фотографии Алисы и опустил на стол прямо на лист тетрадки. Сомнений быть не могло – аптекарь рисовал Алису. Даже родинка на левой щеке совпадала на рисунке и на фотографии, сделанной Володькой. Семен пролистал тетрадь, посмотрел на другие рисунки. Везде была она, везде она была нарисована привлекательней и эротичней, чем в жизни. Впрочем, почему эротичней, чем в жизни? Откуда эти мысли? Откуда ему, Семену, знать, какая она в жизни? И Семен откинулся спиной назад, дотронулся спиной до плиты. Отвел взгляд на окно, за которым светило солнце, уже ярче зимнего, желтее зимнего, беспокойнее зимнего.

Семен задумался об Алисе. Вспомнил все, что он знал о ней. Вспомнил ее лицо, когда она открыла ему дверь. В об-щем-то обычное лицо, на которое он бы не обратил внимания на улице. На дневной улице. Но ведь ночью он обращал на нее внимание. И на фотографиях Володьки она получилась красивее и привлекательнее, чем в жизни. Семен взял в руки фотографию Алисы. Всмотрелся в ее глаза.

«Внутренняя красота?» – подумал он, припоминая свои подростковые годы и разговор с учителем географии, который любил повторять мальчишкам-старшеклассникам: «Некрасивых девушек не бывает, вы просто не умеете на них правильно смотреть!»

Семен вдруг задумался: а в какую из следующих ночей он снова ее увидит? Когда снова пойдет к ней и останется на несколько часов? Ему опять захотелось побольше узнать о своих с ней ночных отношениях. И тут вспомнился один из недавних разговоров с Володькой. Разговор о цифровом диктофоне. И Семен воспрянул духом. Бросил взгляд на часы. Набрал по мобильнику Володьку и попросил за ним не заезжать, а отправляться прямо в молочную кухню. Он, Семен, туда сам к одиннадцати подъедет.

Бережно Семен закрыл тетрадь-дневник аптекаря и спрятал его на самой верхней полке навесного кухонного шкафчика, где лежали всякие гарантии и инструкции к пылесосам, утюгам и к другой домашней технике. Ему теперь не хотелось, чтобы Вероника листала эту тетрадь с рисунками, как какой-нибудь глянцевый журнал в парикмахерской. Эта тетрадь теперь касалась и его, Семена, личной жизни. Бессознательной или подсознательной – это уже неважно.

На улице, проходя мимо ранее им же повешенного на гвоздик веночка, Семен неожиданно подумал о том, что в тетрадидневнике могут быть записи об Алисе. Ведь, судя по рисункам, они были знакомы. Или близко, или не очень. Если не очень, то аптекарь обладал завидным талантом воображения.

Купив самый маленький диктофон-цифровик – размером со спичечный коробок, только намного тоньше, Семен на автобусе «двадцатке» доехал до молочной кухни. Володькиной «нивы» он не увидел. Посмотрел на часы – 10.38. Решил прогуляться по мариинскому парку.

Аллеи парка были старательно очищены от снега. На ближайшей скамейке, несмотря на нулевую температуру, сидели две молодые женщины в дубленках и курили. Навстречу не спеша шел старичок с собачкой на поводке. Семен сразу отметил, что у старичка была военная выправка – наверное, какой-нибудь отставной генерал или полковник.

Вдруг и самому захотелось присесть. Присесть и почитать инструкцию купленного двадцать минут назад цифрового диктофона.

Когда присел, холод скамейки сразу передался ногам. Семен оглянулся на женщин в дубленках, удивляясь их морозоустойчивости. Но курившие женщины были хорошо защищены от скамеечного холода – их дубленки были длинными, а у Семена – только короткая кожаная куртка, под которой рубашка и вязаный свитер. Брюки, хоть и шерстяные, тоже особенно от холода не спасают.

Отложив чтение инструкции на потом, Семен продолжил прогулку аллеями парка. Вышел к палаткам, поставленным перед центральным входом в Парламент. Провел безразличным взглядом по лозунгам, почему-то выставленным в сторону парка, а не в сторону оплота демократии. «Крым останется русским», «Не зрадь Майдан», «Справедливость есть, за нее стоит бороться!», «Оранжевой чуме – нет!», «НАТО в жопу!»

Пожал плечами и повернул по аллее направо, к смотровой площадке, с которой открывался вид на левый берег Днепра.

На последней скамейке увидел молодую беременную женщину. Она была одета в длинное темно-синее пальто, на голове то ли ондатровая, то ли пыжиковая шапка мужского покроя, явно неуместная, из-под которой выглядывают кучерявые темные волосы.

Семен замедлил шаг. Отметил, что пальто было явно не ее, на размер или два больше. Но сапоги дорогие и, должно быть, теплые. А лицо красное, заплаканное. И какой-то отчаянный, замерший на одной точке взгляд. Она смотрела просто перед собой, как внутрь туннеля или в неизвестное будущее.

Дойдя до парапета смотровой площадки, Семен еще раз оглянулся на женщину. Она по-прежнему сидела в той же позе, так же неподвижно.

Посмотрев на часы, Семен понял, что пора возвращаться. На обратном пути не удержался и еще один взгляд на беременную бросил. Ее лицо вдруг показалось ему удивительно красивым. Тонкий нос, крупные, кажется, карие глаза, пухлые губы без помады. Опять вспомнился школьный учитель географии. «Я на нее, наверно, правильно посмотрел!» – подумал Семен на ходу.

Володькина «нива» уже стояла под парадным. Ребята в комбинезонах снесли вниз и погрузили в машину четыре бидона козьего молока. Володька сел за руль, и они поехали.

– Знаешь, – заговорил, не отвлекаясь взглядом от дороги, Володька, – мы уже столько этого молока перевезли, и нас им ни разу не угостили! Странно! Не пора ли нам попробовать? Ты пил когда-нибудь козье молоко?

– Нет, – признался Семен. – Зато сыр пробовал.

– Ну и как сыр?

Семен отрицательно мотнул головой.

– Вкус кислой сырости, – добавил он.

Володька понимающе кивнул.

Через час подъехали к детскому дому. Старшеклассники сняли бидоны, слили молоко в мастерской-сыроварне. Директор, выйдя к Семену и Володьке, был приветливее обычного. Или это настроение у него в ожидании весны улучшилось, ведь во время их короткого разговора он несколько раз посмотрел с улыбкой на небо, на солнце.

Семен попросил у него сыра для Геннадия Ильича.

– Да, да, я приготовил! – махнул рукой хозяин детского дома. – Эй, Коля! – позвал он, и тут же длинноногий худой парень откликнулся взглядом. – Пакет синий там, на столе лежит! Принеси!

В пакете было килограммов пять весу. Семен положил его на заднее сиденье «нивы» и вернулся к собеседникам.

– Знаете, что забавно, – произнес директор. – Мы тут сочинение о смысле жизни писали. Так пятеро ребят, судя по их сочинениям, решили, что смысл жизни – это труд! – И он кивнул на мастерскую-сыроварню. – Раньше у них таких мыслей не было. Я их всех как облупленных знаю. У нас сочинения о смысле жизни в программе каждые полгода!

Попрощались с директором тепло, почти по-приятельски.

На обратном пути Семен похвастался другу своим цифровым приобретением.

– Так что, мне сегодня спать не ложиться? – с издевкой спросил Володька.

– Я тебе вечером позвоню и скажу, – пообещал Семен.

– А ты, кстати, ту сим-карточку в телефон вставлял?

Семен автоматически залез рукой во внутренний карман куртки, нащупал конверт.

– Нет, я и забыл об этом, – растерянно произнес он. – Вечером вставлю, у меня где-то старая «Нокия» валяется.

Возвратив пустые бидоны на Грушевского, друзья попрощались. Володька уехал, а Семен с синим пакетом в руке прошел мимо Дома офицеров, свернул направо и, взяв в гастрономе растворимого кофе «три в одном», отошел к высокому столику. Опустил одноразовый стаканчик с кофе на столешницу, набрал номер Геннадия Ильича.

– Ты где? – поинтересовался депутат.

– Тут, недалеко от Дома офицеров.

– Отлично, подходи к гостинице «Киев» через двадцать минут. Я тебя кофе угощу!

Семен пригубил из одноразового пластикового стаканчика и оглянулся по сторонам. Увидел знакомого бомжа, жадным взглядом разглядывающего посетителей. В руках у бомжа был прозрачный пакет с буханкой «Дарницкого» хлеба и бутылкой пива.

«Теперь он ищет, кто ему купит колбасы», – подумал Семен и улыбнулся.

Геннадий Ильич зашел в фойе гостиницы, будучи глубоко погруженным в свои мысли. Только дойдя до лестницы, ведущей на второй этаж в ресторан, он остановился и, вероятно, сразу вспомнил, зачем он сюда пришел. Нашел взглядом Семена. Кивком головы позвал за собой.

Его короткое элегантное пальто официант принял на руки, как бесценную драгоценность. Принял и унес. Потом более расслабленно взял у Семена кожаную куртку с торчащим из рукава шарфом.

– Кофе или поужинать? – спросил Геннадий Ильич.

– Кофе.

– Это хорошо, мне все равно еще два раза сегодня ужинать. Сначала с нашими ребятами, а потом, в полночь, с оппозицией. – Утомленная усмешка на мгновение сделала круглое лицо Геннадия Ильича симпатичным и добрым.

Он заказал себе бутылку боржоми и пятьдесят граммов «Хэннесси», а Семену – чашечку кофе.

– Ты, случайно, про секту «Посольство Луны» что-нибудь слышал? – неожиданно спросил Геннадий Ильич.

– А что? – Взгляд Семена выразил беспокойство.

– Да депутаты от оппозиции агитируют вступать. Какая-то новая объединяющая идея. И денег за вступление просят немного.

– Не нужно, – нервно вырвалось у Семена. Он вспомнил собственное удостоверение с надписью серебряным тиснением «Церковь Посольство Луны», найденное в подвале своего дома. – Не нужно вам это!

– Что-то знаешь, – закивал Геннадий Ильич. – А у нас уже полно народу вступило… Ладно! Спасибо.

Пару минут депутат думал о чем-то своем. Думал напряженно и сосредоточенно. На его губы выплыла улыбка сомнительного содержания, безрадостная и, в сочетании с общим выражением лица, несчастная. Он вздохнул.

– Тут такое дело, – депутат убрал недоулыбку с лица, но тут же, словно спохватившись, что убрал ее слишком рано, улыбнулся снова и по-другому, просто приветливо. И полез рукой в карман пиджака. – На вот, тебе первому вручаю! Тебе и жене!

Он протянул Семену две пластиковые коробочки.

Семен открыл одну. Внутри на бумажном бархате в нише лежал толстый золотой крестик с трезубом в центре. Внизу, в более глубокой нише, лежала золотая цепочка.

– Депутатские! – улыбнулся Геннадий Ильич, тоже глядя на раскрытую коробочку. – Кто знает, может, дослужишься!

Семен выразил взглядом благодарность за подарки, кивнул.

– У тебя же детей нет? – осторожно спросил депутат.

– Нет.

– И не было?

Семен отрицательно мотнул головой.

Геннадий Ильич обернулся, услышав рядом шаги. Спокойно проследил за четкими движениями официанта. Покрутил коньяк в бокале, понюхал. Снова обратил взгляд на собеседника.

– А хотел бы? – спросил, выжидающе уставившись в глаза Семену.

– Я бы да, – признался тот.

– А жена?

– Думаю, тоже.

– могу помочь, – Геннадий Ильич на мгновение потерял самоуверенность. Опустил взгляд на коньячный бокал. В раздумье пожевал свои толстые губы. Снова посмотрел на Семена. – Девочка наверняка будет красавицей…

– А сколько ей лет? – поинтересовался Семен.

– Лет? Ей еще нет лет. Она родится в течение недели или двух.

– А как же ее можно удочерить? – озадаченно спросил Семен.

– Ну, знаешь, на породистых щенков запись в клубах за год до рождения!.. – бодро заявил Геннадий Ильич, но вдруг осекся, вздохнул, перешел на полушепот: – мать ее себе не оставит, я знаю. В таких делах лучше все заранее планировать.

– Ее же надо грудным молоком кормить, – подумал вслух Семен.

– Это не проблема! – махнул рукой депутат. – У нас в стране грудного молока больше, чем в России нефти!

Семен задумался о Веронике. Замолчал.

Геннадий Ильич бросил взгляд на свои часы.

– Так что? – нетерпеливо спросил он.

– Надо с женой сначала поговорить, – произнес Семен. – Я сам не против…

– Хорошо. Поговоришь и перезвонишь!

Семен кивнул. Геннадий Ильич рассчитался с официантом и пошел к выходу, оставив на столе недопитый «Хэннесси». Уже у дверей оглянулся и попрощался с Семеном взглядом.

70

Город Борисполь. Улица 9 Мая

Утром, когда Валя вставала с кровати, Диму качнуло во сне. Он приоткрыл глаза. Увидел жену в ночной рубашке с теплыми колготками телесного цвета в руках. Просмотрев колготки на предмет наличия дырок, она уселась на край кровати и стала их натягивать на ноги.

Дима вдруг вспомнил о записке. Вспомнил и обрадовался. Утро ведь начиналось, как обычно. Сейчас Валя оденется, сделает ему завтрак и уйдет на работу, в салон игровых автоматов. Потом он поднимется, не спеша позавтракает и придумает себе на день какое-нибудь занятие. Может, пойдет прогуляться к газетному киоску. Может, даже купит газету с названием «Ищу работу». Не для того, чтобы какую-то абстрактную работу искать, а чтобы Валя газету увидела.

А за окном светило утреннее солнце. И его лучи, пробивавшиеся в комнату сквозь неплотно сдвинутые занавески, заставили Диму задуматься о лете. Летом ведь всегда нужны деньги. Летом душа наружу рвется, мороженого и пива хочет. К тому же к лету у Вали живот растущим ребенком наполнится. Надо будет и ее баловать, ведь беременные женщины капризны и бестолковы!

Хлопнула дверь, и Дима остался в доме один. Он еще понежился с полчаса в кровати, а потом поднялся. Снова о вчерашней записке вспомнил. Только в этот раз без страха. «Пустые угрозы!» – подумал он. Но тут же в памяти возникли знакомые грузчики Борис и Женя. Помахали ему ручками из потустороннего мира. «А они-то мертвые!» – Дима на мгновение затаил дыхание. На лбу холодный пот выступил.

Солнечный свет, прорезавшийся тонкой полоской сквозь неплотно сдвинутые занавески окна, вызвал вдруг у Димы желание спрятаться или так сдвинуть занавески, чтобы никакой внешний свет не мог пробиться внутрь комнаты. Он шагнул к окну, приставил взгляд к щелочке света и увидел на улице за забором его двора небритого мужика в грязном ватнике. Мужик просто стоял и курил, глядя куда-то вдоль дороги. Дима сдвинул занавески, и в комнате сразу стало темнее.

Он оделся и сел на кровать. Хотелось есть, но не хотелось идти на кухню. Там на окне короткие занавески, и сейчас они наверняка раздвинуты.

Мурик-Мурло, словно ощущая состояние хозяина, подошел на мягких лапах и потерся о ноги Димы. Дима, не глядя, опустил руку вниз и погладил кота.

– Что же нам делать? – негромко спросил Дима.

Вздохнул. Посмотрел на черный экран телевизора. Прислушался к тишине. «Тишина, конечно, штука хорошая, – подумал, – но ведь и на кладбище обычно тихо. А шум – признак жизни».

Включил телевизор, но громкость приглушил. По телевизору шли новости. Президент Ющенко о чем-то нервно говорил с премьер-министром Януковичем. Оба выглядели раздраженными.

– Мне бы твои проблемы! – буркнул Дима, глядя на президента.

Прошел на кухню и первым делом сдвинул занавески. Только потом заглянул под крышку сковородки, на которой его ожидал завтрак. Жареная картошка была еще теплой, как и румяный кружок поджаренной «докторской» колбасы.

Дима взял с плиты сковородку и поставил ее перед собой на стол. И ел прямо со сковородки, чтобы не пачкать лишний раз тарелку.

Наевшись, он проверил, закрыта ли входная дверь на замок. После этого выпил стопку самогонки на крапиве и снова лег спать, словно сон был лучшим убежищем от страха.

Сквозь сон он и услышал внезапный грохот. Будто бы шкаф упал на деревянный пол. Сон, должно быть, улетучился бы мгновенно от этого шума, но самогонная муть в голове Димы замедляла и слух, и мысли. Поэтому вместо испуга поверг его неожиданный грохот в тупое недоумение. И в глазах у него было тупое недоумение, когда открыл он их и увидел перед собой, перед своей кроватью, двух щуплых скуластых мужчин в одинаковых черных и коротких кожанках. У одного в руке был пистолет.

– Вставай, быстро! – скомандовал тот, у которого пистолета в руках не было.

Дима попробовал резко подняться, но у него не получилось. Голова вдруг оказалась тяжелее обычного.

Мужчина без пистолета изобразил на лице холодную ярость и, оскалившись, двинул Диму кулаком в лицо.

На губах загорчило от крови. Хмельная муть по-прежнему не давала Диме возможности определиться со своими мыслями. Он просто ощущал себя загнанным зверем, у которого больше нет возможности ни спрятаться, ни удрать. Он смотрел на гладковыбритые щеки этих двух неприметных своей внешностью мужчин. Смотрел и почему-то вспоминал газету «Ищу работу», газету, за которой он сегодня утром так и не вышел из дому.

– Где остальные ампулы? – негромким стальным голосом спросил человек с пистолетом в руке. – Кто их продает?

Новый удар кулака второго «гостя» пришелся по подбородку. Дима упал головой на подушку. Приподнялся и увидел на белой подушке кровь.

– Слушай, – заговорил человек без пистолета. – Твоя служебная овчарка узнала запах и дважды привела нас к твоему дому! Это ты украл чемодан с ампулами из аэропорта! Ты не знаешь, во что ты вляпался! Где остальные ампулы?

– Шамиль у вас?! – спросил вдруг Дима, облизывая разбитую нижнюю губу.

– Был у нас, пока не сдох, – поглаживая левой ладонью правый кулак, произнес человек без пистолета. – Где ампулы?

Дима задумался о Шамиле. Значит, понял он, овчарку забрали они, и они же ее, наверно, убили.

Снова удар кулака бросил Диму головой на подушку.

– Надо его кончать, – нервно заговорил человек с пистолетом. – Нет смысла с ним разговаривать!

– У нас нет времени перерывать вверх дном весь дом, – ответил напарнику второй. И снова посмотрел на Диму. – Я спрашиваю, где оставшиеся ампулы?

Дима показал рукой в правый угол, туда, где за стеной дома и за палисадником стоял гараж.

Оба посмотрели в угол комнаты. Там стоял стул с наброшенной на его спинку длинной зеленой Валиной юбкой.

Человек с пистолетом опустился на корточки и заглянул под стул. Посмотрел раздраженно и разочарованно на своего напарника, потом на хозяина дома. Напарник снова поднял руку, чтобы ударить Диму в лицо, но в это время кот Мурик серой молнией подпрыгнул вверх и вцепился зубами в запястье руки, бившей его хозяина. Выпущенными когтями всех четырех лап он вцепился в кожаный рукав куртки. Из прокушенного запястья брызнула кровь. Мужчина замахал рукой, пытаясь струсить кота, заматерился. Посмотрел на напарника с пистолетом.

– Пристрели его! – крикнул ему, все еще махая рукой и пытаясь струсить с нее кота.

Напарник водил дулом пистолета, прицеливаясь в кота, но не успевая выстрелить. Кровь из прокушенного запястья уже попала и на одеяло, и даже на лицо человека с пистолетом.

Прогремел выстрел, и Мурик гулко упал на деревянный пол. Освобожденный от кота мужчина схватился рукой за грудь. Сквозь его пальцы сочилась кровь. Он вдруг захрипел и упал рядом с котом. Его глаза нашли напарника и остановились, замерли. Он был мертв.

Побледневший напарник скривил губы. Растерянно развел в стороны руки, по-прежнему сжимая в правой пистолет.

– Что за херня?! – услышал Дима шепот человека с пистолетом. – Что за херня?!

Человек обернулся к Диме. Приставил к его лбу холодное дуло и нажал на курок. Дима даже не успел испугаться. Пистолет дал осечку. Вместо грохота выстрела – сухой металлический щелчок.

Человек нажал на курок еще раз – снова осечка. Он нервным движением сунул пистолет в карман куртки и быстрым шагом вышел из комнаты.

Диму наконец догнал запоздалый страх смерти. Он сидел неподвижно, уставившись на труп мужчины и на окровавленное тельце Мурика. В комнате было непривычно темно и душно.

Пятно крови, вытекавшей из-под лежащего трупа, приближалось к голым ступням Димы. Когда расстояние между кровавой лужей и пальцами ног Димы уменьшилось до сантиметра, он поднялся и отошел к двери. Постоял там минут десять. И тут его закачало, затошнило. Он вышел в коридор и увидел приоткрытые входные двери с выломанной внутренней металлической задвижкой. Видимо, замок они открыли отмычкой, а вот для задвижек отмычек не бывает. Холодный воздух, наполнивший коридор, немного приободрил Диму. Но его по-прежнему тошнило. И, закрыв входную дверь, Дима заперся в туалете. Завис головой над унитазом и принялся заталкивать себе в рот указательный и средний пальцы правой руки, вызывая рвотный позыв. Минут десять он опустошал желудок, отхаркиваясь и откашливаясь. Потом долго полоскал рот.

«А может, он жив?» – подумал Дима о мурике, снова выйдя в холодный коридор.

Вернулся в ванную, взял чистое белое полотенце. В комнате, стараясь не наступать на кровь, разложил полотенце на чистом участке пола и переложил на него окровавленного мурика. Белое полотенце сразу стало красным. Дима завернул кота в полотенце и с ним в руках пошел в гараж. Холод подгонял его, покалывал по щиколоткам, ведь он вышел в шлепанцах без задников на босу ногу.

В гараже опустил полотенце с муриком на бетонный пол рядом с обогревателем. Включил самодельный источник гаражного тепла. И вспомнил, как в этом же месте отходил и выздоравливал мурик после его стычки с соседским Кингом. «может, и сейчас выживет?» – с надеждой подумал Дима, глядя на неподвижное и окровавленное кошачье тельце.

Достал с полки ампулу. Сбил стеклянную верхушку и, развернув оскаленную мордочку мурика к потолку, вытряхнул все капли из ампулы ему в пасть.

После этого накрыл мурика тряпками и вышел из гаража.

Мимо на «москвиче» проезжал по улице знакомый старик, живший через два дома от Димы. Он бросил на Диму удивленный взгляд. Дима дотронулся пальцами до своего лица и нащупал на подбородке и правой щеке подсыхающую кровь. Быстро закрыл гараж и вернулся в дом, чтобы умыться.

71

Киевская область. Макаровский район. Село Липовка

Снег еще держался на земле, на полях. В лесу он крепче держался за землю, а вот с вершины пригорка над озером уже стал сползать, оголяя песчаную макушку. Теперь Ирина спускалась на санках с Ясей в руках с нижней части пригорка. Яся улыбалась. Ей то ли спуск нравился, то ли солнышко, пристроившееся прямо над ними, над пригорком, над Липовкой. Пристроившееся над ними в небе и светившее оттуда смелее и теплее обычного.

Снег ведь уже и не снег был, а так, тонкая корка, которая то трещала под железными полозьями санок, то звенела, будто железо о железо ударялось.

Накатавшись до усталости в ногах, провезла Ирина Ясю на санках до ближайшей скамейки у чьих-то ворот. Присела отдохнуть.

Мимо по обледенелой обочине проехала на велосипеде толстая женщина в ярко-синей китайской куртке на синтепоне и в теплых шерстяных брюках серого цвета. На ходу оглянулась. Проехав метров двадцать, с велосипеда сошла. Велосипед к старому некрашеному деревянному забору прислонила, а сама назад воротилась, к Ирине. Лицо ее показалось Ирине знакомой.

– Ты же бабы Шуры дочка? – спросила она.

– Да.

– А фамилия?

– Коваль.

– А чего ребенка на прививки не приносишь? – строго спросила женщина.

– Так она ни с кем не играет, дома сидит! – стала оправдываться Ирина.

– На нее даже медицинская карточка не заведена! Ты что, хочешь, чтобы тебя потом за халатное отношение к ребенку наказали? Вон, у Лены Шип из Фасивочки дочку отобрали и материнских прав лишили! Чуть крошку свою голодом не уморила!

– Я свою кормлю! Вон, румянец у нее! – Ирина показала Ясю личиком женщине.

– То от мороза румянец, – махнула рукой женщина. – Чтоб завтра в фельдшерский пункт пришла. С десяти до двенадцати. И свидетельство о рождении принесешь – карточку заведем!

Ирина виновато закивала. Женщина, сохранив на лице до окончания разговора строгость, развернулась и пошла к своему велосипеду, на ходу качая головой и бормоча себе под нос обидные для Ирины слова, которые та, слава богу, не слышала.

Домой они с Ясей вернулись к обеду. Грудь у Ирины опять была полна молока, но Яся, покормившись пару минут, вытолкнула из ротика сосок груди и заплакала. Успокоилась только тогда, когда Ирина ей из бойлерной бутылочку с разведенной молочной смесью принесла.

Потом себе гречневой каши сварила, кусочек сала из морозильника вытащила и нарезала его тонко-тонко, так, что если на просвет в сторону окна посмотреть, оно розовым покажется. Так и пообедала: гречкой и салом. Яся тем временем заснула. И стало в доме тихо-тихо, как в глубоком сне.

Около трех вернулась домой мама Ирины. Запыхавшаяся, разрумяненная. Стащила с ног валенки, побила их один о другой по привычке, словно снег сбивала. Только сейчас не было на них снега. Пальто на крючок нацепила. Заглянула на кухню и, не увидев там дочери, в комнату зашла. Ирина ей взглядом на спящую Ясю показала.

Вызвала тогда мама Ирину в свою спальню, уселась на кровать – сетка под ней скрипнула. С деревянного стула за тумбочкой, на которой настольная лампа стояла, свою одежду сняла и рядом на кровать бросила.

– Садись! – сказала Ирине.

Ирина послушно села.

– Спросила я в сельсовете насчет молока. У бухгалтера. Она говорит, что тут такие молодицы, что никто из них платить не станет. А вот в Гавронщине киевляне три дома построили, и у одной семьи грудной мальчик есть. Можно туда подъехать. Может, они захотят. Гавронщина тут рядом. Ты б могла им каждый день по банке передавать. Егор бы по дороге на работу завозил…

– Я к ним спрашивать не пойду, – сказала Ирина и потупила взгляд.

Ее сегодня фельдшерица уже вычитала, отругала. У нее и так на килограмм тела два кило стыда и страха. Ей бы никого никогда не встречать, кроме мамы и Егора, вот тогда бы и жилось спокойно.

– Да я сама схожу, спрошу, – пообещала мама. – Не знаю только, сколько с них спрашивать. Тебе ж в Киеве по шестьдесят гривен в день давали?

Ирина кивнула.

– Но то ж Киев, там все дороже. Эти, если б богатые были, построили бы дом поближе к городу. А раз тут, в Гавронщине, значит… но все одно, попрошу пятьдесят. А торговаться станут – уступлю…

– А когда пойдешь? – спросила Ирина.

– В пять туда автобус идет, – припомнила мама.

– Ты возьми с собой молока. Пусть их малыш попробует! – Ирина посмотрела на маму благодарным взглядом.

– Возьму, возьму. Где-то на кухне бутылочка из-под пепси есть. Она как раз в карман пальто влезет!

Сцедила Ирина с грудей молоко. Почти треть литровой банки набралось. Попробовала еще на грудь нажать, а молока больше нет. Удивилась и огорчилась одновременно. Потом вспомнила, что ела мало. И вчера, и сегодня. Но зато бутылочка из-под пепси полной получилась, под венчик.

Мама в половине пятого натянула на ноги валенки, пальто надела. Сунула в карман бутылочку с молоком и вышла.

«Как бы не забыть завтра в фельдшерский пункт пойти, – подумала Ирина. – Узелок, что ли, где завязать?»

Зашла на кухню, взяла край тюлевой занавески, всегда вбок, к раме сдвинутой, и завязала в нетугой узел. Нетугой, но заметный. Вот и завтра наверняка, как зайдет на кухню, сразу этот узел увидит. А увидит – тут и вспомнит про толстую фельдшерицу и про прививки.

72

Киев. Тихий центр

К Дарье Ивановне Вероника пришла в слезах. Не разуваясь и не снимая дубленки, прошла в гостиную, уселась за круглый стол. Уставилась на кресло, развернутое так, чтобы сидящему были видны двери на балкон. Странное чувство остановило вдруг ее слезы. Она и не заметила, как взволнованная хозяйка зашла за ней следом и остановилась за спиной, прижав соединенные, как в молитве, ладошки к груди.

– Что с тобой? – осторожно спросила вдова аптекаря. – Может, коньяка?

Вероника кивнула, не сводя взгляда со стоящего к ней спинкой кресла. И вдруг, именно в тот момент, когда послышался звук льющегося в бокал коньяка, Вероника встряхнула головой, вспомнила неподвижный седой затылок, ранее возвышавшийся над спинкой этого кресла. Обернулась, посмотрела внимательно на подругу-вдову.

А та уже ей бокал с коньяком протягивала. Перед хозяйкой на столе тоже наполненный наполовину бокал стоял.

– Ты выпей, выпей! – нежно повторяла она. – Коньяк вожжи отпускает!

Вероника пригубила.

– А с твоим какие новости? – спросила, слизывая с губной помады крепкие капли «Мартеля».

Дарья Ивановна пожала плечиками. Потом поправила на себе изумрудного цвета блузку.

– Сегодня буду звонить. Я им сказала, что за новую пластилизацию платить не буду. Они же сами виноваты!

– А они что, хотели, чтобы ты им еще раз платила? – удивилась Вероника.

– Да ладно! – хозяйка махнула рукой. – Как в анекдоте: «Умерла – так умерла!» Точнее: умер – так умер, и все тут!

– А у меня, – спохватилась Вероника, удивившаяся вдруг самой себе, ведь спешила сюда, чтобы выговориться, а сама начала с расспросов. – У меня вчера такое было! Сеня вернулся вечером. Я уже спала. А он меня разбудил и спрашивает: «Хочешь ребенка?»

– Ты что?! – вырвалось у Дарьи Ивановны.

Вероника закивала. Потом продолжила:

– И начинает мне рассказывать, что можно удочерить грудную девочку, красивенькую… Я его спрашиваю: «Где можно удочерить? Откуда?» А он словно дар речи потерял. Я спрашиваю: «Она где, в роддоме? Почему родители от нее отказались?» А Сеня молчит. Я ему: «Как ты можешь так легко об этом говорить?! После того, что семь лет назад случилось? После того, как мы нашу девочку потеряли… Ей бы сейчас десять было!»

– Ты мне ничего не рассказывала, – ошеломленно проговорила Дарья Ивановна.

Она выпила коньяк, удивленно качнула головой.

– Мы в страшную аварию попали, – голос Вероники вдруг словно стал удаленным, будто она куда-то отошла. И взгляд ее погас. Она больше не смотрела на подругу. Она просто держала взгляд на весу перед собой. Просто чтобы куда-то смотреть. – У Сени перелом ребер, ноги, сотрясение мозга. У меня – закрытая черепно-мозговая травма. Мы когда в себя пришли в больнице, сразу о дочке спросили. А врачи нам: «Вас только вдвоем привезли!» Значит, она сразу погибла… Но нам даже похоронить ее не дали!

Из глаз, смотрящих просто вперед и в никуда, потекли слезы.

– Как ее звали? – тихонько спросила Дарья Ивановна.

Вероника отрицательно мотнула головой.

– Не помню, – выдохнула шепотом она. – Я все забыла. Почти все. Мне после аварии надо было каждую неделю к психиатру ходить. Они с Семеном доказывали, что дочка не погибла, что ее вообще не было… Что у нас не было дочки…

Дарья Ивановна затаила дыхание, в ее глазах промелькнул испуг.

– А фотографии дочки у тебя есть? – осторожно спросила она.

Вероника задумалась.

– Нет, нет фотографий, – она дотронулась пальцами правой руки до своих губ. Перевела взгляд на руку. – И не было фотографий, я не помню ни одной…

– Но ведь новорожденных всегда фотографируют. – Дарья Ивановна напряженно вздохнула и ее рука потянулась к бутылке коньяка.

– Может, меня загипнотизировал тот психиатр?! Они вдвоем твердили, что у меня не было детей… Но я ведь ее помню!

Взгляд Вероники вдруг ожил. Она посмотрела на подругу.

– Наверное, Сеня все фотографии тогда собрал и спрятал…

– Хочешь, я с ним сама поговорю? – предложила вдова аптекаря. – Это действительно странно! Может, он был выпивший?

Вероника удивленно посмотрела на подругу.

– Нет, ты успокойся! – попросила Веронику Дарья Ивановна. – Просто успокойся! И сегодня расспроси его еще разок хорошенько: откуда у него такая идея появилась и о каком ребенке шла речь! Это ведь не просто так, если у мужчины появляется желание усыновить ребенка! Это ненормально! Тут может быть все что угодно! А вдруг он узнал, что неизлечимо болен, и перепугался, что оставит тебя одну?!

После этих слов испуг уже засветился в глазах Вероники. Она поднялась из-за стола.

– Я пойду уже, – заговорила сбивчиво. – Надо домой вернуться…

– Погоди, – Дарья Ивановна тоже поднялась и опустила свои руки на плечи Вероники. Усадила ее мягко, ненавязчиво. – Ты не можешь в таком состоянии одна на улицу идти! Хочешь, я тебя проведу?

Чувство внутреннего разлада заставило Веронику нервно оглянуться по сторонам. Словно она искала пути к отступлению, к спасению. Но взгляд нашел спасение на столе. Она взяла свой бокал, снова пригубила, потом сделала глоток.

– можно, я пока тут у тебя посижу, успокоюсь, – смиренно попросила она хозяйку.

– Конечно, посиди! Отдохни! может, приляжешь на полчасика?

Вероника согласилась. Продолжать разговор с подругой у нее больше не было сил, а сидеть рядом с ней и молчать было бы просто невежливо. Перебросив снятую дубленку через спинку стула и поставив итальянские сапожки под стол, Вероника аккуратно, чтобы не помять длинную юбку, легла на диван. Дарья Ивановна заботливо накрыла ее пледом и вышла на кухню.

73

Киев. Улица Рейтарская. Квартира номер 10

Утренний разговор с женой напугал Семена. Не ожидал он от нее такой вздорной реакции. И что он ей такого сказал? Только то, что можно удочерить красивую девочку. Ведь у них нет детей! Нет и не было. А ведь пора! Еще несколько лет, и будет поздно! А так можно первую удочерить, она в Веронике материнский инстинкт разбудит, и тогда захочет Вероника и родного ребенка завести?! Ведь еще тогда, семь лет назад, после аварии, ее психиатр встречался с Семеном и говорил, что теперь им нужна стабильная и полноценная семейная жизнь, полная забот и мелких проблем. Странно, что он ей этого не говорил. Ведь она к нему почти целый год раз в неделю ходила. Ходила по утрам, возвращалась довольной и сосредоточенной, а к вечеру ее опять зашкаливало. Начинала плакать, ходить по квартире, заглядывать за занавески. Искала свою дочку, которой у них не было. Искала, как загипнотизированная, не видя и не слыша Семена. И каждый такой поиск по квартире длился дольше получаса. Потом она садилась, бледная, в кресло, стоявшее напротив окна и балконной двери. Смотрела перед собой, но в никуда. Из ее широко открытых глаз текли слезы. Он подходил к ней, опускался у кресла на колени, брал в руки ее ладонь, целовал пальцы, пытался успокоить. А она, не глядя на него, шептала: «Пойди найди ее! Приведи домой!»

И он одевался и шел на улицу. В первые дни просто стоял у парадного. Иногда час, иногда полтора. Потом возвращался. Находил Веронику в том же кресле и в той же позе. Говорил, что не нашел. Она молчала минут пять. Потом кивала и протягивала ему руку. Семен помогал ей подняться и укладывал ее в кровать. Это продолжалось изо дня в день. Семену надоело стоять поздно вечером у парадного. Теперь он ходил по темным улицам, кружил проходными дворами. С ним стали здороваться вечерние прохожие, всегда в одно и то же время оказывавшиеся у него на пути. Он их тоже теперь узнавал в лицо, несмотря на темень. Несколько месяцев спустя ночью на улице он с испугом осознал, что он действительно ищет ее теперь, эту девочку, которой у них никогда не было. Он даже спросил однажды у поздоровавшегося с ним прохожего: «Вы тут ребенка не видели? Девочку. Три годика ей». Прохожий вызвался помочь с поисками, и они вместе обошли все проходные дворы поблизости. В какой-то момент Семен спохватился. Поблагодарил прохожего, сказал, что, видимо, жена уже нашла ее.

Прошел почти год, прежде чем сеансы у психиатра помогли Веронике и она забыла о ребенке и об аварии. И все было так хорошо и спокойно! Почти спокойно, конечно. До этого утра! И как он не подумал о том, что разговор о ребенке обязательно напомнит Веронике об аварии?!

Семен огорченно покачал головой. Прикусил губу. И подумал, что ему-то как раз очень хочется иметь ребенка. Этот мир слишком холоден, и не только зимой. В этом мире надо иметь надежду. Лучшая надежда – это ребенок, свой, родненький.

«Куда она побежала? – Семен переключился в мыслях с ребенка на жену. – Наверно, к своей подруге, к аптекарше…»

Семен пошел на кухню, забрался на табуретку и достал с верхней полочки навесного шкафчика тетрадку-дневник покойного аптекаря. Уселся с тетрадкой за столик, стал рассматривать знакомые рисунки. И успокоился. Почему-то подумал, что вот эта, нарисованная аптекарем Алиса, наверняка бы захотела стать матерью. Ведь так легко дорисовать к этим силуэтам силуэт ребенка. Получилась бы божественная эротика! Но ведь у аптекаря тоже не было детей! Иначе бы у его вдовы хватало бы других забот, кроме вешания и снимания веночка и встреч с Вероникой.

За страничкой с последним карандашным рисунком снова шла страничка, испещренная мелким, «медицинским» почерком. Каждый абзац начинался с более или менее легко прочитываемой даты. Вот и эта страничка начиналась с даты. «28 февраля 2000 года».

Семен задумался. В аварию они попали в октябре, двенадцатого октября. Октябрь, ноябрь, декабрь, январь, февраль. Четыре с половиной месяца после аварии. Семен наклонился поближе к раскрытой тетради. Уставился на рукописные строчки, которые, как ему теперь казалось, были написаны сознательно неразборчиво, чтобы никто не мог узнать тайную жизнь аптекаря. Были ли эти карандашные рисунки тоже частью его тайной жизни? Если да, то где-то в этих записях наверняка присутствует и Алиса. Алиса семилетней давности?!

Семен посмотрел в окно. На оконном стекле солнечный свет преломлялся в капельках воды, золотил их. Угол кухонного столика тоже был окрашен солнечным желтоватым светом. Семен опустил в этот свет левую ладонь и почти сразу почувствовал тепло. Тепло грядущей весны. Оставив ладонь в солнечном тепле, возвратил свой взгляд на страничку тетради-дневника.

«28 февраля 2000 года, – прочитал он снова и повел взгляд дальше. – А. ушла около десяти вечера. Забыла у меня свои золотые часики с браслетом-цепочкой. Она не хочет лечиться. Просила, чтобы я просто ее ценил такой, какая она есть. А у меня болит голова из-за бессонных ночей. Хорошо, что Дарья любит выпить. Работа над новым успокоительным движется к финалу. Лекарство будет вызывать полное безразличие. Сначала несколько часов безразличия, а потом долгий здоровый сон. Уже опробовал на Дарье».

Семен снова бросил взгляд на окно, на золотые капельки, прилипшие к нему с внешней стороны.

«“А.” – это Алиса, – подумал он. – Отчего она не хотела лечиться? У нее были золотые часики-браслет?»

Размышления Семена прервал звонок мобильного телефона, оставленного на ночь в коридоре, в кармане кожаной куртки.

– Алло, Семен, чего не звонишь? – спросил голос Геннадия Ильича.

– Я собирался, – неуверенно ответил Семен.

– С женой говорил?

– Да, – Семен вздохнул. – Она не готова…

– Жаль, – сказал депутат поникшим голосом. – Очень жаль.

Пауза в разговоре длилась не меньше минуты.

– Перезвони мне через час, – приказал напоследок Геннадий Ильич, вздохнул и дал отбой.

Опустив мобильник на стол, Семен вернулся к чтению дневника.

«2 марта 2000 года. Вчера, кажется, встретил еще одного «ночного» человека. Около часа ночи я проводил А. домой. Возвращался коротким путем. Поздоровался с кем-то в проходном дворе, и мужчина, с которым поздоровался, попросил помочь поискать его дочь. Мы искали до двух ночи. Потом он извинился и ушел…»

Снова телефонный звонок отвлек Семена, но в этот раз звонил телефон в комнате.

Нехотя Семен поднял трубку.

– Это Дарья Ивановна. Вероника у меня. Она заснула. Приходите, пожалуйста!

– Я у вас никогда не был, – заторможенно произнес Семен. – Где вы живете?

Дарья Ивановна назвала адрес и попросила прийти как можно раньше, пока Вероника спит.

Озадаченный Семен бережно закрыл тетрадку-дневник и спрятал ее на верхнюю полочку навесного шкафчика.

«Надо будет прочитать с самого начала», – подумал он, переодеваясь, чтобы идти на улицу.

74

Город Борисполь. Улица 9 Мая. Вечер

Страх внутри Димы сменился некомфортной внутренней тяжестью. Словно он был болен какой-то неизлечимой болезнью и знал, что вот-вот она созреет у него внутри и он тут же умрет. Он шел к автовокзалу, хлюпая уже промокшими ботинками по подтаявшему на дневном солнце снегу. Что он скажет Вале? Что и когда?

Мысли путались, перебивали одна другую, а оттого его растерянность росла одновременно с ощущением приближающегося внутреннего несчастья.

Мимо проезжали машины, и их колеса разбрасывали грязную воду бывшего снега по узким и вязким из-за грязной холодной жижи тротуарам. Штанины Димы, насквозь мокрые благодаря этим машинам, замедляли его шаг.

«Что ей сказать? – думал Дима. – Про труп в комнате? Про Мурика? Про ампулы?! Нет, ни слова про ампулы. А что будет дальше? Они снова придут? Что делать?»

Прозвучавшие в голове вопросы показались Диме вполне логичными и стройными. И он, пользуясь внезапной послушностью мыслей, снова задумался о ситуации. Отвлекся от мокрых штанин, от внутренней тяжести.

Подходя к салону игровых автоматов, он уже знал, что скажет жене.

Но Валя, просто обрадовавшись тому, что за ней на работу снова зашел муж, высыпала ему в ладонь двадцать жетонов и отправила поиграть.

И Дима пошел к своему любимому автомату, у которого уже дважды выигрывал. Автомат засверкал, замигал, заиграл звуком звона монет и разноцветными огоньками, словно узнал своего знакомого искателя удачи.

Рядом испытывали свою удачу двое пацанов, которым было не больше тринадцати лет, но в этот раз их присутствие не возмутило Диму. Ему было не до них.

Он вбросил в щелочку автомата жетон и стал нажимать кнопки под вращающимися барабанами с картинками. Полумрак зала настраивал его на спокойствие и на ожидание чуда. И на десятом жетоне чудо произошло. Три желтых банана выстроились в одну линию, и звук монетного звона стал настоящим. Монеты весело посыпались в металлическое корытце внизу автомата. И этот звон смёл прежнюю внутреннюю тяжесть Димы. На душе у него снова стало легко и просторно. Будто бы все плохое куда-то ушло и наступило ожидание всего хорошего. Он подошел к окошечку кассы, попросил у Вали мешочек для денег. Возвращаясь к автомату, столкнулся с бегущими к двери пацанами. Каждый ухватил из его выигрыша по пригоршне монет и теперь удирал с места преступления изо всех сил. Дима не стал их задерживать. Только посмотрел им вслед, а потом собрал не украденную часть выигрыша в мешочек и вернулся к кассе.

– Еще десять минут! – попросила его Валя. – Соня всегда чуть-чуть опаздывает! Она возле кладбища живет!

«Для того чтобы всегда опаздывать, необязательно жить возле кладбища, – подумал Дима и вдруг вспомнил о трупе, лежащем в спальне. – Нет, – решил он, – я ей потом, когда отсюда выйдем, все расскажу».

«Все», что он собирался рассказать жене, не было полной правдой.

– Ты только не волнуйся, тебе нельзя, – произнес он первым делом, когда они уже вышли на площадь возле автовокзала. – У нас дома труп…

Валя остановилась. Посмотрела на мужа испуганно:

– Как это? Что случилось?

– Я спал, а к нам бандиты ворвались, двое. Стали меня сонного избивать, требовать, чтобы я им показал, где деньги спрятаны. – Дима вывернул пальцами правой руки разбитую и опухшую нижнюю губу как доказательство правдивости его рассказа. – И вдруг на одного из них мой мурик бросился и прямо в руку вцепился. Прокусил ему вену. Тот закричал, чтоб его напарник кота убил. Второй в мурика выстрелил, и в своего же бандита попал. В грудь. Я мурика в гараж отнес, в полотенце завернул. А тот мертвый бандит дома, на полу.

– А второй? – дрожащим голосом спросила Валя.

– Убежал, – ответил Дима.

