Онойко Ольга Викторовна

Начальник Дикого Порта

НАЧАЛЬНИК ДИКОГО ПОРТА

Если уехать в горы и пересечь водораздел, проходящий по высшим точкам хребта, то ночами уже не будет захлестывать небо негаснущий свет Города. Когда плотные тучи отпрянут от остро заточенного лезвия Йинд-Тхир, и небо усыплют светила, найдешь среди них Сетайю и Чрис’тау. Их ни с чем не перепутать, такие они яркие. Между ними, видимая только из мощного телескопа, и светит с дальнего края Галактики маленькая звезда.

Кругом нее, изумрудная и лазоревая, убранная белыми облаками, обращается планета Хманкан. Там фонтаны, бьющие светом, там гигантские лестницы уходят в морскую глубь, там города цветут как цветы, и надменные жители улыбаются с высот своего могущества.

Если взять старый корабль, никогда не принимавший на борт трусливых; если оплатить полный ремонт и купить хорошие энергеты, то за тридцать пять условных дней полета приблизишься ко Хманкану. Когда останется один день, встанешь от анабиоза и наденешь броню деда, сплошь изукрашенную насечками — памятью по убитым врагам. Возьмешь ножи прадеда, иззубренные о крепкие кости.

Ты приблизишься ко Хманкану и выберешь самый большой город. Снизишься, входя в сладкую и легкую атмосферу, дыхание роскоши изнеженной расы.

И выключишь двигатели.

Через восемь секунд после того, как твоя плоть станет пеплом в раскалившейся, расплавившейся кабине, старый корабль, никогда не принимавший на борт трусливых, грянется оземь. И тогда умрут сто миллионов х’манков.

То-то славно.

Но никто не подпустит твой корабль к изумрудной и лазоревой планете, драгоценному сердцу владык Галактики. Да и нет денег, чтобы залатать его ветхое нутро, и на зарядку аккумуляторов тоже нет. Их вообще нет.

Потому ты и сидишь здесь, предаваясь дурацким мечтаниям.

***

Рихард Люнеманн вышел на крыльцо и закурил. Элегантное ограждение из косо стоящих пластин зеркального стекла причудливо искажало образы. Ты; пол-тебя; кусок пролетающей машины, узорчатая дверь дорогого кафе; огромная голограмма, стоящая над элитным районом. Вид на голограмму рассекала надвое одна из пластин: Only — далее мрачная рожа Рихарда Люнеманна по кличке Ариец — umans.

“Только для людей”. Алые горящие буквы на фоне темно-синего, почти фиолетового неба Дикого Порта. С улиц элитного района, принадлежащего человеческой расе, голограмму, разумеется, видно не было.

Отсюда до границы Ареала человечества свет шел многие века. На всерасовой пиратской планете доминирующая раса Галактики формально не была таковой. Тем не менее, другой подобной надписи на поверхности неба никто не выжег. Голограмма пылала в надменном одиночестве, как будто весь город и вся планета предназначались only for humans.

Курящему вторую крепчайшую сигарету Люнеманну эти соображения были фиолетовее местного неба. У него горел рейс стоимостью в миллиард.

Дома, в Ареале, капитан Люнеманн считался бы Кроликом Роджером. То есть человеком, который, совмещая функции владельца, капитана и первого пилота, занимается чем-то помимо перевозки грузов. Это могла быть разведка новых пригодных для жизни планет в очень удаленных областях, возня с туристами-экстремалами, гоняющими по этим самым удаленным планетам, еще какие-нибудь одобряемые законом занятия.

Дикий Порт называл Арийца прямо — пират.

Не то чтобы он находил это занятие делом жизни. Люнеманн не побрезговал бы любым хорошим контрактом. Если он будет легальным — прекрасно.

Ариец смотрел на голограмму, и буквы в него в глазах превращались в цифры.

Миллиард.

1 000 000 000.

С планеты, у которой нет ни названия, ни номера, которая существует только в реестре лаэкно, да и в него занесена как безатмосферная, через половину условного часа вылетал грузовоз с контрабандным товаром. На Терру-без-номера шел левый биопластик, украденный у русских; его было много.

На миллиард.

Может, больше. Миллиард двести. Полтора миллиарда.

Ариец не знал.

Ему хотелось выть. Во всем мире только он один, кроме самих контрабандистов, знал о невидимом рейсе. Родной брат Арийца, Гуго Люнеманн, устроился техником на золотой грузовоз; о родстве было известно только родственникам, как водится у пиратов.

И вот алмазный рейс срывался по глупейшей, абсурднейшей, обидной до детских слез причине.

У Рихарда не было второго пилота. Болван и остолоп Джонни не далее как два дня назад сел. В тюрьму Дикого Порта. За карманную кражу.

Пилот-корсар обчищает карманы. Это что? Это же плач и рыдание горестное. Конечно, бедняга Джонни страдал клептоманией, но попасться так глупо и не вовремя — надо было суметь.

И что еще хуже — именно сейчас у Рихарда, сгорающего от страсти к биопластиковому миллиарду, не было денег. А на Диком Порту без предоплаты никто не работал.

И капитану корабля, приписанного к Дикому Порту, никто не давал кредита.

Поэтому Ариец курил уже третью сигарету, обоняя едва уловимую нотку успокаивающей нервы травы тий-пай. Не помогало.

Средств доставало только на подготовку к полету. Мелкий ремонт, запасы и кое-какие штучки. Без кое-каких штучек можно отправиться возить придурков, руду или древесину, но брать штурмом грузовоз контрабандистов голыми руками не выйдет.

Свободная сумма выходила всего ничего. Пять тысяч.

Минимум, который потребует самый хреновый пилот — в два раза больше.

У Арийца оставалось два выхода: либо пойти к левому кредитору и согласиться на грабительские проценты, либо искать такого пилота, чтобы пошел за сумму вдвое меньшую, чем обычно.

Будь Ариец железно уверен в обретении миллиарда, он бы, не задумываясь, взял кредит. Но Люнеманн был немолод и неглуп. Опытный пират прекрасно знал, что такое абордажный рейс. Можно вовсе пролететь как напильник к Альфе Центавра. А если с пилотом, оставшимся без зарплаты, еще есть шанс договориться, то кредиторы разберут тебя на детали и заформалинят — для науки будущим поколениям.

Поэтому Люнеманн озлобленно затушил окурок прямо о зеркальное стекло, которым так изысканно было декорировано главное здание банка, и направился к “крысе”.

Он ехал в Зверинец.

Найти в Зверинце пилота — найти иголку в стоге сена. Или чью-нибудь сверхсекретную военную базу. То есть ты даже уверен, что она есть, но где искать, как, и не огребешь ли ты по ушам после того как найдешь — неведомо.

Когда-то Зверинец был мирной биржей труда. Но очень давно. Когда над планетой еще не горела алая голограмма. Теперь помимо этого Зверинец, занимавший поистине огромную площадь, — благо, в площади недостатка не наблюдалось, — был рынком, городом развлечений, улицей красных фонарей и даже тюрьмой. Потому что войти в Зверинец легко, а вот выйти, если власти планеты не хотят видеть тебя в числе граждан, — практически невозможно. При известной сноровке в Зверинце можно прожить весь отмеренный тебе природой срок. Или не прожить и часа, если кто-нибудь наймет хорошего убийцу. Зверинец — как раз то место, где можно спокойно нанять хорошего убийцу.

Убийцы Рихарду были без надобности. Он и сам умел.

Ариец собирался зайти в пару-тройку знакомых баров. Еще вывести на цель могли два хороших парня: близнецы, бывшие коллеги Рихарда, они открыли в Зверинце казино. На крайний случай оставался один товарищ, содержавший бордель с мальчиками. И не вообразить, кто там порой оказывался в числе персонала.

От последней перспективы углы капитанского рта тянуло в дурацкую улыбку. Бисексуальный Рихард замечал за собой странную особенность: в космосе он предпочитал исключительно собственный пол. Не только потому, что женщина в изолированном пространстве корабля сразу пыталась свить гнездышко и организовать с Рихардом семью, чего ему совершенно не было надо. Ариец полагал, что у него что-то творилось с биотоками.