Они стояли неподвижно минуты три. Стояли и молчали. Дима ждал, что Валя что-нибудь скажет. Но она, побледневшая, просто стояла рядом лицом к нему. В руке сжимала тяжелую сумку, в которой лежал мешочек с сегодняшним выигрышем. Дима опустил взгляд на эту сумку. Попробовал взять ее из руки жены, но Валя не отпускала ручки сумки. Потом тоже посмотрела вниз, отдала сумку мужу.

– Пойдем? – спросил он мягко, почти нежно.

Она кивнула, но не тронулась с места.

– Пойдем! – снова попросил ее Дима.

– Там же мертвец, – прошептала она дрожащим голосом.

– Мы его уберем, – Дима тоже перешел на шепот. – Я бы сам убрал, но одному тяжело. А вдвоем мы его быстро уберем…

Мало-помалу зашагали они вдвоем дальше по улице, в сторону дома. Только шли они медленно, и Валя все время отставала, словно не хотела она туда идти.

Наконец, почти час спустя, подошли они к родной калитке.

Видимых следов случившегося ни во дворе, ни на пороге не было. Может, поэтому Диме удалось уговорить жену войти в дом.

Усадил он ее, еще одетую, на кухне, а в комнату поначалу не пустил.

– Ты только не волнуйся, здесь посиди, – попросил он, – а я там приберу на полу… А потом ты мне поможешь!

– А может, в милицию позвонить? – спросила с надеждой в голосе Валя.

Дима отрицательно замотал головой.

– Они нам потом жить не дадут, ты же их знаешь! Будут приходить каждый день, расспрашивать…

Валя кивнула.

А Дима разулся в коридоре, там же мокрые носки снял и бросил. И штаны снял. Переступая через разлившуюся по полу и потемневшую кровь, прошел к шкафу. Вытащил форменные зеленые брюки. Надел. Вернулся в ванную, набрал в тазик воды, бросил туда же половую тряпку.

Верхний слой крови смылся с деревянного пола быстро, хотя и пришлось ему трижды воду в тазике менять. А вот подсохшие края кровавой лужи отмывались с трудом. Приходилось тереть пол, прижимая к нему со всей силы тяжелую и уже бордовую от крови тряпку. На неподвижный, лежавший рядом труп Дима старался не смотреть. Только пару раз приподнял он то руку покойника, то ногу, чтобы под ними вытереть.

Наконец пол показался ему чистым. Конечно, мыл он его при тусклом свете настольной лампочки. Люстру он не включал.

После этого вытащил он из-за шкафа старый гэдээровский ковер, подаренный когда-то тещей. Расстелил рядом с покойником. Тут же в комнате резко запахло нафталином. Этот знакомый, но ранее нелюбимый запах вдруг показался Диме удивительно уместным.

Он присел на корточки и перевернул покойника два раза, закатывая его на ковер. Потом завернул один конец ковра так, чтобы покойник оказался в рулоне, и еще два раза перевернул труп уже вместе с ковром. Головы покойника теперь видно не было, но его тяжелые добротные ботинки торчали наружу.

Дима осторожно развязал на них шнурки и стащил ботинки с ног покойника. Поставил их в угол под стул, предварительно обтерев половой тряпкой.

Теперь все было готово. И Дима уже знал, что делать дальше.

Он вышел в гараж, завел машину и задом заехал во двор, раскрыв обычно не используемые ворота справа от калитки. Там он и оставил пока машину, а сам вернулся на кухню, где все так же, в застегнутом теплом пальто, сидела на табуретке Валя.

Дима налил себе стопку водки. Выпил. Выглянул на улицу.

Мимо дома проехала машина. Свет ее желтых фар проплыл над забором их двора и исчез.

– Ты только пока ничего больше не спрашивай, – попросил жену Дима. – Я сейчас еще одну выпью, а потом… потом мы его в машину погрузим и отвезем… тут рядом. Хорошо?

Валя кивнула.

Выпив вторую стопку, Дима выключил во всем доме свет и повел Валю в комнату. На ощупь она схватилась за один край тяжелого ковра, а Дима за другой. С передышками вытащили они рулон в коридор, потом вынесли на порог и погрузили на заднее сиденье машины. Все бы ничего, но задняя дверца, через которую они положили в салон ковер, не хотела закрываться. Диме пришлось минут пять повозиться, перекладывая ковер наискосок и задирая ближний к дверце конец кверху, пока наконец дверца не захлопнулась.

– Садись впереди, – попросил жену Дима.

Сам сел за руль. Открыл окно дверцы. Прислушался.

Было тихо.

Завел мотор и, не включая фары, выехал в темноте со двора.

Проехав до конца улицы, остановил машину возле поваленного забора заброшенного дома. Выключил двигатель и снова прислушался к шумам снаружи. Вокруг было спокойно.

Они с Валей вышли, вытащили из салона труп и перенесли к колодцу во дворе заброшенного дома.

– А если найдут? – спросила вдруг Валя.

– Найдут, то хоть похоронят по-человечески, – прошептал на выдохе Дима.

Они положили ковер на край колодца и подтолкнули его. В колодце что-то треснуло. Труп упал туда почти беззвучно.

– Это же ковер моей мамы, – произнесла Валя.

– Извини, – сказал Дима и тяжело вздохнул. – Поехали домой.

– Не хочу, – неожиданно сказала Валя. – Я туда не хочу…

– А куда нам?

Валя промолчала.

– Поехали пельменей поедим, – предложил Дима. Он и в самом деле был голодным.

– Поехали, – согласилась жена.

75

Киевская область. Макаровский район. Село Липовка

Через день вечером остановилась у забора Ирины белая «Волга». Вышел из нее мужчина в короткой дубленке с портфелем в руке. Внимательно на указатель номера дома, что справа от входной двери висел, посмотрел. На подкову прибитую взгляд бросил и улыбнулся снисходительно. Только потом на кнопку звонка нажал.

Дверь ему баба Шура открыла. Одетая аккуратно, с брошкой на зеленой кофточке, в длинной черной поглаженной юбке.

– Ой, проходьте, проходьте! – сказала. – Туда вот, на кухню!

Он вошел чинно и важно. Портфель под стенку поставил. Дубленку снял, на крючок повесил. Потом на свои полусапожки взгляд опустил. И тут же на пожилую хозяйку его поднял, а в них вопрос, который и ей понятен.

– Не надо, так заходите! – сказала она.

Обрадовался гость, что так, не разуваясь, можно. Показалось ему, что он впопыхах незаштопанный носок одел, с дыркой. А как можно о делах да о деньгах говорить, если те, с кем ты говорить собираешься, дырку в твоем носке заметили?!

Ирина услышала, что кто-то пришел, но в коридор не вышла. Постеснялась. Знала, что должны были из Гавронщины приехать, насчет ее молока поговорить. Пускай сначала с мамой все решат, а потом мама ее позовет. Тогда и выйдет!

– Садитесь! Ой, забыла, как вас-то! Жена у вас Катерина, а…

– Илько Петрович, – произнес гость, осматривая кухню и одновременно подтягивая вниз коротковатый коричневый свитер домашней вязки, который выше брючного ремня задрался и показывал, что рубашка под свитером синяя и чуток тесная.

Он присел.

– Я вам кофе сварю, – предложила пожилая хозяйка.

На кофейное предложение он кивнул и еще разок кухню взглядом окинул.

– Ваша фамилия, извините, как? – спросил он.

– Коваль, Александра Васильевна я.

– Традиционная, хорошая фамилия, – сказал гость задумчиво. – У меня коллега по кафедре в университете нашими, украинскими фамилиями занимался. Докторскую защитил. Это ведь вашего мужа, наверно, фамилия?

– Да, мужа покойного.

– А отчего он умер? – В голосе гостя прозвучало осторожное любопытство.

– Печенью болел.

– Пил, наверное?

– Редко, только по праздникам. Остренькое любил.

– А, это печень. У вас не наследственное?

– Что вы, у меня, – баба Шура потрогала себя за живот, – никогда. А доченька вообще почти никогда не болела! Даже насморк зимой ее не берет!

– Вы ж понимаете, – тон у гостя стал серьезнее. – Молоко – это важнее, чем кровь. Через молоко в ребенка код нации вливается, формирует его будущее самосознание. Кровь потом перелить можно. Вон, в Европе, общий банк крови делают. Будут какому-нибудь немцу кровь француза переливать. И ничего, немец немцем останется. А вот если украинского хлопчика немка своим молоком вскормит – выйдет из него немец. А у нас и так уже такая мешанина! Поэтому и согласия политического нет! Все словно или молочной смесью, или иностранным молоком выкормлены…

Баба Шура слушала Илька Петровича напуганно. Он у нее еще тогда, в Гавронщине, когда дверь открыл, разные мысли вызвал. Разные, но не очень приятные. Во-первых – по возрасту не жених, за пятьдесят. Глазки кругленькие, свиные, губы толстые. Справа на щеке родинка как бы женская, крупная. А жене, Катерине, лет двадцать всего. Она в вышиванке сидит, бледненькая, худенькая, как полная его противоположность. И сидит на диване так, словно слово сказать боится! А он от имени сидящей тут же молодой жены, как сама она, Александра Васильевна, от имени дочери, разговаривает. Но ей, бабе Шуре, от имени своей дочки говорить можно, по праву родителя. А он чего ей слова не давал?!

– У вас, может, семейные архивы есть? Письма, фотографии старые? – спросил он неожиданно.

– Есть фотографии, – кивнула баба Шура.

Поднялась. Запарила в чашке свежим кипятком кофе.

Перед гостем поставила.

Прошла через Иринину комнату в свою, достала из шкафа старый фотоальбом. Принесла.

Илько Петрович взял его в руки. Взгляд недовольный бросил на слабый свет потолочной лампочки. Раскрыл фотоальбом. И оживился. Потому, что семейная фотоистория у бабы Шуры была богатой, спасибо мужу и деду. Тут тебе и сам дед – крупный усатый красавец. Хозяин земли, который ленивым батракам спуску не давал. И жена его, женщина еще крупнее телом. Взгляд властный, а на шее кораллы, которые, казалось, даже сквозь прошедший век, сквозь чернобелость старой фотографии своим родным рыже-коричневым цветом светятся.

На лице у гостя трогательная улыбка заиграла. И лицо от нее похорошело, покладистость в нем проявилась, мягкость.

«Нет, все будет хорошо, – подумала баба Шура, поглядывая на изменившееся лицо гостя. – Образованные – они странные, но не плохие».

Медленно пролистав весь альбом и выпив кофе без сахара, что бабу Шуру опять же удивило, Илько Петрович посмотрел на хозяйку задумчиво.

– А в Голодомор ваша семья пострадала? – спросил.

– Конечно, – всплеснула она руками. – У мужа моего два брата и сестра померли, а мать, мать-то…

Не договорила баба Шура. Испугалась, что если скажет сейчас, что мать мужа с ума сошла, может, и не захочет гость Ирининого молока. Вон ведь как о болезни мужа выспрашивал!

– А что мать? Что с ней?

– Тоже потом умерла. От горя. Он один, бедный, рос, у дядьки.

Гость сочувствующе закивал.

– Я сегодня анализ из лаборатории забрал. Молоко у вашей дочери хорошее, здоровое. И как семья вы нам подходите. Жаль, конечно, что она – мать-одиночка…

В голове у Александры Васильевны потемнело. Вот и этот про мать-одиночку заговорил! Ой, бедная Иринка, бедная! Надо ей штамп в паспорт ставить! И чего Егор тянет с этим?

– Вы, Илько Петрович, извините, – прорвало тут бабу Шуру. – У нас вся страна – мать-одиночка. Потому что мужиков нет! Все только переспать с ней хотят, а как жениться – так деру!

– Страна – мать-одиночка?! – задумчиво и совсем не обиженно произнес гость. – О, как мудро вы сказали!

И уважение, появившееся в голосе гостя, вернуло пожилую хозяйку в хорошее расположение духа.

– Украина – мать-одиночка, – повторил он, сам прислушиваясь к словам. – Все с ней переспать хотят, а жениться – нет! Мудро, Александра Васильевна! Я это в своей лекции употреблю, и скажу, что это вы, простая украинская сельская женщина, сказали! Покажу, какой у нас народ мудрый!

Баба Шура засмущалась. Рот закрыла. На себя рассердилась, что волю чувствам дала.

– Время идет, а мы о главном забыли, – спохватился вдруг гость, на часы посмотрев. – Так сколько вы хотите за литр?

– Я ж вчера сказала, пятьдесят гривен.

– Вы понимаете, Александра Васильевна, у меня ведь зарплата хоть и профессорская, но не большая. Я, конечно, еще репетиторством подрабатываю… Но нам было бы легче, если б вы чуть-чуть уступили.

– А сколько уступить?

– Ну хотя бы по тридцать.

Умножила баба Шура в уме тридцать гривен на тридцать дней. Вышло у нее, как и положено, девятьсот гривен в месяц. Прибавила она к ним в уме свою пенсию – уже за тысячу двести перевалило.

– Хорошо, – сказала. – Давайте, я вас с дочерью познакомлю!

– В другой раз, – выдохнул Илько Петрович. – Мы ведь с вами и так все решили. Чего ее беспокоить! Я за молоком сам заезжать буду… А теперь мне пора. Катерина, наверно, заждалась. У нее после родов слабость постоянная. Хоть она и из старого рода, а со здоровьем не ладится! Да. Я вам тут пару журналов со своими статьями привез. Они там, в портфеле.

Перед тем как уйти, уже застегнув на груди дубленку, вытащил гость из кожаного портфеля два журнала: «Мовознавство» и «Нація і культура». Передал бережно в руки пожилой хозяйки. Попрощался и ушел.

76

Киев. Тихий центр

Дарья Ивановна встретила Семена радушно, как старого приятеля. Усадила его на кухне, заварила крепкого кофе. Дала заглянуть в гостиную, где крепко под теплым пледом спала Вероника. Дождалась, пока он расслабился и взял в руки чашечку кофе. Только после этого повела неспешный разговор.

– Она такая взволнованная вошла! Нет, даже не вошла – вбежала! – произнесла она, всматриваясь в лицо гостя. – И мне про аварию стала рассказывать…

Рука с чашкой кофе замерла у губ Семена. Вспоминать об аварии ему не хотелось. Никогда не хотелось.

– Вы извините, конечно, – хозяйка виновато улыбнулась. – Это ваше личное дело, я не хочу, чтобы вы думали будто я просто любопытничаю… Я недавно мужа потеряла…

Семен кивнул. Сказал негромко: «Я знаю!» и снова расслабился.

А Дарья Ивановна стала ему о муже рассказывать, о его странностях. Семен с интересом слушал. Не только потому, что Дарья Ивановна умела рассказывать, но и из-за того, что рассказывала она об авторе тетради-дневника, которая этим утром так неожиданно приковала к себе внимание Семена.

– А он что, придумывал новые лекарства? – спросил неожиданно гость.

– Придумывать – это громко сказано, – Дарья Ивановна покачала головой. – Он просто составлял из разных уже используемых составляющих новые комбинации. Иногда очень парадоксальные. Пару заказов даже для частных фармакологических мини-фабрик выполнил… Но больше всего игрался с успокоительными. У него была странная идея – успокоить весь мир. Мир, мне кажется, его сильно раздражал. Только к вечеру, к наступлению темноты он сам начинал улыбаться… Он редко улыбался…

– А что это за мини-фабрики? – удивился Семен.

– А это как лаборатории. Олигархи же и политики массовым лекарствам не доверяют! Им нужны специальные лекарства, такие, каких в обычных аптеках не найдешь! Чаще всего от усталости и для потенции! Вот и фармацевты, те, что поумнее, при своих аптеках всякие эксперименты делают и заказчикам чудо обещают! Иногда получается. У Эдика точно получалось.

Дарья Ивановна и сама не заметила, как утонула в смеси собственных мыслей и воспоминаний. А заинтересованный взгляд гостя, его лицо, всеми своими чертами внимающее ее рассказу, подталкивали хозяйку к еще большей искренности.

– Он любил ночь? – осторожно спросил Семен.

– Обожал! Мог часами по ночным улицам бродить.

Семен закрыл глаза и снова вспомнил эпизод семилетней давности. Вспомнил, как он попросил ночью поздоровавшегося с ним человека помочь искать пропавшего ребенка. Он не помнил ни лица этого человека, ни его роста, ни возраста. Может, он и не видел в темноте его лица. Но после того, как прочитал две строчки об этом же эпизоде в дневнике аптекаря, память словно приблизила его недавнее прошлое, освежило зрительную память. И теперь, закрыв глаза, он мог увидеть в собственном «видеоархиве» несколько своих ночных прогулок. Он помнил, в каких окнах по ночам подолгу горел свет, помнил балкон второго этажа в доме на улице Чапаева, где всегда кто-то курил и огонек-искорка от сигареты описывала нервные, резкие дуги: к бортику балкона и потом опять ко рту курившего.

– Вы меня слушаете? – строго спросила хозяйка.

– Да, да, – ответил он задумчиво.

Но она вдруг замолчала. И тогда Семен поднял на нее глаза.

– А как у него это началось? – спросил он.

– Что началось? – Дарья Ивановна одарила гостя вопросительным взглядом.

– Ну, любовь к темноте, к ночи…

Хозяйка квартиры задумалась.

– Когда-то он мне рассказывал, – прошептала она. – Я уже плохо помню… Кажется, когда он был ребенком и долго не засыпал, его родители в наказание на балконе вечером закрывали. А он там на луну и звезды смотрел. Он вообще луну очень любил. Больше, чем солнце… Тени от деревьев любил…

– А в какую-нибудь церковь он ходил? – осторожно спросил гость.

– Церковь? Нет. Его пытались затащить. То в одну, то в другую. Даже сюда какие-то «братья» и «сестры» приходили. Я их чуть с лестницы не спустила!

– А как называлась та церковь, от имени которой к вам приходили?

Дарья Ивановна задумалась.

– Нет, не помню, – мотнула она головой. – У меня в памяти чепуха не задерживается!

Семен вдруг спохватился. Посмотрел на часы.

– Вот черт! Мне позвонить надо! – произнес он нервно, вытаскивая из кармана мобильник.

– Звоните! Я могу выйти!

– Не нужно, у меня секретов нет.

– Даже у мертвых есть секреты, – Дарья Ивановна поднялась из-за стола и с задумчивой улыбкой на лице покинула кухню.

Зашла в гостиную. Вероника еще спала, несмотря на то, что за окном ярко светило солнце, а через открытую форточку в комнату залетал звон начинающейся весны. Дарья Ивановна задернула занавеску, закрыв ею балконную дверь. Села за стол спиной к окну. Смотрела задумчиво на спящую подругу.

Дверь в комнату скрипнула, открываясь.

– Вы извините, – зашептал Семен. – Мне на работу надо! Спасибо за кофе!

Дарья Ивановна кивнула.

– Вы заходите! – сказала ему негромко.

– Обязательно! – пообещал Семен.

На улице на мгновение остановился. Бросил взгляд вверх, на третий этаж старого кирпичного дома, в котором жила вдова аптекаря. Он бы с ней еще поговорил, но через сорок минут надо было встречать Володьку у молочной кухни и ехать с ним по уже знакомому маршруту в сторону Вышгорода. Разгрузиться там и подождать Геннадия Ильича, который должен подвезти какую-то очередную гуманитарную помощь.

А Дарья Ивановна сидела и смотрела на спящую Веронику. Любовалась спокойной красотой ее лица. Вспоминала себя в тридцатилетнем возрасте.

Вероника вдруг отвернулась лицом к стенке, зашептала что-то во сне. Дарья Ивановна подбежала к дивану, наклонилась, прислушиваясь.

– Вера, Верочка! Сейчас же вернись! Ты слышишь? Возьми маму за ручку!

Вероника замолкла, снова перевернулась на другой бок, потом легла на спину. Ее ресницы задрожали.

«Просыпается», – поняла хозяйка.

Подошла к двери в коридор. Открыла ее и закрыла пару раз, слушая приятный скрип не смазанных петель.

Вероника открыла глаза, смотрела некоторое время в потолок. Опять повернулась на бок лицом к окну, и ее лицо отразило удивление. Словно она не поняла, где проснулась.

Удивление исчезло, только когда взгляд Вероники замер на стоящей у двери подруге.

– Ой, я что, заснула у тебя? – голос Вероники был свеж и звонок.

– можешь душ принять! – предложила Дарья Ивановна.

– Нет, я только умоюсь!

Вероника поднялась и вышла в коридор, на ходу оправляя длинную юбку.

Вернулась минут через пять.

– Я с Семеном говорила, – голосом, наполненным таинственности, сообщила Дарья Ивановна.

– По телефону?

– Нет, он тут был, пока ты спала. Он у тебя очень чувствительный! Я даже не думала!

– А о чем вы говорили? – с опаской спросила Вероника.

– Об Эдике, о моем муже. Семен меня расспрашивал. С чего бы мне просто так твоему мужу о своем рассказывать?! Но это не главное! Главное то, что твой Семен очень чувствительный и сентиментальный.

– Ну и что? – не поняла Вероника.

– Чувствительные и сентиментальные мужчины всегда носят в своих бумажниках фотографии детей и, иногда, жен. Понимаешь?

– Ты хочешь сказать, что у него в бумажнике может быть фото нашей доченьки? – Глаза Вероники загорелись радостным и одновременно отчаянным огнем.

Этот блеск в глазах подруги немного испугал Дарью Ивановну. Но она, умудренная жизненным опытом, не показала своего испуга. Только утвердительно кивнула на слова гостьи.

Вероника задумалась. Теперь ее лицо выражало счастливое умиротворение.

– А если там нет фотографии? – спросила она вдруг.

Дарья Ивановна пожала плечами. Но губы Вероники продолжали спокойно улыбаться. Она подошла к окну, подставила свое лицо солнцу.

– Он домой отправился? – спросила, не оборачиваясь к хозяйке.

– Нет, на работу.

– Может, я тоже пойду уже. Надо в магазин зайти…

– Хорошо, – Дарья Ивановна покивала головой. – Мне насчет Эдика сейчас звонить. Бог его знает, что они скажут… Как там наша Аннушка с ее мужем? Ой, даже не знаю! Свалилось на нас всех столько и сразу!

– Я тебе перезвоню через пару часиков, – пообещала Вероника.

Нашла взглядом свои итальянские сапожки и, присев на стул, стала их надевать.

77

Киевская область. Вышгородский район

Перед самым началом праздника Геннадий Ильич поругался с отцом Онуфрием. Размолвка началась еще на улице, в присутствии Семена и Володьки. Но Семен сразу вежливо отошел в сторону, стал рассматривать подступавший вплотную к детскому дому сосновый лес, в котором еще лежали белые пятна снега, защищенные от солнечного тепла колючими вечнозелеными кронами. Ему удалось не услышать ни одного слова из этой негромкой словесной ссоры шефа со священником.

Легкий прохладный ветерок дул в лицо, шевелил коротко подстриженные волосы. Семен смотрел на мощные мачтовые сосны. Смотрел и думал об Алисе. Думал о том, что сможет, наверное, многое о ней узнать из дневника аптекаря. Аптекарю повезло – он встречался с ней наяву, днем. Она с ним разговаривала, здоровалась, улыбалась при встрече. Интересно: она на самом деле позировала ему, или все эти рисунки – просто игра воображения?

– Шеф! – окликнул Семена Володька.

Семен оглянулся. Депутата и батюшки рядом не было. Они уже зашли внутрь здания.

Небольшой актовый зал детдома мог вместить человек тридцать. Все девятнадцать детей в скучно-коричневых школьных костюмах сидели в первых двух рядах вместе с директором. На заднем ряду переговаривались между собой три старушки. Наверно, уборщицы или поварихи. На другом краю третьего ряда чинно молчали трое мужчин, один – преклонного возраста. К ним и подсели Семен и Володька.

На сцене – журнальный столик с графином воды и три граненых стакана. И три стула.

В зале совершенно неожиданно зазвучал гимн Украины. Воспитанники детдома удивленно закрутили головами. Увидели магнитолу, стоявшую на подоконнике. Директор поднялся на ноги, вопросительно оглянулся по сторонам. В зале застучали откидные сиденья стульев. Собравшиеся поднимались неохотно и медленно. Постепенно, к концу гимна, поднялись все. А потом дружно опустились на свои места, хлопая сидушками старомодных стульев из гнутой фанеры. На сцену вышли директор детдома, отец Онуфрий и Геннадий Ильич, державший в руке пачку раскрытых удостоверений.

– Сегодняшний день вы должны запомнить на всю жизнь, – взял слово директор. – В вашем детстве не было многого из того, что украшало мое детство. Вас не принимали в октябрята и пионеры, вы не ездили в пионерские лагеря и не играли в военную игру «Зарница». Вы не знаете, что такое пионерский костер и печенная в костре картошка. В этом, конечно, есть и моя вина. Но мы делаем все по официальной воспитательной программе и по инструкциям министерства образования. Но, с другой стороны, мое детство было растянуто на долгие годы и длилось бесконечно, а у вас есть возможность намного раньше начать взрослую и ответственную жизнь. Большинство из вас уже готово к взрослой жизни. Благодаря Геннадию Ильичу некоторые из вас уже приобрели первую профессию сыродела. И вот то, что произойдет сейчас, – директор оглянулся на депутата, – никак не могло произойти со мной, когда я был в вашем возрасте…

Директор кивнул Геннадию Ильичу. Геннадий Ильич поднялся, одернул брюки, пиджак. Окинул взглядом зал.

– Дорогие дети! – произнес он непривычно громко. – Делать добро людям очень трудно. Честно сказать – это неблагодарное занятие. Я вам говорю как политик, а не как человек с улицы. Люди, когда они – народ, добра не понимают, не принимают и не видят. И я не виню их в этом. Добро – оно, как любовь. Его нельзя поровну разделить на всех. Да, настоящее добро – как любовь! А любить по-настоящему можно конкретного человека. Ты любишь ее, и она отвечает любовью, так сказать. Любишь народ, а он пожимает плечами. Понимаете, о чем я?! Вот и реальное, понятное добро – это добро, сделанное конкретному человеку. Наш премьер-министр так и говорит – только реальное добро, реальные сдвиги и реформы в экономике могут изменить жизнь в стране к лучшему. И я повторю – все должно быть реальным и конкретным, никаких пустых слов, никакого добра для всех! Добро для всех – это миф! Но прежде всего у каждого конкретного человека должна быть конкретная вера в свое будущее и в будущее своей страны. – И тут Геннадий Ильич посмотрел на отца Онуфрия, который тут же поднялся и оправил рясу. – И вот вы сегодня получите свое первое, так сказать, серьезное крещение. Получите путевку во взрослую жизнь. Получите каждый по кусочку конкретного, политического, так сказать, добра. Первый раз потрогаете его, подержите в руках. Может, я в чем-то и нарушаю сегодня какой-нибудь не важный закон, но Бог меня простит.

Геннадий Ильич подошел к краю сцены, взглядом подозвал к себе батюшку. У отца Онуфрия в руках появилась немаленькая квадратная коробочка, оклеенная синим бумажным бархатом. Семен удивился, ведь он наблюдал за происходящим внимательно, а откуда взялась эта коробочка в руках у батюшки – не заметил.

Из коробочки Геннадий Ильич взял золотой крестик с цепочкой, показал всему залу.

– Эти крестики именные и номерные, и будут вас, дорогие дети, сопровождать по взрослой жизни. К крестику, который вам вручит отец Онуфрий, вы получите удостоверение, подтверждающее, что этот крестик действительно ваш. Номер удостоверения совпадает с номером вашего крестика и является, так сказать, вашим счастливым числом, позволяющим вам поступать без экзамена и тестов в Киевский государственный университет. Этот номер откроет вам в будущем и другие двери. Я все это говорю, чтобы вы поняли, какой важный у вас сегодня день! Берегите этот крестик и удостоверение!

Геннадий Ильич вытащил из нагрудного кармана пиджака очки для чтения, водрузил их на нос и зачитал фамилию из первого удостоверения. Тут же на сцену легким шагом поднялся длинноногий старшеклассник. Протянул руку за синей корочкой удостоверения, но Геннадий Ильич указал ему взглядом на батюшку. Батюшка, предварительно опустивший раскрытую коробочку на журнальный столик, держал в руках цепочку с крестиком. Цепочка оказалась достаточной длины, чтобы ее можно было просто надеть через голову. Так батюшка и поступил – надел ее через голову старшекласснику, а потом заботливо протолкнул крестик на грудь, под одежду. Только после этого Геннадий Ильич вручил парню удостоверение.

Церемония длилась минут пятнадцать, после чего директор пригласил всех собравшихся в столовую.

Семен и Володька до столовой не дошли. Директор детдома успел схватить Семена за локоть.

– Прошу в мой кабинет, – шепнул он.

В кабинете тоже был накрыт стол. Бутылка коньяка, салат из соленых огурцов со сметаной, винегрет, котлеты с картошкой. Узкий круг участников застолья включал директора, батюшку, Геннадия Ильича и Семена с Володькой. Геннадий Ильич первым делом вручил и директору удостоверение к крестику, а отец Онуфрий вручил сам крестик, на что директор выразил поклоном глубокую благодарность и тут же стал разливать по стопочкам коньяк.

Семену стало как-то не по себе. Пить не хотелось. Есть – тоже. Он извинился, сказал, что надо подышать свежим воздухом.

Вышел на двор. Солнце начинало скатываться с неба, время шло к вечеру. Вскоре и Володька выбрался на чистый прохладный воздух. Они постояли рядом, помолчали.

– Вот бы и мне такую путевку в жизнь! – произнес минуты через три Володька. – Глядишь, и машину бы на нормальный джип поменял!

Семен оглянулся на Володькину «ниву». На фоне черного «лексуса» Геннадия Ильича она чем-то напоминала механического динозавра. Задняя дверца открыта. В багажнике – три пустых молочных бидона. «Интересно, а сколько бидонов поместится в багажник «лексуса»?» – подумал Семен.

На порог детдомовского здания вышли директор, батюшка и Геннадий Ильич. Депутат в руках держал пухлый пакет.

«Козий сыр», – понял Семен.

Прощание было не по-славянски коротким. А с отцом Онуфрием Геннадий Ильич попрощался вообще сухо, как с врагом. Батюшка сразу сел на заднее сиденье «нивы». Геннадий Ильич пожал руку Володьке, потом Семену.

– Отгрузишься, – он кивнул на «ниву», – машину отпустишь и позвонишь мне на мобильный!

«Лексус», дождавшись своего пассажира, рванул с места как бешеный. Только грязь и жижа из-под колес полетели.

По дороге в Киев отец Онуфрий дал волю переполнявшим его чувствам.

– Он хотел сам крестики детям на шею вешать, а я чтобы его бумажки с печатями вручал! мало того, что на крестиках – номера, там еще и трезуб государственный влепили вместо распятия! Я ему сразу сказал: мое дело – от Бога. Крестики – от Бога, а бумажки эти с номерами – от дьявола… Ну хорошо, не от дьявола, а от власти! Какая разница! Выгонит он меня теперь! Архиепископу пожалуется, а тот меня в какой-нибудь полумертвый приход сошлет!..

– Не сошлет, – попытался успокоить батюшку Володька, оглянувшись на мгновение назад. – Не те времена!

– Ой, для вас, мирян, может, и не те! А для нас… – отец Онуфрий тяжело вздохнул, и вдруг в его глазах сверкнула злость. – А если сошлют, я журналистам про Геннадия Ильича такое расскажу, что его больше ни в какой парламент не выберут!

Семен обернулся и с интересом уставился на священника. А тот, ощутив участие и внимание к себе, заговорил отрывисто и сердито.

– А вот и расскажу, как заставлял меня в своей церкви щенков своего ньюфаундленда крестить. Я, говорит, не крещенных щенков своим друзьям дарить не могу! У нас, говорит, в стране каждая собака – православная! Я расскажу, как мы с ним в его церкви в преферанс при свечах играли, когда электричество в доме отключилось!

– Ну-у, этого, пожалуй, не нужно рассказывать, – спокойно произнес Володька.

Батюшка задумался. Потом кивнул.

– Да, этого не нужно. Другого хватит! – сказал он и замолчал, сохранив на лице сердитое выражение.

Вечереющий Киев встретил их мелким дождиком. Батюшка попросил высадить его на площади Шевченко, возле трамвайной остановки. До Грушевского они доехали быстро. Занесли пустые бидоны на второй этаж, оставили в коридоре этой странной молочной кухни.

Володька уехал домой, а Семен, спрятавшись от дождя в парадном, позвонил Геннадию Ильичу.

– Через пятнадцать минут в Доме офицеров, – назначил ему встречу депутат.

В фойе Дома офицеров было пустынно. Этим вечером здесь никаких концертов не было. Только ресторан работал, но особой популярностью он не пользовался, и приходили сюда посидеть в основном отставные генералы и прочие важные пенсионеры, которым приятней было общество друг друга и сто грамм водки, чем шоу-программа и изысканная кухня.

Геннадий Ильич зашел бодрой, спешащей походкой. Увидел Семена, кивком позвал за собой.

В ресторане они сели за столик у окна. У сонного официанта Геннадий Ильич заказал два по пятьдесят грамм коньяка, нарезанного лимончика и по стакану чая.

Как только официант отошел, депутат достал из кармана маленький пакетик с номерным крестиком и удостоверение. Раскрыл удостоверение – оно было бланковым. Только печать и чья-то важная подпись в правом нижнем углу.

– Это тебе! Будет у вас ребенок, впишешь его сюда, – указал взглядом на раскрытое удостоверение. – А про ту девочку никому не говори! Забудь. Жаль, конечно, что твоя жена…

Геннадий Ильич не договорил.

Официант расставил на столе заказ. Депутат посмотрел на часы. Выпил коньяк залпом, положил на стол сто гривен одной купюрой и, кивнув на прощание, ушел.

А Семен остался. Упоминание о неудочеренной девочке переключило его мысли на свою семейную жизнь.

Шесть или семь лет назад психиатр, лечивший Веронику после аварии, советовал ему как можно быстрее завести детей. Сказал, что дети способствуют нормализации психики.

«Может, поговорить с ней еще раз?» – подумал Семен и тут же сам отрицательно мотнул головой.

Выпил чаю, в который вылил свой коньяк. Вспомнил, что раньше чай с коньяком называли «чай по-офицерски». Это старое название показалось ему теперь очень уместным здесь, в Доме офицеров.

Вспомнил об Алисе и тут же почувствовал в себе, в своем теле, странную, как бы медлительную бодрость. Может, даже не медлительную, а упрямую, возникающую вопреки желанию самого тела, уже уставшего и желающего покоя.

Семен вспомнил, что уже несколько дней ночь не уводила его за собой на улицы города. Или, может быть, он не знает об этом? Ведь он не просил Володьку последить за собой. Припомнил каждое свое утро за последние дни. Никаких подозрений по поводу возможных собственных ночных выходов у него не возникло. Видимо, эта странная неприятная бодрость – как звонок ночного будильника! Но ведь, если он все правильно понимает, все равно ему предстоит сначала заснуть, чтобы потом проснуться другим, неподконтрольным самому себе.

Обеспокоенный Семен вышел из Дома офицеров и отправился домой. По дороге позвонил Володьке.

– Знаешь, мне как-то не по себе. Наверно, этой ночью надо будет за мной последить…

– Ты диктофон купил? – спросил Володька.

– Да.

– Хорошо. Положишь его так, чтобы он ловил разговор. И кстати, вставь ту сим-карту в телефон. Может, позвонят и что-нибудь интересное скажут? Понял?

– Ага!

По мере приближения к дому беспокойство Семена нарастало. Дождик прекратился, но лужи под ногами поблескивали отражениями фар проезжающих машин. Семен ускорил шаг. Ему захотелось как можно быстрее оказаться перед своей дверью.

78

Борисполь. Круглосуточная пельменная

– У вас руки в крови, – сказал пельменщик Диме, когда они с Валей зашли в знакомый вагончик-кафе.

Дима посмотрел на свои руки. Взгляд его выразил усталое недовольство.

– Умывальник там, – сказал ему пельменщик.

Дима обернулся, подошел к умывальнику и стал старательно с мылом отмывать свои ладони. Валя осталась у стойки.

– Со свининой или с говядиной? – спросил ее пельменщик.

– Дим, ты какие будешь? – посмотрела она на мужа.

– Ассорти, двойную, с «сюрпризом», – сказал Дима.

– Мы больше не делаем ассорти, – сказал пельменщик. – Берите одну со свининой, одну с говядиной.

Дима вытер руки вафельным полотенцем, висевшим тут же на гвоздике, вбитом в стенку. Вернулся к стойке.

– Две со свининой и одну с говядиной, – сказал он более уверенным голосом. – Только в одну миску.

Пельменщик кивнул. Перевел взгляд на Валю.

– Мне тоже, – сказала она.

– Тоже с «сюрпризом»? – серьезно спросил он.

Валя кивнула.

– А пить что будете?

– Сто грамм водки, – сказал Дима.

– Мне тоже, – добавила Валя.

– Тебе же нельзя! – Дима глянул на жену с удивлением. – Ты ж беременна!

– Так что ей? – спросил теперь у Димы пельменщик.

– Пятьдесят коньяка.

Они уселись за деревянный столик друг напротив друга. Дима теперь сидел спиной к пожилой паре, пившей пиво за соседним столиком, и лицом к стойке. Он наблюдал за хозяином пельменной, которого уже знал лет двадцать. Раньше он был пьющим пожарником здесь же, в Борисполе. Потом его выгнали. Он перестал пить и занялся бизнесом. Торговал на базаре, а когда уже перевалило за пятьдесят, купил этот вагончик, перевез сюда и открыл здесь, не в самом людном месте городка, пельменную.

Дима задумался о том, что никогда не видел его улыбку. Почему-то захотелось улыбнуться самому. Он перевел взгляд с пельменщика на жену и попробовал улыбнуться. Не получилось, только разбитая нижняя губа заныла и вместо улыбки по его лицу промелькнула страдальческая гримаса.

Валя протянула руку и накрыла ею ладонь Димы. Они посмотрели друг другу в глаза. Спокойно и нежно. Он тоже накрыл ее руку своей. Так они и сидели, и Дима обеими руками несильно сжимал ее ладонь, пока не подошел пельменщик со стаканчиком водки для Димы и рюмкой коньяка для Вали.

– Пельмени уже варятся, – сказал он, отходя от их столика.

Их ладони нехотя расстались.

Дима пригубил водки и тут же снова почувствовал, как защемила разбитая губа. Допил водку одним глотком и посмотрел на Валю, нюхавшую коньяк.

– Нормальный? – спросил он.

Валя кивнула. Потом отпила чуть-чуть и поставила рюмку на стол.

Тройные порции пельменей выглядели удивительно аппетитно. Над ними поднимался пар, и кубики масла на верхушках двух пельменных горок таяли на глазах, пуская нежно-желтые сползающие вниз язычки.

– Повезет или не повезет? – задался вопросом Дима, жуя первый пельмень.

Этим вечером Диме опять повезло. Он вытащил изо рта «сюрприз» – трехкопеечную советскую монетку. Тут же отнес ее к стойке, протянул хозяину.

Пельменщик молча положил на стойку пятигривневую банкноту.

– Лучше налей еще водки, – попросил его Дима.

За столик Дима вернулся с полным стаканчиком «Хортицы».

Валя ела пельмени медленно и сосредоточенно, иногда запивая глоточком коньяка.

Дима тоже старался не спешить, но свою тройную порцию он доел быстро. У Вали к этому времени оставалось еще полтарелки.

Дима взял себе еще сто грамм водки и чашку чая.

Пара, сидевшая за его спиной, ушла. Они остались в вагончике вдвоем. Точнее, втроем с пельменщиком.

Диме вдруг стало холодно. Он посмотрел на двери, проверяя, не оставили ли их открытыми ушедшие клиенты. Двери были закрыты.

Тогда Дима взял и себе пятьдесят грамм коньяка в надежде согреться.

А Валя неожиданно заплакала. Тихо и как бы по-детски. Просто по ее щекам потекли слезы, которые поначалу Дима из-за тусклости освещения не заметил.

– Ты чего? – наклонился Дима к ней через стол.

Она мотнула головой.

– Я боюсь домой идти, – прошептала она неровным голосом.

– Там ведь никого уже нет, – зашептал ей Дима. – Все в порядке!

Она снова отрицательно замотала головой.

Дима посмотрел на часы. Почти половина второго ночи.

– Нам уже пора, – прошептал он.

Посмотрел в глаза жене и увидел в них перепуганное упрямство.

– Хорошо, – Дима кивнул, – пойдем, посидим в гараже. Я там обогреватель включил. Мурика проведаем!

Валя задумалась. Потом едва слышно сказала: «Хорошо».

Двадцать минут спустя, загнав машину в гараж, они закрылись внутри, усевшись на детские скамеечки в правом дальнем углу возле пышущего жаром самодельного обогревателя.

Первым делом Валя сняла с Мурика тряпки, сняла с него и край пропитанного кровью белого махрового полотенца. Наклонилась поближе, пытаясь рассмотреть Мурика получше в неярком свете сороковаттной лампочки, свисавшей на проводе с потолка.

– Да он же мертвый, – прошептала она.

– Точно? – переспросил Дима.

– Да. Смотри, как сдулся. Вся кровь из него вышла…

Они оба замолчали.

– Может, пойдем спать? – осторожно спросил Валю Дима.

– Нет, я туда не хочу, – прошептала она.

Так и сидели до утра, то проваливаясь в полудрему, то вдруг вываливаясь из нее и чуть не падая на пол.

Когда Валя дремала, Дима наливал себе очередную стопку самогонки на крапиве из своих гаражных запасов и выпивал залпом.

79

Киев. Мариинский парк. Ночь

Ночью все вокруг величественнее и таинственнее кажется. Все благородным и полным значения выглядит. Не то что днем.

Вот и Егор в эту ночь в зоне своей ответственности удивлялся то красоте левобережного Киева, открывавшего ему свое море огней со смотровой площадки, то строгой и молчаливо-угрожающей массе здания Парламента, то казавшемуся при искусственном свете большего размера, чем на самом деле, Мариинскому дворцу.

Ветер дул холодный, дул по парку до Парламента и дворца, а там, казалось, натолкнувшись на серьезные преграды, на два потока разделялся. И один поток, тот, что сильнее, лился мощной невидимой воздушной рекой к краю горы, слетал с холма и несся на левый берег Днепра. А второй, послабее первого, разбегался по улицам, теряя на ходу остатки своей силы. Вниз по Грушевского катился, на Садовую, на Шелковичную. И уж совсем крохотные остатки воздушного движения опускались по Институтской на Крещатик и терялись там, растворяясь в особом собственном воздушном движении центральной киевской улицы.

Егору нравился этот ветер в лицо. Он и от сна спасал, и какое-то внутреннее сопротивление вызывал. Вот шел он навстречу ветру в глубь парка, а тело его этому ветру сопротивлялось, тело резало поток ветра надвое. И в душе у Егора от этого противостояния человека и ветра внутренняя сила вызревала. А может, и не сила, а уверенность, что все у него будет хорошо и так, как он хочет. И построит он свою жизнь, как крепость. И никто не сможет без его разрешения в эту крепость зайти. Силы есть, здоровье тоже. Возраст – ему тридцать шесть лет. К сорока жизнь-крепость будет готова, и найдется в ней место для спокойного счастья и для чего-нибудь нового, неизведанного.

Остановился Егор перед арочным боковым входом в Мариинский парк. Посмотрел на темные витрины углового гастрономчика напротив. На свою «мазду», припаркованную тут же в переулке. Развернулся и назад направился.

И тут неприятно ему стало. Ветер теперь в спину дул, словно погонял, понукал. Подталкивал, чтобы шаги Егора шире обычного были. Когда ветер в спину, а спешить некуда, может человек и самоуверенность потерять, и мелкость своего значения в природе ощутить сполна. А все остальное вокруг так и остается – величественным и внушающим уважение.

Возле памятника Егор остановился. Посмотрел на пустынные аллеи парка. На горящие фонари, на скамейки, освещенные слабым желтоватым светом.

Снова решил к смотровой площадке выйти, на краю Печерского холма над Днепром постоять.

Здесь, хоть ветер и в спину дул, настроение у Егора успокоилось и улучшилось. Он ведь не шел больше, а стоял перед бортиком и вниз смотрел. А ветер на его спину натыкался.

Ощущение собственной внутренней силы опять появилось у Егора. И он оглянулся на Парламент и дворец, на пустынную площадку между Парламентом и парком. И почувствовал себя частью этой тихой силы, почувствовал себя полностью принадлежащим этому холму власти, откуда, как ему казалось сейчас, ночью, таинственная и безликая, ограниченная числом и умением человеческая масса командует всей страной, целым государством. А над ними над всеми из соседнего мариинского дворца, отвлекшись от радостей земных, от жены и пятерых детей, парит строгим взглядом президент, которого так все боятся и слушаются, что ему и приходить лично никуда не приходится. Потому как если придет куда, то все в том месте останавливается и тишина такая зависает, что никто ее нарушить не осмеливается. Даже сам президент.

А огни на левом берегу мерцают. Ветер с края холма срывается. Если прислушаться, то есть от мыслей своих отвлечься, то сразу его гудение заметным станет. И удивительно – в ветре, хоть и не теплом, нет ничего от зимы, словно действительно ушла она, словно столкнул ее ветер с киевского холма власти, освобождая место для уже близкого весеннего тепла.

Замер так Егор, глядя перед собой в ночную равнину левобережья. Замер, но перед этим воротник своего кожаного пальто поднял. Коснулся его ушей немного колючий стриженый мех воротника. Ветер тише стал.

А внизу, за Днепром, огни, словно волшебные, мерцают. И какой-то далекий тонкий звук оттуда доносится. Тонкий-тонкий, как струна скрипочки, по которой смычок, едва касаясь, двигается.