Спустя четыре часа Рихард снова курил. Драгоценный рейс уже стартовал. Времени не было. Либо отказываться от идеи — от миллиарда! Миллиарда, летящего прямо в руки! — либо отправляться за кредитом.

Он шел пешком от служебного входа казино к стоянке, где оставалась “крыса”. Уже стемнело. Напротив возвышалось здание закрытого клуба, где занимались черт знает чем, чуть дальше — еще неведомо что в доме с глухими окнами. Фасад казино выходил на одну из самых пристойных улиц Зверинца, но задворки гляделись нехорошо.

“Хрен с вами!” — озлобленно думал Рихард. — “Пират я или нет?”

Он храбрился. Он уже почти решил взять кредит.

В конце концов, Люнеманн сам был исключительно хорошим пилотом. В фатальных обстоятельствах можно будет продать “Элизу”, на оставшиеся улететь в Ареал и там наняться на официальную работу. Продать “Элизу”, его единственную истинную возлюбленную. Работать без законного сертификата, то есть практически не иметь прав. Гнусная судьба. Но игра стоит свеч.

Последняя мысль взбодрила Арийца. Взявшись за дверцу машины, он тряхнул седеющей головой и оглянулся по сторонам.

Невдалеке на ступенях сидел высокий длинноволосый парень. Спиной к Рихарду. Роскошная шевелюра цвета молочного шоколада падала до самых камней, но даже за этой завесой было заметно, какая великолепная у парня фигура. Мечта. Картинка. Даже если лицом длинноволосый страшнее гражданской войны, все равно картинка. В ракурсе с тыла… Две тонкие косички поверх гривы. Сидел парень как неживой или крепко отъехавший на каком-нибудь дурмане, то есть, не шевелясь, поэтому Рихард его и не заметил раньше.

Собственно, а какого хрена он тут делает? Ошиваться здесь запрещено. С минуты на минуту выйдет охрана и поломает красавцу какую-нибудь часть тела. Охрана в заведениях Зверинца суровая. В душе Люнеманна шевельнулись побуждения, которые с натяжкой можно было назвать альтруистическими.

Что-то в ссутулившейся фигуре казалось Арийцу странным. Но свое “ты чего тут сидишь?” он сказал раньше, чем понял, что именно.

Парень обернулся стремительно. Так стремительно, как не способен не то что человек обдолбанный, но даже просто — человек.

Человеком парень и не был.

— А ты чего спрашиваешь? — ответил он на безупречном SE, Space-English (Sucker’s English, Sonofabitch’s English — в некоторых вариантах). Почти без акцента. Только голос ниже, чем средний мужской, но и такие голоса — не редкость.

— Сейчас охрана выйдет, — мрачно буркнул Рихард, кляня свою тупость и ненаблюдательность. Вот эту тварь он от телесных повреждений спасать определенно не стал бы.

Если бы мерзкая зверюга с шоколадными кудрями выдала что-нибудь вроде “Тебе какое дело?” — Люнеманн сел бы в машину и уехал, не опускаясь до ответа. Но зверюга миролюбиво ответила:

— А я к ним на работу попрошусь.

Люнеманн невольно фыркнул.

— Да кто ж тебя возьмет?

— Не возьмут, — согласилась зверюга.

— А что сидишь?

— Я у них денег попрошу, — с нечеловеческой честностью ответила тварь. — Они дадут. Может, даже пять кредитов. Им нравится, когда я прошу.

Две войны. Сотни миллионов погибших. Неутолимая ненависть. Книги, фильмы, песни; дети во дворах играют в Великую войну, но никто в этих играх не изображает врага. Все свои, а эти должны появиться вот-вот, вынырнуть из черноты космоса на непревзойденно маневренных кораблях, и нужно готовиться, чтобы удержать оборону…

Перед Люнеманном сидел представитель прежней доминирующей расы Галактики.

Ррит.

Хотя после первой, Великой войны их осталось немного, на Диком Порту была довольно большая колония. Их пираты не нападали на корабли людей, но прочие расы стоном стонали от близких контактов с лучшими воинами Млечного Пути.

После второй войны численность упала, пиратов истребили правительственные войска. Больше в космосе рритских кораблей не было. Оставшиеся твари околачивались в Зверинце. Там их не трогали, пока они не мозолили глаза кому не надо; и тихо вымирали своим ходом — от простого, бесхитростного голода.

— Я не для себя, — вдруг торопливо сказал ррит, прижав уши. — Сестре… у нее… дети…

Еще бы. Только мать или сестра может заставить рритского воина засунуть гордыню в узкое место.

Люнеманн сам не знал, что заставляет его стоять тут и разговаривать с тварью. Многолетняя общечеловеческая ненависть к зверюгам, кажется, никуда не делась, но вместо положенного огня выдавала какое-то смутное тление. Вероятно, в силу откровенно униженного положения врага. Бывшего врага. Или в силу неистребимой склонности к эстетству, которой Люнеманн в глубине души чрезвычайно стыдился, но поделать ничего не мог. “А вот если бы из людей парень с такой фигуркой”, - подумалось Арийцу, — “и волосами… я бы его на борт взял, да…”

Представить, что случилось бы дальше, Рихард не успел. Потому что его настигла самая бредовая в его жизни идея.

— Ты воевал? — неожиданно резко спросил он.

Ррит вздрогнул.

— Все воевали.

— Кем?

— Зачем тебе это знать?

— Сначала ответь.

— Пилотом, — и добавил с внезапно проснувшейся гордостью, — я командовал одним из отрядов резерва. Доволен, х’манк?

Ариец был без шуток доволен. Оставался последний вопрос, но Рихард был практически уверен в ответе. Он хорошо знал историю второй войны.

— Ты умеешь водить корабли людей?

Ррит наклонил гривастую голову.

Ну да, их же всех учили. Враг нашел способ управлять человеческими кораблями. Сражаться с людьми их собственным оружием. Но люди все равно одержали победу.

Кто бы мог предположить, чем все это закончится. Небрежным вопросом капитана Люнеманна по кличке Ариец:

— Пойдешь ко мне вторым пилотом?

Левое ухо зверюги чуть дернулось.

— Я должен засмеяться? — осведомился он. Такого издевательства даже в теперешнем положении ррит сносить не хотел. Люнеманну это почти понравилось.

— Я говорю вполне серьезно.

— Тогда ты безумный х’манк.

Это тоже было сказано вполне серьезно.

— Не исключено. Так мне идти дальше, или еще поговорить с тобой?

Зверюга приподняла верхнюю губу, но это явно был не оскал, а некое подобие улыбки.

— На каких условиях?

— На тех же, что и вся команда. Подчиняться капитану, не брать с собой вызывающие привыкание и просто сильные наркотики любого рода. И оружие. Ты способен расстаться с ножами?

— А ты видишь при мне ножи?

Действительно, вопрос прозвучал глупо.

Ррит по-звериному склонил голову набок. Вид у него был почти лукавый.

— Знаешь, что бы со мной сделали, явись я сюда с оружием?

На слове “явись” его голос дрогнул, и Рихарду почудилась под внешним спокойствием чужого такая бездна отчаяния, в которую уже давно низверглись и злоба, и ненависть, и жажда мщения, что мурашки пробежались по коже.

— Ты не боишься, х’манк? — продолжила тварь, не дожидаясь ответа.

— А ты собираешься меня убить?

— Нет.

— Ррит не сумеет обмануть человека, — усмехнулся Рихард. — Ты говоришь правду. Кроме того, тебе же нужны деньги. Я оплачу твою работу.

— Хорошо, — безмятежно сказал ррит, — какова цена?

Рихард помедлил. Это не укрылось от собеседника, и в желтых глазах вспыхнул голодный огонек, тут же тщательно придушенный. Десять тысяч за рейс стоил паршивейший пилот-человек, которому только полный отщепенец рискнул бы доверить свою жизнь. Неквалифицированный опустившийся пьянчуга с просроченной лицензией. Наркоман, цепляющийся за самый дешевый курс лечения.

— Две тысячи, — сказал Рихард.

Он предполагал, что для твари это много. Но все равно изумился. Потому что сумма поставила тварь на грань потери самообладания. Он подался вперед, глаза чуть расширились, в них блестели неверие и надежда.