Удивился Егор, уловив слухом этот звук. Может, ветер себе свистульку в проводах или в другом месте нашел? Оглянулся опять, но звук, словно в прятки решив поиграть, исчез. Обычное гудение ветра. Забыл о нем Егор. Время до смены теперь быстро пройдет. А потом, в восемь утра, сдаст он свою рацию и сначала к маме в Кодру, а потом – в Липовку поедет, к Ирине. Если маме неплохо, то как раз можно Александру-батьковну, маму Иры, к его маме отвезти. Пусть порассказывает о себе да о дочке. Мама ведь все слышит и понимает, а иногда и сказать слово-другое может!

Время к пяти двигалось. Бодриться Егору все труднее было. Теперь, чтобы не поддаться усталости, повернулся он к ветру лицом. Глаза закрыл. Постоял так недолго и пошел к улице, ветру навстречу. Напротив центрального входа в Парламент остановился. Послышался ему треск какой-то. Подошел он к железному заборчику, к которому, казалось, уже навечно картонки да фанерки от транспарантов с антинатовскими лозунгами прикручены были. Рядом, за заборчиком, палатка одноместная, закрытая. Внутри – никого. Это утром сюда старушка с термосом придет, а за ней следом и старички-коммунисты подтянутся. Будут свою твердую позицию выражать. Дальше уже деревья да кусты. Деревья не старые, просматривается все хорошо. И не видно никого.

Снова отправился Егор по аллее в сторону бокового арочного входа. Дошел до кованой арки, развернулся и назад зашагал. И увидел, как по площадке перед Парламентом фигура человеческая пробежала. Пробежала неслышно, гудение ветра все другие звуки заглушает.

Ускорил Егор шаг. Выскочил на площадку. Никого. И только снова звук этот тонкий, как от скрипичной струны. Вышел Егор на Грушевского – ни машин, ни людей. Все пугает своей непредсказуемой неподвижностью.

«Если б кто-то бежал, шаги бы услышал, – подумал озадаченный Егор. – Значит, где-то прячется…»

– Четвертый, четвертый, – проговорил он в рацию. – Только что кто-то пробежал. Кажется, ушел в твою сторону.

– Понял, – ответил четвертый. – Иду смотреть.

Вернулся Егор на площадку и услышал снова уже знакомый тонкий звук. Только теперь был он выразительнее. Осмотрелся вокруг и остановил взгляд на ступеньках перед входом. Показались они Егору неровными, словно поверх одной ступеньки что-то сверху положили.

Подошел и обомлел. На пороге под самой дверью лежал сверток из одеяла. Лежал и плакал.

Наклонился Егор. Поднял сверток на руки, приоткрыл кончик одеяльного конверта и увидел маленькое младенческое личико покрасневшее и ротик открытый и плачущий, только плачущий как-то негромко, словно понимает ребеночек, что плачет зря, что никто его не услышит.

– Четвертый, – проговорил Егор в рацию отстраненным голосом. – Не ищи!

– Не понял?! – сказал четвертый.

– Не ищи, – повторил Егор. – Опять младенца подбросили…

– Что, крутим по инструкции? – спросил четвертый.

Егор медлил с ответом. Он всмотрелся в крошечное личико, выражающее каждым миллиметром кожи свое несчастье. Не вязалось тут как-то сухое и холодное слово «инструкция» с этим подброшенным малышом.

– Нет, – наконец проговорил Егор в рацию. – Я знаю, куда его…

– Пятый, не глупи!

– Я серьезно.

– Тогда ты мне ничего не сообщал и я ничего не знаю.

– Понял, – сказал Егор.

После этого отнес он малыша к своей машине. Двигатель завел, печку включил. Завернутого в одеяльце мышиного цвета малыша на соседнее с водительским сиденье положил. И понял, что не плачет больше малыш. Молчит.

Поднес Егор к ротику малыша ладонь и тут же кожей теплое дыхание почувствовал.

– Поспи еще часок, – прошептал, – я к тебе сюда еще наведаюсь, а потом домой поедем!

Закрыл машину и, то и дело оглядываясь, в который уже за ночь раз пошел по аллее в сторону Парламента. Ветер уже стихал и не мог заглушить урчание мотора красной «мазды». Только когда прошел Егор пол-аллеи, ветер победил. Но был это уже не ветер, а ветерок.

80

Киев. Улица Рейтарская. Квартира номер 10

К вечеру Вероника успокоилась и даже подзабыла о своем нервном утреннем срыве. Ей было немного одиноко в квартире. То и дело поглядывала на часы, ожидая мужа. У нее даже возникло желание как-то помягче с ним этим вечером поговорить. Ведь и он наверняка переживал по поводу утреннего разговора, который вполне можно было бы назвать и скандалом. Да что там скрывать! Даже сосед из квартиры напротив Игорь, когда она открывала свою дверь, вернувшись от Дарьи Ивановны, выглянул на лестничную площадку и участливо спросил: «У вас утром неприятности были?»

Она ему не ответила. Только улыбнулась напряженно, а потом захлопнула за собой дверь так, что в воздухе коридора зазвенело.

Так весь день и просидела дома. Даже телевизор не включала. Несколько раз садилась в кресло и листала глянцевые журналы, те, что покупала раз в три месяца, но сразу по десять разных названий, словно хотела наверстать в своей воображаемой светской жизни, которою она на самом деле никогда не жила. Несколько раз пила то чай, то кофе. Несколько раз вспоминала совет подруги: заглянуть в бумажник мужа. Совет этот сейчас ей казался весьма дельным. Как она сама до этого не додумалась? И не в смысле наличия или отсутствия фотографии дочки, а вообще. Ведь бумажник – это как паспорт с инструкцией к телевизору или холодильнику. По нему можно многое понять. Но, видимо, ей не так уж и хотелось понимать своего Сеню, иначе бы она уже давно научилась просматривать содержимое его бумажника. Или нет?

Вероника задумалась. Она вдруг поняла, что не считает и не считала мужа своей собственностью. Ну такой, какой может быть неодушевленная вещь типа фена. Она даже не могла припомнить ни цвета, ни размера его бумажника, словно и не видела она его никогда. А может, и действительно не видела?!

Около шести вечера Вероника наконец расслабилась и переоделась в махровый халат. Глубокие сумерки за окном тоже действовали на нее успокаивающе. Но ей хотелось, чтобы рядом был Семен. И желание это ее радовало.

Но Семен пришел только к половине девятого. Он был чем-то озабочен. Вероника испугалась, что он еще переживает из-за утреннего разговора. Поцеловала его в коридоре в колючую щеку. Обняла. Он тоже ее обнял, но лицо его при этом не выразило ни одного чувства. Лицо вроде бы и не было каменным, но Веронике сразу понятно стало, что думает он в ее объятиях о чем-то своем. Или же вообще ни о чем не думает, а просто пребывает в состоянии тоски или усталости.

Он потом так и сказал: «Я устал!» И отказался от ужина, который Вероника была готова сделать.

Ей все-таки удалось его немного разговорить, спросив, где бы он хотел отдохнуть летом. Вопрос казался уместным, ведь весна с каждым днем становилась все заметнее.

– А где ты хочешь? – спросил он ее и выразил лицом готовность исполнить любое разумное желание жены.

Вероника улыбнулась.

– Может, поищем какой-нибудь уголок под Одессой? – спросила.

– Хорошо, я узнаю, что там есть хорошего для отдыха! – пообещал он.

Потом он вдруг стал что-то искать и забыл о Веронике. Как оказалось, он искал старый мобильник. Нашел его в шкафу в кармане пиджака от серого костюма, который уже год, как не надевал. Вставил в мобильник новую сим-карту и поставил его на зарядку. А потом, ни слова не говоря Веронике, разделся и лег спать. И что удивительно – сразу заснул.

И тут Вероника вспомнила о бумажнике. Она вышла в коридор и провела ладонью по подкладке кожаной куртки. Сразу наткнулась на объемную книжицу бумажника. Вытащила и зашла на кухню. Долго смотрела на это неэлегантное творение иностранной, наверно, турецкой, кожгалантереи. Раскрыла его, но никаких фотографий в специальных окошечках не увидела. Стала опустошать карманчики бумажника, вытаскивая все содержимое на столешницу. И вдруг остановилась. Из согнутой вдвое бумажки выпала фотография какой-то блондинки средних лет. Вероника взяла фотографию в руки. Ее удивило, что женщина не позировала, а смотрела куда-то в сторону, словно и не замечала, что ее в этот момент фотографируют. На обороте никакой надписи.

Вероника развернула документ, из которого выпала фотография. Слово «справка» вверху настроило ее на медицинский лад. Но то, что было написано в этой справке, ее просто подняло на ноги. И табуретка ударилась своей сидушкой о дверцу духового шкафа кухонной плиты.

– «Не несет ответственности за свои поступки», – прочитала она вслух. – Как это «не несет?»

Она внимательно изучила жирную фиолетовую печать врача-психиатра. Потом обратила внимание на визитку, прикрепленную степлером к левому верхнему углу справки.

– Липцын Петр Исаевич, врач-психиатр, – прочитала она вслух и перевела взгляд на указанный адрес кабинета.

Веронике очень захотелось позвонить Дарье Ивановне, а еще лучше побежать к ней с этой справкой и с фотографией блондинки. Но время было позднее, да и понимала Вероника, что уже достаточно нагрузила подругу своими проблемами с самого утра. А ведь у Дарьи Ивановны были еще нерешенные проблемы касательно некачественной пластилизации ее покойного мужа.

И поэтому решила Вероника перенести разгадывание этого неожиданного ребуса на утро. Бумажник со справкой, с фотографией и с другими бумажками и деньгами положила на подоконник, чтобы Семен мог его легко найти, а заодно понять, что Веронике кое-что уже известно из его внесемейной жизни и она готова послушать объяснения мужа.

Чтобы приглушить свои размышления и переживания, Вероника выпила рюмочку коньяка, после чего как ни в чем не бывало вернулась в спальню и легла в постель, сбросив махровый халат на спинку кресла.

81

Киев. Улица Рейтарская. Квартира номер 10

Ночью Семен тихонько поднялся с кровати. Несколько минут стоял и смотрел, не моргая, на спящую жену. Потом оделся. В коридоре снял с вешалки кожаную куртку, молнию замка подтянул почти до подбородка. Шнурки на высоких ботинках завязал двойным узлом.

Володька, дремавший в своей «ниве», не сразу обратил внимание на вышедшего из парадного Семена. То ли входная дверь, громко захлопнувшись за шефом, заставила его все-таки раскрыть глаза и посмотреть в окошко дверцы, то ли просто интуиция. Однако увидев Семена, Володька ожил. Быстро налил себе в пластиковый стаканчик горького кофе из термоса, выпил одним глотком и, подождав, пока Семен дойдет до угла Ярославова Вала, выбрался из машины. Пошел следом за шефом.

Семен по пустынной улице двигался в сторону Золотых ворот. Вдруг он остановился и вытащил из кармана куртки мобильник. Мелодия звонка внезапно стала громче и тут же оборвалась. Володька спрятался за деревом возле почты. До Семена было метров восемьдесят. Ночная тишина раздражала. Володьке показалось странным, что не долетало до его ушей ни одного слова, ни одного звука, хотя он отчетливо видел «разговор» Семена по телефону. Вообще ничего не было слышно. Словно кто-то отключил звук по всему городу. От внезапного прилива злости Володька с силой топнул ногой по луже и, к своей радости, услышал всплеск. И тут же заметил, как Семен оглянулся по сторонам, все еще прижимая мобильник к щеке. Володька притаился. Сунул руку в правый карман куртки, нащупал маленький цифровой фотоаппарат.

«Куда он теперь пойдет?» – задумался.

А Семен, спрятав телефон в карман, снова тронулся в путь. Пересек Владимирскую и по Прорезной спустился на Крещатик. Володька шел за ним, ускоряя шаг. Но оттого, что Володька шел теперь быстрее, расстояние между ними не уменьшалось. Семен явно куда-то спешил.

А город по-прежнему молчал, хранил тишину. И только все светофоры дружно мигали желтым.

Под гостиницей «Днепр» стояло такси с включенными фарами. Внутри, положив голову на руль, спал водитель.

Семен пересек Европейскую площадь по самой середине, пройдя по краю клумбы, на которой еще сохранился черный, грязный снег.

Володька остался на четной стороне Крещатика. Замедлил шаг на углу возле Украинского дома.

Семен, пройдя мимо филармонии в сторону Подола, свернул направо и стал спускаться по каменной лестнице вниз, к Александровской колонне, к Днепру.

Сохраняя дистанцию около ста метров, Володька следовал за приятелем. Увидел, как, не дойдя до колонны, Семен снова свернул направо. Там начиналась дорожка к пешеходному мосту на Труханов остров.

Володька, озадаченный сегодняшним маршрутом друга-лунатика, снова ускорил шаг. Свернул на дорожку, но Семена впереди не увидел. Побежал вперед. Под ногами захлюпала вода. Вот уже и мост, но Семена нигде не видно. Перепуганный Володька прошел до конца площадки перед мостом и наконец заметил своего шефа. Тот спортивной ходьбой удалялся вдоль парапета Днепровской набережной в сторону моста Метро.

«Перебежать? – подумал Володька с сомнением. – Ведь на набережной не спрячешься – деревья тонкие. Пойду-ка я по этой стороне, вдоль трамвайной линии», – решил он, и, перепрыгивая через ступеньки, спустился к рельсам.

По Набережному шоссе, к удивлению Володьки, то и дело проносилась мимо какая-нибудь машина. Черный «мерседес» с кабминовским номером обрызгал его грязью, словно специально для этого съехав на ближнюю к рельсам полосу.

Володька нервно посмотрел на другую сторону шоссе, на одинокую фигуру Семена, твердым и быстрым шагом идущего неизвестно куда. Хотя это лишь для него, для Володьки, цель ночной прогулки Семена оставалась загадкой. Сам Семен наверняка знал, куда идет. Но что было удивительно – впервые за несколько дружеских слежек Володьки его шеф так далеко ушел ночью от дома. Именно это не давало покоя. Он боялся, что именно здесь, на шоссе, может что-то случиться. Может остановиться какая-нибудь машина, из которой или выстрелят в его друга, или скрутят его и бросят в багажник и уедут с ним неизвестно куда. И тогда «неизвестно куда» может стать многоточием в судьбе Семена. Неизвестной датой смерти.

Впрочем, почему? Откуда эти мысли, отчего эти недобрые предчувствия? Володька попытался задуматься, проанализировать причину своего беспокойства, своих опасений. Но мысли не слушались. Мысли бежали впереди него. И каждая очередная проносившаяся мимо машина вызывала у Володьки страх, страх перед неизвестностью.

Так они дошли до рыбацкого рынка и до моста метро. И Семен свернул на мост. Володька перебежал широкое многополосное шоссе, видя с обеих сторон приближающиеся огни фар. Остановился на мгновение у первой секции перил. Увидел, что и Семен остановился метрах в ста от него. Остановился, повернулся лицом к мостовым перилам и склонил голову, смотрел вниз, на черную воду Днепра.

Володька настороженно наблюдал. Неподвижность Семена продолжалась минут десять. И вдруг он вскарабкался на перила и прыгнул вниз.

Володьку прошибла дрожь. Он бросился вперед. Остановился там, где только что стоял его друг, и, упершись ладонями в холодный бетон перил, перегнулся, увидел расходившиеся по воде круги. Вскочил на перила и прыгнул вниз. Холодная вода обожгла руки и лицо, заставила его мгновенно ощутить удивительно непривычную тяжесть собственного тела. Вода сомкнулась на головой, но в легких было достаточно воздуха. Так, по крайней мере, казалось Володьке. И он нырнул еще глубже и почувствовал, как его подхватило течение, небыстрое, но мощное. И он поддался течению, даже попробовал обогнать течение под водой. Вынырнул, чтобы вдохнуть воздуха, и снова нырнул. Силы стали покидать его, и именно в этот момент его рука задела под водой что-то тяжелое. Он еще раз протянул в ту сторону руку, стараясь добавить скорости ногами, тяжелыми и малоподвижными из-за мокрых брюк и сапог. И рука теперь не только задела, а и ухватилась немеющими от холода пальцами за что-то мягкое и тяжелое.

До бетонного берега было метров пять. Володька что было сил греб левой рукой. Течение помогало ему, и через пару минут он смог добраться до берега. Первым делом вытолкнул на сушу Семена. Потом выбрался сам и тут же склонился над приятелем, неподвижно лежавшим на спине. Принялся его откачивать по заученным еще в детстве правилам. Вода полилась изо рта Семена. Володька наклонил его голову в сторону, на мгновение оставил его тяжелые безвольные руки в покое. Прислушался. Ничего не услышав, продолжил разводить и сводить его руки на груди с новой силой.

Семен кашлянул, дернулся и снова замер. Володька опять остановился. Наклонился к самому лицу товарища. Услышал слабое дыхание. И тут же почувствовал зверскую усталость. Усталость и холод. Оглянулся по сторонам. Остановил взгляд на бетонной лестнице, спускавшейся с проезжей части набережной сюда, вниз, к бетонному берегу. Схватился обеими руками за кожаную куртку Семена, потащил его туда, к лестнице. То и дело останавливаясь для того, чтобы отдышаться, поднял его наверх. Присел на корточки возле все еще неподвижного приятеля. Оглянулся на шоссе. Проводил взглядом прошипевший шинами по мокрому асфальту автомобиль.

«Надо его домой как-то!» – подумал.

И почувствовал, как ноги становятся ватными. Перепугался. С трудом поднялся, подошел к краю дороги. Увидел две пары приближающихся фар. Поднял правую руку. Но машины пролетели с огромной скоростью. Володька так и остался стоять с поднятой рукою. Его шатало, как пьяного. Прилипшая к телу мокрая холодная одежда была неприятно липкой, но не раздеваться же здесь, у бровки.

Горящие фары машин продолжали проноситься мимо. Время остановилось. Лежащий на мокром бетоне набережной Семен закашлял. Но Володька не обернулся. Он всматривался пристальным взглядом в темноту, туда, где невидимый сейчас горизонт шоссе скрывал едущие в его сторону автомобили.

«Автомобильная» пауза затянулась на несколько минут, но потом удивительно медленно вынырнула из-за шоссейного горизонта новая пара горящих фар и непривычно медленно стала приближаться.

Володька напрягся, правая рука непослушно падала вниз, но он из последних сил удерживал ее на весу. Даже попробовал помахать ею. Ему казалось, что водитель этого авто, не поддавшийся, подобно другим, соблазну быстрой ночной езды, обязательно увидит, заметит его.

И машина действительно затормозила и остановилась у бровки. Старый микроавтобус «фольксваген» желтого цвета. На передних сиденьях – водитель и пассажир, в салоне – пусто.

Володька дотянулся до дверцы машины. Открыл.

– Ребята, спасайте! Друг чуть не утонул, оба мокрые. Надо хотя бы его домой отвезти.

– А куда? – спросил водитель, мужик лет пятидесяти.

– Центр. На Рейтарскую.

– Садись!

– Я сейчас, – Володька ощутил радость и прилив энергии. Он вернулся к Семену.

– Поднимайся! – сказал он ему, но приятель и шеф даже не пошевелился.

Володька схватил его сзади под мышки. Потащил к машине.

Водитель и пассажир вышли из микроавтобуса. Помогли поднести Семена к задним дверям, уложили его туловищем на сдвоенном сиденье. Володька забрался в салон следом, уселся сзади, в третьем ряду.

– Что? Выпил чуток? – спросил водитель, уже проехав мимо моста Метро.

– Нет, утопиться хотел, – объяснил Володька.

Водитель удивленно мотнул головой.

– Да, сейчас жизнь – не сахар, – произнес он через минуту.

Дальше ехали молча.

Они, водитель и пассажир, помогли Володьке затащить Семена на его этаж и подождали, пока Вероника не откроет дверь. Вероника была в ночнушке. Прежде чем открыть, она несколько раз спросила: «Кто там? Кто там?» Потом наконец выглянула и, увидев Володьку с незнакомыми мужчинами и сидящего, точнее, прислоненного спиной к перилам на лестничной площадке мужа, чуть не закричала. То есть что-то она все-таки крикнула, но Володька поднес палец к губам, и взгляд у него был такой умоляющий, что она просто застыла с открытым ртом. Только когда Семена вносили в коридор квартиры, спросила негромко:

– Что с ним?

– Утопиться хотел, – буркнул водитель микроавтобуса.

– Разотри его водкой, разогрей! – попросил Володька.

Она кивнула.

– может, мне остаться? – спросил неуверенным голосом Володька. И посмотрел под ноги, где на деревянном полу расползалась лужа стекавшей с него днепровской воды.

– Не надо, – едва слышно прошептала она.

Володька с облегчением покинул квартиру Семена. Догнал мужиков из желтого микроавтобуса.

– Ребята, сколько с меня? – спросил. И тут же добавил виноватым голосом: – Только у меня деньги мокрые.

– Да ты что! – мрачно посмотрел на него водитель. – Если люди будут друг другу только за деньги помогать – я сам пойду топиться. Может, ты меня тогда из воды и вытащишь! Хрен его знает!

Микроавтобус уехал. Володька подошел к своей «ниве». Сел за руль, завел движок и тут же на полную включил печку. Ему так хотелось тепла. Но тепло, и машинное, и природное, никогда не приходит сразу.

82

Город Борисполь. Улица 9 Мая

Ранним утром бледная и не выспавшаяся Валя разбудила Диму. Спал он сидя, скрючившись на скамеечке, головой почти касаясь раскаленной спирали обогревателя. Может, поэтому первое, что он ощутил, открыв глаза, была неприятная сухость во рту и в ноздрях. Облизал губы – словно языком по наждачной бумаге прошелся.

– Дим, – попросила Валя. – Принеси мне воды, чтоб умыться. И одежду свежую!

– Да пойдем уже домой, – Дима распрямил затекшую от неудобной позы спину. Осмотрелся.

– Не могу, – просящим голосом произнесла Валя. – Может, потом… А сейчас я туда не могу…

Дима вздохнул. Поднялся. Вышел из гаража на улицу. И не ощутил привычного мороза. Воздух был свежим, но уже не таким зимним, как вчера и позавчера.

Мимо проехал старичок на велосипеде, разбрызгивая колесами жижу тающего снега. Дима отошел к забору, пропуская велосипедиста. Потом зашел в калитку.

Дома набрал трехлитровку теплой воды. Собрал в брезентовую дорожную сумку одежду Вали, нашел и чистые колготки в нижнем ящике шкафа. Постоял в спальне, на том месте, где еще вчера лежал труп неизвестного. В воздухе чувствовалось присутствие нафталина. Деревянный пол был чистым. Дима опустился на корточки и увидел пару невымытых следов крови. Взял в ванной тряпку, намочил и старательно вытер пол еще раз.

«Ну чего она?» – подумал о Вале и пожал плечами.

Уже на пороге задержался, вернулся в дом и взял со змеевика в ванной два полотенца.

Валя переодевалась прямо возле обогревателя, стоя босыми ногами на взятой с полки толстой газете объявлений. Умылась. Брызги упали на обогреватель, и спираль недовольно зашипела, испаряя воду.

– Может, поесть принести? – спросил Дима.

– Не надо. Я по дороге что-нибудь куплю, – сказала и пошла к воротам.

– Я за тобой зайду вечером, – пообещал Дима.

Она на мгновение обернулась. Посмотрела на мужа задумчиво и грустно. Кивнула и вышла, прикрыв за собой половинку ворот.

Оставшись один, Дима пару раз присел, несколько раз руки развел, как в детстве во время школьной зарядки. Тело все еще ныло, и ноги, и шея, и спина.

Взгляд его упал на прикрытое грязными тряпками тельце Мурика.

На душе снова возникла тяжесть. Чувство вины укололо Диму, словно проглотил он иголку и она где-то внутри вошла в его нутро и застряла там.

– Я тебя сегодня похороню, – прошептал он, глядя себе под ноги. – По-людски похороню…

Закрыв гараж на замок, вернулся в дом. Под душ залез. Мылся долго, мочалкой тер свое тело так старательно, словно хотел верхний слой кожи смыть. Мылся и о Вале думал. О том, что нельзя ей, беременной, в сидячей позе в гараже спать. Всякое ведь может случиться! И выкидыш, и просто какой-нибудь изъян у малыша внутри ее живота возникнуть может. Надо как-то уговорить, убедить ее, что все хорошо и что больше никаких проблем не будет.

«А если они снова придут?» – подумал внезапно Дима, и рука его с зажатой в ней мокрой мочалкой замерла на левом бедре.

И вдруг в дверь позвонили. Дима резко перекрыл воду и замер, прислушиваясь. Звонок в дверь повторился, но был он не настойчивым. Несколько минут прислушивался голый мокрый Дима, стоя на скользкой эмали дна чугунной ванны. Потом снова воду включил, но в этот раз просто смыл с себя пену, вылез из ванны и вытерся. В одних трусах, пригибаясь, зашел на кухню и выглянул в окно – ни на улице, ни во дворе перед домом никого не было.

Поставил на плиту чайник. Уселся за стол. Аппетита не было, но очень хотелось пить. И он, не дожидаясь, пока закипит вода в чайнике, налил себе в стакан холодной воды из крана и выпил одним длинным глотком.

Потом перешел в спальню и позвонил милиционеру, покупавшему у него ампулы.

– Алло, кто это? – прозвучал из трубки напряженный молодой голос.

Дима назвался.

– Что вам надо? – не очень приветливо спросил милиционер.

– Встретиться надо, поговорить…

– А вы что, у себя дома? – В голосе милиционера послышалось удивление. Видимо, посмотрел он на экран своего мобильника и узнал номер звонившего. – С вами ничего не случилось?

– Со мной? Нет, со мной все хорошо. Моего кота убили…

– Кота?! – переспросил милиционер. – А кто убил?

– Ну те, кого вы ко мне послали! Помните, насчет ампул…

– Я не знаю ни о каких ампулах, – милиционер перешел на шепот. – И я никого к вам не посылал… И у вас не было никаких ампул! Вы поняли?

– Нет, – выдохнул Дима. Озадаченно посмотрел на черный телефонный аппарат.

– Хорошо, – после недолгой паузы снова зазвучал голос милиционера. – Я к вам заеду. Через час.

Опустив трубку на рычаги аппарата, Дима ощутил облегчение.

Милиционер появился на полчаса раньше обещанного времени. Зашел в коридор, заглянул за спину Димы, словно проверяя: не спрятался ли там кто-нибудь.

– Я на минутку, – сказал и уставился прямо в глаза хозяина дома.

Дима выдержал его сосредоточенный, но несколько растерянный взгляд.

– Тут у меня… – начал было рассказывать Дима.

Милиционер оборвал его на полуслове жестом руки.

– Я ничего не хочу знать, – сказал он. – Ампулы больше никто не ищет. Мне приказали о них забыть. И вы забудьте! Президент собирается распускать парламент, – последнее предложение милиционер произнес шепотом. – Тоже об этом никому пока не говорите. В стране такой бардак начинается! Наш министр-колхозник совсем с ума сошел! Всё! Я ушел! И еще – вы меня не знаете и никогда не видели! Понятно?

Дима кивнул.

– А мой кот?! – спросил он вдруг озадаченно.

– Ваш кот – это ваши проблемы, – довольно резко ответил милиционер и вышел на улицу.

Дима закрыл за ним дверь на засов.

Задумался. И задумался действительно о Мурике, о том, что надо его где-то похоронить.

Медленно побрел в спальню. Набрал по телефону справочную службу.

– Тридцать восьмая слушает, – прозвенел из трубки бодрый женский голос.

– Скажите, а в Борисполе есть кладбище для животных?

– Такой информации у нас нет, – ответил голос.

«Ладно, поедем в Киев», – подумал Дима.

Подошел к окну, сдвинул в сторону занавески и попал под теплый солнечный луч. Зажмурился. Услышал звонкую капель за окном. Открыл форточку. Порыв свежего воздуха отогнал от лица Димы запах коврового нафталина.

Два часа спустя он шел с дорожной брезентовой сумкой в руке по центральной аллее Байкового кладбища. В сумке в отдельном полипропиленовом пакете лежал мертвый Мурик, завернутый все в то же бывшее белое махровое полотенце, Там же лежали саперная лопатка, прихваченная из гаража, и в отдельном кулечке чекушка водки на березовых почках, стопочка, кусочек соленого сала, корочка черного хлеба и чищеная луковица.

Солнце поднялось уже почти под самый купол неба. Среди блестящего темного мрамора памятников пели птицы. Бюсты, барельефы и выгравированные в камне портреты великих покойников медленно проплывали мимо и оставались за спиной у Димы. А он шел в глубь кладбища, туда, где не было живых. Пройдя еще метров двести, остановился и оглянулся. Никого. Одна узенькая аллейка уходила теперь направо, другая – налево. Осмотревшись, Дима остановил взгляд на бюсте какого-то генерала. Подошел к могиле. Увидел на груди бюста две звезды Героя Советского Союза. Перевел взгляд на соседнюю могилу. Там тоже покоился генерал, только на его бюсте была изображена одна звезда героя.

Дима опустил сумку на землю. Задрал голову вверх, посмотрел на небо, словно проверяя: а не следит ли за ним сейчас сам Господь Бог.

На чистом голубом небе было удивительно пустынно: ни птиц, ни самолетов, ни облаков.

– Ну, с Богом, – сказал сам себе Дима. Наклонился. Вытащил из сумки саперную лопатку и стал выкапывать ямку между могилами двух генералов. Земля поддавалась легко острому штыку лопатки.

Углубив ямку до полуметра, Дима опустил туда полотенце с Муриком. Засыпал кошачью могилку землей. Подправил тыльной стороной лопаты невысокий могильный холмик. Потом присел на скамеечку у памятника дважды Герою Советского Союза. Разложил там свой поминальный обед. Выпил стопочку. Натер корочку хлеба сначала луком, а потом салом. Закусил. И звонкое пение птиц зазвучало вокруг него намного громче. Удивительное ощущение внутреннего уюта возникло у Димы. Он налил себе еще водки. Посмотрел мечтательным, умиротворенным взглядом по сторонам. Подумал о том, что мир хороший, добрый и даже чудесный иногда. Подумал, что ощущение счастья может возникать без причины, а может и даже по какой-нибудь печальной причине, например, как в этот день.

Он пил водку маленькими глотками, жевал ароматный черный хлеб, и не хотелось ему никуда отсюда уходить. Не хотелось возвращаться из пленительной тишины этого кладбища в суетливый шумный мир, переполненный чужими жизнями, чужими голосами и проблемами.

Солнце грело по-весеннему, и Дима расстегнул молнию на куртке и снова задрал голову к небу. И почувствовал себя просто тварью божиею, которая хочет только жить да жизни радоваться, поручив свою судьбу и защиту всевышним небесным силам.

83

Киевская область. Макаровский район. Село Липовка

Малыш проснулся и расплакался, когда Егор подъезжал к макарову. До Липовки еще шесть километров. Рассвет серебрит край неба. Дорога пустынна и легка. Только глаза сомкнуться хотят.

Вдоль дороги кучи грязного снега. Сюда весна придет чуть позже, чем в Киев. Все лучшее, так уж давно повелось, сначала приходит в город, а только потом добирается до села. А иногда и не добирается вовсе. Но весна доберется обязательно. Обязательно и скоро.

Макаров остался позади. Малыш плачет, и удивительно к месту и вовремя этот тонкий плач. Пускай до самой Липовки плачет, тогда Егор точно не провалится в мгновенную, но смертельно опасную дрему. Эта усталость недолгая. Минут двадцать переждать, и она отойдет на шаг-другой, чтобы попробовать свалить его, Егора, позже.

Уже свернув на улицу Щорса, увидел Егор желтые квадратики окошек в доме у Ирины. Тепло на душе стало.

На пороге задержался с малышом на руках. Посмотрел на недавно прибитую подкову. Потом одну руку высвободил и постучал в дверь. На звонок решил не нажимать – вдруг Яся спит, а дверной звонок тут резкий, громкий.

Мама Ирины открыла, одетая в старое черное платье, поверх которого внизу передник, а сверху кофточка красная. Ну просто цыганка цыганкой. Открыла, сразу отступила внутрь, пропуская гостя. Но взгляд ее на завернутом в одеяльце малыше застыл.

Егор ощутил необходимость что-нибудь сказать, объяснить. А слова словно в горле застряли. И малыш заплакал громче.

– Подбросили сегодня ночью, – наконец выдавил он из себя.

– Мама, кто там? – донесся в коридор голос Ирины.

– Егор, – крикнула баба Шура. Потом обернулась к гостю. – Мальчик или девочка?

– Не знаю.

Взяла баба Шура ребенка на руки, чтобы гость раздеться и разуться смог. Потом в Иринину комнату они прошли. А там Ирина Ясю на руках укачивает.

– Вот, прынис, – голос пожилой женщины звучал тише обычного.

Ирина Ясю на свою кровать уложила, накрыла одеялом. Подошла, взяла из рук мамы малыша. Положила его, плачущего, рядом с Ясей поверх одеяла и распеленала.

– Девочка, – прошептала она. И подняла взгляд на Егора.

– Замерзнуть могла, – сказал он оправдывающимся тоном.

– Голодненькая, – выдохнула Ирина, и голую малышку на руки взяла. – Мама, свари Егору кофе, а я ее покормлю, бедняжку!

Увела баба Шура Егора на кухню. Плач малышки затих. В кухне сочно пахло гречневой кашей – целый чугунок ее стоял на плите.

– Это ж ее искать будут, – заговорила баба Шура голосом, полным недовольства. – Ребенок – не котенок! Родила, дура, бросила, а наутро в милицию заявит!

Егор молча сидел за столом. Ждал обещанный кофе и думал, что все-таки он глупость совершил. Недаром Серега ему по рации сказал: «Не глупи!» А он взял и сглупил, привез ребенка зачем-то сюда! Но ведь он о себе и об Ирине думал, когда в дороге был и на малышку посматривал. Александру-батьковну он в расчет не брал.

А она, баба Шура, стояла над плитой, сбоку от Егора. Смотрела на чайник, в который только что воды налила. Смотрела обиженно и немного сердито, словно тот запаздывал с закипанием.

– И чего ты ее подобрал?! А теперь что? Она что, одна теперь с двумя будет?! – вырвались ее мысли наружу, в речь. – И так была мать-одиночкой! А вот теперь даже непонятно, кем стала! Мужа нет, а ребенка – два!

– Да не мать-одиночка она! – вступился за Ирину Егор.

– А кто? – Баба Шура смотрела теперь сердито не на чайник, который все не закипал, а на Егора. – Кто она теперь? Что люди скажут? Она даже в сельсовет пойти, помощь на Ясю оформить боится! Надо эту подкинутую в милицию отнести или сразу в детдом отдать. Там ее доглядят, и оденут, и кормить станут.

Егор молчал. Слушал и молчал. И Александра-батьковна замолкла. Чайник закипел. Чашка с кофе на стол перед гостем опустилась. И смотрел он на пар над чашкой и на сахарницу. Он бы и стал пить сейчас кофе, но не было на столе ложечки. Ложечки, чтобы сахару набрать и размешать.

Молча поднялся Егор из-за стола и возвратился в комнату Ирины.

Баба Шура за ним следом вошла.

А Ирина голову опустила. Смотрит на малышку, жадно молоко из груди сосущую. И в глазах у нее – спокойствие.

Подняла на вошедших взгляд.

– А может, там записка с именем была? – шепотом спросила Егора.

Он отрицательно головой мотнул.

– Тогда будет маринкой, – произнесла нежно.

Баба Шура вздохнула тяжело и прошла дальше, в свою комнату.

84

Киев. Улица Рейтарская. Квартира номер 10

Это была самая ужасная ночь в ее жизни. Вероника посмотрела утром в зеркало и заплакала от жалости к себе. Лицо припухшее, бледное. Глаза краснющие, словно кровяные сосуды в них полопались. Губы пересушенные. Все тело ломит.

Она умылась теплой водой, нежно вытерла лицо полотенцем, намазалась ночным кремом.

Вернулась в спальню. Присела на край кровати. Остановила взгляд на лице Семена, бледном, даже каком-то желтоватом.

Он лежал неподвижно, на спине. Накрытый тремя одеялами. Если посмотреть со стороны – мертвец мертвецом.

Но Вероника смотрела не со стороны, а с близкого расстояния. Она всю ночь утыкалась ушком в его холодную грудь и слышала никуда не спешащее сердце, продолжавшее отбивать секунды и минуты его жизни. Он был жив. Только почему-то оставался холодным и неподвижным.

В какой-то момент Вероника подумала, что он стал очень похожим на мужа Дарьи Ивановны после пластилизации. Она даже представила себе его сидящим в кресле лицом к окну, а затылком к ней. Ей стало страшно. На всякий случай заглянула под кровать, проверяя: не доносится ли этот стук, стук будто бы сердца, откуда-нибудь из другого места? Но под кроватью, кроме пыли, ничего не было. Да и пыль была не видна при свете люстры. Просто Вероника знала, что там должна быть пыль. Ведь последний раз она мыла пол под кроватью месяц назад.

Ближе к утру ей стало холодно в махровом халате, надетом поверх короткой ночнушки, и она натянула на себя джинсы и свитер.

Она пыталась пробудить его прикасаниями, словами, но Семен лежал как бревно. От него пахло неприятной речной влагой. Даже после того, как она растерла его спиртом, запах речной влаги никуда не исчез.

«Он спит или не спит?!» – лихорадочно пыталась понять Вероника. Думала позвонить в «скорую помощь», но дальше мыслей не пошла. Решила ждать его пробуждения до утра.

Около трех заварила себе чаю, налила на донышко бокала коньяка. Уселась на кухне, и взгляд сам собой упал на подоконник, где лежал бумажник Семена и все, что она в нем нашла. Взяла в руки фотографию незнакомой блондинки. Задумчиво смотрела на нее.

И вдруг на нее словно озарение снизошло.

– Это он из-за нее топился! – прошептали ее пересохшие губы.

Из памяти во всех подробностях вынырнули ночные исчезновения ее мужа.

Она бросила взгляд в окно, за которым царствовала темнота. Она представила себя идущей по ночной пустынной улице. Представила и перепугалась до гусиной кожи на руках, до чесоточного зуда на запястьях.

Почувствовала себя одинокой и незащищенной. Выпила коньяка. Вспомнила о своей подруге Дарье Ивановне. Как хотелось бы, чтобы она сейчас сидела тут рядом, за столом. Она бы сразу что-нибудь подсказала. Она и подскажет, когда придет. Но все-таки надо дождаться утра. Нехорошо нагружать подруг своими ночными проблемами. Ведь ее никто не убивает, не насилует, с ней ничего страшного внешне не происходит. Только все эти внутренние страхи, которые надо объяснять, иначе тебя не поймут и тебе не посочувствуют!

Когда Вероника вернулась в спальню, часы показывали половину седьмого. За окнами серел все еще не уверенный в собственной неизбежности рассвет.

Семен лежал так же, на спине. Только глаза его были открыты. Он смотрел в потолок.

Вероника залезла с коленями на кровать, зависла лицом над его взглядом, пытаясь поймать этот неподвижный взгляд. Ей показалось, что Семен просто не заметил ее. Глаза его были влажными, словно он плакал.

– Сеня! Сеня! – прошептала она.

На его шее дернулась какая-то подкожная жилка. Больше – никакой реакции на ее шепот.

– Что с тобой? Что случилось? – спрашивала Вероника шепотом, рассматривая его лицо. – Тебе холодно? Может, я принесу коньяка?

Так и не дождавшись ответов или хотя бы любой другой реакции на свои слова, она сходила на кухню и принесла оттуда бокал коньяка. Опустила в бокал указательный пальчик, потом провела этим пальчиком по холодным губам мужа.

Ей показалось, что Семен поцеловал ее пальчик. Она улыбнулась. Присмотрелась еще раз к его лицу. «Он живой, живой!» – подумала.

Приподняла его голову и, подставив к губам бокал с коньяком, наклонила бокал. Его губы приоткрылись. Он, казалось, сделал глоток. Кадык на шее «сходил» вниз и обратно вверх. И тут же ее левая рука вдруг почувствовала всю тяжесть мужниной головы. Может, он специально надавил на ее руку, чтобы опустила она его голову обратно на подушку?

Она отвела руку с бокалом, опустила его голову на место. И заметила, что Семен закрыл глаза.

Сдвинула теплый трехслойный пирог из одеял с его груди, приложила к ней ушко. И снова услышала стук сердца. Неспешный, но самоуверенный.

«Спит», – подумала она.

И вернулась на кухню.

В девять утра позвонила Дарье. Попросила ее как можно скорее прийти. Сказала, что случилось нечто ужасное!

Уже через полчаса она показывала подруге фотографию блондинки и справку от психиатра.

– Это серьезно, это очень серьезно, – повторяла Дарья Ивановна, уже третий или четвертый раз прочитывая текст справки.

Они вместе подошли к Семену. Веронике показалось, что бледность уже покинула его лицо. А на небритых щеках появился нездоровый, лихорадочный румянец. Он лежал в прежней позе, на спине, лицом обращенный к потолку.

– Знаешь, он утром был ну просто как твой Эдик! – прошептала Вероника.

– О господи! – встрепенулась Дарья Ивановна. – Надо срочно звонить! Я обещала его сегодня в одиннадцать забрать!

– Куда, домой? – участливо спросила Вероника.

– Нет, думаю, что ему пора… – Она запнулась. По лицу было видно, что вдова аптекаря пытается подобрать более точное слово.

– На кладбище? – подсказала Вероника.

– Ну, в общем, да, – кивнула Дарья Ивановна. – Мы с Аней решили. У нас ведь и могильные участочки рядом, точнее, у них, у Эдика с Васей. Я думаю, что уже заслужила пожить в благородном одиночестве. Но давай сначала с твоей бедой разберемся. Я только позвоню, попрошу их его еще денек в холодильнике подержать.

Перезвонив по поводу мужа, Дарья Ивановна сделала еще несколько телефонных звонков. Анне сообщила, что с похоронами решила на денек повременить. Перезвонила своей парикмахерше и перезаписалась на завтрашнее утро, на девять. Потом попросила посидеть минут десять в одиночестве на кухне, чтобы подумать. Вероника охотно согласилась. Сварила подруге кофе и оставила ее за столом, на котором лежали справка и фотография незнакомой блондинки. Сама ушла в гостиную, уселась в кресло и отключилась. Дала о себе знать беспокойная, бессонная ночь.

Ей уже снилось что-то розовое на синем фоне неба, когда голос Дарьи Ивановны сказал слова, совершенно не подходящие к романтической сцене из сна.

– Я знаю, что делать! – произнесла подруга второй раз, наклонившись над креслом, в котором дремала хозяйка.

– А? Что? – Вероника открыла глаза.

– Собирайся, пойдем! – решительно приказала Дарья Ивановна.

– Куда? – Вероника поднялась на ноги.

Дарья Ивановна поднесла справку от психиатра к глазам.

– К нему, к этому психиатру, – уже более мягким голосом произнесла она. – Он наверняка о твоем Сене знает больше, чем ты!

85

Киев. Улица Рейтарская. Квартира номер 10

Задорная мелодия звонка мобильного телефона заставила Семена раскрыть глаза. Он слушал ее несколько минут, не поднимаясь, вообще не двигаясь. Ему казалось, что единственное движение, доступное сейчас его телу, это открывать и закрывать глаза. Да, и уши, всегда открытые для звуков мира, уши тоже исполняли свою природную функцию.

Семен попробовал ощутить руки и ноги. Поначалу не получилось. То есть что-то, какой-то непривычный холод он ощущал, ощущал его и в ногах, и в руках. И возможно, именно этот холод вселял в Семена страх, боязнь неподвижности. Он думал: как бы пошевелить пальцами, поднять руки, но ответственный за эти движения участок мозга не получал соответствующую команду. Связь между головой и мускулами Семена была нарушена.

Семен закрыл глаза и попытался вспомнить, что с ним произошло. Но ничего припомнить не смог. Он помнил, как вчера вечером говорил с Геннадием Ильичом, как пришел домой, как Вероника была непривычно приветлива и как он довольно рано, почувствовав себя уставшим, отправился спать.

Он еще несколько раз раскрыл и закрыл глаза, концентрируя свое внимание на белизне потолка и на зеленоватом абажуре люстры. И вспомнил о Володьке, вспомнил, что звонил ему вечером и просил его быть готовым к ночной прогулке. Значит, что-то случилось ночью. Но что?

Новая волна усталости понесла Семена вниз, в пропасть сна. Мысли отступили. Он расслабился. Ему становилось жарко и одновременно что-то давило на грудь. Мир перед его глазами стал терять свою контрастность, и он, напрягши из последних сил глаза, увидел, что накрыт тремя одеялами. Глаза закрылись.

И тут снова зазвонил мобильник, и Семен повернулся на бок, лицом к краю кровати. И замер так, удивленный, что он может двигаться. Уселся на кровати, не открывая глаз. Жара, окутывавшая его под одеялами, мгновенно сменилась ощущением холода. Он попробовал открыть глаза. Получилось. Линии больше не расплывались. Поискал взглядом одежду и не увидел ни брюк, ни рубашки, ничего!

Решил пойти в ванную за халатом. Ноги слушались, но были какими-то ватными. Что-то мешало ему держать равновесие, и хоть он добрался до дверей в гостиную, потом до коридора и до ванной, но ему все время хотелось схватиться за что-нибудь руками, его равновесие нуждалось во внешней поддержке.

Махровый халат показался ему тяжеловатым, но одновременно он словно придавил Семена к полу, заставил почувствовать себя устойчивее.