Рихард мысленно сплюнул.

Да этому бы и пяти сотен хватило.

— Согласен, — очень тихо выговорил ррит и тотчас же повторил, — я согласен!

Сейчас бы и сказать, кажется: “А вот хрен тебе, я пошутил”.

Но Рихард удовлетворенно кивнул.

— Тебя как зовут… пилот?

Зверюга смотрела почти преданно.

— Л’тхарна.

— Местер Рихард. Но лучше — просто кэп.

***

Первое воспоминание: по колонии идут экстрим-операторы.

Тебе еще не понятны эти слова, не известно, кто это такие; ты совсем маленький и воспринимаешь мир главным образом через запахи. Ребятня возится во дворе, мальчишки постарше затеяли какую-то игру, но ты еще и игры этой не поймешь, ты просто сидишь, смотришь, чувствуешь, как пахнут разгоряченные тела, азарт и веселье. И вот в этот славный запах вплетается запах х’манков — молочный, безобидный, запах вкусного мяса, в которое хочется впиться зубами. Их ужасающее оружие, клацающее когтями по выщербленному дорожному покрытию, не пахнет ничем. Вообще. Поэтому ты не можешь понять, отчего все разбегаются, жмутся к стенам, почему от взрослых вместо благожелательного внимания веет страхом и задушенной злобой…

Все попрятались. А вы — не успели. Ты сидишь посреди двора вместе с совсем маленькой девочкой, которая еще не может сама встать.

Одна из х’манок останавливается рядом. Ее нукта нюхает вас и оскаливает клыки — каждый длиной в твою руку.

Это потом ты узнаешь, что х’манкам не свойственно вот так покачивать головой из стороны в сторону, вот так ходить, словно пронося за собой хвост, равный по длине собственному телу. Перед тобой не обычный х’манк, — это страшная тварь, экстрим-оператор, одно существо в двух телах. И они двигаются одинаково: маленькая слабая х’манка с огромным крепкобронным чудовищем.

Ты не боишься. Еще не умеешь.

Потом ты узнаешь, сколько сил взрослые кладут на то, чтобы дети воспитывались так же, как тысячу лет назад. Чтобы понимали, в каком в действительности положении находится раса только тогда, когда знание уже не сломает их, а породит ярость в молодых сердцах…

Тебе не понять, о чем говорят самые страшные враги человечества, глядя на вас.

А одна из х’манок сказала товарке:

— Смотри, вот враг и мать врагов.

— Брось, — со смехом ответила ей другая, — смотри, какие славные котята.

И эта другая х’манка погладила тебя по голове.

Ладошка х’манки нежная, как лепесток. Она вкусно пахла, ты с удовольствием нюхал ее. Х’манка ждала, не отнимала руку.

И крохотный враг лизнул её пальцы.

Ты сделал это вовсе не из желания приласкаться. Ты пробовал на вкус, и тёрка на языке ободрала тонкую кожицу х’манки мало не до крови. Но зрелище так насмешило всех х’манок, что и эта простила глупого малыша.

Они ушли, веселясь.

Это потом ты узнал, что в тот раз они никого не убили.

***

Несметной казне, ждущей капитана Люнеманна в утробе невидимого грузовоза, долго еще предстояло плыть по чужому космосу. Время у него было, хотя и в ограниченных количествах. Он выдал второму пилоту аванс (полторы сотни — в средней руки ресторанчике пообедать) и согласился подождать час, пока тот отдаст деньги семье. Рихард никогда не думал, что морда ррит может выражать такие чувства. Он, как большинство людей, полагал, что в основе поведения зверюг лежит агрессия, а все остальное к ней прилагается по минимуму. Выражение устремленных на него золотых глаз изумляло, но было приятно. Капитан все более уверялся в правильности своего решения. Еще вопрос, кто окажется надежней в ином случае — человек или вот эта злосчастная тварь.

Кстати, в этом самом ином случае результативнее ррит может быть только боевой дракон. Но дракона достать нереально.

И грива шоколадная радовала взор, и четкий рельеф нечеловеческих мускулов под одеждой. И татуировка, обнаружившаяся на левой икре — замысловатая арабеска в четыре цвета, вроде стилизованной орхидеи.

Только пасть портила картину.

На пасть Рихард старался не смотреть.

Вопреки звонкому прозвищу, Ариец отнюдь не был “наци”. Один из трех техников принадлежал к расе нкхва, и вот как раз этот нкхва по имени Хкасо и был самым популярным на корабле разумным, ибо обожал кулинарию и пользовался у нее взаимностью. Сухим пайком “Элиза” питалась крайне редко. Помимо нкхва, пару рейсов в качестве штурмана на “Элизе” отлетал цаосц, и тоже все прошло хорошо.

Но сейчас расовое происхождение нового члена экипажа вызывало у Рихарда беспокойство.

Он заранее отписал всем короткие сообщения, созвав команду на корабль. Они сидели в кают-компании, за общим столом, ожидая капитана. Как всегда. Штурман, техники, программист, инженер, врач и пятеро крепких парней без определенной профессии. То есть функцию их все понимали, только вслух об этом говорить считалось плохой приметой.

Рихард сжал зубы.

Ррит остановился за его плечом, бесшумный и напряженный. Человек чувствовал его спиной. Жаркая тень. Л’тхарна не мог спрятаться за ним, потому что просто был выше, хоть и ненамного, где-то на полголовы. Но очень хотел спрятаться. Ощущение было своеобразное.

Капитан поймал себя на мысли, что впервые назвал тварь по имени.

На них пялились. Кто-то присвистнул. Кто-то сказал “Ё!”

— Знакомьтесь, джентльмены, это наш новый пилот.

Повисло молчание.

Долгое.

— Никакой культуры общения, — вставил шпильку Ариец. Он понимал, что сейчас начнется выяснение деталей, и собирался в нападение вместо защиты.

Команда молчала.

— Ну? — с неудовольствием бросил Рихард: этот речевой паралич начал его раздражать.

— Кэп! — наконец сдавленно сипнул Джига.

— Что?

— Это же ррит!

— Да? — удивился Рихард. — А я думал, нкхва.

— Мне тоже сначала показалось, — ернически квакнул Хкасо, но осекся под тяжелым взглядом.

— Прошу любить, но потом не жаловаться, — стандартная капитанская фраза прозвучала по-новому. — Л’тхарна. Мы поднимаемся через час, так что приветствия и пожимание рук прошу уложить в минимум времени.

Конечно, никто не шевельнулся.

Люнеманн уже собрался хлопнуть в ладоши и объявить “Джентльмены, идем на старт”, когда его инженер снова заговорил.

— Рих, — тихо сказал Джига, — не знаю, где ты упал и чем ушибся, но это не смешно. Выставь ЭТО с “Элизы”. Сейчас. Я люблю твой корабль. Ты меня давно знаешь. Я прошу.

И Джига сглотнул, потому что голубые глаза Рихарда побелели. Перед ним встал уже не славный парень Рих, которого Джига знал без малого двадцать лет.

Пират по кличке Ариец.

— Джентльмены, — слова падали как свинцовые чушки, — мы сейчас пойдем в рейс. Это будет такой рейс, которого вы в своей жизни еще не видели и не увидите больше. Время не ждет. Мне нужен второй пилот. Если здесь сидят “наци”, то пусть они платят мне неустойку и выметаются.

Рихард чувствовал себя идиотом из-за того, что приходится защищать зверюгу от своих. Но что ему оставалось? Не устраивать же коллективную травлю, это, во-первых, глупо, во-вторых, гнусно, а в-третьих, Л’тхарна все-таки ррит. Мало ли что он выкинет, если его довести. Да, в этом смысле есть некоторая опасность, но доводить-то зачем?

Он не видел, какими глазами смотрит на него тварь.

В ответ — полное молчание.

Один из пятерых сделал Рихарду знак — им все равно.

Хоть что-то хорошее.

— Я остаюсь, — хмуро сказал Джига. — Но моя каюта рядом с каютой Джонни. Рядом с этим я находиться не желаю.

— Майк, — сказал Рихард, — переедешь в джонниевскую нору?