На кухне Семен опустился на табуретку спиной к плите. И увидел на подоконнике свой бумажник. Удивился. Он обычно не вынимал его из куртки. Да! И где этот чертов мобильник? Ведь уже второй раз звонил! Наверняка это Геннадий Ильич!

Семен дотянулся до бумажника, взял его в руки, раскрыл. Из бумажника выпали какие-то квитанции и несколько визиток. Семен начал запихивать бумажки обратно в кармашки бумажника и вдруг понял, что в бумажнике чего-то не хватает. Проверил все отделения и выпустил бумажник из рук. Он упал на столешницу.

«А где же справка и фотография Алисы?!» – подумал.

Проверил бумажник еще раз. Ему стало не по себе. Неужели Вероника лазит у него по карманам?! Он в это никогда бы не поверил! Но ведь нет ни справки, ни фотографии. И бумажник лежал здесь, а не в куртке…

Семен вернулся в коридор. На вешалке его куртки не было. И вдруг он вспомнил, что краем глаза заметил какую-то одежду на дне ванной. Вернулся туда. Увидел куртку, переброшенную через бортик ванны, а на дне – брюки, рубашку, пиджак, галстук и даже носки.

Взялся за куртку – мокрая. В нос ударил странный неприятный запах болотной сырости.

Проверил карманы куртки. Вытащил мобильник, мелочь, ключи от квартиры. Сразу захотел посмотреть: кто звонил по мобильному, но телефон не работал. Он попытался его включить. Телефон не реагировал на привычное нажатие кнопки «старт». Пока он без устали давил на кнопку, из мобильника в ладонь накапало воды.

Озадаченный Семен бросил взгляд на дно ванны, на брюки. И тут снова зазвонил мобильник, но зазвонил не здесь, а где-то на кухне.

Семен нашел свой телефон за заварочным чайником на разделочном столике у раковины.

– Где ты пропадаешь? – раздраженный голос Геннадия Ильича показался излишне громким, и Семен отодвинул трубку от уха. – Ты уже должен был молоко с Грушевского забрать!

– Я приболел, – забормотал Семен. – Но я сейчас подъеду, только напарнику позвоню!

– Я бы на твоем месте поспешил! – недовольно буркнул на прощание депутат и дал отбой.

Семен с недоумением смотрел на два телефона. Один мокрый и мертвый, второй – работающий и сухой. Оба телефона принадлежали ему, только «мертвым» он в последнее время не пользовался. После того как купил себе новый.

Постепенно память возвращалась к нему, и он уже вспоминал, как вставлял прошлым вечером сим-карту в старый телефон и даже беспокоился, что его батарея наполовину разряжена. А зарядное устройство от старого найти не мог. Впрочем, особенно и не искал.

Позвонил Володьке. Тот долго не брал трубку.

Семен, слушая бесконечные длинные гудки, пытался припомнить что-нибудь еще из вчерашнего дня и вечера. Но вместо новых воспоминаний почувствовал приближение головной боли.

И в этот момент из мобильника вместо очередного длинного гудка прозвучало хриплое «Алло!»

– Володька! Ты? – спросил, очнувшись от размышлений и сомнений, Семен.

– А! Подводника откачали! – язвительно проскрипел простуженным голосом телефонный собеседник. – Как самочувствие? Сколько водки пришлось выпить?

– Слушай, не шути! Мне ужасно хреново, и я ничего не понимаю! Ника лазила в мой бумажник, забрала фотографию Алисы и справку. Моя одежда мокрая, второй телефон сдох! Ты мне можешь…

– Могу, могу! – перебил Семена приятель. – Сиди дома и жди. Скоро буду.

– Там по поводу молока шеф звонил… Надо отвезти…

– Подожди дома, поговорим, а молоко до вечера не скиснет!

Семен опустил мобильник на кухонный стол рядом с телефоном-утопленником. Оглянулся назад, потрогал рукой чайник, стоящий на плите. Чайник был холодный.

Семен набрал в него воды и зажег конфорку.

Володька приехал минут через сорок.

– Пробки везде, – сказал он, заходя в коридор и всматриваясь в лицо хозяина. – Я думал, ты будешь похуже выглядеть! – признался он.

Разговор продолжили на кухне. Как раз и чайник вскипел.

Володька, то и дело покашливая, описал Семену прошедшую ночь.

После этого наступила длительная пауза. Володька пил чай, а Семен тупо смотрел перед собой, переваривая услышанное. Потом наконец поднял на приятеля глаза.

– Так это что, значит, меня хотели убить?! – спросил он.

– Выходит, что так! Ты отыграл какую-то роль, и в тебе отпала необходимость. А может, по какой-нибудь другой причине… Короче, после этого ты получил сим-карту в конверте. Вставил ее в телефон, и кто-то позвонил тебе и сказал, что делать дальше…

Семену стало холодно, словно его тело вспомнило ночное купание в Днепре и содрогнулось от холодного ужаса.

– Я должен все это обдумать, – проговорил Семен. – Надо найти их!

– Найти кого? – спросил Володька.

– Ну, того, кто мне звонил. Ту женщину, с которой я ночью встречался… – Семен вопросительно посмотрел в глаза Володьке.

– Чего ты на меня уставился?! Я за тобой только несколько раз ходил! А с кем ты до этого встречался – мне не известно! И тех, кто звонил, ты не найдешь! Зато они тебя очередной ночью смогут достать! И знаешь, что! Я не думаю, что они – лунатики!

– А Алиса?!

– Твоя Алиса – точно лунатик. Нормальная лунатичка. Она вообще может оказаться здесь ни при чем! Ты же не знаешь, сколько раз и с кем ты ночью знакомился и встречался…

Семен тяжело вздохнул.

– Ты можешь сам молоко отвезти? – спросил он, глядя на простуженного товарища с сочувствием. – Мне надо в одно место сходить.

– А ты не хочешь мне сначала спасибо сказать? – простуженно прохрипел Володька. – Я из-за тебя чуть не утонул!

– Спасибо, – Семен закивал головой. – Никогда не забуду! меня еще ни разу в жизни не спасали! Если не считать врачей, ремонтировавших меня после аварии семь лет назад. – На его губах заиграла грустная улыбка. – Но ведь ты не только меня спасал! Ты же спасал и свое рабочее место!..

– Ладно, – Володька махнул рукой. – Я поехал. А ты сделай все, чтобы ночью никуда не уйти! Понял? Когда вернусь, позвоню!

Оставшись один, Семен оделся. Нашел на дне шкафа старые, но зато сухие ботинки, плащ с подкладкой, немного легковатый для этой погоды, но ничего теплее у него здесь не было. Выходя из квартиры, столкнулся с соседом из квартиры напротив. Сухо поздоровался.

– А кто это к вам ночью приезжал? – спросил сосед Игорь. – Такой грохот на площадке был! Уронили что-нибудь?

– Нет, – обернулся на ходу Семен. – Пьяная компания ошиблась адресом…

И побежал по ступенькам вниз, подальше от назойливого любопытства соседа-риэлтера.

86

Город Борисполь. Улица 9 Мая. Вечер

Около шести, уже в прохладных серых сумерках вернулся Дима из Киева в Борисполь. Вышел из маршрутки у автовокзала.

– От тебя луком пахнет! – удивилась Валя, выглядывая из окошечка кассы зала игровых автоматов.

– Мурика поминал, – объяснил ей Дима происхождение запаха.

– Подожди минутку. Соня уже тут, но вышла за сигаретами.

Передав смену напарнице, Валя как-то особенно нежно взяла мужа под руку и пошли они пешком по родному городу в сторону дома.

– Знаешь, я сегодня к гадалке ходила. Народу мало было, так я табличку «санитарный час» на двери повесила и сбегала. – Валя на ходу заглядывала в глаза мужа, словно проверяя: не рассердится ли он от этой новости? В прошлый-то раз бурчал!

Дима кивнул. Выражение его лица не изменилось. И тогда Валя продолжила:

– Я ей рассказала все. И про то, что меня какая-то сила останавливает, не дает в дом войти. Она мне объяснила. Объяснила, что сделать надо…

– Сколько ты ей заплатила? – поинтересовался Дима.

– Пятьдесят гривен.

– И что, про труп тоже рассказала? – голос Димы нервно задрожал.

– Ну да, ей надо все рассказывать, иначе совет не поможет. Я только сказала, что труп был не наш. Что, когда мы домой пришли, он уже там лежал…

– А о том, куда мы его отвезли?

– Нет! Что я, дура?

Минут пять они шли молча. Дима мысленно пережевывал услышанные от жены новости. На углу перед дорожным переходом остановился. Посмотрел на жену внимательно.

– И что она сказала? – спросил.

– По углам комнаты надо мочой младенца побрызгать, а потом позвать священника и дом освятить.

– И все? – удивился Дима.

– Да.

– И после этого ты сможешь в дом зайти? – В голосе Димы вдруг зазвенели радостные нотки надежды.

– Да.

Дима обнял жену. Перед его глазами загорелся зеленый сигнал пешеходного перехода. А ему хотелось просто стоять на месте.

– Завтра я все сделаю, – пообещал он.

– Я сегодня у твоей сестры, у Нади переночую, – проговорила Валя, снова просительно заглядывая в глаза мужа. – Хорошо? А то неудобно в гараже…

Он кивнул.

От этого перекрестка к Наде было ближе, чем к ним домой. Надо только два раза свернуть, чтобы на ее улицу попасть.

Сестре Дима объяснил, что в доме дымовую дезинфекцию делал. Против тараканов. А Валя – беременна, ей дымом дышать нельзя. Поэтому и пришли. Надя на радостях от благой вести угостила Валю шампанским с шоколадом, расцеловала ее. Дима, посидев с женщинами с полчаса, отпросился домой. Ему оставаться у сестры не хотелось. Тем более, что муж Нади Диму недолюбливал. Был он непьющим баптистом и работал на хлебокомбинате. Когда изредка им приходилось встречаться, возникала за столом неловкая заминка. Дима не умел разговаривать с непьющими, стеснялся, вопросы невпопад задавал.

Уже вставив ключ в замочную скважину, услышал Дима с соседнего двора скрип двери. На освещенный лампочкой порог соседнего дома вышел сосед и помахал Диме приветливо рукой.

– Можно к вам на минутку? – спросил он.

Дима на мгновение замер, потом отрицательно мотнул головой.

– Извините, у нас ремонт небольшой, – соврал он.

– Тогда подойдите к забору, – попросил сосед, спускаясь с порога. – Посоветоваться надо.

Дима подошел. Пожал соседу руку. Взгляд его сам собой опустился на дырку в заборе. Сосед тоже посмотрел на дырку, и на его лице нарисовалось мимолетное чувство вины.

– Знаете, я, как вы посоветовали, объявления развесил. И вот утром позвонили! – заговорил он. – Нашли моего Кинга, но просят вознаграждение поднять…

И вопросительный взгляд соседа уставился прямо в глаза Диме.

– Сколько они хотят? – рассеянно поинтересовался Дима.

– Триста долларов.

– Сколько?! – удивился Дима.

Сосед одобрительно отнесся к прозвучавшему в голосе Димы возмущению.

– Это же много! – сказал он.

– А сколько вы предлагали?

– Сто гривен…

– Это нормально, ваша собака дороже не стоит…

– Вот и я думаю, что нормально. Не такая уж она ценная собака, чтобы 300 долларов платить! Они завтра перезвонят. Я им и скажу, что это дорого! Правильно?

– Больше ста гривен не давайте! – посоветовал Дима. – Извините, я пойду уже. Надо еще перед сном поработать, – и он указал рукой на свой дом.

– Обои меняете? – поинтересовался сосед.

– Да нет, так, по мелочам. Пол ремонтирую!

Зайдя в домашнее тепло, Дима вспомнил, как сбросил мертвого Кинга в тот же колодец на заброшенном дворе.

«Интересно, какую собаку ему хотят за триста долларов подсунуть?» – задумался он и устало улыбнулся.

Разулся, включил в комнате свет и снова внимательно деревянный пол осмотрел. И нашел еще два розоватых пятнышка. Замыл их мокрой тряпкой, потом другой тряпкой насухо вытер. Опять осмотрел пол, и в этот раз остался осмотром доволен.

Лег спать раньше обычного. Видно, сказалась усталость от прошлой ночи, проведенной в гараже. Сквозь сон слышал он со двора стук, но любопытство не смогло его поднять с кровати. Зато утром все прояснилось. Выглянул он утром в окно на кухне и увидел, что дырка в заборе досками со стороны соседа забита.

«Жизнь налаживается», – подумал Дима и бросил в кружку с кипятком три ложки растворимого кофе.

87

Киев. Центр. Улица Грушевского

Холодный дождь, молотивший по земле и голым деревьям крупными каплями, разогнал всех прохожих. Егору даже показалось, что машин на Грушевского стало меньше. Мариинский парк опустел полностью. Старички-коммунисты из антинатовского пикета спрятались в палатку.

Егор устал держать над головой зонтик, но никакого естественного убежища от дождя рядом не было.

Он прошелся до бокового арочного входа. Залез в свою «мазду». Позвонил по мобильному Ирине в Липовку. Ее бодрый голос заставил Егора забыть на время о непогоде. Рассказала ему Ирина, что Яся спит, а маринка все еще молоко из груди посасывает, но тоже вот-вот заснет. Сообщила, что под мышкой у маринки она родинку нашла. Что маринка собаки не испугалась, когда вынесла ее Ирина на улицу и показала ей соседского Барсика, который тут же подбежал и хотел малышку в лицо лизнуть.

Поговорили они минут пять. Дождь по машине крупной дробью стучал, но это их разговору не мешало.

Смена сегодня у Егора раньше оканчивалась, ведь раньше обычного и началась. Двух их ребят уволили недавно за то, что после скандала в ресторане кому-то в лицо своими удостоверениями тыкали и угрожали. Об этом сразу журналистам известно стало. Начальник вызвал их всех к себе, в кабинет в заднем правом флигеле мариинского дворца. Собрал у всех удостоверения, объявил об увольнении дебоширов и предупредил, что пока не найдут им замену, график дежурств будет скользящим.

Вот и начал Егор «скользить» по графику. То с пяти вечера до трех ночи, то с четырех утра до часу дня.

Вот и сегодня уже в три он освободится. Плохая погода – не беда! Заедет он в супермаркет по дороге к Ирине. Продуктов купит и бабе Шуре чего-нибудь сладкого, чтобы она на него снова с улыбкой, дружелюбнее смотрела.

А дождь все продолжался. Только капли помельче стали.

Серое небо ниже над Киевом опустилось. Три часа дня, а на улице – словно сумерки.

Сдал Егор дежурство и рацию, быстрым шагом до машины дошел.

В «Сільпо» на площади Победы колбасы купил, тортик, круглого «Дарницкого» хлеба, печенья. Когда расплачивался на кассе, странную спокойную гордость в душе почувствовал. Приятно было ему свою собственную заботу об Ирине, малышах и бабе Шуре осознавать. Они все ему – как семья. Только он им пока не совсем понятно кто.

На светофоре перед Воздухофлотским мостом, ожидая зеленый сигнал, задумался об этом еще разок. Вспомнил, как мама Ирины в гости к его маме напрашивалась. Вспомнил ее беспокойство о том, что у Ирины штампа в паспорте нет.

Нога с педали тормоза на педаль газа перешла. Мост позади остался, а слева вынырнул «МакДональдс» и Центральный ЗАГС – треугольное обшарпанное здание, прозванное в народе «Бермудским треугольником».

Увидел Егор лимузин, украшенный цветами и лентами, стоящий у ЗАГСа. Перешел в правый ряд и остановил машину у тротуара. С зонтиком в руке в подземный переход нырнул.

Внутри в просторном фойе ЗАГСа сидели в очереди три свадебные пары, окруженные своими близкими друзьями, свидетелями и родственниками.

– А где тут записываются? – спросил Егор у мужчины в сером костюме с искусственной розой в петлице пиджачного воротника.

– Бракосочетание или развод? – поинтересовался тот.

– Сочетание.

– Вон, маленькая дверь. Там секретарь! Она все расскажет.

Егор кивнул, но сразу к узенькой и совершенно не торжественной двери не отправился. Постоял минут десять, за людьми понаблюдал. Тут очередных молодоженов из приоткрывшихся торжественных двойных дверей вызвали. И впорхнули они туда, как в ловушку.

Егору что-то тут не нравилось. То ли дух какой-то притворной покорности, коснувшийся своим крылом лиц присутствовавших, то ли слишком много выглаженных брюк со стрелками и начищенных до блеска туфель и ботинок в одном месте.

В конце концов, стукнув тихонько по невзрачной двери, он зашел внутрь и увидел перед собой худенькую остроносую женщину лет сорока, в очках. Одета в деловой серый костюм – жакетик и короткая, до колен, юбка. Челка темных волос прямо над бровями подрезана. Ровненько, как под линейку. Лба вообще не видно.

– На бракосочетание у вас запись? – спросил он.

– Заявление надо писать, – пояснила женщина.

– А можно, в виде исключения… Чтобы я просто паспорта наши принес. Ну, без церемонии.

– А что? Вашей невесте неудобно на люди показываться?! Для женщины церемония очень важна! Вам не понять!

– Она детей кормит, грудных. А сюда с ними неудобно.

– А, у вас уже дети? Сколько? – заинтересовалась женщина, хотя в ее тоне Егор и уловил иронию.

– Двое, – сказал он.

Женщина тяжело вздохнула. Придвинула к себе перекидной календарь. Полистала странички с датами. На одной что-то написала, вырвала ее и Егору протянула. И все это молча.

– «14 МАРТА. СРЕДА», – прочитал Егор. А под датой от руки было приписано – «18–45. 200 $».

– Сюда зайдете, – произнесла она, пристально посмотрев в глаза посетителю в кожаном пальто с поднятым воротником. Больше он от нее ничего не услышал.

Как только «мазда» вырвалась из небольшого затора возле автостанции «Дачная», небо над дорогой просветлело. Дождь прекратился. А может, его здесь и не было. Ведь Житомирская трасса была сухой.

Егор бросил взгляд в зеркало заднего вида. Увидел за собой несколько машин и удаляющийся, остающийся за спиной, на холме тяжелый, хмурый, подавленный темным низким небом город.

Захотелось легкой, глуповатой музыки. Егор включил радио.

88

Киев. Бехтеревский переулок

– Вы хотите вдвоем? – удивилась Инна, помощница Петра Исаевича, глядя на двух женщин, стоявших перед ее столиком.

– Да. Обязательно вдвоем, – подтвердила женщина, та, что была постарше и погрузнее второй, худенькой брюнетки с растерянным выражением лица.

Инна подумала, что это пожилая мама привела свою взрослую дочь к врачу Но, впрочем, никакого внешнего сходства между посетительницами она не заметила.

– Я пойду спрошу, – Инна поднялась из-за столика.

– Возьмите вот это, чтобы он заранее знал, в чем дело, – пожилая протянула девушке сложенный вдвое документ.

Когда Петр Исаевич развернул бумагу и увидел, что это справка, выданная им его непостоянному пациенту Семену, у него на мгновение сперло дыхание.

– Их там двое? – переспросил он шепотом, снова подняв взгляд на Инночку.

Она кивнула.

– Агрессивно настроены?

– Тяжело, но не агрессивно, – ответила помощница. – Но если заставить ждать, то…

Доктор с пониманием кивнул:

– Приглашай, и спроси: чай или кофе!

Дарья Ивановна и Вероника зашли в белый кабинет, и обе, не сговариваясь, уставились в глаза доктору.

– Проходите, присаживайтесь, – говорил он нежным, приветливым голосом, стоя над своим рабочим столом. Показал жестом на стул напротив, смутился.

– Инночка, еще один стул занеси! – крикнул, глядя на дверь за спинами посетительниц. И тут же снова перевел взгляд на них. – Понимаете, ко мне обычно пациенты приходят по одному…

– Я знаю, – сказала Вероника дружелюбно, и по ее лицу промелькнула спокойная, «воспоминательная» улыбка.

«Ага, – подумал Петр Исаевич. – С ней будет полегче».

Вторая дама насупленно молчала. Ее вид не предвещал ничего хорошего.

Помощница поставила дополнительный стул.

– Вам чаю или кофе? – спросила негромко.

– Мне эспрессо, – сухо заказала Дарья Ивановна.

– Мне тоже, – добавила Вероника.

Двери за Инночкой закрылись. В кабинете стало удивительно тихо.

Вероника с интересом разглядывала белую кушетку.

– Вы по поводу Семена, – нарушил тишину доктор.

– Да, – ответила Дарья Ивановна. – Чтоб вы были в курсе – прошлой ночью он пытался покончить с собой!

Петр Исаевич нахмурился. Перевел взгляд на Веронику.

– Подождите, – сказал он. – Вы – его жена? Да?

Вероника кивнула.

– А вы? – спросил доктор пожилую посетительницу. – Его мать?

– Что вы! Я ее подруга, – она кивнула на молодую брюнетку.

«Доминирующий тип», – понял Петр Исаевич.

– Дарья Ивановна – вдова аптекаря, которого убили зимой. Она мне очень помогает, – пояснила вдруг Вероника.

– И вы хотите, чтобы мы поговорили о проблемах вашего мужа в ее присутствии? – уточнил доктор.

– Да, – подтвердила Вероника.

– Хорошо, – спокойным голосом произнес он. – К его попытке самоубийства давайте вернемся позже. Сначала просто поговорим о нем. Итак, у вашего мужа лунатизм. Вы знали об этом?

Лицо Вероники выразило испуг.

– Не переживайте, – Петр Исаевич наклонился немного вперед и смотрел ей прямо в глаза. – Это не так страшно. Вы думали, что он просто уходит по ночам? Да?

Вероника кивнула.

– Он давно стал уходить по ночам?

– Наверно, осенью. Точно не помню. Ноябрь или декабрь.

– А раньше? Когда он обычно идет спать? В десять? В одиннадцать?

– В одиннадцать, если не уставший. Если уставший, то раньше…

– А бывало так, что он один или вы вдвоем очень поздно возвращались домой? может, гуляли по ночному городу?

– Лет пятнадцать назад. До свадьбы…

– До свадьбы не считается, – совершенно серьезным тоном произнес Петр Исаевич.

– может, после аварии? – вступила в разговор Дарья Ивановна. – Помнишь, Ника, ты мне рассказывала!

– Расскажите и мне, – попросил доктор.

Вероника вздохнула, стала рассказывать и удивилась, какая легкость у нее на душе возникла. И про пропавшую дочку рассказала, и про свои сомнения, и про то, как посылала Семена по вечерам искать ребенка.

Петр Исаевич слушал очень внимательно. Приоткрылась дверь, и Инночка попыталась зайти в кабинет с подносом, на котором стояли две чашечки кофе. Но Петр Исаевич взглядом остановил ее и отправил назад.

Когда Вероника дошла до событий прошлой ночи, то заметила, что беспокойство то и дело пыталось вернуться к ней. Теперь она говорила неровно, пытаясь контролировать свой голос, который, как ей казалось, вот-вот задрожит. Заинтересованный, внимательный взгляд доктора помогал ей сосредотачиваться и бороться с внутренней нервозностью.

Рассказ Вероники длился минут двадцать. После рассказа наступила тишина. Петр Исаевич попросил подождать его минут пять и вышел. Инночка занесла поднос с кофе.

– Я по одной сахара положила, – объяснила она, снимая блюдца с маленькими чашечками с подноса.

Выходя, она закрыла за собой двери.

Вероника пила кофе и смотрела на кушетку. Дарья Ивановна имела несколько раздраженный вид. Она бросила взгляд на свои золотые часики, слишком маленькие для ее крупного запястья. Потом повернулась лицом к подруге и с удивлением проследила, как Вероника, оставив чашечку на столе, вдруг поднялась и, сбросив сапоги, улеглась на белую кушетку лицом кверху. Улеглась и закрыла глаза.

«Да, он вызывает доверие», – подумала вдруг Дарья Ивановна о враче. И оглянулась на закрытые двери.

Петр Исаевич вернулся в кабинет минут через десять. Совершенно не удивляясь, посмотрел на Веронику, лежавшую на кушетке с закрытыми глазами.

Она услышала шаги, подняла голову. Хотела быстро подняться.

– Полежите! – мягко сказал ей доктор. – Так будет лучше! Смотрите вверх или закройте глаза. И просто слушайте и отвечайте!

Она закрыла глаза.

– Семь лет назад вы попали в сильную аварию. Да?

– Да, – прошептала Вероника.

– У вас были серьезные травмы?

– Были.

– В том числе травма головы?

– Сотрясение мозга и сильный ушиб.

– До аварии у вас был ребенок?

Вероника промолчала.

– Вы думали, что во время аварии с вами в машине был ребенок?

– Да, – прошептала Вероника.

– Вы его искали?

– Да.

– Вы вспоминали о пропавшем ребенке по вечерам и просили мужа пойти поискать его?

– Да.

– Он уходил и искал в темноте ребенка? И возвращался, когда вы уже спали?

– Да.

– Это продолжалось несколько месяцев или дольше?

– Да, дольше.

– Позже он сам уходил искать ребенка, даже когда вы его не просили? Он сам предлагал пойти поискать ее, вашу девочку?

– Да.

– И вы перестали его просить отправляться на поиски ребенка, потому что знали: он и так ее ищет?

– Да.

– Он вас освободил от вашей идеи фикс, забрал ваше беспокойство себе. После этого ваша жизнь вернулась в нормальное русло. Конечно, какое-то время вы ходили к психиатру. Да?

– Да.

– У вашего мужа благоприобретенный лунатизм. Он приобрел его, избавляя вас от ваших, скажем так, душевных проблем. То есть пускай вас это не огорчает, но он стал лунатиком благодаря вам. А значит, его можно вылечить.

– А эта блондинка? – спросила вдруг Дарья Ивановна.

– Она не моя пациентка, я о ней ничего не знаю, – ответил Петр Исаевич. – Просто ночью по улицам Киева бродит немало лунатиков. Иногда они знакомятся, дружат, но днем они не узнают друг друга. У них формируется особая, «ночная» память, которая включается только в состоянии лунатизма. Семен сам обеспокоен тем, что с ним происходит. Поэтому и попросил друга последить за собой и сфотографировать тех, с кем он ночью встречается…

– А как его вылечить? – спросила Вероника.

– Любовью и вниманием. А кроме того, у вас должны появиться дополнительные заботы. У вас ведь еще нет детей?

– Нет. Но он недавно предлагал удочерить одну девочку…

– Видите, он думает в правильном направлении. Меня смущает только одно – попытка самоубийства, о которой вы рассказали. Возможно, это не связано с лунатизмом. Во всяком случае, присматривайте за ним. Разговорите его, покажите, что он для вас самый дорогой человек. Попробуйте узнать, что привело его к попытке суицида. Даже вот что: сделайте вид, будто чувствуете именно себя виноватой в его проблемах. Думаю, он расскажет вам правду. И еще одно, по поводу лечения. Было бы хорошо, если бы он на протяжении полугода или года ночью бодрствовал сознательно. Ну, если б, скажем, у вас был ребенок, он бы мог вставать и проверять, как он спит, или кормить его из бутылочки. Но пока у вас нет детей, было бы хорошо найти ему работу в ночную смену. Понимаете?

– Нет, – призналась Вероника, внезапно ощутившая себя опустошенной, лишенной энергии.

– Лунатики уходят в ночную жизнь из сонного состояния. Если ваш муж будет ночью бодрым, он будет полностью контролировать свои действия. Приходите через пару дней. Расскажете, как дела, и будем решать, что делать с ним дальше. Хорошо?

– Хорошо, – прошептала Вероника.

Они вышли в холл и задержались у стола Инночки.

– Сколько с нас? – поинтересовалась Дарья Ивановна.

– Сто гривен, – ответила помощница доктора.

Дарья Ивановна опустила на стол сотку. Посмотрела на раскрытый журнал, во внутреннем разломе которого лежала шариковая ручка.

– Запишите меня на следующий вторник, на утро, – попросила она.

– Одиннадцать утра подойдет? – спросила Инна.

– Да!

На улице светило солнце. Они вышли на угол Артема и повернули налево, в сторону Львовской площади. Вероника ощущала удивительную легкость и полное отсутствие энергии, какое-то странное, почти детское ощущение.

– Я никогда раньше не доверяла рыжим, – задумчивым голосом произнесла Дарья Ивановна. – Но этот мне понравился. Ты подъедешь со мной на похороны? – Она обернулась к подруге.

– Когда?

– Завтра. Думаю, за полчасика мы управимся. Это же неформальные похороны. Без музыки и поминок.

– Поедем, – кивнула Вероника.

– Ты, кстати, фотографию этой блондинки спрячь куда-нибудь в надежное место. На всякий случай. Мне кажется, я ее где-то видела раньше! А справку Сене обратно положи!

На Львовской они свернули на Ярославов Вал. Прошлись до «угла трех кафе». Остановились на минутку у висевшего на гвоздике веночка.

«Может, он тоже был лунатиком?» – спросила сама себя Дарья Ивановна и подровняла левый бок венка по линии спрятанной под штукатуркой, но все равно хорошо различимой кирпичной кладки.

89

Киев. Бехтеревский переулок

У Семена закружилась голова, как раз когда он переходил Большую Житомирскую. Шум проезжавших мимо машин показался невыносимым, и он, пройдя через арку, оказался на Пейзажной аллее, бегущей вдоль края крутого холма, с которого хорошо был виден Подол и даже далекая Оболонь, изрезавшая небо своими высотками. Здесь, по аллее, гуляли молодые мамаши с колясками, пенсионеры с собачками и без собачек и просто те, у кого выпала свободная минутка. Сюда не долетал шум вечно забитой транспортом Большой Житомирской, хотя между аллеей и улицей стояли только два ряда старых дореволюционных домов с редкими вкраплениями современного архитектурного ужаса.

Семен подошел к краю аллеи, посмотрел вниз, на разноцветные крыши новеньких, стилизованных под старину домиков, построенных на дне обрыва. Головокружение прошло. Воздух здесь был посвежее. Отдышавшись, Семен продолжил путь. Так он дойдет до Львовской площади, ну а дальше, до Бехтеревского переулка, минут десять придется дышать выхлопными газами.

– Вы случайно по дороге сюда никого не встретили? – осторожно спросил доктор-психиатр, когда Семен постучал и зашел к нему в кабинет.

– Кого? – переспросил Семен.

– Кого-нибудь из знакомых?

– Нет, – посетитель мотнул головой. И уселся на стул напротив врача. – Можно кофе? – попросил он.

Теперь уже Петр Исаевич отрицательно покачал головой.

– Вы пока с кофе осторожнее. У вас взгляд очень взбудораженный. Лучше чаю!

Попросив Инну приготовить две чашки зеленого чаю, врач уставился в лицо Семену. Взгляд у Петра Исаевича был в этот день острее обычного, и Семен почувствовал себя неуютно.

– У меня проблемы, – выдохнул он. – Много проблем…

– Вы должны были ваши проблемы по одной мне приносить, по мере их поступления. А вы дождались, пока они вас придавили, и только потом пришли! Понимаете вашу ошибку?

Семен понимал. Он кивнул.

– Хорошо, – врач растопырил все пальцы на руках и показал посетителю. – Повторяйте движения за мной!

Семен послушно растопырил пальцы, потом так же, как и врач, резко расслабил их. Они вместе повторили упражнение раз десять, после чего Семен увидел, как взгляд Петра Исаевича смягчился. Сам Семен тоже расслабился.

– Так с чего начнем? – спросил врач.

– Наверно, с…

– Не волнуйтесь! Чем меньше у вас останется от меня секретов, тем легче мне будет помочь вам! Вам же нужна помощь?

– Да, – Семен кивнул. – Дело в том, что я чуть не утонул.

И Семен рассказал более или менее подробно о своих нескольких недавних ночных прогулках под присмотром друга Володьки. Даже об удостоверении члена Церкви Посольство Луны, и о сим-карте из конверта, и о звонке, после которого он пешком отправился к мосту Метро, с которого и прыгнул в не так давно освободившиеся от льда воды Днепра.

– А вы перед последним выходом «в ночное» чувствовали себя как обычно, или что-то вас в себе удивило?

– Я помню, что подумал: «Давно я уже никуда не уходил ночью»! – признался Семен. – Я и Володьке поэтому позвонил. Что-то явно предчувствовал.

– Это хорошо, – протянул Петр Исаевич. – Вы уже полностью осознаете, что с вами произошло прошлой ночью?

– Наверно, да.

– Скажите, вы бы назвали вчерашнюю ночь самой ужасной в вашей жизни? – продолжал задавать вопросы доктор.

Семен задумался. Потом сказал:

– Нет!

– А какая была самой ужасной?

– Самой ужасной? – Семен напрягся, словно не хотел на самом деле отвечать на этот вопрос. – Семь лет назад… Правда, это было вечером, а не ночью… Мы с женой попали в аварию, чудом остались живыми.

Семен заметил, что Петр Исаевич еще больше расслабился телом, но взгляд его, живой и выражающий высшую степень внимания, словно говорил ему: «Рассказывайте, рассказывайте еще!»

И Семен рассказывал. Обо всем. О жене, решившей после травмы головы, что у них до аварии была дочка. О том, как она посылала его вечерами искать пропавшую дочь на улице.

Петр Исаевич терпеливо слушал Семена, слушал практически то же самое, что ему рассказывала Вероника. Ему было необходимо услышать именно эти два одинаковых или очень похожих рассказа. Услышать, чтобы далее свободно оперировать деталями истории семилетней давности и не вызывать у Семена никаких подозрений в том, что врач откуда-то знает больше, чем ему рассказал сам пациент.

– Какие у вас сейчас отношения с женой? – спросил доктор, выслушав рассказ Семена до конца.

– Были хорошие. Но она нашла фотографию Алисы, о которой я вам рассказывал. И нашла вашу справку о том, что я не отвечаю за свои поступки. Пока я жену не видел. Я поднялся, когда ее уже не было. Наверно, будет скандал…

Петр Исаевич пожал плечами.

– Не обязательно, – произнес он довольно самоуверенно. – Умные женщины стараются избегать скандалов. Кстати, жалко, что вы раньше не попросили вашего товарища за вами следить… У меня такое ощущение, что в вашей ночной жизни существуют два независимых друг от друга сюжета: Алиса и эта церковь Луны. Насчет Алисы беспокоиться, кажется, не надо. А вот история с церковью Луны у меня вызывает опасения за вашу жизнь. Я бы на вашем месте рассказал все милиции или другим органам…

По лицу Семена было видно, что последнее предложение доктора ему не очень понравилось.

– Ну, вы подумайте еще об этом! Все-таки они вас хотели убрать. Не из ночной жизни, а вообще из жизни! – Петр Исаевич наклонился телом вперед. Его глаза уперлись в глаза Семена с удивительной, почти физически ощутимой силой.

Семен внезапно зажмурился. Петр Исаевич откинулся назад, уселся нормально, задумчиво покачал головой. Внезапно в его лице произошла перемена, он словно натянул маску.

– Хорошо, забудем пока о церкви, – заговорил он более звонким, напряженным голосом. – Мне кажется, что сейчас вам самое время избавиться от лунатизма!

– Как? – опешил Семен.

– После того, что с вами произошло вчера ночью, вы можете реально бояться за свою жизнь. И опасность для вас таится именно в темноте ночи. Лунатизм у вас не врожденный, а значит, вы можете его победить. Надо только некоторое время ночами не спать. Вы можете найти себе ночную работу?

– Я не знаю.

– Попробуйте! Если вы будете работать ночью, то вы будете защищены от неподконтрольных самому себе действий. И давайте договоримся: вы будете приходить ко мне раз в неделю. Пока мы оба не увидим, что у вас все в порядке!

– А Алиса? – спросил немного растерянно Семен. – Вы же сказали, она из другого сюжета?

– Вы должны или выйти полностью из ночной жизни, или полностью в ней остаться. И тогда никто не сможет предсказать вашу судьбу. Сами решайте! Да, и еще один вопрос! Как вы думаете, чего вам больше всего не хватает в семейной жизни?

– Детей, – выдохнул Семен.

– Поговорите с женой! – мягко посоветовал врач.

– Уже говорил. У нее сразу истерика…

– Не бойтесь попробовать еще. Пригласите ее в театр или на концерт, а утром заведите разговор…

На губах Семена промелькнула саркастическая улыбка.

– Вы не знаете моей жены! – сказал он снисходительно.

Петр Исаевич тоже улыбнулся. И тоже саркастически.

– Вы все-таки поговорите! – повторил он свой совет. – И запишитесь у Инночки на следующую пятницу! Да, и обязательно оставьте Инночке ваш домашний адрес и номера телефонов. Мобильный и домашний!

Семен кивнул. Пожал руку Петру Исаевичу. И неожиданно ощутил странную близость с этим человеком, ощутил, будто прощается с другом или с родственником. Сам удивился этим чувствам.

Уже на улице остановился. Оглянулся на голубые арочные ворота Покровского монастыря и подумал: «Это потому, что я ему все о себе рассказал!»

90

Город Борисполь. Улица 9 Мая

Утром, около восьми, Диму разбудил телефонный звонок. Звонила Валя, уже собравшаяся идти на работу. Сказала, что у Нади отличная кровать, и им надо такую же, вместо старой. Сказала, что выспалась хорошо, но на улице сыро и после обеда обещают дождь. Спросила, не придет ли он за ней вечером. Дима сказал, что придет.

Валя попросила не забыть взять с собой зонтик и напомнила мужу о совете гадалки.

Это утро у Димы начиналось вяло и медленно, как обычно. Он оделся и выпил кофе. Полистал газету объявлений, нашел «Страницу услуг» и, к своей радости, тут же наткнулся взглядом на то, что ему было нужно.

«Православный священник недорого проведет по христианскому обряду освящение дома, квартиры, дачи, машины, лодки, яхты. Тел. 8-044-416-86-04»

Дима нашел ручку, дважды обвел объявление и оставил газету на столе. Сам же взял двухлитровую пластиковую бутылку из-под минералки. Надел куртку и вышел на улицу.

Солнце этим утром отдыхало, уступив свое место на небе тучам и облакам. Воздух, пропитанный влажностью, показался Диме тяжелым. И дышать им было тяжеловато, будто в нем кислорода не хватало.

Дима вспомнил вчерашнее кладбищенское солнце, звонкое пение птиц, покой и чувство умиротворенности. Как бы ему хотелось, чтобы и сейчас в его душе наступил такой же внутренний уют! Но погода навевала тоску, и, должно быть, совсем не так уж и плохо было то, что этот серый день у Димы пройдет в хлопотах и заботах.

Ноги вывели Диму к детскому садику на соседней улице. Он остановился перед входом на территорию. Детей, однако, на открытых площадках садика не увидел.

Дима поднялся по трем бетонным ступенькам на порог здания, зашел и остановился перед широким длинным коридором. Откуда-то изнутри доносились детские голоса и звон посуды. Заглянул в первую открытую дверь. Там, в кухне садика, копошились у плиты две девушки в белых курточках и поварских колпаках.

– А дети где? – спросил у них Дима.

– А вам какая группа нужна? – спросила одна из девушек.

– Самая младшая.

– Последняя дверь налево.

Сделав еще пару десятков шагов, Дима остановился перед дверью с табличкой «Группа “Снежинка”». Приоткрыл. Увидел справа и слева деревянные шкафчики раздевалки, под каждым из которых аккуратно стояли детские ботиночки или сапожки. А прямо перед ним, на расстоянии трех-четырех метров – еще одна дверь. Дима подошел, прислушался. Постучал два раза и потянул дверь на себя. И увидел большую комнату, в которой на полу возились с игрушками двух– или трехлетки. В ближнем левом углу стояли несколько разноцветных горшков, и на одном из них сидел белокурый мальчик. Сидел терпеливо и сосредоточенно. Воспитательница – девушка лет двадцати – помогала детям собирать на полу железную дорогу. Она вдруг оглянулась на Диму, и он ей приветливо кивнул.

– Вам кого? – спросила она, поднимаясь на ноги.

Дети тоже с интересом озирались, рассматривали незнакомого дядю.

– Можно вас на минутку, – негромко попросил Дима, кивая в сторону комнаты со шкафчиками.

Они вышли туда вдвоем. Девушка бросила взгляд на пустую пластиковую бутылку в прозрачном пакете.

– Извините, – Дима вдруг застеснялся, сбился с мысли, потерял нужные слова. – Знаете, мне надо… Вы могли бы мне помочь…

– Что вам надо? – спросила девушка.

Ее зеленые глаза смотрели на Диму открыто и доброжелательно.

– Мне нужна детская моча, – наконец произнес он и приподнял в руке пакет с бутылкой. – Для жены…

– А, уринотерапия! – со знанием дела сказала девушка. – Это же надо, чтобы ребеночек здоровеньким был…

Она задумалась. Потом заглянула в игровую комнату, нашла взглядом девочку в синей кофточке и коричневых толстых колготках.

– Машенька, писать хочешь? А ну давай-ка на горшок!

Девочка быстрой походкой направилась в «туалетный» уголок комнаты, где все так же неподвижно сидел на горшке белокурый мальчик.

– Подождите здесь, – попросила Диму воспитательница и отправилась к детям, закрыв за собой двери в раздевалку.

Минут через десять она вынесла Диме горшок, в котором плескалась нужная ему желтоватая жидкость. Дима поблагодарил воспитательницу, сунул ей пять гривен. Потом растерялся, пытаясь сообразить: как ему детскую мочу из горшка в бутылку перелить. Воспитательница, поняв затруднительность положения, свернула из листика цветной бумаги для аппликаций конус и передала его Диме.

– Вставьте кончик в горлышко и держите, а я перелью!

Вернув пустой горшок девушке, Дима еще раз поблагодарил ее и ушел.

Дома побрызгал детской мочой в четырех углах комнаты. После этого набрал номер священника из газеты объявлений.

– Где вы живете? В Борисполе? – переспросил приятный мужской баритон. – Тогда накинете еще пятьдесят гривен за вызов и за дорогу. У вас только одна комната, или весь дом?

– Одна комната, – повторил Дима.

– Это неправильно, – произнес священник. – Нельзя одну комнату освятить, а остальные нет. Давайте уж весь дом освящу, мне из-за одной комнаты из Киева в Борисполь ехать… Поймите же! Да и в цене разница небольшая.

– А сколько будет за весь дом? – спросил Дима.

– Ну, гривен триста.

– Хорошо, – согласился Дима. – Только вы сегодня сможете?

– Говорите адрес!

Дима продиктовал ему адрес, объяснил, как и на чем доехать, где выйти. Батюшка пообещал быть через часа два-три.

А за окном вместо обещанного дождя вдруг засветило солнце. И Диме захотелось выйти во двор, постоять под его лучами, погреться. Он вышел на порог и посмотрел на небо. Разорванные тучи, гонимые высотным ветром, летели в сторону Киева. Иногда они на мгновение обрезали солнечный свет, и тогда Дима подгонял взглядом очередную замешкавшуюся на пути у солнечных лучей тучу.

В дом Диму вернул с порога телефонный звонок. Звонил его начальник из аэропорта.

– можете завтра выходить на службу, – сказал он. – Там, в бухгалтерии, для вас деньги лежат! Но сначала, с утра, ко мне зайдете!

– Хорошо, – ответил Дима и, озадаченный, опустил трубку на телефонный аппарат.

91

Киевская область. Макаровский район. Село Липовка

Перед тем как нажать на кнопку звонка, Илько Петрович не меньше минуты задумчиво смотрел на прибитую к двери подкову.

– Сказать им? Не сказать? – спросил он сам себя и пожал плечами.

На прозвучавший звонок в коридор заспешила Александра Васильевна.

– Ой, что ж вы рано так! – вырвалось у нее при виде знакомого кругленького лица университетского профессора.

– Да у нас заседание кафедры на завтра перенесли, – начал было оправдываться он. Начал и не продолжил. Подумал: «А чего это я должен ей все объяснять!»

Но Александра-батьковна и не ждала никаких пояснений.

– Вы на кухню проходьте! Кофе будете? Я вам с пеночкой наколочу!

Илько Петрович дубленку в коридоре на крючке оставил. Посмотрел на свои сапоги задумчиво. Вспомнил, что носки на ногах новенькие, житомирской носочной фабрики – сам десять штук по три гривны в подземном переходе возле станции метро «Университет» купил. Разулся и, не найдя взглядом гостевых тапочек, прошел прямо в серых носках, черном костюме и белой рубашке с желтым галстуком на кухню.

Александра Васильевна чашку в мойке мыла. Под чайником газовая конфорка горела. На столе – неоткрытая стеклянная банка растворимого кофе.

В памяти Илька Петровича аукнулось только что услышанное «я вам кофе наколочу». Сказал бы ему кто-нибудь в Киеве такое, он бы им лекцию о чистоте речи прочел. А тут, в селе, прозвучало оно из уст пожилой женщины так естественно и нормально! И увидел он за этими словами весь процесс, немудреный и конкретный. Вот возьмет она чашку, бросит в нее две-три ложки растворимого кофе, сыпнёт ложечку-другую сахару, капнет кипятка, чтобы кашица кофейная завязалась. И начнет ложечкой эту кашицу колотить, пока та не потеряет свой темно-коричневый колер и не приобретет цвет каппуччино.

Вздохнул Илько Петрович.

«Нет смысла воевать с этим», – подумал.

А через пару минут, когда эмалированный синий чайник, украшенный крупными нарисованными ромашками, из носика струю пара пустил, насыпала Александра Васильевна в большую фаянсовую кружку сахара и кофе, кипятка накапала и – точь-в-точь, как Илько Петрович только что себе представил, принялась ему кофе колотить.

Вспомнил тут гость, что в первый раз она ему молотый кофе в чашке запаривала. А теперь вот другим кофе угощает. Почему?

Вопрос у гостя возник, но задавать он его не стал. Он ведь сюда за молоком для малыша приехал, а не кофейные традиции украинского села изучать!