Медик кивнул. Его каюта располагалась в конце коридора. Второй шла капитанская.

— Все высказались? — почти злобно поинтересовался Рихард. — Джентльмены, идем на старт.

Мирно, не торопясь, шел контрабандный биопластик к нежному капитану Люнеманну.

Только после старта Ариец доложился команде о планах. Так водилось. Во избежание утечки сведений. Команда была впечатлена по самое не могу; особенно когда Рихард специально оговорил, что делиться добыча будет по обычной схеме. По обычной схеме каждому доставались такие миллионы, что сертификат законопослушного гражданина и дом с садом на Древней Земле ждали тех, кто решил бы закончить на этом деле пиратскую жизнь. Нкхва получал практически столько же, человеческие деньги вполне конвертировались в нкхварные.

Зверюга, разумеется, при докладе не присутствовала. Находилась на рабочем месте.

— Да, — сказал Джига, когда они с Рихардом вдвоем пили коньяк в кэп-каюте, — я теперь понимаю, почему ты такое отчебучил. Я бы тоже хоть черта из пекла пилотом взял. Уважаю.

Ариец только ухмыльнулся.

Л’тхарна вел себя послушно. И тихо. Конфликтов с командой не было, потому что команда с ним не общалась. Наотрез отказывались даже передавать распоряжения капитана, так что беседовать с тварью Рихарду всякий раз приходилось самому.

Нельзя сказать, чтобы это его тяготило. Видеть, как у кого-то при виде тебя глаза загораются радостью, всегда приятно. Даже если это желтые глаза одного из тех, кто до сих пор считается самым страшным врагом человечества. Страшнее не видывали…

А пилотом он был хорошим. Очень. Даже неуютно делалось. У ррит реакция впятеро лучше, чем у людей, соревнование в скорости Рихард однозначно второму пилоту проигрывал, и сетовать на это было так же глупо, как на то, что родился человеком. Люди — доминирующая раса Галактики, в конце концов. Но Арийцу все равно не хотелось распространения этой информации в среде экипажа.

Он и не опасался распространения. Кто бы рассказывал?

Грузовоз уже засекли. До сближения оставалось девятнадцать условных суток. Вроде, все шло тихо. Ариец прислушивался к собственной интуиции: полное отсутствие дурных предчувствий было бы плохим знаком, но дурные предчувствия у Люнеманна имелись. Смутные, бесформенные и непонятно к чему относящиеся.

Лучший вариант. У всякого человека есть впереди какая-то гадость, но неудачный рейс обыкновенно Ариец видел внутренним взором ясно, как в кино.

Настроение у него стабильно держалось хорошее. Потому однажды, дойдя до двери кэп-каюты, он бросил взгляд в конец коридора и подумал, что интересно бы посмотреть, чем занимается на досуге второй пилот.

Предупреждать о появлении себя начальство не стало.

Л’тхарна сидел на полу и плел косички. Увидев капитана, он вздрогнул и так и остался сидеть с недоплетенным шнуром собственных волос в пальцах.

Людской мебелью он, видимо, принципиально не пользовался. На корабле все было складное-разборное, так вот ровным счетом ничего второй пилот не собрал. Ни кровати, ни стола со стульями, ни полок.

Рихард ободряюще улыбнулся ему.

Вместо того чтобы встать, как сделал бы человек, ррит наклонил голову — доплетенная коса скользнула на пол с плеча — и прижал уши. Жест показался Люнеманну потешным. Впервые. Обычно люди над ррит не смеялись. Над кем угодно смеялись, но не над ррит.

Что ему, собственно, здесь понадобилось, и что сказать, Ариец не знал. Поэтому сказал первое, что пришло в голову:

— На чем же ты спишь?

— На полу, — послушно ответил Л’тхарна, чуть удивившись. И, помедлив, спросил, — А х’манки на чем?

Рихард прошел мимо него, отбросил настенный щиток и, щелкнув пару кнопок, разложил кровать. Стандартная корабельная мебель, жесткая, но довольно широкая — все равно складная, места много не займет.

— Вот.

— А зачем х’манки спят на полках?