«Кофейные традиции украинского села!» – повторил он более размеренно только что промелькнувшую мысль. – Надо записать! Дать студенту задание… Вот, хотя бы Серафимчуку. Дать ему этот адрес. Пусть приедет, интервью у нее возьмет, по другим старушкам и дедам походит… Нет, сюда его не надо! А то узнает случайно, что тут кормилица профессорского малыша живет! За его спиной в университете и так шепчутся, мол, старый профессор на своей молоденькой студентке женился. Да еще и на отстающей по причине слабого здоровья. Нет, нельзя никого в личную жизнь пускать. Особенно этих сообразительных студентов типа Серафимчука!

Кофе, «наколоченный» Александрой Васильевной, пришелся Ильку Петровичу по вкусу. Хотя ни одному из своих знакомых он бы в этом не признался. По рангу и статусу ему должен нравиться эспрессо или эспрессо-макиято. Но здесь за его лицом и за содержанием фаянсовой кружки никто не следил. Поэтому по мере опустошения кружки на лице все яснее прочитывалось получаемое гостем удовольствие.

Александра Васильевна, поставив перед гостем кофе, вышла. Он сидел на кухоньке один и удивлялся ощущению уюта, возникшему у него в этот второй свой приезд.

– Ну так сколько ему налить? – спрашивала баба Шура у дочки, сидевшей на кровати с маринкой на руках.

– Пусть подождет, я ему свеженького сцежу. Вон одна грудь полная совсем! – Ирина дотронулась до левой груди. Уткнувшись личиком в правую, оголенную, спала на ее руках малышка, появившаяся здесь с легкой руки Егора.

– Да давай, я ему ту банку из бойлерной отдам. Там же почти литр! – Александра Васильевна перешла на шепот.

– Там вчерашнее и позавчерашнее вместе слито, – Ирина отрицательно замотала головой. – Вдруг у их малыша животик заболит?! Пускай стоит, скисает. Я потом для Яси творожок из него сделаю.

– Ну как хочешь! – буркнула мама и вернулась на кухню.

– Вы еще чуток подождите! Сейчас свежее-свежее будет. Она только малышку приспит!

Минут через двадцать Ирина сама в кухню молоко принесла.

Илько Петрович на ноги поднялся – первый раз ведь с кормилицей своего сыночка увиделся, хоть ее имя и знал. Взял из ее рук неполную литровую банку. Поискал глазами свой портфель, но тут же вспомнил, что в машине его оставил.

Александра Васильевна ему тут же матерчатую сумочку раскрыла, чтобы он в нее банку опустил.

– Потом привезете, – сказала она негромко.

– А вашего сыночка как зовут? – спросила Ирина.

– Богданчик.

– Гарное имя! – закивала Иринина мама.

Оставив на кухонном столе тридцать гривен, вышел гость в коридор.

Ирина в окошко кухонное проследила, как он в свою «Волгу» сел. Как на их дверь задумчиво глянул. Как машина от забора отъехала.

Выезжая с улицы на дорогу, он чуть не зацепил красную «мазду», сворачивающую на эту же улицу. Выругался в мыслях, на тормоз нажал. Когда протиснулась «мазда» между его «Волгой» и забором первого по улице Щорса двора, снова тронулся в путь. Выбрались колеса машины с грязной «гравийки» на твердый асфальт, и дальше уже ехалось Ильку Петровичу легко. Дорога была свободна, а значит, и мысли можно было от дороги освободить. И подумать о чем-нибудь более интересном и важном.

92

Киев. Улица Рейтарская. Квартира номер 10

Целый день после визита к психиатру Семену не хотелось возвращаться домой. Он боялся скандала, боялся расспросов жены об Алисе. Ведь наверняка она теперь думает, что это его любовница. А что еще может подумать жена, найдя фотографию другой женщины в портмоне мужа? Впрочем, наверняка Алиса и на самом деле его любовница! Только в другой, ночной жизни, за которую он, Семен, никакой ответственности не несет. Ведь Володька говорил, что он, Семен, заходил к Алисе домой на Чеховский переулок и несколько часов оставался у нее ночью!

Небесное пространство в этот день было поровну разделено между облаками и солнцем, поэтому теплые солнечные лучи время от времени заставляли Семена щуриться, бросать взгляд вверх. И в такие моменты возникало в его душе необычное спокойствие, некая тихая радость. И он забывал о доме и Веронике, о психиатре и Алисе. Он как бы замолкал внутри себя, ни о чем не думал, ни о чем не беспокоился. Но как только солнечный луч обрезался очередным облаком, дневной свет переставал быть ярким и беспокойство возвращалось в душу и в мысли Семена.

Только когда солнце скатилось за дома города, Семен смирился с наступавшими сумерками и, не спеша, отправился домой. Ему было жалко Веронику. Он вдруг почувствовал себя виноватым перед ней, виноватым за приближающееся время скандала, за то, что носил в бумажнике не ее фотографию.

Но, к удивлению Семена, Вероника не собиралась скандалить. Она повергла мужа в полную растерянность, ведь как только он зашел в коридор и замешкался там, разуваясь, жена вышла к нему и, ничего не говоря, обняла его и поцеловала в губы.

– Где ты бродишь? – спросила она ласковым полушепотом. – Я соскучилась…

Семен поначалу испугался. Подумал, что с Вероникой что-то не в порядке и что ей пора к психиатру. Но взгляд у жены отличался естественной, а не сумасбродной теплотой. И руки у нее не дрожали, как семь или шесть лет назад, когда ее настроение могло меняться по несколько раз за один час.

– Я гулял, – ответил Семен дрожащим голосом.

– Тебе надо отдохнуть, – Вероника смотрела прямо в его глаза. – Ты голоден?

– Ага, – Семен кивнул.

– Я белых грибов с картошкой нажарила, – сказала Вероника.

– Грибов?! – удивился Семен. – А где ты их взяла? Сейчас же март, а не сентябрь!

– Дарьюшка угостила, у нее запасов много. Целые связки сухих грибов на кухне висят.

Семен послушно зашел за женой на кухню. На ходу вспоминал кухню Дарьи Ивановны, где недавно пил то ли чай, то ли кофе. Кухню вспомнил, но никаких связок сухих грибов припомнить не мог. Уселся за стол. Внимательно следил, как Вероника насыпала ему из сковородки грибов с картошкой. Дала ему и вилку, и кусок черного хлеба отрезала. А сама потом села напротив.

– Ты кушай! – произнесла ласково. – Я уже поела. Не дождалась тебя!

Семен взял в руку вилку, опустил взгляд на грибы. Его мысли спутались, смешались. Ощущение тайной опасности пробежалось холодком по спине. Что-то тут было не так! Ее заботливость, ее добрый взгляд – все это было нелогично! Жена находит доказательство того, что у мужа есть другая женщина. И после этого целует его, обнимает и готовит ему на ужин картошку с грибами?!

Подозрение заставило Семена внимательнее присмотреться к грибам. Но если грибы порезать и пожарить, уже не отличишь белый гриб от мухомора или бледной поганки.

Семен подцепил вилкой кусок картошки, отправил его в рот. Жевал медленно, «прислушиваясь» языком ко вкусу еды. И одновременно смотрел в глаза Веронике. Смотрел робко и с испугом, взглядом кролика.

– Кушай, кушай! – пропела жена. – Грибы бери, не одну картошку!

Семен послушно подцепил вилкой кусочек гриба. Положил его в рот, пожевал. Вкус обычный, но что с ним, с Семеном, будет через два часа? Ведь отравленный грибами умирает через два часа после того, как их съел! Откуда он это знает, про два часа? Семен задумался.

– Который час? – спросил он Веронику.

– Уже восьмой. Кушай, ты же целый день не ел!

Семен кивнул. Подумал, что теперь, после первого кусочка, ему уже нечего терять.

– Я завтра на похороны с утра, – заговорила снова Вероника.

– А кто умер? – осторожно спросил он.

– Эдик, муж Дарьи Ивановны.

– Но ведь вы его уже хоронили!

– Да, он давно умер, – согласилась Вероника. – Но по-настоящему мы его еще не хоронили. Дарьюшка его бальзамировала, но ничего не получилось… Так что решили просто похоронить. А у тебя завтра какие планы?

Семен пожал плечами.

– Если буду жив, – вырвалось вдруг у него, – то надо будет на работу. Володька сегодня без меня по делам мотался…

Вероника, казалось, пропустила слова мужа мимо ушей.

– Помнишь, ты про девочку говорил, которую можно удочерить? – Она наклонила голову набок и сощурила взгляд, глядя мужу в глаза.

– Помню.

– Ты кушай, кушай! – она кивнула на тарелку с ужином. – Я думаю… Можно было бы попробовать…

– Попробовать удочерить? – удивился Семен и опустил вилку с наколотым кусочком гриба обратно на тарелку.

– Ну да! – Вероника явно удивилась удивлению мужа. – Может, давай я тебя сама покормлю, как ребеночка?!

И она пересела поближе, взяла вилку и поднесла ее ко рту Семена.

– Хорошо, я позвоню, – сказал он и снял зубами кусочек гриба с вилки. – Через пару часов.

Взгляд его спустился с лица жены и застыл на ее облегающем тонком свитерке синего цвета, под которым хорошо прочитывалась грудь, освобожденная от лифчика.

Минут пять спустя тарелка была пустой. Вероника скормила мужу грибы с картошкой, скормила игриво, почти балуясь. Пару раз она закрывала глаза, и ей казалось, что она кормит малыша, их малыша, девочку, капризную, выплевывающую пищу на нагрудный слюнявчик.

Чай они пили вместе. И Семен опять засомневался в психическом здоровье жены. Она вдруг стала веселой и вспомнила почему-то свое детство. Семен слушал ее, сохраняя серьезное и озабоченное выражение лица. Слушал и одновременно не выпускал из внимания свой желудок. Он ожидал признаков отравления. Какой-нибудь резкой боли или спазма. Так прошло полтора часа.

«Наверно, все-таки нормальные грибы», – подумал вдруг Семен, глядя на болтающую без умолку Веронику.

– Ты такой серьезный, – с упреком сказала она, остановив свой рассказ о каком-то детском приключении на полуслове.

– Я позвоню, – Семен поднялся из-за стола. – Насчет этой девочки…

– Хорошо, – закивала Вероника.

Она осталась на кухне. Проводив взглядом мужа, достала из шкафчика початую бутылку «Закарпатского» коньяка и две стопочки. Поставила на стол.

Семен набрал номер мобильника Геннадия Ильича.

– Кто это? – услышал из трубки знакомый, не очень приветливый голос.

– Геннадий Ильич! Это я, Семен. Вы не заняты?

– Говори!

– Жена согласилась.

– На что?

– Ну, помните, вы спрашивали насчет девочки? Чтобы удочерить…

– Помню, – мрачно ответил депутат. – Хорошо помню.

– Так как? – спросил Семен. – Жена уже согласна.

– Ты извини, я немного не в форме сейчас. Давай я водителя к тебе пошлю. Приедешь – и поговорим!

– Сейчас?

– А чего откладывать? Сиди дома! Он приедет, позвонит тебе снизу!

Семен вернулся на кухню.

Они с Вероникой выпили коньяка.

– Скоро весна, – мечтательно произнесла Вероника, облизывая губы.

Не спеша, и уже почти без слов они допили бутылку. Глаза Вероники наполнялись пьяной добротой.

Зазвонил мобильник. Водитель депутата сообщил, что ждет внизу, под домом. Семен объяснил Веронике, что поедет сейчас говорить по поводу той девочки.

– Я пойду спать, – Вероника поцеловала его в щеку. – Может, она мне приснится?! А может, я еще дождусь твоего возвращения?! – игриво добавила она.

На улице пахло теплой сыростью. Накрапывал дождик. Темно-синяя БМВ многозначительно отражала желтый свет ближнего уличного фонаря.

93

Киев. Улица Воровского. Квартира номер 17

Утро в этот день у Дарьи Ивановны получилось слишком раннее. Она и ночью-то почти не спала. Все казалось ей, что на кресле лицом к балконной двери по-прежнему сидит ее Эдик, и лунный свет, а луна этой ночью была полная и яркая, подкрашивает звонким серебром его седые виски. Проходила она несколько раз за ночь в ванную комнату через гостиную, между креслом и столом. И каждый раз только краем глаза на кресло косила.

Ясное дело, виной тому были назначенные на сегодняшнее утро похороны, которые как бы последнюю черту подводили в их с Эдиком отношениях, в тех отношениях, которые между ними уже после смерти Эдика сложились.

И в половину шестого утра, когда Дарья Ивановна поняла, что заснуть ей уже не удастся, а луна за окном исчезла, словно потухла, и удивительно тихо и темно стало, с ненавязчивым укором прозвучало в ее голове: «С любимыми не расставайтесь!» И прозвучало это его, Эдика, голосом.

«А я что?! – подумала, оправдываясь перед собой, Дарья Ивановна. – Я и не расставалась, пока можно было. Пока страшно было одной оставаться. А теперь не страшно. Он ведь здесь и сидел, в кресле, ожидая, пока я не научусь одна, без его помощи с жизнью справляться! А как научилась, так и ушел он. Во второй раз ушел, и уже навсегда!»

С половины шестого утра по всей квартире горел свет. Дверцы большого платяного шкафа были раскрыты настежь, на кровати десятки платьев, юбок и кофточек разложены. И не то чтобы Дарья Ивановна так богато жила, просто новые вещи покупала она регулярно, а старые никогда не донашивала до ветхости и хранила аккуратно.

Целый час у нее ушел, чтобы собрать себе траурного вида комплект из длинной, ниже колен, черной юбки и темносиней кофточки. Сапог черных у Дарья Ивановны не оказалось, но зато были темно-коричневые на толстом каблуке.

Окончательно определившись с одеждой на этот день, Дарья Ивановна душой успокоилась и присела на кухне с чашечкой крепкого кофе и стаканом кефира. О жизни задумалась. Вспомнила мужнину аптеку. Вздохнула с облегчением, радуясь, что аптека уже продана и ей больше дела до этой аптеки нет. О своих подругах Анне и Веронике подумала. Про визит с Вероникой к психиатру вспомнила. Самого психиатра, Петра Исаевича, припомнила с теплым чувством. Ей ведь послезавтра к нему на прием. Предвкушение будущего разговора с рыжим доктором вызвало на губах у Дарьи Ивановны улыбку.

Так, в мыслях и воспоминаниях, легких и неустойчивых, как табуретка на трех ножках, пролетело время, и за окном засерело, а потом и светать стало.

Около девяти позвонила Дарья Ивановна Анне и Веронике. В половину десятого сели они в заказанное такси и отправились на Байковое кладбище.

На въезде купили четыре букета цветов и несколько искусственных веночков. Там же Дарья Ивановна уточнила в администрации месторасположения двух смежных могилок.

– Гробокопатели уже там, ждут вас! – сказала ей приветливо полная дама с высокой прической. – Вы же на десять заказывали!

Таксист довез их почти до самых вырытых могил. Вышел из машины. С недоумением посмотрел по сторонам.

– А что ж это вы без музыки?! – спросил удивленно. – И людей не видно…

– У наших мужей был плохой слух, – сердито ответила за себя и Анну Дарья Ивановна. – Они просили, чтобы их тихо, без труб и барабана, закопали!

«Самоубийцы, что ли?» – подумал таксист и, забыв дать Дарье Ивановне сдачу, сел в машину и уехал.

Покойников привезли минут через десять. Четверо сотрудников Байкового кладбища в черных комбинезонах с энтузиазмом взялись за дело. Опустили на толстых веревках сначала гроб с Эдуардом, а потом и с Василием, в могилы. Дали трем странным женщинам по пригоршне холодной глинистой земли вниз, на крышку гроба, бросить, а потом уже вовсю замахали лопатами, стараясь как можно быстрее освободиться. Было у них нехорошее предчувствие, будто не выдаст им эта женщина в темно-синем пальто и в коричневых сапогах, выглядевшая тут старшей и по возрасту, и по иерархии, традиционных «чаевых», на которые к концу рабочего дня им обычно удавалось накрыть богатый стол с хорошей водкой и сырокопченой колбасой в своей комнатке, да и немало после этого для семьи в кармане оставалось. Однако их опасения оказались зряшными. Дарья Ивановна каждому по две сотни гривен сунула, так что уходили они медленно, пару раз благодарственно на старшую даму оглянувшись.

А трое подруг, постояв молча у могил, оставили на каждой по два букета цветов, веночки тоже поровну поделили и к могилкам приставили. После этого пошли они неспешно по аллее, ведущей к выходу. Шли долго и молча. И не видели, как за ними из-за памятников наблюдал поджарый серый кот. Проводил их кот до того места, где аллея вливалась в другую, более широкую кладбищенскую «улицу». После этого развернулся и побрел назад, то и дело останавливаясь и осматриваясь по сторонам.

94

Город Борисполь. Улица 9 Мая

Задремавшего в одежде на диване Диму разбудил телефонный звонок. Первым делом Дима время проверил – часы показывали половину пятого. Значит, дремал он часа два.

За окном светило солнышко, в открытую форточку радостный крик птиц залетал.

«Кто-то ведь должен был прийти? – задумался Дима. – А! Батюшка!»

Дима поднял телефонную трубку.

– Алло?

– Это отец Онуфрий. Я в маршрутке. Тут вашу улицу никто не знает!

– Попросите вас высадить у вагончика-пельменной. Вы сейчас где?

Дима услышал, как батюшка спросил у пассажиров про вагончик-пельменную.

– Я тут рядом. Сказали, что до пельменной пять минут ехать! – сказал он приятным, но утомленным баритоном.

– Вы внутрь зайдите, я через минут десять там буду! – попросил Дима.

Умывшись холодной водой, он почувствовал прилив энергии. А тут еще представилось ему, как он обо всем Вале потом расскажет, и она вместе с ним под руку в дом вернется. В дом, очищенный и от трупа, и от всякой нечистой силы.

Обходя лужи, Дима прошелся до начала своей улицы, свернул направо. Увидел вдалеке синий вагончик и ускорил шаг.

Внутри сидели несколько мужчин, но ни один из них не был в рясе. У одного, правда, была некороткая борода с легкой проседью. И лицо имело определенно правильное, доброе выражение. Однако замшевая коричневая куртка казалась изрядно поношенной, да и у брюк были оттянуты колени, словно этому человеку часто приходилось по долгу службы или по стилю жизни опускаться на корточки. Но Дима все-таки первым делом к нему подошел.

– Извините, вы отец Онуфрий?

– Ну да, – ответил бородатый. – К вам, однако, нелегко добираться…

– А я думал, вы в одежде будете…

Отец Онуфрий кивнул на саквояжик, стоявший на полу у его ног.

– Может, пятьдесят грамм перед началом? – спросил вежливо Дима, ощутив некоторую напряженность со стороны батюшки.

– Да, можно. Пятьдесят коньяка и кофе, – попросил тот.

Передав пожелания священника пельменщику, Дима глянул на настенные часы над полкой с бутылками и забеспокоился. Через час надо было забирать Валю с работы.

– А вы быстро управитесь? – спросил Дима, вернувшись за столик.

– С Божьей помощью, – кивнул отец Онуфрий. – Вы спешите?

– Да мне за женой надо через час…

– Это суета, – спокойно ответил батюшка. – Избегайте суеты, сэкономите время для благих дел…

Правда, принесенные пельменщиком коньяк и кофе батюшка употребил быстро, с пониманием спешки клиента.

– Ну, куда к вам? – поднялся на ноги, утер губы рукой и взял саквояж в правую руку.

За пять минут они дошли до Диминого дома.

– Сперва эту комнату, – попросил Дима, заведя батюшку в гостиную.

Батюшка, не обращая внимания на хозяина, достал из саквояжа рясу, крест и кадило. Перевоплотился, спичкой чиркнул. В воздухе сладким дымом запахло. А тут еще баритон приятный и монотонный, как в церкви. Обошел батюшка все углы, пропел, что положено. Достал маленький кусочек бумаги с напечатанным распятием. Поплевал на обратную сторону и к стенке приклеил.

– Дальше куда? – спросил.

Обошли они с батюшкой кухню, спальню, комору и холодную, не используемую в зимнее время, веранду. Везде отец Онуфрий положенные молитвы прочитал, сладким дымом атмосферу возвысил и бумажки с распятием наклеил. А на кухне толстый Валин Мурик при виде батюшки вдруг на лапы поднялся и о рясу боком потерся.

– Всякой твари божьей благословение положено, – пробаритонил батюшка и, наклонившись, погладил серого кота.

Закончив с домом, он вытащил из-под рясы пачку «Мальборо».

– Вас тут грабили? – спросил он вдруг, уже выйдя на порог и закурив сигарету.

– Пытались, – Дима кивнул.

– А гараж ваш? – показал батюшка на предмет вопроса дымящейся сигаретой.

– Мой.

– Что, и машина там?

– Ага!

– Надо освятить!

– Да мне через десять минут выходить, – принялся оправдывать свое нежелание следовать совету батюшки Дима.

– С божьей помощью успеем. Можно одновременно и машину, и гараж. По цене одного объекта.

Дима не стал спрашивать о цене. Только взял с гвоздика в коридоре ключ и повел батюшку к калитке.

– Подушки безопасности есть? – поинтересовался отец Онуфрий, глядя на старушку-иномарку.

– Тогда их еще не делали, – ответил хозяин гаража.

– Надо специальную иконку внутрь. Она дешевая – двадцать гривен. Но от аварии уберегает.

Дима кивнул. Вступать в разговор ему не хотелось.

Батюшка обошел три раза вокруг машины, каждый раз натыкаясь на Диму.

– Да выйдите вы на минутку, мешаете же! – рассердился он вдруг.

Дима быстро вышел и с улицы слушал монотонное баритоновое пение-бурчание батюшки.

Наконец тот тоже вышел на улицу и быстрым шагом отправился к калитке. Сам поднялся на порог и зашел в дом. Дима едва поспевал за его широкими шагами.

– Сколько с меня? – осторожно, но настойчиво поинтересовался он.

– Четыреста пятьдесят, – с чувством собственного достоинства объявил батюшка.

Дима достал деньги, отсчитал и передал требуемую сумму священнику. Тот снял рясу и крест, спрятал их в саквояж. Кадило раскрыл и вытрусил из него пепел с порога дома. Тоже в саквояж опустил. Протянул Диме визитку.

– Если понадобятся услуги – вам или вашим друзьям – не стесняйтесь. Второй вызов со скидкой! Буду благодарен.

– Вам, наверно, в церкви мало платят, – осторожно заметил Дима.

– Да уж маловато, – кивнул отец Онуфрий.

– Вы дорогу сами к маршрутке найдете? – спросил хозяин.

– Нет, – признался священник.

– Пойдемте, я тоже могу на маршрутке!

Они вышли к вагончику-пельменной и сели на первую попавшуюся маршрутку, направлявшуюся мимо автовокзала в Киев.

Попрощался Дима со священником тепло. И это несмотря на то, что иконка для машины, которая должна была оберегать водителя от аварии, оказалась всего лишь открыткой с изображением Богоматери и никак не могла стоить двадцать гривен. Но Диму это не беспокоило. Он был исполнен желания увидеть свою жену и сообщить ей, что ее путь домой расчищен полностью и больше нет на этом ее пути никаких преград.

95

Киевская область. Макаровский район. Село Марьяновка

– Мама, я женюсь, – Егор наклонился над кроватью.

Смотрел в ее глаза. Искал в них жизнь.

В комнатке было тепло. Грубка, починенная местным печником, грела хорошо, и запах дыма теперь уходил в вечернее небо вместе с самим дымом.

Лампочка в пластмассовой люстре была слабенькая, в сорок ватт. Может, поэтому и приходилось Егору над самим лицом матери наклоняться. И хоть свет и был тускловатым, заметил Егор в ее глазах жизнь. Жизнь и неяркую, как эта лампочка на потолке, радость. Тут же взглядом ее слабые неподвижные ладони поискал, но их соседка Соня, та, что «доглядала» маму, под одеяло спрятала. Она теперь подтягивала одеяло под подбородок парализованной.

Егор вспомнил, что раньше мать любила лежать с руками поверх одеяла. Ей нравилось, когда он ее ладонь в своих ладонях держал.

Освободил он из-под одеяла руку матери, взял ладонь в свои ладони.

– Знаешь, мам, ее мама хочет сюда заехать, к тебе. Познакомиться. Ты не против?

Снова наклонился пониже, в ее глаза всматриваясь. Он уже научился ее глаза читать. Разницу между «нет» и «да» не то что знал, а сразу распознавал. Даже если оставались зрачки неподвижными, а глазное яблоко казалось остывшим и отуманенным.

– Ты не против, – кивнул он. – Хорошо, мам! Не холодно тебе? Нет? Нет. Это хорошо. Я в той комнатке лягу. Мне опять рано утром ехать. Я у Ирины позавтракаю, а оттуда – в город. Ну спи, спи!

Он отпустил ладонь матери. Посмотрел на темные неподвижные пальцы, иссохшие, с набугренными солью суставчиками.

Взял ее руку и аккуратно под одеяло положил. Свет в комнате выключил. Рукой до грубки дотронулся – греет!

Вышел во двор. Оглянулся на домик, в котором вырос. Он словно в два раза меньше показался. Таким маленьким показался ему в этот момент, что даже сомнение закралось: а мог ли он вообще в этом домике вырасти? Ведь не стал дом с годами меньше? Не наклонился набок! Не провалился в землю! Таким, значит, и был! Тогда как в нем удалось ему вырасти? Ведь и сейчас, когда он в комору входил, приходилось ему пригибаться, чтобы не удариться! Хотя, если разобраться, что тут удивительного? Когда человек маленький – все ему большим кажется. А ведь как только вырастет, так и приходится от старой одежды отказываться и новую подбирать. На размер больше. Вот и из этого своего дома он давно вырос. Вырос и выбрался. Выбрался в Киев, хоть и нет там у него ничего собственного. Все казенное и временное.

Мама, конечно, была всегда низенькой, маленькой. Метр шестьдесят два. А теперь, когда она не поднималась с кровати, рост вообще уже не играл никакой роли. Это у тех, кто ходит, кто входит и проходит через двери, ворота, им важно, чтобы над головой уважительное пространство до перемычки или потолка оставалось. И Егору это важно, с его метром восьмидесятью.

Около семи пришла соседка. Мама еще спала. Ночью Егор поднимался, подходил к кровати ее дыхание послушать. Дыхание было тихое-тихое, но ночь – еще тише.

– Ее паспорт-то у тебя? – спросила баба Соня.

– Нет. Зачем он мне!

– Найти надо! – посмотрела она на Егора критическим взглядом. – Помрет, надо сразу паспорт в сельсовет, чтоб в нем печать о смерти поставили. Они сразу тогда и помощь на похороны – сто гривен – дадут и могилу выкопают бесплатно!

– А что, у меня денег для матери нет?! – Не всерьез рассердился Егор, а так, слегка. Не ссориться же ему с этой старой маминой подругой из-за ее старческого бреда.

– Надо брать, что положено! Пока живой, помощи от них не дождешься. Надо хоть потом что положено брать!

– Поищу! – спокойно произнес Егор. – У нее где-то в шкафу сумка была с документами.

– Я могу сама посмотреть.

– Посмотрите! – разрешил Егор.

Вышел за ворота. Сел в машину. Двигатель завел. На ворота дома посмотрел. «Надо бы их покрасить! – подумал. – Скоро все свои заборы и ворота красить будут. К лету!»

96

Конча-Заспа. Усадьба Геннадия Ильича

Ночь была удивительно звездной для марта. Водитель повел Семена за особняк Геннадия Ильича. В окнах особняка горел свет. Дорожка, по которой они шли, вела к церкви. Низкорослые фонарные столбики освещали ее. И сама церковь была красиво подсвечена. Ее позолоченные купола величественно мерцали на фоне усыпанного звездами темносинего неба.

Водитель открыл половинку тяжелых железных ворот и пропустил Семена внутрь.

Геннадий Ильич сидел в мягком раскладном «рыбацком» стуле за столиком, поставленном слева от иконостаса.

Семен обратил внимание на несколько тонких свечей, горевших под иконой, висевшей на одной из облицованных белым мрамором колонн.

– А, приехал! – гулко и многозначительно прозвучал в церкви голос депутата. – Проходи! Садись!

Семен увидел еще один раскладной стульчик по другую сторону стола. Уселся.

– Налей себе! – Геннадий Ильич показал рукой на рюмку и бутылку «мартеля».

Депутат был одет в спортивный костюм, и на ногах у него красовались новенькие футбольные бутсы.

– Так что там твоя жена? – спросил он.

– Вы же знаете, как у женщин бывает, – Семен вздохнул. – Сначала устроила мне скандал, а сегодня сама об этой девочке заговорила. Сказала, что не против…

– Вот как?! – протянул Геннадий Ильич и то ли устало, то ли расслабленно наклонил голову. Посидел так пару минут. Опять поднял взгляд на Семена.

Глаза Семена потихоньку привыкали к полумраку церкви. Он уже различал лики на иконостасе. Он уже видел, что лицо у депутата опухшее, оплывшее, несчастное.

– Эта дура, – произнес Геннадий Ильич, – она родила и оставила ребенка под дверью Парламента. И даже охране не позвонила! мне ни хера не сказала… Обычно охрана их сразу забирает и отвозит в Дом малютки в Вышгород. А тут… Не пойму, – он тяжело вздохнул. – Никто этого ребенка не видел…

– А кто эта дура? – осторожно поинтересовался Семен.

– А тебе это на хера? – Взгляд депутата на мгновение стал недобрым. – Главное, что девочка пропала… А это – важный ребенок, хорошие гены… Понимаешь, у политиков бывает много поклонниц… Да на хрена тебе это знать?!

Семен понял, что Геннадий Ильич уже крепко выпил. Понял и решил больше никаких вопросов не задавать, а только слушать.

– Короче, спиздили девочку, – Геннадий Ильич развел руками и снова уставился на Семена, только в этот раз взгляд у него был прищуренный и наполненный мыслью. – Если найдешь – твоя! Сразу твоя! Документы об усыновлении тебе на дом привезут! Тебе останется только памперсы менять и за молоком на молочную кухню ездить… Да и этого не надо будет! Тебе молоко сами будут привозить! Ты только найди!

– Надо с ней поговорить, – негромко сказал Семен. – С матерью…

– А чего с ней говорить?! Надо? Ладно! Щас поговоришь! – Хозяин церкви взял со стола мобильник, набрал номер.

– Что, спишь, выдра? – прорычал он негромко в телефон. – А я, блядь, не сплю! Я спать не могу! Из-за тебя! Расскажешь щас все человеку! Ясно?

Геннадий Ильич протянул телефон Семену.

– Алло, расскажите, что случилось! – попросил Семен невидимую собеседницу, стараясь, чтобы его голос звучал как можно мягче.

– Я ее завернула в одеяльце, – зазвучал из трубки дрожащий от слез голос. – Отнесла. Положила на верхнюю ступеньку перед самой дверью, там где две статуи…

– Перед дверью чего? – захотел уточнить Семен.

– Мудак! – зазвучал рядом голос Геннадия Ильича. – Тебе ж сказали, что на ступеньках Парламента.

– Перед входом в Парламент, – ответила женщина.

– Когда это было?

– Пятого марта.

– В котором часу?

– Наверное, около трех ночи.

– А кто-то в этот момент рядом был?

– Я подождала, пока милиционер за угол не зашел… Больше никого не было.

Семену очень хотелось узнать, почему женщина выбрала такое странное место, но присутствие пьяного депутата удержало его от дальнейших расспросов. Перед тем как вернуть мобильник хозяину, он бросил взгляд на монитор, надеясь увидеть и запомнить номер телефона незадачливой матери. Но монитор высветил только ее имя – Оксана. «Значит, мать пропавшей новорожденной была регулярной собеседницей депутата! Может, это его ребенок? А почему «может»? Если он так по этому поводу напился, значит…»

Семен пристально посмотрел на хозяина усадьбы.

«А впрочем, какая разница, чей ребенок? – подумал. – Даже хорошо… Значит, здоровенький, нормальная кровь…»

– Так что, – перебил мысли Семена хозяин усадьбы. – Будешь искать?

Семен кивнул.

– Ну так иди и ищи! Скажешь Васе, он отвезет тебя куда надо!

Водителя Васю Семен нашел сразу за церковными воротами. Он стоял на мощеной дорожке, глядя себе под ноги. В его позе прочитывалась усталость и желание спать.

– Туда же, откуда забирал? – спросил он, когда оба уселись в машину.

– Да, – ответил Семен. – Только проедем мимо Парламента и там на минутку остановимся.

97

Киев. «Угол трех кафе»

После кладбища Дарья Ивановна, Вероника и Анна вернулись в центр. Такси отпустили у Золотых ворот, а сами пешком по Ярославову Валу дошли до угла трех кафе.

– Ну что, помянем? – Дарья Ивановна вопросительно глянула на Анну.

Та кивнула. Вероника чувствовала усталость. Она бы охотно отпросилась домой, тем более, что и живет тут рядом, в следующем доме. Но глубоко задумчивое настроение Дарьи Ивановны заставило Веронику остаться с подругами.

– Я бы пива выпила, – произнесла задумчиво Анна.

Дарья Ивановна бросила несколько пренебрежительный взгляд на «Кофе-хаус», более ласково посмотрела на кафе «Ярослава», но повела подруг в угловое кафе, на стенке которого со стороны Рейтарской висел веночек в память об убийстве аптекаря.

Внутри было тепло. С экрана телевизора, свисавшего на кронштейне с потолка, пела немецкая группа «Раммштайн». Из-за их мрачного, но ритмичного рева атмосфера показалась Веронике вполне уместной для их маленького грустного застолья.

Женщины взяли по бокалу пива и по котлете по-киевски.

– Вечная память, – проговорила Дарья Ивановна и приподняла свой тяжелый пивной бокал.

Отпили, не чокаясь. Как положено.

– Девять и сорок дней отмечать не будем? – спросила вдруг Анна.

– Да они же давно прошли, – Дарья Ивановна махнула рукой. – Мне вообще кажется, что мы их не сегодня утром похоронили, а еще два года назад!

– А зачем ты такой веселый костюм Эдику надела? – спросила Вероника, которая никак не могла забыть, насколько странным выглядел муж Дарьи Ивановны в гробу – легкий летний белый костюм в тонкую вертикальную синюю полосочку, да еще ярко-красный носовой платочек из нагрудного карманчика торчит. А под пиджаком – светлая футболка.

– Это ведь его любимый костюм! – Дарья Ивановна перевела взгляд с бокала на подругу. – Он ему идет! Разве нет? – и взгляд Дарьи Ивановны перебрался на Анну.

– Конечно, идет! – встала на защиту подруги Анна. – А ты видела, какой у него румянец был! мой Вася совсем бледный лежал, а у Эдика такой румянец!!!

– Ой, куда теперь всю его одежду девать? – вздохнула Дарья Ивановна. – У твоего Сени какой размер?

– Пятьдесят второй, – ответила Вероника.

– Да, но он у тебя повыше Эдика. И руки длиннее…

– Да отдай все бомжам! – посоветовала Анна.

– Бомжам? Ты что? Они же все испачкают, изорвут! Они ведь вещи хранить не умеют! – Дарья Ивановна после своих слов задумалась, но тут же мотнула головой и, бросив на своих подруг странный, озорной взгляд, таинственно улыбнулась.

– Так, – сказала она решительным голосом. – Мы не правильно пьем! От пива у нас будут мрачные мысли накапливаться! Допиваем и доедаем, и пошли отсюда!

Пятнадцать минут спустя они уже сидели в баре «Дали», до которого от «угла трех кафе» было десять шагов. Сидели и ожидали заказанной текилы.

В баре пел Фрэнк Синатра, за угловым столиком веселилась компания немцев, а над их головой по телевизору беззвучно выступал президент страны, видимо, с каким-то обращением к гражданам. Но граждане и гражданки в баре не нуждались в президенте.

Выпитая текила развеселила трех подруг. И действительно, говорили они теперь совершенно о другом. Ни слова о похоронах, о покойниках и о прошлом.

Веронике тоже стало легче на душе. И усталость куда-то исчезла.

– А мы с Сеней девочку удочеряем! – сказала она, дождавшись паузы в разговоре, паузы, своей длиннотой определявшей назревшую смену темы разговора.

– Еще три текилы! – радостно выкрикнула Дарья Ивановна, обернувшись к проходившей мимо официантке.

98

Город Борисполь. Вечер

Вечерний воздух, наполненный нежной, не холодной влажностью, бодрил кожу лица. Они шли с Валей под руку. Тяжеловатую хозяйственную сумку с банковским полотняным мешочком, полным полтинников, Дима нес в левой руке. Тяжесть была приятной, но навевала философские мысли. Мысли о том, что все хорошее, да и, наверно, все плохое тоже, в этом мире взаимосвязано. Вот сегодня он успел и детский сад разыскать, и священника. Все успел, только сюда, к жене, в зал игровых автоматов на десять минут опоздал. А оказалось, что сменщица Валина Соня, живущая около кладбища, как обычно опаздывает. «Поиграй пока!» – отправила его жена к автоматам. Он и пошел к тому автомату, у которого уже несколько раз выигрывал. И автомат словно узнал его. Поначалу никакой надежды не давал, а потом сразу три апельсина в одну линию! И полное корытце желтых, блестящих полтинников!

«Ну прямо как премия!» – думал Дима на ходу, ощущая немалый вес сумки.

– А ты хорошо по углам побрызгал? – вопросом отвлекла его от философских мыслей Валя.

Мимо, громко покачиваясь на ухабах неровной дороги, проехал грузовик – полный кузов мешков с цементом. В нос Диме ударил неприятный запах стройки. Он шагнул в сторону от дороги, увлекая Валю за собой.

– Да, хорошо. Если хочешь, можно еще разок – там, в бутылке, еще осталось, – вернулся он к разговору.

– Знаешь, твоя сестра уезжать отсюда хочет, – после паузы снова заговорила жена.

– Куда? – удивился Дима.

– Или в Канаду, или в Саратов.

– Как это? – Дима остановился и, задумчиво оглянувшись по сторонам, заметил работающий газетный киоск.

– Ну, муж попробует по баптистской линии в Канаду, а если не выйдет… Тут, в городе, анкеты раздают…

Валя порылась в кармане пальто и вытащила сложенную вчетверо бумажку. Но разворачивать ее не стала.

– Работу с жильем в Саратове предлагают. Там у них населения и трудовых рук не хватает. Жилье бесплатно, зарплата от восьмисот долларов. Деньги на переезд тоже дают…

– Подожди, я газету объявлений куплю! – попросил Дима.

Отошел к киоску, купил за три гривны «Авизо». Вернулся к жене.

– Надо подумать, – он снова взял ее под руку. – Это же на Волге.

– Что? – спросила Валя.

– Ну, Саратов-то.

– А-а, – протянула она.

– Там, наверно, и аэропорт есть…

– Твоя сестра сказала, что туда уже человек сто из Борисполя поехали. И еще никто назад не захотел.

– Ты бы могла в зал игровых автоматов устроиться, – проговорил неспешно Дима. – Опыт работы у тебя есть.

Дальнейший путь они прошли молча, каждый по отдельности о Саратове размышляя. Канада в их воображении ни одной яркой картинки не вызвала.

У калитки остановились.

– Я ж забыла тебе сказать, – немного нервно произнесла Валя. – Надо еще, чтобы я в дом зашла, не касаясь ногами порога. Так гадалка сказала.

– Это что ж, ты перелететь, что ли, через порог должна?!

– Глупенький ты мой, – улыбнулась Валя. – А на руках меня в дом занести ты не подумал?

Дима тоже улыбнулся. Посмотрел на живот жены. Он еще никак не вырос, а потому вот так, одетая в пальто, Валя не была похожа на беременную.

Дима отнес к порогу сумку с полтинниками. Открыл дверь нараспашку. Потом вернулся к калитке. Обхватил жену обеими руками ниже бедер, поднял и понес, как статую, по тропинке к порогу, не замечая, как за всем этим с любопытством наблюдает сосед, вышедший во двор покурить.

99

Киевская область. Макаровский район. Село Липовка

Вечером Егор приехал к Ирине взбудораженный не на шутку. Зашел, ботинки снял, пальто кожаное на крючок повесил. Сразу на кухню.

Она за ним следом. Почувствовала неладное.

– Что с тобой? – спрашивает.

Он головой в ответ качнул. Посмотрел в ее милые глаза.

– На службе… Начальника нашего уволили, и Серегу, моего друга, тоже. Они, оказалось, уже российские паспорта оформили и контракты на работу в Саратове подписали… Скандал! Меня эсбэушник допрашивал. Сказал, что нового начальника из Львова пришлют, из Западной. «Киевским эту работу доверять нельзя!» – говорит и на меня с подозрением смотрит. Я ему поясняю, что я не киевский, а из области. А он мне: «Это одно и тоже!» Я у него: «А вы откуда?» А он, оказывается, недавно из Свалявы переехал. Там в милиции служил, а тут – сразу в СБУ! Может, действительно в Саратов? Вместе?!

– Ты что? – глаза Ирины округлились от испуга. – Я там с малышами пропаду!

– Шучу, – хмуро выдохнул Егор. – Никуда я не поеду! У меня для тебя хорошая новость была, а я тебе сразу плохую выложил! Извини!

– Хорошая? – с недоверием в голосе переспросила Ирина.

– Ну, может, тебе и не понравится, – он пожал плечами. – Я на тебе жениться хочу. И уже в главном киевском Дворце бракосочетания договорился.

Ирина воздух из легких выдохнула, а вдохнуть как бы и не смогла. Дыхание от неожиданной новости сперло. За шею рукой схватилась, потом ладони к своему лицу поднесла, к щекам. Глаз с Егора не сводит, но взгляд больше растерянный, чем радостный.

– Пойдем, прогуляемся! Сейчас на дворе сухо! – предложил Егор.

У Ирины хватило сил кивнуть и улыбнуться. Поднялась она и в комнату зашла. Стала спящую Ясю в детское одеяльце укутывать.

Мама от телевизора отвлеклась, из своей комнаты вышла. Стала в дверном проеме. Наблюдает за дочкой. А в другой дверной проем Егор стал. Ждет.

Ирина укутанную Ясю осторожно на руки взяла, в руки Егора положила.

Александра Васильевна стоит, ничего не понимает. На малышку Маринку, спящую под одеялом на Ирининой кровати, посматривает.

– Мама, мы погулять выйдем. Ты с Маринкой посиди! – попросила Ирина, набрасывая на плечи пальто.

– А что, ее, подкидыша, взять на улицу боитесь? Вдруг спросят: чья она?

– Вы не волнуйтесь, я что-нибудь придумаю, – пообещал Егор. Не хотелось ему в этот вечер продолжать неприятный для него разговор с Александрой-батьковной. – Все равно она наша.

– Наша – наша или наша – ваша?

– Александра Васильевна, – почти взмолился Егор. – Все будет хорошо. Я вам обещаю! Мы ведь с Ириной женимся четырнадцатого.

Мама Ирины, услышав новость, оцепенела. Рот открыт, руку правую то поднимет, то опустит. Наконец подняла и ладонью рот прикрыла. Левой рукой черную длинную юбку поправила. Потом левой ладонью проверила: на месте ли брошка на зеленой кофточке.

– Мы скоро придем, – прошептала Ирина и поднесла палец к губам, взглядом показывая на малышку марину, которая, не открывая глазок, головку набок, в их сторону повернула.

Александра Васильевна закивала. И рукой им махнула, как бы говоря: «Ну идите, идите!»

Они и пошли.

На небе небогатая россыпь звезд мерцала. Самолет в сторону Киева летел, мигая своими огоньками.

Яся во сне что-то промурлыкала. А потом тихо стало. Ирина вдруг остановилась. Сказать что-то Егору захотела. Захотела, но не смогла. И пошли они дальше, в конец улицы. Только, конечно, до самого конца улицы они не пойдут. Улица в конце направо поворачивает и снова заканчивается у той же дороги на Кодру. Только там, в конце улицы, если через дорогу перейти, окажешься на кладбище. А к чему им кладбище в такой тихий и тайно-радостный вечер?

100

Киев. Печерский холм

На следующее утро, около восьми, Семен спустился пешком на Европейскую площадь и оттуда за восемь минут дошел до Парламента. Город гудел в предчувствии настоящей весны. Набитые битком маршрутки и автобусы развозили свежих, румяных со сна киевлян и гастарбайтеров по их трудовым адресам. И Семен в этот час ощущал приятную свежесть. Ему словно новое сердце вставили – так легко было в груди и в голове. Ноги преодолели подъем играючи. Остановился возле постового милиционера, стоявшего у железного заборчика с вынутой одной секцией как раз в месте примыкания зебристого пешеходного перехода к «парламентской» части тротуара. Показал милиционеру удостоверение помощника депутата.

– Можно вам пару вопросов задать? – спросил.

– Задавайте! – пожал плечами милиционер, молодой парень с широко распахнутыми любопытными глазами.

– Пятого марта ночью сюда, к Парламенту, подкинули ребенка, новорожденную девочку, – полушепотом произнес Семен. – Вы ничего о ней не слышали?

– А-а! – протянул милиционер. – Каждый месяц сюда подбрасывают. А зимой, в январе-феврале, бывает, что и по несколько новорожденных!

Семен удивился.

– А почему зимой больше? – спросил он.

– Депутатские пикники, маевки, – усмехнулся парень. – Плюс девять месяцев, вот и получается январь-февраль. Природа, одним словом.

Семен понимающе кивнул. Потом сосредоточился, взгляд снова на лице парня в милицейской форме сфокусировал.

– А про эту девочку вы ничего не слышали?

– Пятого ночью я не дежурил. Да ведь тут не только мы, есть еще другая служба – охрана Мариинского дворца. Они в штатском ходят. У нас на случай обнаружения ребенка четкая инструкция есть – сообщаем старшему, а он звонит в клинику… То ли «Добродел», то ли «Доброе дело» называется. Те приезжают и забирают ребенка. Подождите, я сейчас узнаю!

Милиционер поднес рацию ко рту.

– Витя, пятого марта ночью «кукушонка» не было?

– Нет, Богдан, пятого не было! В конце февраля был пацан, – ответил мужской голос из рации.

– Видите, – он развел руками. – Можете этих попросить, – он обернулся на стенку Парламента и показал рукой на камеру видеонаблюдения. – Пускай пленку за нужную ночь «пролистают».

Семен крепко пожал ему руку и отправился в парк прямо по площадке перед центральным входом в Парламент. Дошел до пикета старичков-коммунистов, обосновавшихся за ограждением, оглянулся на те самые ступеньки. Решил присесть на свободную скамейку и обмозговать дальнейшие действия, хотя в целом Семен уже знал, что будет делать.

Полчаса спустя он уже говорил с милиционером, сидящим за мониторами камер наблюдения. Звали его Виктором. Виктор, убедившись, что в просьбе коллеги по охранной деятельности нет политического криминала, пообещал «полистать» видеозаписи с центрального входа и, если повезет, отрезать ему нужные кадры за каких-нибудь пару сотен баксов.

День только начинался, а Семен уже гордился его результатами.

Около одиннадцати к молочной кухне на Грушевского подъехал Володька, и дальше уже пошла обычная рутина. Бидоны, детский дом, чай-кофе у директора. Пакет с козьим сыром для Геннадия Ильича.

Около шести вечера Семен, отпустив Володьку, сидел в фойе Дома офицеров. Ожидал шефа, чтобы передать ему козий сыр и доложить о результатах поисков новорожденной.

Геннадий Ильич опоздал на полчаса, но пришел в хорошем настроении. Сразу повел Семена в ресторан. Заказал чаю, коньяка, лимон и черный шоколад.

– Сегодня удачный день, – поделился он причиной своего настроения. – Наконец парламентский буфет оформил. В частную собственность! Мелочь, а приятно! Будет теперь где без лишних бумажек козьим сыром торговать!

Удивление с привкусом недоумения на лице Семена не могло остаться незамеченным депутатом.

– Ты пойми, это же не для бизнеса! Вопрос престижа! Захочу нажать на оппозицию, если какой-нибудь законопроект не поддержат, закрою буфет, и пускай по кафе разбредаются, как тараканы!

Семен, услышав пояснение, усмехнулся. Сам бы он никогда не додумался, что парламентский буфет можно использовать в политической борьбе.

– А у тебя какие новости? – спросил депутат. – Надеюсь, тоже хорошие?

– Сегодня или завтра будет результат, – твердо пообещал Семен.

И Геннадий Ильич ему поверил. Поднял бокал с коньяком.

– За удачу! – улыбнулся он и поднес бокал к толстым губам.

Коньяк Семену понравился. И настроение шефа ему понравилось. Самое время о чем-нибудь попросить – не откажет. И у Семена была какая-то просьба, какая-то мысль, но не на поверхности, не на языке. Семен задумался, припоминая.

– Значит, так, – обжевав и обсосав ломтик лимона, заговорил снова Геннадий Ильич. – Надо будет тебе или твоим ребятам сутки возле сыроварни провести. Проверить, сколько у них в смену сыра получается. Зафиксируем в килограммах, половину будем забирать на буфет, половину им! Понял?

Семен кивнул.

– И еще! У тебя нет на примете какого-нибудь трусливого, суеверного мужика? У меня теперь вакансия при буфете, надо срочно кого-то найти!

Семен задумался. И сразу в его памяти возникло мальчишеское, напуганное и одновременно нагловатое лицо соседа напротив.

– Я спрошу, – пообещал он. – Есть один!

– Спроси! – кивнул Геннадий Ильич. – Работа не пыльная, среди вечно голодной политической элиты… Ладно, мне пора! – депутат посмотрел на часы. Достал из портмоне сотку и опустил ее на стол. – А ты посиди, отдохни, допей! У меня раньше лучшие мысли в голову приходили в ресторанах, когда я один, без компании сидел!

Проводив шефа взглядом, Семен пригубил коньяка и стал ожидать появления лучших мыслей. Но вместо мыслей вспомнилось ему, о чем он хотел шефа попросить! О переходе на ночную смену!

Семен улыбнулся. Теперь уже он этого не забудет. Теперь эта просьба будет лежать на поверхности до следующей встречи с Геннадием Ильичом. Следующая встреча – завтра. Главное, чтобы настроение у депутата было не хуже нынешнего.

101

Киев. Тихий центр

Наступила пятница, и Дарья Ивановна поспешила к своей парикмахерше в маленькую одноэтажную башенку на Пейзажной аллее.

– Возвышенную, как обычно? – спросила парикмахерша постоянную клиентку, уже устроившуюся в кресле перед зеркалом.

– Знаешь, давай что-нибудь другое. Я сегодня на свидание иду.

– С мужчиной? – вырвалось с удивлением у молоденькой парикмахерши.

– А с кем? – возмущенно посмотрела на нее Дарья Ивановна.

– Ой, вы извините! Вы всегда такая строгая! Так, может, что-нибудь чуть-чуть молодежное?

Дарья Ивановна задумалась.

– Он лет на пятнадцать младше меня. У него короткий ежик…

– Блондин?

– Рыжий!

– Я знаю, – таинственно улыбнулась парикмахерша. – У вас есть что-нибудь бордовое или светло-бордовое?

– Есть, – кивнула клиентка.

– Давайте тогда подкрасим вас в красно-рыжий цвет и прическу сделаем легкой, без объема! Сейчас так модно!

– Давай.

На Бехтеревский переулок Дарья Ивановна свернула, ощущая себя другой женщиной. Ноги ее сами вывели к парадному, в котором принимал Петр Исаевич.

В квадратный холл квартирки-кабинета она вошла легкой, невесомой походкой.

– Сделайте мне кофе, – попросила Инночку и сразу – в кабинет.

Доктор сидел за столом и что-то писал. Увидев зашедшую даму, он поднялся на ноги.

– Вы изменились, – сказал он осторожно.

– Человеку свойственно время от времени меняться, – произнесла Дарья Ивановна, улыбаясь.

Присела напротив Петра Исаевича.

– Вам кофе или чай? – спросил он.

– Я уже заказала!

Петр Исаевич попросил Инночку сделать ему чаю. После этого более сосредоточенно посмотрел в глаза гостье.

– Вас что-нибудь беспокоит сегодня? – его лицо приняло очень внимательное выражение, оно словно открылось навстречу любым проблемам пациентки.

– Я недавно похоронила мужа, – произнесла Дарья Ивановна легко и мелодично. – И вот я теперь учусь жить одна. Но меня смущает одна вещь. У меня постоянное ощущение, что мой муж не умер… Что он где-то рядом…

Петр Исаевич на мгновение нахмурился.

– Но вас ведь не тяготит это ощущение? – спросил он.

Она отрицательно мотнула головой.

– Он ведь у меня и мертвый дома был. Сидел в кресле. Ему пластилизацию сделали, ну, как бальзамирование… А недавно я его по-обычному похоронила. Знаете, если бы я была дурой, то пошла бы к колдунье и с ее помощью с Эдиком поговорила. Но я не верю во всю эту чепуху! мне кажется, что стоит только интенсивно о нем, об Эдике, поговорить, и он уйдет! Уже навсегда.

– Дарья Ивановна, – всплеснул руками доктор. – Вы же сами – врожденный психиатр! Или вы литературу читали?

– Так, Петр Исаевич, давайте говорить о нем, а не обо мне! Или, может, вам будет удобнее, если я лягу на кушетку?

– Да, прилягте! – попросил доктор.

Дарья Ивановна сбросила сапоги и устроилась на кушетке. Ей стало удивительно приятно. Взгляд ее растворился в белом потолке кабинета. Она закрыла глаза.

– Вспомните, пожалуйста, ваше знакомство с мужем, – голос Петра Исаевича прозвучал сладко и проникновенно, как у театрального актера.

– Это было ночью, – нежным полушепотом заговорила Дарья Ивановна. – Я возвращалась с дня рождения подруги. Шла по улице Воровского, по трамвайной колее – там раньше трамвай «двойка» ходил. Ко мне стал приставать какой-то мужчина. Схватил меня за руку, потащил к бульвару. Я была выпившая – мы три бутылки шампанского на троих у подруги распили. Сколько мне тогда было? Лет девятнадцать. Мужик меня за руку схватил и тянет. Я закричала что-то. И тут в тишине громкие шаги – бежит кто-то. Я оглядываюсь – молодой парень, крепкий. Бежит и на ходу на свои руки смотрит. А в руках у него перочинный нож, он его на бегу раскрывает. Добежал. Мужик меня отпустил и с матами на этого парня. А парень ножиком его в руку, а потом в живот. Мужик закричал. А парень меня за руку схватил и крикнул: «Бежим!» И мы побежали. Забежали на Сенной рынок, там отдышались. Там он и сказал, что его Эдиком зовут.

– Он вас проводил домой?

– Нет. Мы пошли к нему. Зашли на цыпочках – его родители спали. Вышли на балкон. У него там настоящий телескоп стоял. Он мне звезды показывал и Луну. Говорил, что на Луне специально для землян тайные знаки написаны. Он их в телескоп выискивал и срисовывал. Говорил, что если их расшифровать, то можно сделать людей счастливыми, что они будут жить в два раза дольше и не будут спать, потому что уставать от жизни не будут…

– Интересно! – выдохнул Петр Исаевич. – И после этого вы стали с ним встречаться?

– Да, мы встречались пять лет, а потом поженились. Я за пять лет под его руководством все планеты и созвездия выучила, кратеры на Луне. Космонавты тогда один за другим в небо летали. Но потом мне весь этот космос надоел. После свадьбы. Сейчас я ничего не помню. К тому времени Эдик уже закончил медицинский и увлекся фармацевтикой.

– Ваш муж был интересным человеком, – произнес, заполняя возникшую паузу, доктор.

В кабинете зависла тишина. Он приподнялся, подошел к кушетке и увидел, что Дарья Ивановна спит.

На цыпочках вышел из кабинета. Присел на диван под фотообойными пальмами. Посмотрел усталым взглядом на Инну.

– Сделай мне кофе, – попросил. – И еще! Скажешь ей, когда проснется, что сеанс доверительной беседы стоит двести гривен. А консультация – сто. А я пока выйду, прогуляюсь!

Оставив белый халат на вешалке в холле и накинув серый плащ, Петр Исаевич вышел под синее безоблачное небо. Услышал пение птиц, жужжание проезжающего по улице Артема троллейбуса. Оглянулся на ворота Покровского монастыря. Там, в монастыре, жили и трудились его конкуренты – специалисты по человеческой душе. Иногда и ему хотелось уйти к ним. Но не сюда. Покровский – ведь женский монастырь. А ему бы хотелось в мужской, и чтоб монахи были готовы несколько дней подряд слушать новичка, пока он им все, что знает, все, что от людей слышал, не расскажет. Пока не опустошится душой для начала новой жизни.

102

Город Борисполь. Улица 9 Мая

Зайдя в дом и сняв пальто и сапоги, Валя первым делом забежала на кухню и подняла на руки кота. Прижала его, тепленького, к груди.

– Ох и похудел ты без меня! – зашептала нежно, проводя ладошкой по мягкому шелковистому животику Мурика. – Сейчас мы тебя накормим!

И тут она задумалась о еде. Аккуратно опустила кота на пол. Заглянула в холодильник, в морозильник. Из морозильника замороженный пласт свиного фарша достала. Попыталась припомнить, когда она этот фарш заморозила. Но не смогла.

– Дима, сходи в погреб! – крикнула. – Кочан капусты принеси!

Дима взял фонарик. Сходил за дом, в погреб. Перебрал в деревянном ящике капусту, снимая верхние гнилые листья и пробуя ее пальцем на твердость. Выбрал самый упругий кочан. Принес Вале.

– Я сейчас голубцы по-быстрому сделаю, – сказала она. – А ты пока отдохни, газеты почитай!

Дима полистал свою любимую газету – «Авизо», но напрягать глаза при неярком домашнем свете ему не хотелось. И он включил телевизор. На экране замелькала предвыборная реклама политических партий. Дима быстро переключил канал. В комнату ворвался голос Русланы. «Дикі танці» заставили Диму вздрогнуть.

Ужинать они сели около половины десятого. Над горкой голубцов, щедро политых сметаной, поднимался пар. Приятный запах мяса и пареной капусты освежил и умиротворил Диму. Его даже не огорчил тот факт, что на полу в блюдечке «кухонного» мурика тоже лежал горячий голубец.

Дима налил себе рюмочку самогонки на крапиве. Вале разрешил полрюмочки коньяка.

Поев, они дружно перенесли грязные тарелки и вилки в раковину. Валя вытерла стол сухой тряпкой и разложила на нем анкету для выезда в Саратов, приглаживая ладонями линии сгиба.

– Ручку принеси, – попросила она мужа.

Дима отыскал ручку тут же, на подоконнике, под пачкой старых номеров «Авизо».

Валя уселась ровненько, по-школьному. И принялась заполнять анкету. Дима молча наблюдал за ней.

Она вписала себя и Диму, написала ровненьким, старательным почерком дату и место рождения, нынешнее место работы и домашний адрес. И остановилась. Подняла взгляд на мужа.

– Дим, тут про родственников в России. У нас есть?

– Ну, брат мой там потерялся, – пожал плечами он. – Тетка в Тюмени, но адреса у меня нет…

– Лучше напишем, что нет родственников. А то бог его знает, вдруг им что-нибудь не понравится!

Она вписала жирное «нет» в графу о родственниках.

– Есть ли среди родственников госслужащие, депутаты, политические деятели, проживающие на Украине? – посмотрела вопросительно на Диму.

– Конечно, нет, – проговорил он.

– Вероисповедание, партийная принадлежность?

– Пиши «православные», «беспартийные».

– Есть ли среди родственников члены религиозных сект или представители сексуальных меньшинств? – прочитала она следующий вопрос.

– Пиши «нет»!

– А муж твоей сестры? – Валя бросила на Диму напряженный взгляд.

– Если они будут заполнять анкету, то точно об этом не напишут! Что они – дураки?!

Валя кивнула. Чиркнула ручкой слово из трех букв и перешла глазами на следующий вопрос.

– Родственники в США, Канаде, Грузии, Западной Европе и странах Прибалтики?

– Знаешь же, что нет!

– А ты говорил, что твой двоюродный дядя в Америке живет?

– Ты что? Хочешь проблемы? Пиши «нет», да и все. А то они тебе скажут – пусть ваш американский дядя вам за переезд в Саратов и платит!

Валя вздохнула. Написала в очередную графу очередное «нет».

– Тут написано, что за сообщение о себе неверных данных заявитель несет уголовную ответственность, – робко произнесла Валя.

– Расписывайся! Не бойся! – Дима махнул рукой. – Никто эти данные проверять не будет. Сейчас не советское время!

Валя поставила аккуратную подпись. Дима тоже подписал анкету.

– Ой, я так устала, – вздохнула она и опустила ручку на стол.

– Ты уже иди, ложись, – нежно произнес Дима. – А я еще посижу. Подумаю…

Валя ушла. В коридоре погас свет, а потом погас и неяркий отсвет горящей в комнате люстры.

«Заснула», – подумал Дима.

Он тоже ощущал усталость. Да и любое заполнение анкеты еще с юности вызывало в нем раздражение и нервозность. Вот и сейчас, как послевкусие от заполнения этой «саратовской» анкеты, ощутил он в животе нервное брожение. Посмотрел на Мурика. Тот, оставив на блюдце капустную обертку голубца и съев все мясо и рис, тихо спал под батареей.

Дима зашел на цыпочках в гостиную. Взял купленную сегодня вечером газету объявлений и вернулся с ней на кухню.

Раскрыл на рубрике «Предлагаем работу». Вспомнил, что его вызывал начальник в аэропорт. «Ничего, – подумал. – Подождут! Может, я себе тут что-нибудь получше найду на пару месяцев. А потом плевал я на них с холмов Саратова!»

Но газетные вакансии оказались однообразными и не интересными. Кому-то требовались бухгалтеры, готовые на гибкий рабочий график, водители такси и автобусов, продавцы сэконд-хэнда, автомеханики.

Взгляд Димы медленно скользил по скучным строчкам. Скользил, пока не уперся в объявление, которое хоть и не могло заинтересовать Диму, но зато искренне удивило его.

Дополнительный заработок для священнослужителей всех конфессий. Работа в ночное время.

Повышение квалификации бесплатно.

Запись на собеседование по телефону

8-096-111-333-66.

Церковь Посольство Луны

Перечитав объявление несколько раз, Дима вспомнил об отце Онуфрии. Вспомнил и подумал: а не подсказать ли батюшке о том, что есть возможность подзаработать?! Ведь ему явно денег на жизнь не хватает!

Отыскал Дима визитку священника. Позвонил. Прочитал ему вслух объявление.

Батюшку информация заинтересовала. Он попросил повторить номер телефона. Записал его и искренне поблагодарил Диму.

Забравшись под одеяло и прильнув спиной к горячему спящему телу жены, Дима успел перед погружением в глубокий сон подумать о прошедшем дне с благодарностью. С благодарностью к Господу Богу. Вспомнилось мельком, как они с Валей о себе в «саратовской» анкете написали: «православные», «беспартийные». «Видимо, так в конце концов и будет!» – успел еще подумать Дима перед тем, как темный шелк сна мягко обволок его сознание.

103

Киевская область. Макаровский район. Село Липовка

Позади, за спиной, в Киеве осталась сухая спокойная ночь, и даже сдача дежурства прошла на удивление тихо и по-деловому. Только одно замечание Егор от нового начальника услышал, да и то было сказано негромко и негру-бо. «По рації треба говорити тільки державною мовою!» – сказал он.

Егор на это даже не ответил. В душе он сомневался, что останется здесь надолго. Тем более что после трех собеседований с сотрудниками СБУ его оставили в покое со словами: «До лета можете работать. Если с вами будут входить в контакт российские спецслужбы – сразу докладывайте начальнику!»

«До лета еще два месяца, а там видно будет», – подумал Егор, глядя на бесконечные автопоезда, везущие в сторону Киева новенькие иномарки.

Дорога на Житомир удивляла Егора своей сегодняшней разгруженностью. Словно никто и не хотел ехать на Запад. Даже просто на запад от Киева. Все стремились в столицу.

За двадцать минут пролетел он на «мазде» до поворота на Макаров, а еще через четверть часа – там уже дорога была похуже – остановился в Липовке на улице Щорса, у дома Ирины.

Александра Васильевна сразу картошки поджарила с салом. Лука несколько кружочков нарезала, положила на блюдечко и солью посыпала. Она в последние дни одеваться стала тщательнее. Повытаскивала из полотняных пронафталиненных мешочков три свои добротные кофточки. Проветрила их на веревке во дворе, но дух нафталина из них полностью не выветрился, и теперь на кухне нет-нет да и выплывал этот запах, если не забивали его более сочные ароматы жареного сала или резаного лука.

Завтракали они вдвоем с Ириной, которая этим утром удивительно свежо выглядела. Щечки румяные. Волосы вымытые, расчесанные, пусть и простенькие, без особой прически. И халат фланелевый салатовый ей к лицу был.

Александра-батьковна завтракала давно, после того, как кур покормила. Но за стол она тоже присела с чашкой чая. Ей уже день, как хотелось серьезно поговорить.

Подождав, пока Егор съест полтарелки тушеной капусты с жареным салом, она прокашлялась, привлекая к себе внимание.

– Время года пока раннее, – сказала она, как бы вслух размышляя. – Свое даже не сеяли еще!.. Может, потерпите до июня? До молодой картошки?

Егор остановил вилку около рта. Посмотрел на хозяйку с удивлением.

– Нет, если хотите, то пожалуйста! Просто дороже выйдет! Гостей у нас ведь и угощать нечем! А звать придется много: соседей, из сельсовета, фельдшерицу с мужем!

– Да зачем их звать?! – Ирина махнула рукой. – Мы потихоньку, без шума и свадьбы!

– Тогда как в селе все узнают, что ты больше не мать-одиночка?!

Егор наконец понял, к чему клонит Александра Васильевна.

– Давайте фуршет сделаем, – предложил он. – Это и дешевле будет, и никто надолго не задержится.

– А это что? – спросила мама Ирины.

– Стоячий праздник, как в городе, – пояснила Ирина. – Чтобы гости быстрее устали и по домам разошлись.

– Это ж только алкоголики стоя пьют! Да и где такой фуршет тут делать? – Александра Васильевна развела руками. – Можно, конечно, на дворе столы накрыть. А погода? Да и двор у нас не очень!

– А мы в кафе сделаем, – доедая тушеную капусту, проговорил Егор. – Это проще всего!

– В каком кафе? В «наливайке», что ли? – почти возмутилась Александра-батьковна.

– Я им заплачу. Они все проветрят, вымоют, украсят, – уверенным, спокойным голосом хозяина проговорил Егор. – Человек тридцать туда войдет, а больше и не надо!

– Ну, тридцать можно и за стол посадить, чего их мучить, – вступилась за еще не приглашенных гостей мама Ирины.

– можно, – сдался Егор. – можно и за стол.

Почувствовав момент своей победы, Александра Васильевна поднялась, достала из шкафчика слева от мойки початую бутылку кагора. Бокалы из комнаты принесла, протерла их кухонным полотенчиком, превращая тонкое стекло из мутного в полупрозрачное. Налила по половинке бокала каждому.

– Ну, совет да любовь! – сказала, и в первый раз за сегодня не сдержала свою тяжелую, но искреннюю улыбку, улыбку, выражавшую не радость, а огромное жизненное облегчение.

104

Киев. Майдан Незалежности

Милиционер Виктор оказался парнем расторопным. Или деньги ему нужны были срочно. Во всяком случае позвонил он Семену на мобильный около полуночи, когда тот уже сладко спал, прижавшись к жаркому боку Вероники. Закрывшись на кухне, Семен ответил на звонок и узнал, что Виктор нашел нужный кусок видеопленки и может его сразу передать. Договорились встретиться через полчаса на майдане Незалежности, возле главпочтамта.

Одеваясь в темноте, Семен уронил стул, на спинке которого висели его брюки. Замер на мгновение. Заметил, что жена проснулась и приподнялась на локте, взволнованно глядя на мужа.

– Я на полчасика, по работе! – нежно прошептал он.

Вероника опустила голову на подушку. Раз заметил муж ее беспокойство, значит, действительно по работе идет.

– Ты там осторожнее ночью, – сонным голосом напутствовала она Семена, уже натягивавшего на ноги носки.

Ночь была теплой и сырой. Количество прохожих удивило Семена, но потом он вспомнил, что время-то – всего за полночь, а значит, до настоящей, безлюдной ночи еще далеко.

Милиционера Виктора он узнал сразу. Тот стоял в форменном плаще и фуражке, сосредоточенно глядя на башню Дома профсоюзов, монитор которой то сообщал время, то температуру, то адрес какого-то нового ресторана.

Две зеленые купюры по сто долларов, пройдя через чувствительные пальцы милиционера, исчезли в правом кармане его плаща. А из левого кармана он тут же вытащил видеокассету.

– Там все есть, – сказал. – Я этого мужика знаю, он из наших, из охраны Мариинки. Егор. Могу познакомить!

– Хорошо, – Семен кивнул. – Я перезвоню, если что!

И они разошлись, оставив после себя безлюдную и мокрую площадку перед колоннами центрального входа в главпочтамт. Видимо, не так давно прошел дождь.

Светофоры на перекрестке под Домом профсоюзов перешли на режим мигающего желтого. По Крещатику проехало несколько такси. Им навстречу, в сторону Бессарабского рынка, – пожарная машина без сирены.

Семен поднимался по Софиевской. Попытался на ходу втолкнуть кассету в карман кожаной куртки, но карман оказался мелковатым, так что пришлось кассету нести в руке.

Влажный воздух касался щек. Глаза всматривались в дорогу, освещенную окнами и фонарями. По другой стороне улицы вниз, к Майдану, спускалась стайка молодежи. Матово блестели в их руках пивные бутылки. Они на ходу переговаривались, смеялись.

Семен прислушался к своему телу. «Услышал» усталость и желание прилечь. «Все нормально, – подумал. – Так и должно быть ночью!»

Но подойдя к своему дому и бросив взгляд вверх, Семен удивился. На кухне горел свет. Может, он забыл его выключить?

Двери открывал осторожно, как квартирный вор. В коридоре разулся и сразу – к двери на кухню.

Там за столиком сидела Вероника, укутанная в слишком большой для нее махровый халат мужа. Перед ней – чашка чаю, наполовину пустая. Она резко обернулась, всмотрелась в лицо мужа.

– Ты чего? – удивился Семен.

– Не знаю, – она пожала плечиками. – Холодно стало…

– А я за кассетой ходил, – он показал ей свой трофей. – По работе.

Она кивнула.

– А девочка как? – спросила Вероника вдруг, и в глазах у нее засветились беспокойные огоньки.

– Еще парочка дней, и все будет в порядке! – пообещал он ей и улыбнулся.

– Дарья Ивановна приболела, – сказала Вероника, поднимаясь на ноги. – Завтра пойду проведаю. Ты уже ложишься?

– Да.

Приспав Веронику, Семен тихонько поднялся и прошел в гостиную. Вставил кассету в видеомагнитофон. Включил.

Увидел, как женщина несет одеяльный сверток с ребенком ко входу, как опускает его на верхнюю ступеньку. Как уходит, несколько раз оглядываясь. Потом к свертку приблизился мужчина в кожаном то ли пальто, то ли плаще. Остановился над свертком. Поднял и с ним в руках ушел к дороге.

«Кино» было черно-белым, персонажи двигались рывками, лица были не четкие, но запомнить их не составило бы труда.

– Егор?! – прошептал Семен, еще разок прокрутив видеопленку. – Завтра мы с тобой познакомимся!

Но наутро Семену расхотелось знакомиться с Егором. По крайней мере сразу. Знакомиться – значит говорить, что-то объяснять. А что он может объяснить? Что подобранный Егором ребенок на самом деле принадлежит ему, Семену? Нет, надо все делать по-другому, не в лоб. Надо будет проследить, узнать, где сейчас этот ребенок, а потом уже принимать решение.

Милиционер Виктор, которого Семен вызвонил в восемь утра, уже был к этому раннему часу на службе. Семен подъехал к нему. Узнал, что Егор приезжает на службу на старенькой красной «мазде», что ни с кем особенно не дружит, но вежлив. Зона его ответственности – мариинский парк перед дворцом. Иногда он прохаживается и с другой, тыльной стороны дворца. Больше ничего о Егоре Виктор не знал.

У Семена появилась уверенность, что узнать этого охранника мариинского дворца ему не составит труда. Мужественное лицо с правильными чертами и с четко очерченным овалом, крупный ровный нос. В памяти Семена остался даже его профиль, когда он наклонился над свертком, точнее, просто наклонил голову и стоял так, рассматривая, что там лежит внизу, на ступеньке.

«Куда он мог ее отвезти? – задумался Семен. – Не к себе же домой! Наверно, отдал в какой-нибудь Дом малютки или в больницу. Или, может, у них тоже есть четкие инструкции, что делать в такой ситуации?»

Семен представил себя на месте Егора. Той самой ночью пятого марта. Что бы он делал, найдя на улице сверток с новорожденным? Наверно, сразу бы позвонил в «скорую помощь» и сообщил им. Они бы или сами приехали, или сказали бы, что делать дальше… может, и Егор так поступил? может, он уже и забыл об этом случае? может, и ему не впервой находить подброшенных «кукушат» под Парламентом?

Мысли Семена перебил телефонный звонок.

– Ты уже на месте? – спросил Володька.

– Да, рядом.

– Я задерживаюсь на минут десять. Подожди!

Семен глянул на часы – уже около одиннадцати! Как могло пройти столько времени?!

Осмотрелся по сторонам. Вынырнул из своих размышлений и тут же окунулся в шум рабочего дня, в запахи, в мелькание подвижного городского мира.

Поднялся со скамейки, направился по аллее, ведущей к пикету старичков-коммунистов и к Парламенту. И увидел его, идущего навстречу. Всмотрелся в его лицо. Их пути сошлись и разошлись снова. Семен остановился, обернулся. Он знал, что будет делать теперь.

Достал мобильник и, перезвонив Володьке, попросил сегодня съездить в детдом без него и перезвонить ему уже по возвращении, с Грушевского.

105

Киев. Улица Рейтарская. Квартира номер 10

Ожидание обещанной Семеном девочки перестало возбуждать воображение Вероники. Она чувствовала себя усталой. Переживала, что, возможно, у Семена возникли проблемы – ведь не такое это простое дело – ребенка удочерить. Может, он думал, что все пройдет легко и быстренько, а, столкнувшись с реальностью, перепугался. И теперь старается как можно реже бывать дома, чтобы не отвечать на вопросы Вероники?

Она вышла на улицу. Прогулялась до «угла трех кафе». Подровняла веночек на стенке. Ноги сами завели ее в «Ярославу», где она заказала кофе по-восточному и два пирожка с яблоками. Уселась лицом к улице и смотрела через толстое стекло на проезжавшие мимо машины, на прохожих.

Заметив, как в сторону Золотых ворот прошла дама с раскрытым зонтиком, Вероника бросила взгляд на небо. Там – сплошная весенняя голубизна, теплый цвет. Никакого намека на дождь. Да и по телевизору сегодня ничего о возможных осадках не сообщали.

Вероника пожала плечиками. Тут как раз и кофе с пирожками поднесли.

Через полчаса, уже в улучшенном настроении, она вернулась домой.

Забросила в стиральную машину цветное белье, нажала на кнопку «старт». Потом расставила в комнате перед телевизором гладильную доску, вытащила не глаженную с прошлой стирки одежду, которую, будучи необъяснимо сердитой, просто целым ворохом засунула в шкаф. Включила в сеть утюг и тут же вспомнила, как случайно сожгла этим утюгом свою белую блузку. Блузку ей, впрочем, было не жалко. Да и утюг был хороший, новый, дорогой, но слишком «умный»: для каждого типа ткани была в нем заложена отдельная программа глажки. Только вот тип ткани хозяйка должна была сама утюгу указывать. А для этого надо инструкцию найти и еще раз посмотреть: какой из значков какую ткань обозначает.

Подставила Вероника стул вплотную к разделочному столику, взобралась на него и дотянулась до верхней полочки навесного шкафчика, где все инструкции бытовой техники лежали. Взяла всю пачку бумаг, опустилась с ней на пол и на стол положила. И взгляд ее тут же на верхней тетради остановился. Знакомой ей тетрадь показалась. Раскрыла ее и сразу на изящный эротический рисунок попала.

Задумалась Вероника. Сама она тетрадь-дневник аптекаря туда засунуть не могла. Значит, это Семена дело.

Присела, полистала тетрадь-дневник. Рисунки были ей не интересны, а вот записи, на которые она в прошлый раз и внимания не обратила, сейчас заинтересовали.

«23.09.2006 г. Даша, дурочка, рассказала своей подруге, что мне «запрещенные лекарства» приносят. Та теперь выпрашивает для своего мужа что-нибудь от алкоголизма. Я ей первый вариант «антизайца» дал, но предупредил, что это средство не конкретно от алкоголизма, а просто полностью меняет человека. Посмотрим, что с ее алкоголиком будет!

26.09.2006 г. Приходила Светка, Дашина подруга. Сказала, что мужу помогло. Пока не пьет, но поменялся режим – спит днем, ночью бодрствует. А. сошла с ума – звонила всю ночь. Угрожала пойти в СБУ и признаться, что для меня воровала лабораторный материал. Надо с ней что-то делать. Но что? Пока придется на ночь отключать телефон.

28.09.2006 г. Самый удачный день. Приезжали двое от заказчика. Привезли сто тысяч аванса. Заказали триста ампул «антизайца». Собираются вывезти партию в Германию и оттуда официально ввезти, как импорт. Ясное дело, что своим медикам и фармацевтам здесь никогда доверять не будут! Недаром все, включая президента, только за границей лечатся! Ну и хер с ними!»

Вероника пробежала трудночитаемые строки дальше, выискивая имя своей подруги. Фармацевтические размышления аптекаря были ей не интересны. Наконец взгляд ее отыскал кусочек личной жизни аптекаря.

«14.10.2006. С утра Даша устроила скандал. Я забыл отключить телефон, и в четыре утра А. дозвонилась. Трубку взяла Даша – я крепко спал. А. ей сообщила, что она – моя бывшая любовница и что я рискую ее жизнью потому, что выполняю опасный заказ политиков от оппозиции. Сказала, что я – в любом случае покойник, а Даше лучше уезжать в другой город и прятаться. Полчаса я доказывал Даше, что А. – сумасшедшая и все, что она ей говорила, – бред. Даша ушла, хлопнув дверью. Надо что-то делать! Если А. не утихомирить, будут проблемы».

«Интересно, кто эта «А.»?» – задумалась Вероника.

Ее тонкий носик уловил вдруг в воздухе запах горячего железа. Она вспомнила о включенном утюге, быстро разыскала в пачке нужную инструкцию и побежала в комнату.

106

Аэропорт «Борисполь»

Утром за забором Диминого двора остановился уазик таможенной службы аэропорта.

Дима как раз чай на кухне пил и раздумывал о планах на начинающийся день. Посещение своего рабочего места в эти планы не входило. Но пришлось внести в планы корректировку. Диме сразу стало понятно: раз прислали за ним машину, значит, придется ехать.

Попросив водителя минут десять подождать, он нашел свою форму. Облачился в нее. От правого рукава форменного кителя пахло псиной. Дима задумчиво принюхался. Вспомнил о Шамиле.

– Чего вызывают? – спросил у водителя, когда уже машина отъехала от забора.

– А мне сказали привезти, вот и везу, – ответил тот, пожав плечами. – Начальник приказал. Ждет тебя.

Пока ехали, Дима настраивался на скандал. Ясное дело – ему же начальник лично звонил и звал на службу. А Дима это приглашение проигнорировал. Трудовая книжка его там. Теперь, если начальник захочет, они в нее могут много всяких гадостей написать, типа «уволен в связи с грубым нарушением трудовой дисциплины» или что-то в этом роде. А ведь ему, наверно, придется эту книжку в Саратове показывать? Или лучше сжечь ее и сказать, что потерял?! Но тогда трудовой стаж для пенсии пропадет!

Дима тяжело вздохнул, отчего водитель бросил на него в меру любопытный взгляд.

Перед знакомой дверью в начальственный кабинет Дима замешкался. Нехорошие предчувствия заставляли его кривить губы. «От судьбы и от скандала не уйдешь, – подумал он. – Поэтому лучше раньше начать и раньше кончить, чем надолго растягивать ожидание неприятностей!»

Стукнул разок в дверь и зашел.

– О! Явился! – без особой злобы в голосе проговорил начальник, подняв на посетителя взгляд. – Я же тебя еще когда просил приехать?

– Болел, – соврал Дима. – А тут еще жена забеременела…

– А-а, – закивал начальник. – Ну садись!

Дима опустил пятую точку на жесткое сиденье стула. Посмотрел на карту Украины на стене за спиной начальника, на портрет президента справа на той же стене, на икону в дорогом серебряном окладе, висящую дальше, за портретом президента, почти в самом углу комнаты.

«Икона-то, наверно, из конфискованных», – подумал.

А начальник проследил за направлением взгляда подчиненного.

– Ты чего, в Бога, что ли, поверил? – спросил.

– Еще не совсем, – признался Дима. – Только начинаю…

– Тут с тобой начальник по режиму давно поговорить хочет. Я ему сейчас позвоню. А после разговора с ним ко мне зайдешь. Понял? И в бухгалтерии тебя ждут. Там тебе, кажется, за два месяца зарплату начислили…

Дима смутился. Новости о двухмесячной зарплате сбили его с толку. Это, значит, ему заплатят за время его прогула?! Странно!

А начальник тем временем позвонил какому-то «товарищу капитану» и сообщил, что Дима сейчас подойдет.

«Товарищ капитан» – невысокий коротко стриженный мужчина лет сорока в костюме летчика – сидел в кабинете на втором этаже.

Он встретил Диму серьезным выражением лица. В глазах – заметное беспокойство. Перед ним на столе лежало личное дело Димы и там же его зеленоватая трудовая книжка.

– Вы садитесь, садитесь! – хозяин кабинета указал ему взглядом на стул напротив. – Вы, я так понимаю, возвращаетесь к исполнению служебных обязанностей?

– Вроде того, – неуверенно ответил Дима.

– У меня к вам короткий разговор. Может, вы помните, в начале года у нас тут ЧП было. Чемодан с экспериментальным лекарством пропал.

Дима напрягся. Он даже немножко пригнулся, словно над его головой вот-вот могла просвистеть пуля.

– Да вы расслабьтесь! мы же с вами спокойно беседуем. Я просто хочу вам кое о чем напомнить. Например, о двух грузчиках, которые тогда в одну смену с вами работали. Они ведь больше у нас в аэропорту не работают… Умерли.

«Товарищ капитан» выдержал паузу, сопроводив ее внимательным взглядом прямо в глаза посетителю.

– Странная история! – продолжил вскоре хозяин кабинета. – Грузчики умерли, а вы – нет! Чемодан везли официально, но нелегально. Потом разыскивали его неофициально, но настойчиво. Про вас выспрашивали. Про ампулы, то тут то там всплывавшие. И вдруг все свернули, закрыли. А тут, через два месяца полной тишины, пришло указание всем об этом ЧП забыть… Придется и вам это указание тоже выполнять.

– Забыть?! – Дима недоуменно посмотрел на мужчину в летной форме. – Да я… я и так ничего не помню…

– Ну это вы сейчас ничего не помните, а надо, чтобы вы вообще ничего не помнили, – кивая в такт своим словам, четко произнес хозяин кабинета.

После этого он достал из личного дела Димы бумажный бланк. Развернул его и подсунул вместе с ручкой на край стола, туда, где сидел посетитель.

– Заполните и распишитесь!

Дима опустил взгляд на бумагу.

«РАСПИСКА

Мне, ФИО________, объяснили свойства препарата

«Турбосклерин» и возможные побочные эффекты после принятия этого препарата. Положенную дозу препарата я принял добровольно. Насилия ко мне не применялось.

Дата. Подпись».

– Видите, к чему демократизация общества приводит! Раньше бы просто припугнули, ну, может, ударили бы пару раз. Зато никаких побочных эффектов! А теперь… Есть вопросы? – поинтересовался хозяин кабинета и тяжело вздохнул.

– А что это за лекарство?

– Немецкий препарат, позволяющий по ключевым словам стирать из памяти события и людей, связанных с этими словами. Две таблетки, потом пять минут с психологом-гипнотизером, и вы свободны!

Диме стало страшно, и этот страх тотчас проявился на его лице и во взгляде. Он оглянулся на дверь.

– Спокойнее! – скомандовал ему мужчина в летном костюме. – Приказываю не бояться! Три года назад вас бы уже не было на этом свете! Так что все-таки скажите спасибо «оранжевой» революции. Теперь у нас демократия: все только с согласия пациента!

В глазах мужчины сверкнули иронические искорки. Сквозь сказанные слова прорывался злой, ехидный смешок.

– А можно отказаться от таблеток? – осторожно спросил Дима.

«Летчик» отрицательно мотнул головой.

– Нельзя, – сказал он. – Да вы зря беспокоитесь! Вы просто все, что нам надо, забудете и будете жить дальше! В своем маленьком домике по улице 9 Мая, с женой и котом.

Мужчина достал из ящика письменного стола картонную коробочку без надписи. Вытащил из нее две таблетки в прозрачной целлофановой обертке. Таблетки были большими, похожими по размеру и форме на витамин С из Диминого детства. Сам хозяин кабинета посмотрел на эти таблетки с любопытством и недоверием во взгляде. Налил из графина в стакан воды. Бросил туда обе таблетки. Вода забурлила, таблетки, растворяясь, пускали пузырьки.

– Заполняйте! Быстро! – приказал мужчина, глянув на свои ручные часы. – У меня через полчаса следующая встреча.

Дима, проследив за растворением таблеток, сглотнул слюну. Вписал в расписку свои фамилию, имя и отчество. Поставил дату и подпись. И выпил содержимое стакана одним глотком.

– Валерий Петрович, зайдите! – проговорил хозяин кабинета в телефонную трубку.

Перед глазами Димы кабинет стал расширяться. Стенки отползали назад, воздух показался горячим, плавящимся.

В кабинет зашел еще один мужчина в форме летчика. Подошел вплотную к сидящему перед столом Диме. Хозяин кабинета уступил вошедшему свое место.

– Ампулы, черный чемодан, – монотонно и очень медленно и раздельно стал произносить новый «летчик». – Грузчики Евгений и Борис. Лекарство от рака. Заброшенный двор по адресу улица 9 Мая номер 121. Заброшенный колодец. Ковер из ГДР…

Дима закрыл глаза. Он и так уже ничего не видел, кроме какого-то белого тумана. А слова, произнесенные медленно и раздельно, казались излишне громкими. И каждое новое слово звучало на фоне продолжающих звучать ранее сказанных слов. Все это постепенно превращалось в громкий гул, накапливавшийся в голове у Димы. Он уже перестал понимать смысл сказанных слов. Лег головой на столешницу, «подстелив» скрещенные руки.

– минут через пятнадцать разбудите его, – сказал хозяину кабинета психолог-гипнотизер в форме летчика. И вышел.

107

Киевская область. Макаровский район. Село Липовка

Хозяйкою сельской «наливайки», в которую однажды Егора на минутку занесло по дороге домой желание выпить пятьдесят грамм, оказалась бывшая начальница молочной фермы. Тогда, в первый раз, как занесло его в эту «наливайку», так и вынесло. Этим утром он пришел в кафе с совсем другим настроением, заранее зная, что ему там не нравится.

– А гостей сколько будет? – спросила пожилая крепко сбитая крашеная блондинка. – Это же на завтра! Как успеть?!

– Накрываете на тридцать, – спокойно ответил Егор, решивший пропускать эмоции хозяйки мимо ушей. – Только надо кафе хорошенько проветрить, окна помыть, полы. И рыбу эту убрать!

Она бросила взгляд на гирлянду из таранок, свисавшую с потолка прямо над прилавком.

– Ну, «ножки Буша» можно в Макарове взять, – вслух планировала хозяйка. – Свинины? С этим потруднее. Но я позвоню в Бышев. Если есть – привезут. Водку вы сами купите?

– Сам, – кивнул Егор.

– Посидите пока! Я посчитаю, – она вернулась за прилавок, похожий на барную стойку. Положила перед собой большой калькулятор, достала лист бумаги и карандаш. Застучали ее пальцы по кнопкам калькулятора. То постучит, то запишет что-то на листе.

– Если водка ваша, – подняла она взгляд на Егора. – То тысяча шестьсот восемьдесят гривен выходит.

– Хорошо, – согласился Егор.

– За бой посуды – отдельно! – добавила она и по взгляду заказчика поняла, что никаких возражений нет.

– Значит, пятнадцатого в четверг, к шести? – переспросила она уже другим, не деловым, а дружелюбным тоном. Теперь, когда сумма окончательно определилась, определилось и ее хорошее отношение к зашедшему к ней молодому человеку.

Егор выбрался из затхлой «наливайки» на свежий воздух. На службу ему к вечеру, а значит, можно больше времени провести с Ириной и малышами.

Александры Васильевны в доме не было. Она, не дождавшись возвращения будущего зятя, пошла гостей на завтрашнее празднование свадьбы зазывать.

Ирина, накормив обеих малышек грудью, сцеживала оставшееся молоко в литровую банку. Закончив, накрыла банку ошпаренной кипятком пластмассовой крышечкой и, оставив банку в бойлерной на теплом котле, вернулась в комнату.

– Пойдем погуляем? – предложил Егор.

– Давай маму подождем, – попросила Ирина. – Не хорошо Марину одну тут оставлять!

– А чего ее оставлять. Тоже возьмем. Ты обоих укутай! Я Маринку понесу, а ты – Ясю!

Во взгляде Ирины прочиталось сомнение.

– Меня с Ясей все, наверно, в селе видели. А ее…

– Так ее я понесу! – расслабленно пожал плечами Егор. – Меня тоже ведь тут не знают!

Они вышли из дому. Догуляли не спеша по обочине дороги до «наливайки» – почти километр. Егор, увидев, что окна в кафе открыты и две женщины усердно натирают мокрые стекла скомканными газетами, отчего то и дело слышны режущие слух «бжики», довольно улыбнулся.

Через часок вернулись в дом. Александры-батьковны все еще не было. Ирина по просьбе Егора отыскала свой паспорт и ему отдала.

После обеда отправился он в Киев. Притормозил на мгновение у «наливайки», удостоверился, что работа по превращению сельской пивной в достойное их свадебного торжества кафе не прекратилась. И дальше поехал.

Остававшиеся до начала дежурства два часа Егор на прогулки по магазинам потратил. Хотел Ирине подарок купить, но все, что ему нравилось, стоило слишком дорого. Да и непонятно было: понравится ей тот или иной подарок или нет!

В конце концов цепочку золотую ей купил и кулончик золотой в форме миниатюрного мобильного телефончика. Все-таки первый в ее жизни мобильник он ей подарил!

Купил, и сразу быстрым шагом к машине, оставленной под книжным магазином «Наукова думка». Отсюда, конечно, можно и пешком к парку – минут десять, не больше. Но Егору спокойнее было, когда он свою машину в любой момент увидеть мог. Так что подъехал он к гастрономчику у бокового арочного входа в парк, на привычном месте машину оставил, и к Мариинскому дворцу пошел. До начала дежурства оставалось семь минут.

108

Киевская область. Макаровский район. Село Липовка

Беспокойство Володьки, что им, следуя за красной «маздой», придется ехать до Житомира, слава богу, не оправдалось. Уже на тридцать третьем километре трассы, перед заправочной станцией «Лукойл», «мазда» свернула на проселочную дорогу.

Выдерживая дистанцию то в сто, то в двести метров, их «нива» проехала через четыре небольших села. Потом по обе стороны узкой асфальтовой дороги потянулись поля, и Володьке приходилось наклоняться поближе к лобовому стеклу, чтобы в рассеянном ближнем свете лучше ощущать края шоссе. Задние габаритные огни «мазды» не очень-то помогали Володьке, ведь дорога, как речка, то уходила вправо, то влево. Позади их «нивы» на порядочном удалении двигались еще три пары фар невидимых в темноте машин. Оживленность этой проселочной дороги радовала и Семена, и Володьку. Вряд ли водитель «мазды» мог обратить особое внимание на их невзрачный внедорожник.

Уже в Липовке на развилке около то ли кафе, то ли магазина, стоявшего на небольшом пригорке и освещавшего своими двумя большими квадратами окон-витрин кусок дороги и столб с прицепленной табличкой давно не действующего расписания автобусов, красная «мазда» свернула налево и, сбавив скорость, продолжила путь.

Володька тоже притормозил. Подождал, пока впереди идущая машина не скрылась за плавным поворотом. Потом поехал ей вдогонку. По ту сторону плавного поворота им навстречу вынырнул грузовик. Когда Володька и Семен «прозрели» после ослепления ярким светом фар грузовика, они снова увидели «мазду». Начали ее догонять, но, заметив, что ее водитель нажал на тормоза, резко остановились и съехали на обочину под чей-то забор.

«Мазда» повернула на улицу и поехала дальше медленно и осторожно. Володька сразу понял – дальше асфальта нет.

– Ты выключи свет и посиди, а я пройдусь! – сказал ему Семен и вышел из машины.

Пересек дорогу и оказался в начале улицы. Увидел, как метрах в трехстах «мазда» съехала под забор едва различимого дома и остановилась. Ее габаритные огни погасли, мотор затих. Открылась и закрылась дверца. Скрипнула калитка.

Семен удивился, насколько хорошо слышны были эти звуки в тишине сельского вечера. Он не спеша брел к красной машине. На ходу смотрел себе под ноги. Обходил лужи, отблескивавшие каким-то странным черным цветом. Сухая часть улицы, когда-то просто засыпанной щебнем или гравием и укатанной то ли грузовиком, то ли трактором, была не видна.

Несколько домов и хат с горящими окнами остались позади. Семен поймал себя на странном ощущении, будто он находится в каком-то параллельном, не реальном мире. Остановился и снова прислушался. И услышал лай собаки, тут же подхваченный еще несколькими псами.

Постоял неподвижно, слушая лай и его эхо. Тишина вернулась совершенно внезапно, словно кто-то приказал одновременно всем сельским псам замолчать.

До «мазды» оставалось не больше десяти шагов, когда Семен еще разок остановился и прислушался. Он уже видел одноэтажный кирпичный дом, под забором которого стояла «мазда». Видел порог в две или три ступеньки, ведущий к деревянной двери. Видел четыре небольших фасадных окошка, наполненных светом, и отсвет еще одного бокового окна, перед которым стояло голое, не проснувшееся еще от зимовки дерево.

Калитка во двор оказалась не запертой. И Семен зашел, обходя освещенные окошками неправильные квадраты палисадника.

Во втором окне промелькнула фигура женщины. Семен затаил дыхание. Детский плач прозвучал так близко, что Семен вздрогнул. Осмотрел внимательно окна и увидел, что в двух из них были открыты форточки.

«Надо подождать», – решил он.

И ощутил нарастающую в нем нерешительность. Желание подождать – это скрытое желание ничего не делать. Он это уже знал.

Из дома донесся легкий кухонный шум – вилки-ложки звякнули, тарелки опустились на деревянный стол.

«Хозяину дают ужин», – подумал Семен.

И вдруг ему стало любопытно. Как и чем будут кормить хозяина, вернувшегося с работы? Он вспомнил ужин с жареными белыми грибами, приготовленный недавно для него Вероникой. Он вспомнил какие-то эпизоды из старых советских фильмов, смешанные, перепутанные, но все изображающие мужиков или мужчин, сидящих за столом, и женщин или баб, суетящихся у плиты и несущих к столу кастрюли и сковородки, над которыми поднимается пар.

«Это какая-то другая жизнь, – подумал он и сам себя не понял. – Это другая жизнь… Та, что тут, за окнами, и та, что была показана в старых советских фильмах».

Мысли начали путаться, конфликтовать с логикой. Они словно вопросительно посматривали на него, будто он мог сказать, что вот эта мысль права, а вот та – нет. Опять возникло ощущение нереальности происходящего и нереальности этого места, этой улицы, этих домов.

Семен качнул головой, сопротивляясь собственным размышлениям. Он припомнил дорогу на Вышгород, к детскому дому. Там вдоль дороги тоже стоят дома, там тоже живут люди, обычные сельские люди. Но те дома выглядят настоящими, сегодняшними. Почему там его ничего не удивляет, а здесь возникает ощущение нереальности? Из-за темноты? Или из-за того, что там, на Вышгородской трассе, он никогда не останавливался и не подходил к окну какого-нибудь частного дома, чтобы заглянуть внутрь и подсмотреть кусочек их жизни.

Вспомнился давний разговор с Вероникой. Давно, еще до аварии, она говорила, что ее знакомые продают дом в деревне. Недорого. Он, Семен, был категорически против. У него в то время была какая-то особая «городская» гордость. Его друзья любили поругать то водил на машинах с номерами Киевской области, то приехавших в город из Закарпатья в поисках заработка строителей. Все эти приезжие, не успевавшие реагировать на скорость киевской жизни, были в городе, как на ладони. Все они казались растерянными и немного напуганными. Это продолжалось, пока их не стало очень много или пока Семен не перестал обращать на них внимания. Он вообще об этом давно не думал. И теперь эти мысли появились как-то непредвиденно. Может, потому, что этот Егор из охраны мариинского дворца тоже, как оказалось, не городской, не киевский. Ему, в отличие от Семена, до работы добираться не меньше часу.

– Ты потрымай ее, подержи! – вырвался через форточку во двор звонкий голос пожилой женщины.

– Я сейчас, я Ясю еще покормлю! – ответил другой женский голос, помоложе.

И тут же опять стук посуды, только из другого окна, из кухонного.

Семен прильнул плечом к самой стенке дома возле крайнего правого окна. Как раз между окном и порогом. Осмотрел фундамент – цокольная бетонная заливка, поднятая на полметра над землей, создавала узенькую ступеньку. Если схватиться за что-нибудь и стать ногами на эту ступеньку, то можно заглянуть в окно. Главное – найти, за что схватиться рукой!

Семен выхватил взглядом из темноты толстый большой гвоздь, вбитый над левым верхним углом входной двери. Заметил прибитую к двери подкову, и на лице у него возникла ироническая, снисходительная улыбка.

– Егорушка, чай сам налей! Я сейчас, надо еще Маринку покормить. Уже плачет! Совсем крошечная! – прозвенел молодой женский голос, внезапно показавшийся Семену похожим на голос Вероники.

Он забрался на порог, носком левого ботинка стал на узкую ступеньку между цоколем и кирпичной кладкой, правой рукой дотянулся до толстого гвоздя и подался всем телом налево, к окну.

Окошко изнутри было завешено прозрачным тюлем. Семен увидел кухонный стол, чашку с чаем и руку Егора, сидевшего по другую сторону стенки от того места, где в не очень удобной позе сейчас завис Семен. В левом углу напротив окна, в проеме открытых дверей, появилась молодая женщина с милым, но невзрачным лицом. Она прижимала к груди одетого в толстый розовый комбинезончик младенца. Щечки ребенка ритмично двигались. Малыш сосал грудь.

– Может, я Ясе смеси разведу? – откуда-то из-за спины кормящей женщины раздался второй женский голос.

Молодая женщина подставила ладонь под свободную от малыша грудь и приподняла ее чуток, словно взвешивая.

– Мама, не надо! Хватает!

Она присела на табуретку напротив Егора и посмотрела на него несколько озабоченно.

– Егорушка, я все беспокоюсь: а вдруг соседи заявят? – сказала она.

Нога Семена вдруг начала сползать с узенькой ступеньки. Он сильнее схватился за гвоздь, а левой рукой – за угол оконной коробки и ему удалось вернуть ускользающую опору под подошву левого ботинка.

– Скажешь, что это мой ребенок, – прозвучал приятный и спокойный мужской голос. – Пускай думают, что я к тебе с ней переехал… А с документами что-нибудь придумаем…

Сомнение осталось в выражении лица женщины, но она покорно замолчала. На кухню зашла старуха с еще одной девочкой на руках, чуть крупнее первой.

Женщина нежно отняла малыша от груди, взяла в левую руку вторую девочку, а первую передала старухе. Потом запахнула в блузку грудь с красным, подпухшим соском и вытащила наружу вторую, к розовому свежему соску которой тут же поднесла второго ребенка.

Старушка покинула кухню.

– Бог троицу любит, – произнес Егор. – Третий ребенок будет нашим общим. Когда эти бегать начнут…

Женщина улыбнулась тихой улыбкой, кивнула.

Семен почувствовал, что носок ботинка опять соскальзывает. Он аккуратно, сначала одной ногой, а потом и другой, опустился на бетонную отмостку. Ноги загудели, словно он только что поднялся со шпагата.

Оглянулся на двери, на подкову.

Да, там, за этой дверью, существовал совершенно другой мир, незащищенный ни от чего, хрупкий, но надеющийся на свое продолжение. И надеющийся на удачу, прежде всего на случайную удачу. В этом Семен был теперь уверен на все сто процентов. Но уверенность не давала ему повода почувствовать себя выше, сильнее, самоувереннее.

Он приехал сюда в поисках девочки, подброшенной под Парламент. Он нашел, он увидел ее. Он ее услышал. Но удача улыбнулась не ему. Она улыбнулась этому Егору, который явно не был отцом первого ребенка, не был городским проворным мужиком, не был, судя по его надежде на удачу, человеком, способным быстро и правильно принимать решения. Но при всем при этом кирпичный одноэтажный дом с четырьмя фасадными окошками, с двумя детьми и двумя женщинами и этим охранником территории дворца для президентских приемов казался Семену целостным и замкнутым миром, врываться в который у Семена не было ни права, ни желания.

Что ему, действительно, делать? Не стучать же в двери и требовать передать ему ребенка? Нет! Не будет он этого делать. Он уже знает судьбу этой девочки, он уже обладает тайной, узнать которую когда-нибудь захочет и Геннадий Ильич, и эта непутевая Оксана, оставившая ребенка мартовской ночью на холодных государственных ступеньках! Нет, надо придумать что-то другое. Чтобы и этот мир остался целым, и его, личный мир Семена пополнился, округлился до состояния нормальной полноценной семьи. И он, Семен, придумает, что делать! Прямо тут, на пороге этого сельского дома придумает. Не встанет с порога, пока не придумает!

Семен чувствовал пятой точкой холод, шедший сквозь брючную ткань от бетонного порога. Он слышал и уже не слушал голоса и звуки, выплескивавшиеся из кухонной форточки наружу. Эти голоса и звуки принадлежали другому миру.

Он сидел и думал: где можно взять новорожденную девочку? Думал, и удивлялся, насколько легкой и решаемой показалась ему только что поставленная себе задача.

Роддом! Нужен любой роддом! Нужен сговорчивый и не очень жадный врач-акушер. Мир не идеален, люди не идеальны, женщины не идеальны. Все это только поспособствует плану Семена.

– Тебя домой? – спросил Семена Володька, как только тот забрался в салон «нивы».

– Нет, довезешь меня до роддома на Борщаговке, а оттуда я уже сам!

Володька только бросил на приятеля любопытный взгляд. Вопросов никаких не задал. Завел мотор, развернул машину и выехал на дорогу.

109

Киев. Центр. Улица Стрелецкая

Ближе к вечеру уставшая от переменчивого настроения Вероника, чтобы успокоиться, вышла на прогулку. Прошлась по Рейтарской до угловой «Оптики», свернула в Георгиевский переулок и, увидев справа высокую белую стену Софиевского монастыря, обрадовалась. Она замедлила шаг. Дотронулась подушечками пальцев до шершавой белой штукатурки. Медленно прошла до давно уже заложенных кирпичом и тоже заштукатуренных задних врат монастыря. В этом месте она всегда останавливалась под, или, точнее, перед бывшими воротами. Останавливалась и отдыхала от собственных мыслей и переживаний. Здесь можно было спрятаться в неглубокой нише забора, здесь можно было отвлечься от всего внешнего мира. Вот и сейчас. Почти прижимаясь к белой оштукатуренной стенке, Вероника чувствовала, как к ней возвращается тихая и все еще пугливая самоуверенность.

Ее всегда удивляло, как мало людей ходят по этому переулку, соединяющему Рейтарскую и Стрелецкую. Как мало людей знают о существовании этого таинственного, спрятанного в самом сердце города уголка тишины и спокойствия!

Уже начинало темнеть, но Вероника этого не замечала, глядя на белую стену. Только когда за спиной проехала машина с включенными фарами, она очнулась и посмотрела на часы. Половина шестого! А вдруг Семен сегодня раньше приедет?

Но мысли о Семене не заставили Веронику поспешить домой. Она дошла до того места, где монастырская стена уходила в глубь двора массивного доходного дома, до революции принадлежавшего монастырю. Дошла и повернула обратно тем же неспешным шагом. И на лице у нее еще долго оставалось выражение легкой задумчивости.

Вернувшись на Рейтарскую, она остановилась у своего дома и посмотрела в сторону «угла трех кафе», где по вечерам всегда очень много света. Подняла взгляд на свои окна – в них темно. Семена нет.

«Дай-ка еще пройдусь», – решила.

Приближаясь к «углу трех кафе», Вероника заметила приставленную к стене ближнего кафе лестницу и человека, поднимавшегося по ней. Венок, обычно висевший там же на гвоздике, сейчас был просто приставлен к стене дома. А человек на лестнице укреплял уже посаженную на кронштейн видеокамеру наблюдения.

Первым делом Веронике захотелось узнать, что происходит. Она проверила, на месте ли гвоздь для венка. Гвоздь был на месте.

Успокоившись, Вероника перешла на другую сторону Ярославова Вала и присела в «Кофе-хаусе» лицом к окну. Заказала стакан апельсинового фрэша. Следила за рабочим на лестнице. Увидела, как он спустился на тротуар, повесил венок на гвоздь и снова залез по лестнице вверх, где продолжил возиться с видеокамерой наблюдения.

В конце концов Вероника заскучала. Выпила сок. Вернулась домой и на всякий случай позвонила Дарье, чтобы сообщить о том, что венок со стены снимали, но потом повесили обратно.

– Да?! – более или менее безразлично проговорила Дарья Ивановна. – Я, наверно, вообще уберу его. Повисел и хватит. Отвезу его лучше на кладбище. Да! Давай завтра в «Ярославе» посидим, а потом вместе его снимем?

– Хорошо, – согласилась Вероника.

На том телефонный разговор и окончился. Вероника посмотрела на часы – почти восемь. Решила приготовить простенький ужин – спагетти. Поставила кастрюлю воды на огонь и задумалась о Семене. Задумалась с теплотой и нежностью.

110

Город Борисполь. Улица 9 Мая

Валя вбежала в дом как ошпаренная. Не снимая сапог, оставляя следы грязных подошв – на улице шел дождь, – она прошла в комнату и включила свет. Остановила взгляд на муже, лежавшем с перевязанной мокрым вафельным полотенцем головой. Муж сощурился от яркого света, но через минуту открыл глаза и смотрел теперь болезненным взглядом на Валю.

– Господи, я аж испугалась! – выдохнула Валя. Опустилась на стул. Стянула сапоги и, открыв дверь, выкинула их в коридор, где и так было грязно. – А я до половины седьмого ждала. Думала, случилось что!

– Да нет, – промычал Дима. – Я на работе был… Рассчитался.

Он кивнул на стол, где лежала его трудовая книжка зеленоватого цвета.

– Теперь я свободен, – сказал, и гримаса боли сощурила его глаза снова. Схватился ладонью за лоб.

– Аспирину? – встрепенулась Валя. – Или, может, «скорую» вызвать?

– Не надо, – попросил он. – А аспирину можно. И стопочку налей, может, поможет!

Пока Валя снимала пальто и рыскала по кухне в поисках аспирина, Дима вдруг почувствовал неспешное прояснение ума. Он припомнил в деталях и разговор с начальником, и с начальником по режиму. Вспомнил, правда, несколько расплывчато, второго типа в костюме летчика, который надиктовывал его помутненному сознанию слова, которые Дима должен был забыть. Точнее, он должен был забыть все, что было связано с этими словами.

«Ампулы, черный чемодан, грузчики», – Дима помнил не только слова в их точном порядке, но и голос этого гипнотизера, и интонацию.

Диме стало страшно. Стало страшно оттого, что он ничего не забыл. Не забыл то, ради чего его напоили какими-то таблетками, растворенными в стакане воды.

А вдруг они поймут, что он ничего не забыл? А вдруг они выяснят, что эти таблетки бракованные?!

У Димы на лбу выступила испарина. Еще никогда в жизни ему не было так страшно.

Открылась дверь, и в комнату вернулась Валя. Уже в платье, с аспирином и со стопочкой самогонки в руках.

– Ой, слава богу, ты пришла! – выдохнул он с облегчением. – Мне так плохо! Ты даже не представляешь!

– Может, чаю? – сочувственно предложила Валя.

– Нет, посиди. Не уходи! Давай вместе телевизор посмотрим! – попросил он.

Валя включила телевизор. По первому каналу шли новости. Скучные, политические. Какие-то съезды каких-то партий. Все обвиняют всех в коррупции.

– Может, переключить? – спросила Валя.

– Пускай, – махнул рукой Дима. – После этого «Магнолия ТВ»!

Они дождались «Магнолии ТВ» и стали с интересом смотреть репортажи, посвященные автомобильным авариям, пожарам, преступлениям и пропавшим детям.

На фоне показываемых несчастий Дима забыл о своей головной боли.

Когда передача закончилась, Валя заметила, что муж заснул.

Она выключила телевизор, свет и вышла на цыпочках из комнаты.

«Надо его беречь, – подумала она, уже заглядывая в холодильник и решая, чем бы ей утолить вечерний голод. – Вон в «Магнолии» сегодня двух мужчин на пешеходных переходах насмерть автомобили сбили! А ведь чьи-то мужья и отцы!»

Она покачала головой, полная сострадания неизвестным семьям, потерявшим сегодня кормильцев или просто мужей.

Поставила на огонь чайник, отрезала ломтик хлеба и принялась делать себе бутерброд с маслом и мелко нарезанным селедочным филе, перемешанным с мелко нарубленным луком. Ей хотелось солененького со сладким чаем.

111

Киев. Проспект Победы.

Центральный Дворец бракосочетания

Новый начальник, хоть и западенец, оказался нормальным мужиком. Узнав, что Егору надо в ЗАГС, без лишних разговоров заменил его в шесть вечера резервным охранником. И завтра разрешил не приходить, нашел замену.

Ровно в 18–45, согласно записке от секретарши из ЗАГСа, стоял Егор перед невзрачными и неторжественными дверьми – единственными в своем роде в этом холле, где в это время почти никого не было. Во всяком случае – никаких молодоженов. Две женщины смотрели приклеенную к доске объявлений информацию о разводах, да какой-то мужчина лет пятидесяти сидел на стуле и кого-то ожидал.

Егор стукнул костяшкой указательного пальца по двери и зашел. Та же женщина посмотрела на него.

– Вы? – она бросила взгляд вверх, к потолку, припоминая.

Егор ей вырванный листок из ее перекидного календаря показал.

– А! Вспомнила! Извините! У вас оба паспорта с собой?

Егор вытащил из внутреннего кармана кожаного пальто два паспорта. Она ему тут же бланк заявления на стол выложила, ручку.

– Заполняйте!

Егор присел. Пробежал взглядом бумажку. Обычное заявление на регистрацию брака. Заполнил все данные про жениха – про себя, перешел на Ирину, и тут растерялся.

– Извините, я ее отчества не знаю… Отец у нее умер!

Секретарь посмотрела на посетителя с сомнением во взгляде. Словно сомневалась: здоров ли он.

– У вас же паспорт невесты в руках! Оттуда все списывайте!

Егор почувствовал себя полным идиотом. Переписал все, что надо, из паспорта в бланк заявления. За себя расписался.

– И за нее черкните, как у невесты в паспорте, потом дату выберем!

Подпись Ирины была похожа на закорючку ребенка. Не то, что у Егора.

А секретарь тем временем перелистывала страницы перекидного календаря назад, в прошлое.

– Вот, поставьте 12 февраля! И еще одно заявление, всего пять предложений!

Она продиктовала ему, что он, такой-то и такой-то, просит зарегистрировать их брак не по месту прописки, а в Киеве в связи с тем, что районный ЗАГС на ремонте и потому, что на момент написания заявления сам заявитель работает в Киеве.

– Давайте паспорта! – скомандовала секретарь.

Взяла паспорта и два заявления и, попросив его обождать, вышла.

Не было ее минут пятнадцать. Егора тишина и теснота этой маленькой комнатки странным образом расслабили. Ему спать захотелось – видно, от перенапряжения чувств. Еще бы с полчаса, и задремал бы он здесь.

Но хозяйка кабинетика дверь раскрыла так энергично, что Егора одним движением потревоженного воздуха взбодрило.

– Поздравляю, – сказала она, передавая ему оба паспорта. – Вот тут еще за себя и жену распишитесь! И тут еще по разу! И вот тут!

Егор успевал за пальчиком секретаря следить и росчерки в указанном месте на документах ставить.

– Ну вот, это ваше свидетельство о браке. Копия остается здесь, в архиве. – Напряженный, пытливый взгляд женщины в деловом костюме не соответствовал ее спокойному тону.

– А! – вспомнил Егор. Достал две купюры по сто долларов и протянул ей.

– Оставьте на столе, – небрежно бросила хозяйка кабинета. – Желаю вам счастья!

Больше Егору в ЗАГСе делать было нечего. Он вышел. Оглянулся на ярко освещенный «МакДональдс», расположенный рядом. Стал со ступенек спускаться. А ему навстречу мужчина лет сорока с огромной коробкой конфет. «Интересно: разводиться или жениться?» – подумал Егор, чувствуя себя теперь более умудренным опытом, чем час назад.

Набрал по мобильному Ирину.

– Иринка! Ты теперь мне жена! – сказал.

– О господи! – выдохнула она в трубку. И задышала как-то натужно.

«Сейчас заплачет!» – испугался Егор.

– Я уже домой еду! Скоро буду! Целую! – и, не ожидая от нее никаких слов, дал отбой.

Все-таки телефон – не идеальный инструмент общения. Самые лучшие инструменты – это глаза, уши и губы и, наверное, руки!

Уже въехав в Липовку и поворачивая на улицу Щорса, Егор чуть не столкнулся, кажется, уже второй раз за неделю, с одной и той же «Волгой», за рулем которой сидел крупнолицый мужчина с невыразительным, направленным внутрь самого себя взглядом. Он словно и вперед, на дорогу, не смотрел.

Дал ему Егор выехать на асфальт, потом сам съехал на уже подсохшую от недавних дождей гравийку улицы.

А в доме его сюрприз ожидал. В проходной комнате, где Ирина жила, стол стоял, накрытый скатертью. На нем в вазе – букет искусственных цветов. Бокалы, вилки, ложки.

– Ну, сынок, покажи паспорта! – первым делом попросила Александра Васильевна.

Егор разулся, снял пальто, передал теще документы. Она с ними сразу под коридорную лампочку. Стала листать – на лице радость и возбуждение. Нашла в паспорте у дочки печать ЗАГСа о заключении брака. Посмотрела на Егора с благодарностью. Потом и в его паспорте печать ЗАГСа нашла.

– можно, они пока у меня побудут, паспорта ваши? – заговорила сбивчиво. – Подруге на соседней улице покажу…

Егор кивнул. Прошел в комнату. Ирину, нарядно одетую, увидел. Обнял. Поцеловал. И она к нему прижалась так, что он горячее тепло ее груди через расстегнутый пиджак, рубашку и майку ощутил.

– Садись, мама кролика у соседей купила. Стушила уже! – проговорила она мягко.

Что-то показалось Егору непривычным. Он осмотрелся, прислушался. Малышек не было ни слышно, ни видно.

– А девочки где? – спросил Егор.

– мама их у себя положила. Они сегодня там спать будут. Я их покормлю, а потом мы их приспим, – нежным голосом проговорила Ирина.

Стол Александра-батьковна привела в порядок за пять минут. Тарелки расставила, кастрюльку с вареной картошкой принесла, чугунную утятницу с кроликом. Бутылку водки, к которой тут же из буфетика стопочки нашлись, и недопитую зеленую бутылку кагора.

Егор тут же свой подарок жене вручил. У нее слезы на глазах.

Выпили сначала кагора за счастье, потом крепкой водки по стопочке за крепость семьи. Тут и аппетит разыгрался. Два раза баба Шура командовала «Горько!», чтобы повод для застолья лучше ощущать.

– Завтра вам часто кричать будут! – говорила она, и в ее глазах хмельной веселый огонек горел. – Сорок семь человек придет! Ну, может, и не все… А с самого утра к маме твоей поедем с шампанским! Там утро начнем! Потом здесь пообедаем! А к вечеру – в «наливайку»!

Егор был согласен. Ему даже понравилось, что главный день и так без него расписан и что про его маму не забыли.

Водки Александра Васильевна выпила больше молодых. Ирина – та вообще только пригубливала. Иногда поднималась и заглядывала в мамину комнатку. Наконец, вернувшись за стол, сообщила, что малышки проснулись. Пошла, покормила их. А потом налила в бокал кагора, взяла чайную ложечку и пошла их сладким вином присыплять.

Тут и мама Ирины собираться стала.

– Я сегодня у подруги на соседней улицы заночую. Мы с ней еще посидим за рюмочкой. А вы тут располагайтесь, – она кивнула на красиво застеленную полуторную кровать Ирины. – Вам никто мешать не будет! Детки до утра проспят!

Отнесла она посуду на кухню, загрузила всю мойку. Только бокалы, бутылки да стопки на столе оставила. Набросила пальто, влезла ногами в валенки, еще раз зашла в комнату, чтобы Егора поцеловать.

– Ну, сынок! Не забижай дочку! – попросила.

Дверь глухо за ней закрылась. Бросил Егор взгляд в темное окно. Теперь они сидели за столом вдвоем – он лицом к окну, а Ирина – лицом к мужу.

– Может, ложиться будем? – осторожно спросила она.

Егор кивнул.

Утром Егор проснулся от жары. В доме было тихо. Ирины рядом нет. Прислушался. Ее ласковый шепот едва доносился из маминой комнаты – она кормила малышек.

Электронный будильничек на тумбочке показывал половину седьмого. Егор ощутил в теле вялую тяжесть. Вспомнил ночь. Вспомнил, что когда засыпал, устав обцеловывать спину и полные молока тугие груди уже спящей Ирины, этот же будильничек косоватыми зелеными черточками начало пятого показывал. Значит, он почти не спал!

Не спал, но захотелось ему подняться. На порог выйти, новой, свежей жизни вдохнуть.

Сперва в ванной лицо умыл. Умывая, почувствовал, что от собственных рук Ириной пахнет. Терпкий, молочный, облепиховый запах. Облепиховый – это от ее крема для лица, а вот терпкий и молочный – это ее собственный аромат.

Вышел на порог и тут же краем глаза бабу Шуру увидел – она под окошком своей комнатки на маленькой скамеечке сидела. Сидела неподвижно, как будто уже давно.

– Александра Васильевна! Вы что, ночевали здесь? – шутливо крикнул он, думая, что теща вернулась от подруги, но стеснялась, пока они не встали, в дом входить.

– Ночевала, – кивнула она. – Ну и что! Ваше счастье стерегла. Счастье в первую ночь ой как стеречь надо, чтобы его не потревожили. Всякое бывает, а собаки у нас во дворе нет.

– Да заходите же быстрей в дом! – разнервничался Егор.

– А ты оденься сперва! – попросила баба Шура, показывая взглядом на трусы Егора.

Только в этот момент ощутил он освежающий холод бетонного порога и приятное влажное касание утреннего воздуха на плечах и груди.

Зашел снова в ванну. Облился холодной водой.

– Егорушка! Я завтрак сделала! – услышал голос Ирины.

Услышал перед зеркалом в ванной. Улыбнулся. Расчесал свой мокрый короткий ежик волос. За дверью, в коридоре, Александра Васильевна, кряхтя, валенки с ног стаскивала.

День обещал быть радостным и важным.

112

Киев. Улица Рейтарская. Квартира номер 10

Три дня спустя Семен получил в руки маленький живой сверток. Это была самая радостная и самая аморальная сделка в его жизни. Настоящая сделка. Он сел в «фольксваген туарег» врача-акушера Валентина. Врач перегнулся назад и взял с заднего сиденья завернутого в толстую и теплую фланелевую простынку малыша. Протянул его Семену и, когда тот уже взял малыша в руки, приподнял с маленького личика уголок фланелевого «конвертика».

– Здоровенькая, черты лица правильные, патологий нет, – сказал он.

– А мать? – спросил Семен.

– Восемнадцатилетняя дурочка, студентка. Написала заявление об отказе. Заявление я оставил себе, адрес ее знаю. Если что, найдем возможность решить проблему. Вот справка о рождении. Имя и фамилию впишите сами.

Семен с благодарностью кивнул. Достал из портмоне две тысячи долларов. Протянул врачу. Тот, не пересчитывая, сунул их в карман короткой дубленки.

– Я вас подвезу, чтобы малышку не простудить? – предложил он.

Семен согласился. Назвал адрес.

Доехали быстро. Город готовился ко сну. На дорогах было просторно. Дождик заставил водителя-врача включить дворники.

– Вы уверены, что ваша жена справится? – несколько нервно спросил врач.

– Справится, – уверенно ответил Семен.

– Если проблемы со здоровьем, – врач кивнул на малышку, – звоните! Дам совет, а если надо – приеду. Участкового врача лучше не вызывайте!

Семен понимающе кивнул. Уже заходя в парадное оглянулся и заметил, что врач изучает взглядом табличку с номером дома и названием улицы.

– О господи! – воскликнула Вероника, выйдя в коридор на шум открывшейся двери и получив в руки от мужа живой сверток в светлой фланели. Сверток, издававший негромкие, недовольные звуки.

– Сенечка, что ж ты не позвонил? Не предупредил? А кроватка? А кормить чем?

Семен перестал снимать куртку. Задумался. Понял, что жена права.

– Я сейчас, какой супермаркет еще работает? – забормотал он нервно.

– В универмаге «Украина», ближе ничего нет!

Семен выскочил на лестничную площадку. Побежал, перепрыгивая через ступеньки, вниз. Вышел, сразу посмотрел на дорогу и увидел приближающиеся огни фар. Поднял руку. Рядом остановилось такси.

– Универмаг «Украина», там обождать и обратно сюда! – быстро проговорил Семен в открывшееся окошко дверцы водителя. – Пятьдесят гривен!

– Садитесь! – в голосе таксиста прозвучало уважение. Уважение к названной сумме.

– Так, памперсы и питание, – прошептал сам себе Семен, когда машина, объехав универмаг, остановилась у бокового входа, над которым светилась вывеска супермаркета.

Внутри было ярко и чисто. Покупателей – несколько человек. Скучающая продавец-консультант расслабленно болтала с кассиршей.

– Где у вас для грудных малышей? – перебил их беседу Семен.

– Пойдемте! – девушка-консультант в желтой жилетке повела его внутрь магазина. – Вот, молочные смеси! Эти вот подороже, но лучше!

– А эта, «Малыш»? – поинтересовался Семен, заметив только одну упаковку с явно отечественным товаром.

– Это для бедных, – улыбнулась девушка.

Семен бросил в корзинку пять коробок рекомендованной девушкой молочной смеси. По ее же совету взял несколько бутылочек и набор сосок. Потом она отвела его к памперсам.

Десять минут спустя он уже был дома. Из комнаты доносился детский крик. Вероника ему навстречу в коридор не вышла. Он нашел ее в гостиной. Она пыталась укачать девочку на руках, но ребенок кричал все громче и громче.

Семен быстро поставил на огонь чайник. Взял в руки коробочку молочной смеси, остановился по центру кухни прямо под люстрой, чтобы было легче прочитать мелкий шрифт инструкции по приготовлению и дозировке.

Наконец девочка получила долгожданное молоко. Пусть и не настоящее, но импортное и наполненное витаминами. Вероника сидела в кресле, удерживая в левой руке укутанную девочку, а в правой – бутылочку с разведенной молочной смесью.

Семен, стоявший над женой и наблюдавший над процессом кормления, неожиданно ощутил в теле приятную усталость. Если сейчас он сядет или ляжет, то глаза сами сомкнутся. Но что-то он еще не сделал, что-то важное! Семен задумался, припоминая. А! Надо позвонить Геннадию Ильичу. Поздновато, конечно, но за такую новость он все простит!

– Что там у тебя? – не поздоровавшись, спросил депутат.

Семен прижал мобильник к щеке.

– Нашел. Девочку. Уже у меня дома, – сказал он и удивился, что в этот момент вспомнилась ему девочка, найденная Егором, там, в кирпичном одноэтажном домике с дверью, к которой прибита старая подкова. Это ведь ту девочку он нашел, обнаружил. А сейчас он говорил Геннадию Ильичу о другой девочке. Или сразу о двух, чтобы не лгать? Но ведь он и не лжет. Он просто говорит о том, что у него теперь есть приемная дочь, грудная малышка. А его шеф понимает информацию так, как ему хочется и приятно! Вот и все!

– Отлично! – голос Геннадия Ильича стал сдобным, как свежая сладкая булка. – Жена справляется?

Семен бросил взгляд на Веронику, которая уже отобрала у малышки изо рта соску и поднесла указательный палец ко рту, давая мужу понять, что ребенок заснул.

– Да, – ответил Семен, отходя к окну. – Надо, конечно, многое купить… И кроватку, и коляску… Это завтра.

– Сам не покупай! – мягко предупредил депутат. – У меня тут есть с кем посоветоваться. Часам к одиннадцати тебе все привезут. А завтра вечером отметим. Понял?

Наступившая ночь оказалась беспокойной, и утром, умываясь и бреясь перед зеркалом в ванной комнате, Семен смотрел на свои опухшие глаза, прислушивался к шуму в голове – там все еще звучал ночной плач ребенка – и вспоминал без всякого раздражения, как поднимался три или четыре раза за ночь и шел на кухню ставить бутылочку с разведенной смесью под струю горячей воды, чтобы подогреть. Вспоминал ласковый шепот Вероники, под который он тут же проваливался обратно в сон, пока она кормила малышку.

Побрившись и еще раз плеснув в лицо для свежести холодной водой, Семен вытерся полотенцем. Сделал себе кофе и с чашкой прошел в спальню, где выпил его, стоя над спящей женой, нежно прижимавшей к себе рукой тоже спящую малышку.

Часы показывали половину девятого. Сегодня Володька опять повезет молоко в Вышгород сам, без Семена. Сегодня Семен до вечера свободен, а значит, можно вдохнуть свежего утреннего воздуха – воздуха, пахнущего весной!

Семен вышел на улицу, прошелся до «угла трех кафе». Бросил взгляд на круглый веночек, криво висевший на гвозде. Поправил его и, свернув на Ярославов Вал, направился к газетному киоску. Потом вниз, по улице Франко, потом по Чапаева до штаба Министерства чрезвычайных ситуаций. Потом перешел через Гончара и оказался на Чеховском переулке. Остановился около знакомого дома. И тут его прошиб холодный пот. Это же дом, в котором живет Алиса. Он ведь и не собирался сюда идти! Просто вышел прогуляться по улице!

Быстрым шагом Семен вернулся на Гончара и поспешил вверх по улице, к Ярославову Валу.

Когда зашел в квартиру, Вероника и малышка еще спали. Чувство вины перед ними за свою утреннюю прогулку по подсознательному маршруту заставило Семена настроиться на мысли о своей роли в семье, ставшей со вчерашнего вечера более полной. Он зашел на кухню, посмотрел под ноги и вокруг и вспомнил почему-то роддом, чистенькие и вылизанные коридоры, медсестер и врачей в белейших халатах и полный запрет для грязных и неухоженных посторонних. Чистота и рождение, чистота и детство. Они всегда в паре.

Семен взял швабру и вымыл на кухне пол. Потом отдраил пол в коридоре. В комнату решил не заходить, чтобы не беспокоить спящих.

А спящие проснулись только в одиннадцать, от настойчивого звонка в двери. Водитель Геннадия Ильича Вася первым делом занес в коридор огромную картонную коробку.

– Это коляска, – сказал он.

И попросил Семена помочь занести все остальные подарки от депутата. Им вдвоем пришлось подниматься на четвертый этаж несколько раз. Весь коридор теперь был завален кульками и коробками. Большая детская ванночка цвета «розовый перламутр» была прислонена к стенке. Одних памперсов размера «Mini» Семен насчитал восемь упаковок.

Вася сразу уехал, а Вероника, вышедшая в коридор, глазами, полными удивления, уставилась на гору подарков:

– Это от кого?

– От Геннадия Ильича, – ответил Семен, держа в руках упаковку памперсов.

– Какой он хороший человек! – вырвалось у Вероники. – А помнишь, каким противным торгашом был раньше, на Петровке?

– «Кто был ничем, тот станет всем», – усмехнувшись, проговорил Семен слова из песни и махнул рукой.

В коридор долетел плач малышки.

– Проснулась, – выдохнула Вероника и исчезла за дверью в гостиную.

Семен неспешно перенес пакеты с детским питанием на кухню. Освободил для них место в одном из шкафчиков. Перезвонил потом Володьке.

Утро за окном быстро наполнялось солнечным светом. При такой погоде сам Бог велел бы Веронике погулять с малышкой по улице. Тем более, что теперь есть коляска!

Семен распаковал ее. Осмотрелся, удивился практичности и дизайну – тут тебе и прозрачный «капюшон», и отделение для вещей.

– Ника! – окликнул он жену.

Она снова заглянула в коридор, уже с малышкой на руках. Увидела коляску.

– Пойдешь прогуляться? – спросил.

В глазах жены Семен прочитал сомнение. Что-то смущало ее.

– Не знаю, – она пожала плечами. – Надо перебороть себя… Меня же никто беременной не видел, а я тут вдруг с коляской…

– Увидят тебя еще беременной, – ласково пообещал Семен. – А будут знакомые спрашивать – скажешь: удочерили! Сейчас это модно!

Вероника кивнула:

– Я сейчас, только Дарьюшке позвоню, вместе с ней прогуляемся, и то комфортнее будет.

– А она уже знает? – удивился Семен.

– Конечно!

В одном из пакетов, привезенных водителем Васей, Семен нашел с десяток разных детских одеялец, в другом – три комбинезончика. Приготовить малышку к первому выходу на улицу не составило труда.

Семен вынес коляску на улицу, Вероника спустилась с ребенком на руках.

– Позвонишь, когда нагуляешься, – сказал Семен. – Я подремлю немного. Вечером надо по делам!

Уже заходя в парадное, он заметил краем глаза спешащую к Веронике навстречу Дарью Ивановну. Одетая в широкое и длиннополое кашемировое пальто синего цвета, она размашистым шагом переходила дорогу. Лицо ее было возбужденно-розовым, на губах – улыбка верующего человека, возвышенная и благостная.

Семен поспешил захлопнуть за собой двери парадного. Поднимаясь на четвертый этаж, почувствовал общую усталость. И от событий вчерашнего вечера, и от бессонной ночи. Эта усталость была сладкой, как усталость спортсмена, только что поставившего мировой рекорд.

113

Киев. Улица Стрелецкая

– Ой, личико покажи! – попросила Дарья, наклонившись над коляской.

Вероника осторожно приоткрыла личико малышки и, заметив, с какой жадностью разглядывает ее ребеночка подруга, ощутила в душе материнскую гордость, словно сама родила малышку.

– Послушай, мы же с тобой так и не сходили за венком, – Дарья Ивановна подняла взгляд на Веронику. – Давай пойдем сейчас, снимем. Потом прогуляемся в мою сторону, я его домой занесу. А после этого можно и в кафе присесть. Она, вон, спит! – Дарья кивнула на коляску.

– Хорошо, – согласилась Вероника.

Они подошли к «углу трех кафе». Остановились у венка.

Взгляд Вероники ушел на недавно появившуюся на стенке видеокамеру наблюдения. Ей показалось, что камера была нацелена именно на венок.

Дарья Ивановна задумалась о чем-то. Видимо, набиралась решительности, чтобы исполнить задуманное.

«Сначала мужа в могилу, – подумала Вероника, наблюдая искоса за подругой, – потом и венок туда, на кладбище! Она ведь теперь к Сениному психиатру ходит. Может, это он ей подсказал?»

– Ну, все! – выдохнула решительно Дарья Ивановна. Протянула обе руки к венку, сняла его с гвоздя. Обернулась на Веронику. – Пойдем!

Вероника развернула коляску, и они отправились назад. Выражение лица у Дарьи Ивановны стало грустно-задумчивым. Венок она несла в руке, как сумочку, словно вообще о нем забыла.

– Эй, стойте! – донесся до них громкий мужской окрик.

Вероника обернулась и увидела бегущего в их направлении парня.

– Стойте! Я вам говорю! – кричал он на бегу.

Вероника остановилась, посмотрела по сторонам, проверяя, за кем он бежит.

Но парень бежал к ним.

– Куда это вы венок забрали?! – отдышавшись, сердито спросил он у Дарьи. – Кто вам разрешил?!

Дарья Ивановна смотрела на него с немым недоумением во взгляде.

– Что вы имеет в виду? – спросила она после минутной паузы.

– Зачем вы венок сняли? Дайте его сюда!

Парню было лет двадцать. Он явно нервничал.

– Это мой венок! – спокойно заявила Дарья Ивановна. – Я его сама там повесила, сама сейчас и сняла…

– Пойдемте к начальству! Так нельзя! – сказал парень, и рука его потянулась к венку.

Дарья Ивановна машинально отвела руку с веночком за спину.

– А зачем мне ваше начальство? Я с ним однажды уже договаривалась!

– Я вас очень прошу, пойдемте! Я же только охранник. Вы сами шефу скажете, что забираете венок, тогда и ко мне претензий не будет! – Парень перешел на жалобный тон.

Дарья перевела взгляд на Веронику. Пожала плечами.

– Ладно, пойдем! – сказала.

Через две минуты Вероника осталась стоять с коляской на углу, а Дарья с венком зашла внутрь.

Ее не было минут пятнадцать. Но когда она вышла – ее взгляд был таким же застывшим, как и выражение лица. Словно ее загипнотизировали или очень сильно удивили.

Она прошла мимо Вероники и повесила веночек на гвоздь.

– Что? Что они тебе сказали?! – громко, чуть ли не криком спросила ее Вероника, сгорая от любопытства.

– Потом, потом, – заторможенно ответила Дарья. – Проведи меня домой, а то мне не очень хорошо.

Дальше, к неудовольствию Вероники, они шли молча. Только малышка, просыпаясь, издавала тонкие, жалобные звуки.

114

Город Борисполь. Улица 9 Мая

В это утро Валя позволила себе поваляться в кровати на полчаса дольше обычного. Напарница по залу игровых автоматов Соня согласилась отработать две смены подряд. Конечно, не за так, а за пятьдесят гривен. Отработать две смены подряд придется и Вале, но это не так важно. Главное – у них с Димой сегодня много важных дел.

Список документов, оригиналы и ксерокопии которых надо было подать вместе с заполненной «саратовской» анкетой, оказался немалым. Весь стандартный набор – свидетельства о рождении, школьные аттестаты, дипломы о получении среднего специального образования, свидетельство о браке, автобиографии, написанные от руки, а не на компьютере, военный билет. А к этому еще справки от врача об отсутствии педикулеза, хронических и инфекционных заболеваний и отдельные справки об отсутствии СПИДа.

После поспешного завтрака яичницей Валя разыскала нужные документы – благо хранила она все важные бумаги вместе в старой, еще маминой, сумочке, лежащей всегда на шкафу. Дима отправился на почту делать ксерокопии, а Валя тем временем выбрала из Диминой одежды все самое приличное и принялась за глажку.

Из дому они вышли около одиннадцати утра, официально нарядные. Валя даже накрасилась немного, чтобы акцент на ее лице смещался у мужского взгляда с излишне пухлых щек на выразительные глаза и брови.

К двенадцати они уже приехали в Киев и разыскали на Харьковском шоссе в обычной новенькой многоэтажке полуподвальный офис с отдельным входом с улицы. На двери висела табличка «Представительство ТП г. Саратова». Но прежде чем зайти в эти двери, пришлось Диме и Вале прождать два часа в очереди. Очередь состояла человек из сорока-пятидесяти, и поначалу Дима отчаялся в ней стоять. «Мы до шести не пройдем!» – сказал он Вале. Но Валя засекла на своих маленьких часиках, сколько времени проводит в кабинете каждый посетитель, помножила время на количество людей, и результат ее обнадежил.

Дима сходил в ближайший магазин за мороженым, потом прогулялся до газетного киоска и купил несколько свежих газет. Тут же их и просмотрел, присев на скамейке около парадного, пока Валя за углом стерегла их очередность.

Наконец они зашли в кабинет. За спиной сидящего немолодого дядечки в сером костюме на стене висел большой план Саратова, слева стоял российский флаг, а справа от карты висел портрет президента Путина.

– Ваши документы? – попросил немолодой дядечка.

Валя все выложила. Медицинские справки, за каждую из которых им пришлось заплатить по тридцать гривен, она подложила под самый низ.

Дядечка надел очки. Принялся сверять ксерокопии с оригиналами и каждый раз, просмотрев документы, ставил на ксерокопии свою подпись. Автобиографии, написанные, как и требовалось, от руки, он не читал, а просто переложил к ксерокопиям. На медицинские справки глянул без уважения.

– После переезда вам надо будет пройти полное медобследование и сдать анализы, – он поднял глаза на посетителей.

Валя и Дима покорно кивнули.

Хозяин кабинета тем временем выложил на стол новенькую пустую папку для бумаг, прошелся ладонью вдоль сгибов, сложил ее аккуратненько. Потом опустил в папку все их документы, кроме оригиналов, завязал тесемочки и приписал шариковой ручкой: «№ 10054» к напечатанному по центру папки слову «ДЕЛО».

– Ответ почтой в течение двух недель, – сказал он, сняв с носа очки, – скорее всего положительный. Отъезд через три месяца после получения положительного ответа. Транспорт будет предоставлен и оплачен. Личных вещей и мебели – не больше одного контейнера. И мой совет – пианино не брать. В Саратове музыкальные инструменты раза в три дешевле, чем у вас на Украине.

– У нас нет пианино, – вежливо произнесла Валя, почему-то думая, что эта информация может увеличить их шансы на положительный ответ.

– Еще какие-нибудь вопросы есть? – поинтересовался хозяин кабинета.

– У нас котик, мурик. Его с собой можно будет взять? – Валя просящим взглядом уставилась прямо в карие глаза мужчины.

– На котов с Украины временно введен запрет, – спокойно сообщил он. – У вас слишком много случаев бешенства. Да вы, наверно, и сами слышали, что тут в Киеве происходит?!

– Нет, не слышали, – тихонько проговорила Валя, думая о Мурике, которого она сегодня утром забыла накормить.

Перед тем как ехать домой, они вдвоем зашли в ближайший гастроном, где перед этим Дима покупал мороженое, и взяли бутылку шампанского. На вечер.

Всю дорогу Валя думала: что бы такое приготовить на ужин? Но когда зашли в дом, на нее навалилась усталость. Даже Дима это заметил и предложил просто съесть по бутерброду и выпить шампанское прямо в комнате перед телевизором.

Так они и сделали. Первый тост «За счастье!» выпили под окончание очередной серии «Бандитского Петербурга». Второй тост «За здоровье!» пили под новости Первого канала. А третий – «За будущее» – как раз пришелся на начало «магнолии ТВ».

Диму после шампанского всегда клонило в сон, но любимую программу о ЧП и преступлениях он решил досмотреть до конца. Валя отправилась спать, а Дима с интересом поглощал глазами репортажи об автомобильных авариях за день, об ограблении филиала Сбербанка, о пожаре на рынке Троещина. Следующий после пожара репортаж был об убийстве. Ведущий попросил отвести детей от экранов телевизоров. Эта просьба и заставила Диму сосредоточиться. На улице, где-то в самом центре Киева, лежал в кровавой луже прилично одетый мужчина с разодранным горлом.

– Это убийство, – говорил ведущий, – поначалу поставило следователей в тупик. Только после заключения врачей стало окончательно ясно, что неизвестный – его личность сейчас устанавливается – подвергся нападению хищного животного. Предположительно тигра, рыси или пантеры. Сейчас выясняется, все ли хищники породы кошачьих находятся на своих местах в зоопарке. На теле отчетливо видны следы когтей, а рваная рана, ставшая причиной смерти, нанесена зубами и клыками животного. За последние три недели это уже второй случай нападения хищного животного на человека со смертельным исходом. В первом случае жертвой животного ночью стал наркоман, проходящий по уголовному делу и выпущенный до суда под подписку о невыезде.

– Рана нанесена зубами, – задумчиво повторил Дима и почесал рукой затылок. Последний репортаж его явно озадачил. Озадачил и прогнал сонливость.

Он взял в коридоре с гвоздика ключ от гаража и вышел на улицу.

Теплый весенний воздух дохнул ему в лицо.

В гараже тоже не было холодно, но Дима машинально включил самодельный обогреватель и уселся в своем любимом уголке на маленькую скамеечку. Взгляд упал на грязную тарелку с остатками какой-то еды. С этой тарелки Мурик слизывал вытрушенное из ампулы лекарство, о котором он вроде бы должен был забыть после тех двух таблеток.

«Хреновые таблетки, – подумал Дима. – Наверно, подделанные, ненастоящие!»

Воспоминание о таблетках неожиданно нарушило спокойное и задумчивое состояние Димы. Он ощутил приближение страха, физического страха. Поднялся на ноги, подошел к воротам гаража и закрыл их на замок изнутри. Теперь ему нечего было бояться, и Дима успокоился. И снова задумался о последнем репортаже «Магнолии ТВ», о «ране, нанесенной зубами».

115

Киевская область. Макаровский район. Село Липовка

Солнце с утра зажелтило окно в комнате Ирины и Егора. Ирина сидела на стуле, купая ноги в солнечном пятне, перелившемся на деревянный пол из окошка. Сидела и кормила грудью Маринку. Ясечка еще спала.

Мама, вернувшаяся из курятника, сразу зашла на кухню и опустила на блюдце три свежих яичка. Ее усталость от собственных волнений сменилась спокойствием и ожиданием.

Через полчаса она накормила Егора яичницей с салом, ломоть «Макаровского» белого кирпичика отрезала и хорошо маслом намазала. Зятю сегодня силы понадобятся. Это она знала точно.

Часиков в десять утра они все, вместе с двумя малышками, сели в «мазду» и поехали к маме Егора. В сумке у Александры Васильевны лежала холодная – только что из холодильника – бутылка «Советского шампанского».

Мама Егора спала. Соседка рассказала, что ночью маме опять было неважно. На губах пена. Поэтому решили ее не будить и не беспокоить, а просто в родительском доме Егора выпить и за его маму, и за покойного отца. Соседка, взявшая на себя заботы о парализованной маме, с ними с удовольствием выпила и посидела.

Было, конечно, Александре Васильевне немного неудобно, что Ирину мама Егора не увидела и не одобрила. Ну да что делать! Главное – все они сделали, как положено. Вот первую бутылку у жениха дома выпили, а вторую выпьют у невесты. А третью с гостями.

Так, за шампанским и разговорами, день потускнел, приближая вечер. В положенное время вышли Александра Васильевна, Егор и Ирина из дома. Малышки, покормленные и кагором приспанные, остались в комнате у Ирининой мамы.

До «наливайки» Егор на машине их подвез. Кафе к свадебному застолью преобразилось. Над дверным проемом рушник повесили. На деревянных столбиках порога разноцветные бумажные ленты накрутили.

Внутри стояло два ряда длинных, во всю длину кафе, столов, а по бокам вместо стульев – лавки. На стенах – рушники. На столах – закуски. Несколько старичков и старух уже сидели, дожидаясь начала. Только запах какой-то странный был. Краской пахло.

Егор оглянулся, посмотрел по сторонам – ничего яркого, все, как было, только чище. И вдруг его взгляд вверх, на потолок над прилавком ушел. И увидел он ту же гирлянду таранок, что и прежде там висела, только сейчас некоторые сухие рыбины были в синий цвет покрашены, а некоторые – в желтый.

Захотелось Егору выругаться, да сдержал он себя. Свой костюм поправил, галстук на ощупь подровнял.

Тут и гости стали подходить группами. Александра Васильевна поставила молодых слева от входа: подарки и пожелания принимать, а сама подхватывала тех, кто уже молодоженов поздравил, и рассаживала их, на ходу что-то гостям рассказывая, а иногда и показывая.

Краем глаза заметил Егор, что показывала теща некоторым гостям паспорт Ирины на страничке со штампом ЗАГСа. Видимо, тем, кому вчера его показать не успела.

После четырех тостов и трех «горько!» веселье расслоилось. Около сорока гостей пили, когда хотели, и закусывали с удовольствием. Общие тосты на время затихли. И Егор, обменявшись с Ириной взглядом, понял, что они могут потихоньку уйти.

Александра Васильевна пожала недоуменно плечами, но уговаривать их остаться не стала. Только проследила, чтобы они все кульки и свертки с подарками в машину погрузили.

Так и осталась она за столом представительницей молодых. Музыка заиграла громче. Водки, купленной Егором в макарове, хватало с избытком. Ее пили еще три часа и допить не могли. Гости, хоть и в летах, были крепкие.

А Егор и Ирина рассмотрели свадебные подарки: рушники, вилки и ножи, набор чайников, конверты с деньгами и поздравительными открытками и две подковы на счастье. Рассмотрели и, постояв обнявшись, стали ко сну готовиться. Егор кровать стелил, а Ирина в маминой комнате с малышками возилась. Яся сразу проснулась, как только ее Ирина носом в свою теплую наполненную молоком грудь ткнула, а маринка пока еще спала.

Кормила Ирина Ясю и радовалась своей судьбе, так странно и неправильно сложившейся, но теперь, словно по той линии судьбы, которую ей на ладони провести забыли, поворачивающей к счастью. Вот ведь недаром, как только Егор к ним зачастил, стала Яся постепенно от молочной смеси отказываться, грудь требовать. А ведь раньше наоборот было! И молока в груди у Ирины все прибывало и прибывало. И теперь уже троим детям хватало.

– Ты эти подковы сразу под той прибей, на двери, – покормив Ясю, выглянула из маминой комнаты Ирина. – Они ж потом придут посмотреть. Ну, те, кто подарил! Да и на счастье будет!

Егор кивнул, посмотрел на две декоративные желтые подковы, на полу лежавшие.

– Егорушка, знаешь, к нам один профессор из Киева приезжал. Сказал, что подкова к двери неправильно прибита. Надо, чтобы она открывалась вверх, как глечик! Чтобы дом был – полная чаша.

Егор снова кивнул. Переоделся в спортивный костюм – благо свои вещи – три чемодана – он уже из киевского общежития, которым почти не пользовался, перевез.

Нашел в ящике с инструментами гвоздодер, гвозди и молоток. Вышел на порог. Развернул на двери старую подкову, найденную недавно у той же «наливайки», где сейчас гости их свадьбу праздновали, а под ней красиво и ровненько две подаренные подковы прибил.

Снова обнялись они, и решила тогда Ирина Егору признаться, что еще одного малыша, Богданчика, кормит. Решила признаться, хоть и говорила ей мама этого не делать, а профессору пояснить, что больше она им молока сцеживать не будет по семейным обстоятельствам. Но ведь как можно – малыша, сыночка бледной и больной мамочки, без молока оставлять?! «Нет, Егор поймет! Я ведь прежде всего – мать! Кормилица!» – думала она.

И не ошиблась.

– Ты ведь не можешь посторонних не кормить. А раз ты их кормишь, то они не посторонние, – Егор добродушно усмехнулся, пожал плечами, поцеловал ее в губы.

И она ощутила на своих губах вкус его добродушия: немножко хмельной, водочный, немного дымный, как запах в хате его мамы.

Егору самому хотелось сейчас прильнуть к Иринкиной груди, ощутить ее живительное тепло. И она почувствовала это.

– Ты ложись, Егорушка. Я сейчас! Только Маринку накормлю. Яся, слышишь, уже спит!

Егор разделся и забрался под теплое ватное одеяло. Лег на спину.

Ирина свет выключила, и вокруг разлилась радостная, манящая темнота.

116

Киев. Новая окружная дорога

Вася заехал за Семеном этим же вечером около семи и отвез его на Новую окружную, в аргентинский ресторан. Здесь, за деревянным забором-частоколом, вокруг главного двухэтажного сруба, стоял с десяток маленьких тоже деревянных домиков. На стоянке красовались «лексусы» и «порше». В машинах сидели или спали водители.

Оставив там же на стоянке свой БМВ с парламентскими номерными знаками, Вася провел Семена в один из деревянных домиков.

Геннадий Ильич сидел за добротным сосновым столом. На столе – два толстых меню в кожаных переплетах, открытая бутылка «Hennessy Pure White», два бокала, блюдце с поочередно выложенными в круг ломтиками лимона, грейпфрута и апельсина.

Семена депутат одарил бодрой и радостной улыбкой. Переведя на мгновение взгляд на водителя, сказал ему: «Приедешь через два часа!»

Дверь за Васей закрылась.

– Садись, читай! – Геннадий Ильич кивнул на меню. – Не отказывай себе в фантазии! Сегодняшний вечер надо будет запомнить!

Семен, все еще ощущая ломоту в плечах – эхо от бессонной ночи, – присел за стол. Раскрыл меню. От повторяющегося в каждой строчке слова «мясо» приятно зарябило в глазах. Остановил взгляд на «аргентинском Т-стейке (600–700 грамм)». Попробовал представить себе его размер, потом вкус. Облизнулся и вспомнил, что не обедал, да и не завтракал. Просто не думал сегодня о еде.

– Ну? – поинтересовался Геннадий Ильич.

Семен молча показал пальцем на Т-стейк.

– Отлично! Кто как работает, так и ест! – ухмыльнулся депутат.

Обернулся назад, снял со стенки за спиной навесной телефон, стал диктовать заказ. На мгновение отвлекся, поманив пальцем внимание Семена.

– Тебе стейк с кровью или «well done»?

– Без крови, – попросил Семен, чем вызвал у Геннадия Ильича еще одну улыбку.

– мясо без крови, – повторил он, тихо смеясь, уже когда повесил трубку на место.

Налил Семену коньяка.

– За твое отцовство! – произнес бодрым чистым голосом, в котором Семен, к своему удивлению, услышал нотки искренности.

Выпили. Семен пожевал ломтик грейпфрута. Просто из любопытства. Прежде всегда закусывал коньяк лимончиком.

– Давай сначала по делу, – Геннадий Ильич снова налил в бокалы коньяка. Потом полез в кожаный портфель, стоявший на стуле сбоку. Выложил из него на стол коричневый конверт. – Так, тут свидетельство о рождении. Имя-фамилию сам запишешь. И кредитка с пин-кодом на всякие расходы. Ребенок нынче – недешевое удовольствие.

– Кредитка? – удивился Семен.

– Ну да, подарок от крестного! – пожал плечами Геннадий Ильич. – А! Я же тебе самого главного не сказал! Я буду крестным! Надеюсь, у тебя других кандидатур нет? Крестную я тоже сам найду. Не беспокойся! Доверься мне!

Семен кивнул.

– Покрестим в моей церкви, чтобы недалеко было потом к праздничному столу переходить.

– Отец Онуфрий будет крестить? – спросил Семен.

– Нет, этот мудак расстригся и пошел работать в фонд помощи брошенным домашним животным! – Депутат мотнул головой, выражая свое удивление поступком священнослужителя. – Мне новенького прислали, недавно духовную академию закончил. Практичный малый, и голос красивый. Кстати, имя ей уже выбрал?

– Да, Марина.

– Бедновато у тебя с воображением, – выдохнул Геннадий Ильич, но серьезное выражение не задержалось надолго на его лице. – Ладно, Марина так Марина! За нашу Маринку! Чтоб росла здоровой и умненькой!

После второго тоста разговор потянулся более расслабленный и менее сосредоточенный. Геннадий Ильич пару раз зевнул. Снял телефонную трубку со стены и сказал невидимому собеседнику, что пора бы уже и мясо принести.

– Уже идут! – сообщил Семену, повесив трубку на место.

Мужчина-официант первым делом занес и опустил на стол перед Семеном разделочную доску немалых размеров, на которой лежал массивный кусок поджаристого, с корочкой, мяса на косточке. Тут же рядом зелень и три пиалки с разными видами красного соуса.

Через пару минут и Геннадий Ильич радовался, глядя на свою разделочную доску, на которой в ряд были уложены шесть медальонов из ягненка.

– Ты, кстати, никогда не думал о том, чтобы стать депутатом? – спросил вдруг Геннадий Ильич, оторвав взгляд от мяса.

– Нет, – вопрос озадачил Семена.

– Подумай, – посоветовал шеф. – Скоро досрочные выборы, а мы перед этим кумовьями станем. Крестные ведь не только своим крестным детям обязаны помогать! Они всей семье помогать обязаны. Особенно, когда семья достойная! Мы ведь друг друга еще с Петровки, с торговой нашей юности знаем!

– Я подумаю, – проговорил Семен, но губы его выразили если не брезгливость, то уж точно некое отрицательное напряжение мысли.

– Ладно, не бери дурного в голову, бери только в руки! – махнул рукой Геннадий Ильич и стал кромсать острым ножом первый медальон. Порезал его на несколько кусочков и, зацепив вилкой первый, окунул в острый томатный соус и отправил себе в рот. Тут же из его рта вырвался вздох блаженства.

Свой вздох блаженства от съеденного первого куска стейка Семен скромно сдержал. Зато лицо его теперь выражало только радость, радость и гастрономический азарт.

117

Киев. Улица Воровского. Квартира номер 17

Будильник зазвонил в спальне у Дарьи Ивановны в половину второго ночи. Она решительно поднялась с кровати. Приняла теплый душ, спрятав волосы под прозрачную шапочку-колпачок, привезенную несколько лет назад из турецкой гостиницы. Зашла в халатике на кухню и автоматически зажгла конфорку под чайником. Хотела выпить кофе, но вспомнила настоятельную просьбу нового директора кафе – кофе не пить.

На улице дул непривычно холодный ветер. И это после нескольких теплых весенних дней! Но кроме звука, сопровождавшего движение воздуха, ничего слышно не было. Город спал. Ни в одном окне домов, мимо которых она шла, не горел свет. Только фонари, отгоняя вокруг себя темноту, подчеркивали безлюдность улиц.

Впереди слева ярко горел десятками лампочек фасад гостиницы «Рэддиссон» с припаркованными в идеальном порядке «шкодами», украшенными гостиничным логотипом.

Она дошла до угла Ярославова Вала и улицы Гончара и резко остановилась, хотя светофоры на этом перекрестке мигали желтым. Какой-то суетный шум донесся до слуха Дарьи Ивановны и она не только остановилась, но и боязливо стала под стенку серого дома, чтобы незамеченной заметить источник шума.

Снизу, со стороны площади Победы, на перекресток вывалила толпа невысоких людей, что-то бурно обсуждавших на ходу на непонятном языке. Присмотревшись, Дарья Ивановна поняла, что это или вьетнамцы, или китайцы. А они – числом двадцать или чуть больше, – выйдя наверх, на перекресток, замолкли и внимательно посмотрели сначала в одну сторону Ярославова вала, затем в другую. После этого обменялись парочкой птичьих фраз и, пройдя мимо Дарьи Ивановны, слившейся со стеной, направились в сторону, откуда Дарья Ивановна только что пришла, в сторону улицы Воровского и Львовской площади.

Переждав пару минут, Дарья Ивановна по диагонали перебежала улицу и, освещенная огнями гостиницы, более смело зашагала вперед.

Дойдя до «угла трех кафе», она увидела розовый «хаммер», припаркованный к стене справа от веночка. В окнах кафе горел неяркий свет. Она подошла к двери и, немного робея, постучала три раза.

Дверь открылась. Молодой мужчина в костюме с галстуком ей приветливо, но молча кивнул и повел за собой.

И она снова оказалась в директорском кабинетике – тесноватом, но уютном. Взгляд ее сразу ушел на стенку за спиной нового директора – худощавого блондина лет сорока от роду с приветливыми чертами лица. На стене за его спиной в изящной рамке висел фотопортрет ее мужа Эдика. Вчера вечером этой фотографии на стене не было!

Блондин, которого звали Никита Львович – имя-отчество, которое было легко запомнить, – попросил ее присесть напротив. Налил ей из графина зеленоватой жидкости в хрустальный стакан.

– Это травяной сок, отлично тонизирует, – проговорил он мягким бархатным голосом. – Я очень рад, что вы пришли! Да еще и так пунктуально! Ваш муж, Эдуард, тоже отличался пунктуальностью! Я не хотел говорить с вами при посторонних, поэтому попросил прийти сейчас. Ночью, как правило, посторонних не бывает! Вы пейте, пейте! – он опустил взгляд на хрустальный стакан.

Дарья Ивановна пригубила травяной сок, и он ей понравился, хотя сладким не был. Во вкусе сока она сразу уловила что-то знакомое, но из далекого прошлого. Может быть, даже из детства!

– Знаете, мы очень ценим все, что сделал ваш муж. Вы даже не знаете, насколько серьезными научными изысканиями он занимался в нашей области…

– В вашей области? – переспросила Дарья Ивановна.

– Ну да, – он кивнул. – Я ведь его коллега. Кое-что мы делали вместе…

Дарья Ивановна озадаченно осмотрелась. Подумала: «Что мог Эдик делать вместе с директором кафе?»

– Вы, наверное, думаете, что я – бармен? – усмехнулся Никита Львович, догадавшись о мыслях гостьи. – Нет, я фармацевт-любитель. И кстати, это больше не кафе!

– А что?

– Здесь будет закрытый ночной клуб фармацевтов-патриотов. Ночной – в хорошем смысле! Сюда будут приходить те из фармацевтов, которые, как и ваш муж, верят, что нашу страну можно вылечить. Надо только составить правильные лекарства! Мне поручили спросить у вас: не согласитесь ли вы стать почетным президентом нашего клуба. В память о вашем супруге! Вас все уважают! Венок ваш можно будет снять со стены через две недели. К этому времени будет готова мемориальная доска из мрамора с барельефом вашего мужа.

«Президентом?» – задумалась Дарья Ивановна. И вспомнила Эдика. И живого, и неподвижного, сидящего в кресле перед балконной дверью. Конечно, у него было много секретов от жены. И похоже, не все из них имели отношение к женщинам!

– Хорошо, – Дарья Ивановна кивнула.

– Спасибо, – улыбнулся Никита Львович. – Все будут очень рады! А теперь я должен перед вами повиниться. Помните, ночью в аптеке, в кабинете вашего мужа, беспорядок был?

Дарья Ивановна задумалась. Никакого беспорядка она не помнила, но тут вспомнилось другое.

– Вы имеете в виду ограбление? – переспросила она.

– Ну, я бы так это не называл. Мы просто собрали все, что могли из кабинета, чтобы его труды не достались другим людям, из одной политической партии, оплачивавшей его последние эксперименты! Конечно, нам надо было все быстро отыскать, поэтому и беспорядок за собой оставили… Вы извините!

Дарья Ивановна вспомнила перепуганную насмерть старушку, работавшую много лет у Эдуарда в аптеке.

– Да, кстати, аптеку это мы у вас купили! – тут в голосе у блондина прозвучала гордость. И гордость, вполне понятная Дарье Ивановне. Ведь получила она за аптеку раза в два больше, чем ожидала!

– У меня к вам еще одна просьба! – продолжил Никита Львович. – У вашего мужа дома, должно быть, остался архив. Записные книжки, дневники, переписка. Вы не могли бы все это передать клубу, чтобы мы просмотрели и продолжили его изыскания в области фармацевтики. Мы еще планируем здесь сделать его маленький музей. Тоже закрытого типа, только для своих.

Дарья Ивановна кивнула.

Никита Львович поднялся из-за стола. Провел Дарью Ивановну до двери. Уже на пороге пожал ей руку.

– Мы вам позвоним завтра, – пообещал он. – Точнее – уже сегодня! Всего доброго!

Дарья Ивановна возвращалась домой с совершенно новым чувством. Ей вдруг понравилась ночная улица. Она не ощущала ни капельки страха перед спящим городом. Наоборот, он ей теперь казался собственным дремлющим младенцем. Она чувствовала нежность, ей хотелось погладить, обнять его, этот милый и большой свернувшийся калачиком город.

И вдруг где-то рядом, может, в одном из ближайших дворов, прозвучал резкий и звонкий кошачий крик. Дарья Ивановна остановилась. Замерла. Услышала еще какой-то шум, но уже не такой громкий. А потом снова наступила тишина – приветливая и совершенно не напряженная. И Дарья Ивановна продолжила свой путь, думая по дороге об Эдике, своем муже, с нежностью и печалью.

118

Город Борисполь. Улица 9 Мая

Рано утром, выглянув в окно и умывшись лицом в солнечных лучах, Валя разбудила мужа.

– Давай одеяло поменяем, – предложила она радостным, бодрым голосом.

– Чего? – не понял спросонок Дима.

– Весна уже. Надо ватное одеяло прятать, достанем верблюжье!

– Так оно ж у тебя в нафталине.

– А мы его до вечера во дворе повесим – выветрится!

Дима пожал плечами, но с кровати поднялся.

Они вдвоем подровняли расстеленное ватное одеяло. Валя рассыпала на нем прошлогодние каштаны, после чего они сложили одеяло вчетверо, а потом еще вдвое, и засунули в большой белый полотняный мешок. Валя впихнула мешок в шкаф, а оттуда другой, туго завязанный веревкой, мешок достала.

Верблюжье одеяло они вытащили из мешка во дворе, чтобы в доме лишних запахов не было. Там же, во дворе, и повесили его на веревке, натянутой между козырьком над порогом и старой яблоней.

Валя на завтрак вареной колбасы нажарила. Один кусок Мурику в миску положила. Чай она не допила, потому что на часы посмотрела. Побежала на маршрутку. Пешком бы она точно на работу опоздала.

Дима после чая сделал себе растворимый кофе. Полистал последний номер «Авизо», взглядом наткнулся на обведенное им ручкой объявление о наборе священнослужителей. Вспомнил об отце Онуфрии. Подумал: взяли его туда на работу или нет? Хотел было позвонить, да лень помешала. Слишком уж уютно ему сиделось сейчас за кухонным столиком прямо под солнечным лучом. И думалось ему так легко и приятно, и даже не важно было, о чем думать.

Задумался он о будущем переезде в Саратов. Посмотрел ехидно на «кухонного» Мурика, который лежит себе под батареей и духом не ведает, что скоро его сладкая жизнь к концу подойдет! Не может он знать, что не нужны украинские коты в России – там своих хватает. Тогда вот, перед отъездом, посмотрит Дима ему в глаза! Дом будет продан, новые хозяева Мурика на улицу выставят, а они, старые хозяева, его с собой в светлое будущее не возьмут. И даже не потому, что не хотят, а потому, что нельзя!

Подумал Дима и о своем погибшем Мурике. Подумал с легкой грустью и с благодарностью. Вот это был зверь – преданный, умный, смелый! Не то что этот подбатарейный тюфяк!

Насидевшись под солнечными лучами, решил Дима пройтись к киоску и газет купить. По дороге – в пельменную зайти и пятьдесят граммов выпить. Он, конечно, мог бы и дома выпить. И не пятьдесят, а все сто. Но это некультурно. А в пельменной – другое дело. Ты на виду, с людьми здороваешься, на вопросы отвечаешь. А платишь за пятьдесят грамм – сущие копейки! Может, разговорится он там сегодня с пельменщиком, сообщит ему по секрету о будущем отъезде. Пожалеет тогда пельменщик, что теряет он своих постоянных клиентов. Наверняка пожалеет. Будь Дима на его месте – точно бы пожалел!

Но в пельменной, кроме хозяина, никого не было. Выпил там Дима пятьдесят граммов водки, но секретом своим с пельменщиком не поделился. Подумал, что еще рано. Ведь сначала надо положительный ответ из Саратова получить, а потом уже к отъезду готовиться!

Прогулялся ленивым шагом до киоска, купил три газеты и домой вернулся.

Снова уселся под солнечный луч за кухонный столик. И только в этот момент увидел броский заголовок на первой странице «Киевских ведомостей»:

«НОВЫЙ ПОВОРОТ В ДЕЛЕ О ЗВЕРСКОМ УБИЙСТВЕ В ЦЕНТРЕ КИЕВА»

Наклонился Дима над газетой. Читая, дыхание затаил.

В статье писалось о том, что в милицию пришла молодая женщина, сообщившая, что она поздно ночью из гостей возвращалась. На углу Рейтарской и Стрелецкой к ней подбежал прилично одетый мужчина лет пятидесяти. Схватил ее за руку, к стенке прижал, а в другой руке у него нож был. Она закричала, позвала на помощь. И тут на этого мужчину кот прыгнул. Кот был крупнее обычного. А вот какого цвета кот был – она не заметила. Темно было. Но этот кот зубами в горло мужчине вцепился. Из горла сразу кровь брызнула. Мужчина руку женщины отпустил, и она убежала. Только через два дня в себя пришла, а когда мертвого мужчину по телевизору показали, она его сразу узнала – и в милицию!

История поразила Диму. Он выпил две чашки кофе и под холодный душ залез, сам не понимая, что и зачем он делает. Только после душа, вытершись вафельным полотенцем до яркой красноты тела, почувствовал он, как странное, внезапно возникшее в нем возбуждение потихоньку ослабевает.

Прочитал он статью еще раз. На часы глянул. Оделся во все темное и неприметное. Положил в хозяйственную сумку саперную лопатку. И вышел из дому.

Полтора часа спустя он уже шел по главной аллее Байкового кладбища, узнавая некоторые памятники и кресты. Шел в полной и безветренной тишине. Ноги сами его вели к могилам военачальников и Героев Советского Союза. Вскоре он остановился между двумя знакомыми бюстами военных.

Он уперся взглядом в маленький могильный холмик меж двух массивных оградок. Тут он не так давно закопал мурика. Тут лежат его кошачьи косточки.

Дима присел на корточки перед могилкой. Дотронулся до глинистой голой земли, которая через недельки две-три зарастет травой или мхом. И вдруг заметил, что задний край холмика как-то осел или провалился. Дима обошел могилку Мурика и увидел в ней дыру размером с два кулака. Наклонился и заглянул внутрь.

Внутри, в неглубокой норе, было пусто.

Дима пошарил там рукой, потом понюхал пальцы. В нос ударил привычный кошачий запах.

Поднявшись на ноги, Дима растерянно посмотрел по сторонам.

Заметил на мраморной могильной плите дважды Героя Советского Союза блюдце с недоеденной сырой рыбой.

«Это он, – подумал Дима. – Это Мурик! Это он спас ту женщину!»

В душе у Димы нарастало странное радостное беспокойство. Радостное потому, что он понял – Мурик жив. А беспокоился он из-за того, что его серый Мурик-Мурло ведет жизнь бездомного кота и живет в норе, в могилке, которую ему собственноручно выкопал хозяин. Дима ощутил всю несправедливость происходящего.

«Надо найти его! Надо забрать его обратно в Борисполь, а потом, любыми обманными путями, забрать с собой в Саратов. Они обязательно должны быть вместе – Дима и Мурик. Пока Мурик-Мурло жив – Дима его не бросит!»

Дима прошелся в глубь кладбищенского участка, внимательно выискивая взглядом среди оживающей под весенним солнцем растительности и памятников своего кота. Но Мурика нигде видно не было.

«Его надо ночью искать! Ночью в центре Киева, там, где он спас эту женщину!» – понял Дима.

Забросив лямки нетяжелой хозяйственной сумки на плечо, он бодро зашагал в сторону выхода. Он знал, что будет дальше. По крайней мере сегодня. Он вернется в Борисполь. Заберет Валю с работы и проведет домой. А потом, когда она заснет, Дима оставит ей на кухонном столе записку с объяснением своего временного отсутствия и поедет на маршрутке в Киев, в самый центр, где бродит по дворам и улицам его похудевший, одичавший кот, сохранивший свое труднообъяснимое бесстрашие.

119

Киев. Улица Рейтарская. Квартира номер 10

После своей первой ночной смены Семен поспал только три часа и снова поднялся бодрым и готовым к заботам. В квартире было тихо. Вероника оставила записку о том, что пошла с малышкой гулять. За окном ярко светило солнце. В открытую форточку доносилось воркованье голубей, устроившихся на карнизе.

Семен по привычке выпил крепкого кофе. В одних трусах походил по квартире, размахивая руками в стороны: тело требовало новых напряжений.

Вспомнилась прошедшая ночь. Дежурный по молочной кухне, выдававший им с Володькой бидоны. Конечно, днем им было легче – бидоны чаще всего сносили прямо к машине во двор дома. Но зато ехать по пустынным улицам Киева оказалось удивительно романтическим удовольствием. Единственное, что заставило Семена задуматься, это несколько разрозненных ночных прохожих, мимо которых проехала Володькина «нива». Люди явно никуда не спешили, и их походки отличались какой-то особой неуверенностью. Семен сразу вспомнил об Алисе.

В детском доме их встретил сторож, который не поленился пойти разбудить двух старшеклассников. Старшеклассники оказались покладистыми. Они сами перенесли три бидона с козьим молоком в сыроварню. А потом постояли, покурили в отсутствие директора и учителей. Погрузили в машину пять пластиковых судков с козьим сыром – по килограмма три-четыре в каждом.

После этого подъехали к Парламенту. Семен набрал по мобильному своего соседа Игоря, который уже второй день занимал должность старшего буфетчика и пока что, несмотря на слипшиеся сонные глаза, был совершенно счастлив.

Он принял сыр, занес его внутрь. Напоследок вынес Володьке и Семену по бокальчику хорошего коньяка. Охранявший открытую по просьбе буфетчика дверь постовой милиционер тоже выразил желание попробовать благородный крепкий напиток. Игорь безропотно сходил еще разок. И минуты через три под ночным киевским небом на пороге служебного входа в Парламент со стороны стадиона «Динамо» чокнулись бокалами четверо взрослых мужиков. Чокнулись за весну, за то, чтобы все хорошее продолжалось. «За бог с нами и хрен с ними!»

Семен, возвращая пустой бокал Игорю, заметил в темноте за оградой человеческую фигуру. Напрягся.

– Это коллеги, охрана территории, – пояснил успокаивающим тоном милиционер, проследив за направлением напряженного взгляда собеседника.

Володька подвез Семена к дому. Семен всю короткую дорогу от Парламента думал о Егоре, о жизни, кусочек которой он подглядел в окошко их кухни.

И вот, около одиннадцати утра, выпив крепкого кофе и помахав руками для придания телу бодрости, он решил подъехать туда и поговорить с Егором. Он еще не знал, что скажет. Он только чувствовал необходимость познакомиться с этим охранником. Может, посмотреть на малышку, которую тот подобрал со ступенек Парламента.

Положив в большой пакет две упаковки памперсов, бланк справки из роддома, полученный от врача-акушера, и три пачки детского питания для грудничков, он вышел на улицу и остановил первое проезжавшее по Рейтарской такси.

Водитель согласился за двести гривен отвезти его в Липовку, подождать там и забрать обратно в Киев.

По дороге Семен представлял себе, как он стучит в двери их дома и узнает, что Егор в Киеве на работе. Что тогда? Говорить с его женой? Нет, это ни к чему. Тогда он вернется и найдет Егора возле Мариинского дворца. Там, конечно, говорить будет не очень удобно, но ничего!

На обочине проселочной дороги, по которой ехало такси, под соснами придорожного леса лежали еще не растаявшие кучи грязного снега. А в машине было жарко из-за солнечного света. И водитель, сидевший за рулем в расстегнутой теплой куртке с воротником из искусственного меха, достал из бардачка темные очки и водрузил себе на нос.

Семен легко узнавал дорогу и подсказывал таксисту, где повернуть. Подъехал под самый дом. К своей радости, Семен увидел под забором красную «мазду». Взял пакет и поднялся на порог. Постучал.

Двери открыл Егор. Небритый, не выспавшийся, в черных спортивных штанах и майке.

– Егор? – спросил Семен, будто не узнал его в лицо.

– Ну? – не очень приветливо ответил тот. – А вы кто?

– Семен. Поговорить надо.

– Сейчас я выйду! – сказал Егор и прикрыл двери, оставив Семена на пороге.

Семен почувствовал себя неловко. Задумался, как бы побыстрее растопить между ними лед?

Егор вышел через пару минут. На ногах ботинки, поверх майки – черный пиджак от костюма.

– В чем дело? – спросил он. В голосе прозвучало беспокойство.

Семен молча вытащил из пакета бланк справки из роддома. Протянул Егору.

– Заполни на Маринку, – постарался произнести Семен как можно дружелюбнее. – По справке получишь свидетельство о рождении. Может, придется пятьдесят баксов за свидетельство добавить. Не знаю… И это, – он протянул Егору пакет. – Тоже вам.

Наступила минута молчания. Егор держал в руках бланк справки и внимательно изучал его. Задержал взгляд на фиолетовой печати. Наконец снова посмотрел на Семена. В глазах – множество вопросов.

– Может, где-нибудь присядем на пять минут? – предложил Семен.

Егор кивнул. Жестом руки позвал за собой в дом.

Они уселись на кухне. Из комнаты доносился детский плач и женские голоса.

Семен осмотрелся. Он почувствовал себя неожиданно уютно в этой тесной, уже знакомой ему кухоньке.

– Меня просили отыскать Марину, – сказал Семен. – Я ее нашел, но никому не сказал. Она останется у вас.

– Что я должен? – осторожно спросил Егор.

– Ничего, – Семен пожал плечами.

– Мне сказали, что если я ее найду, то мне ее разрешат удочерить. Я нашел другого ребенка. Тоже девочку, тоже Марину. Все в порядке. Мы, кстати, почти коллеги.

– Да? – удивился Егор.

Семен рассказал о себе, о том, что раньше у него была своя охранная фирма, а теперь он работает у депутата. Поэтому часто бывает возле Парламента.

– Можем сходить на хороший кофе, – предложил Егор, которого расслабил спокойный тон гостя.

Семен попросил посмотреть на Марину. Егор сам принес ее в кухню, показал.

Малышка смотрела напуганными глазками на незнакомца. Потом тихонько заплакала, и Егор ее тут же унес.

За забором таксист нажал на гудок. И Семен засобирался.

– Я завтра буду на работе, – сказал ему напоследок Егор. – За справку – спасибо!

Они обменялись номерами мобильников.

Странное чувство овладело Семеном на обратном пути в Киев. Он проникся искренним доверием к Егору, словно тот был почти родственником, почти братом.

«мы с ним поладим! Обязательно поладим! – думал он, глядя на проносящийся мимо машины лес и начинающиеся поля. – Может, я смогу стать крестным их маринки? И тогда круг замкнется. Нормальные люди должны держаться вместе, держаться и помогать друг другу».

Когда такси подъезжало к кемпингу «Пролісок», зазвонил мобильник Семена.

– Алло, это Егор, – услышал он из трубки. – Я забыл спросить… У вас как с молоком? С грудным?

– Пока никак.

– У моей Иринки слишком много. Она может делиться! Нельзя же ребенка только молочными смесями кормить!

– Спасибо, – неуверенно произнес Семен.

– Я завтра захвачу с собой. Подходи к десяти утра к смотровой площадке около дворца! И на кофе сходим!

Спрятав телефон в карман куртки, Семен улыбнулся.

Эпилог

Октябрь золотил киевскую листву. За последние полгода обе маринки здорово подросли. В семьях Семена и Егора все было хорошо и стабильно. Им обоим подняли зарплаты. Семен стал подумывать о покупке новой машины. Даже Вероника, казалось, не противилась этой идее. Авария почти восьмилетней давности наконец-то исчезла за горизонтом новых забот и впечатлений, накапливавшихся ежедневно в ее памяти. Семен иногда сам садился за руль «нивы» и колесил по родным ночным улицам Киева и по Вышгородскому шоссе. На свою Маринку они с женой в основном тратили деньги с кредитной карточки, полученной в подарок от крестного. Этой же карточкой расплачивались за частые подарки второй Маринке, которую начиная с июня вместе с женой и коляской Егор привозил в город. Там они, Ирина и Вероника, гуляли с малышками в колясках по аллеям Мариинского парка. Там же, когда под поднятый взгляд Ирины попадал серый «сталинский» дом по другую сторону улицы Грушевского, напротив парка, и окна молочной кухни на втором этаже, она быстро отворачивалась и на некоторое время замолкала, думая о чем-то своем. Там их находила Дарья Ивановна и уводила в кафе.

Грудного молока у Ирины по-прежнему было в избытке, и почти ежедневно Егор передавал Семену то пол-литра, то почти литр.

Геннадий Ильич интересовался своей крестницей регулярно, но в эти дни, после досрочных парламентских выборов, снова пустивших его в Парламент, он был чрезвычайно занят. Семен встречался с ним только по делам, и иногда на минут пятнадцать заседали они в ресторане Дома офицеров. Сейчас депутата интересовал больше всего буфет Секретариата президента, и все шло к тому, что и этот буфет достанется ему в частную собственность. Он, Геннадий Ильич, уже несколько раз говорил Семену, что для полного счастья у него уже все есть и теперь им движет больше спортивный, чем какой-нибудь другой интерес. Парламентский буфет – смелое начало. Президентский буфет – доказательство и укрепление его возможностей. И потом – буфет Кабинета министров как финальный аккорд его блестящей, но спокойной и не публичной политической карьеры. О детском доме Геннадий Ильич не забывал, и там уже готовили небольшой ангар под вторую бэушную сыроварню, купленную депутатом в Германии.

Тринадцатого октября около трех часов ночи Володька после доставки молока в детдом, а козьего сыра в парламентский буфет подвозил Семена домой. После того как машина свернула с Владимирской на Рейтарскую, Семен увидел у круглосуточного киоска женщину в светлом плаще, толкающую впереди себя детскую коляску. Неспешная походка женщины показалась Семену знакомой, и когда машина ее обогнала, Семен узнал ночную прохожую. Это была Алиса.

Он попросил Володьку остановить. Попрощался с ним.

Машина уехала. Семен стоял на тротуаре, а в его сторону неспешно шла женщина с коляской. Когда между ними оставалось несколько шагов, Алиса заметила Семена и замерла, глядя на него напуганными глазами.

– Где ты был? – донесся до ушей Семена ее взволнованный шепот. – Я думала, ты умер…

– Нет, я живой, – прошептал в ответ Семен, чувствуя в себе нарастающую нервозность.

– Почему ты меня не целуешь? – ее шепот стал обиженным.

Семен подошел к Алисе, прикоснулся губами к ее губам, и тут же она обняла его и прижала к себе изо всей силы.

– Ты же больше не исчезнешь? – шептала она, касаясь губами его шеи и щек.

– Нет, нет, – шептал он, с опаской глядя на оставленную в трех шагах детскую коляску.

А у самого страх сковал холодом колени. «Я ведь уже нормальный! – думал он. – Мне это не надо! Бежать! Бежать домой! Днем она меня все равно не знает!»

– Ты хочешь увидеть своего сыночка? – спросила Алиса.

– Сына? моего? – удивление, с которым вырвались из уст Семена эти слова, заставили ее ослабить объятия.

Она взяла его за руку и подвела к коляске.

– Ему уже два месяца, и мы с тобой его еще не крестили. Братья и сестры Луны обижаются на тебя. Я все время с ним одна. А ты пропал! Тебе пора с ним познакомиться, иначе он будет думать, что ты – чужой. И каждый раз будет плакать. Он очень боится чужих… Погуляй с ним пару часиков, а я вас подожду дома! Еду пока приготовлю.

Алиса с опаской заглянула в лицо Семена, после чего наклонила голову и побрела по тротуару дальше, в сторону Львовской площади. Легкий ветерок развевал полы ее светлого длинного плаща.

Семен долго смотрел ей вслед. Потом перевел взгляд на коляску.

– Братья и сестры Луны?! – он повторил шепотом ее слова. – Вот оно что!..

Он столкнулся со своим недавним ночным прошлым. И теперь, когда оно стало чуть-чуть яснее, понятнее и одновременно страшнее, в первые минуты не знал, что ему делать, как быть.

– Надо это все остановить, – твердил он себе. – Это другая жизнь, в которой меня больше нет. Нет больше никакого Серамиона из Церкви Посольство Луны. Может, он и был когда-то, но теперь его нет. Нет и не будет!

Он склонился над коляской, развернул одеяльце и в свете уличного фонаря увидел спящего малыша с удивительно густыми для двухмесячного возраста темными волосиками.

– И для тебя этого Серамиона не будет, и братьев и сестер Луны больше не будет, – более уверенным голосом прошептал Семен. – Ты должен жить дневной жизнью. При свете. Тогда ты не пропустишь свое счастье!

Рука Семена нащупала в кармане серой ветровки мобильный телефон. И он набрал номер Егора.

– Ты сам говорил, что Бог троицу любит! – произнес Семен в трубку, хотя оттуда пока доносились только длинные гудки.

Егор только-только открывал глаза, разбуженный полифонической мелодией Гимна Украины. Пройдет еще не меньше минуты прежде, чем он ответит на этот звонок. И узнает, что ему везут еще одного, третьего ребенка. Мальчика.

КОНЕЦ

P.S. В этом романе автором были допущены две сознательные опечатки. Вместо «Ирина» следует читать «Украина», а вместо «Саратов» – «Россия». Все другие опечатки являются или не сознательными, или же появились по вине издательства.

2005–2007

Киев—Лазаревка—Хельсинки—Черноморская Коса (Очаков) —Евпатория—Лондон—Эдинбург—Любляна – Новый Сад

Content

Андрей Курков
Ночной молочник

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42

43

44

45

46

47

48

49

50

51

52

53

54

55

56

57

58

59

60

61

62

63

64

65

66

67

68

69

70

71

72

73

74

75

76

77

78

79

80

81

82

83

84

85

86

87

88

89

90

91

92

93

94

95

96

97

98

99

100

101

102

103

104

105

106

107

108

109

110

111

112

113

114

115

116

117

118

119

Эпилог