— Теплее, — пожал плечами Рихард. — Уютнее.

Ррит моргнул. Золотые глаза; черные, словно подведенные края век.

— А зачем?

— Что — зачем?

— Теплее. Можно привыкнуть. Стать слабым.

Люнеманн усмехнулся свысока. То-то вы, сильные, гроши у охраны выпрашивали…

Кто бишь сказал-то это, вроде, даже и не человек. Анкайи, насколько ему вспоминалось. “В противостоянии воина и торговца торговец побеждает не сразу. Но всегда”. Ррит представить не может, с каким остервенением можно защищать свою слабость и зависимость.

— Х’манки слабы? — спросил человек.

Л’тхарна молча склонил голову. Нетвердыми пальцами начал доплетать косичку.

“Не нужно так его дразнить”, - подумал Рихард.

“Я недоумок”, - подумал Л’тхарна. — “Этот х’манк еще самый лучший из них, а я его злю”.

— Х’манки правят всем, — ответила зверюга. — Я больше не стану говорить глупости. Местер Рихард, прости меня, — и неожиданно добавила. — Я теперь тоже буду спать на полке.

Рихард рассмеялся. И вдруг, протянув руку, погладил ррит по голове. По шоколадной гриве, гладкой и прохладной на ощупь, по бархатистому уху с медным кольцом серьги.

Очень страшный враг. Особенно вот с таким выражением морды.

Люнеманн впервые стоял так близко к представителю самой враждебной человечеству расы. Раньше он не знал, что ррит пахнут. Довольно заметно даже для слабого человеческого обоняния; приятно. Сладкий, темный, теплый запах, а сравнить его не с чем — на Земле таких нет…

Разве что кемайл напоминает.

***

Детство. Сквозь все, что хранится в памяти, проступает одно, неистребимое: подводит живот.

Голод.

Еды мало, плохой, и той не всегда. Но взрослые словно не понимают этого. Ты состоишь из костей и мышц, воинский наставник безжалостно гоняет вас, свору мальчишек, которая мало-помалу становится отрядом; ты — маленькая молния, до безумия гордая своими метательными ножами на поясе и медными кольцами в ушах. Взрослые женщины смотрят на тебя и улыбаются.

Они редко улыбаются. Взгляды их тяжелы, не всякий мужчина осмелится посмотреть им в глаза.

Ты помнишь, как твой наставник спорит с Цмайши, главой женщин. Долго. Она уже рычит на него, но он по-прежнему стоит на своем, и тогда она бросает с сердцем:

— Ты можешь сколько угодно печься о своей чести. Но сначала убей детей, которые хотят есть!

Наставник, ничего не сказав, поворачивается и уходит.

Вечером будет пир. Много еды, неописуемо вкусной, настоящее мясо, а не гадкие заменители, от которых болит живот и нет силы в мышцах. Это враг может есть траву, зерна и испражнения животных, а люди питаются мясом. Ты даже не замечаешь, что взрослые почти не едят сами, кормят вас.

А наставник сидит в стороне, молча, черный от мрака в душе, и Цмайши хлопочет над его свежими ранами.

Ты прихватываешь со стола кусок и подходишь. Детской наивности хватает, чтобы спросить сочувственно:

— Почему ты хмурый, наставник? Ты проиграл сражение?

Наставник медленно переводит на тебя глаза. Узнает не сразу.

— Нет, — тихо отвечает он. — Если б я проиграл, пира бы не было…

— Тогда почему ты в унынии? Это же почетные шрамы.

И от взгляда наставника тебе становится страшно.

— В ЭТИХ шрамах, мальчик, нет ничего почетного.

Потом тебе шепотом объяснят, что такое гладиаторские бои.

***

— Джентльмены! — сухо сказал Ариец. В глазах его стояло неподвижное пламя. — Через два часа наши денежки прилетят в зону схождения. Я всем сердцем надеюсь, что вы любите их так же, как я, и не отступите перед трудностями.

— К насильственной стыковке корабль готов, — отозвался нкхва и, не удержавшись, добавил, — бедная “Элиза”…

— Сейчас станет богатой, — хохотнул Джига.

Нервы команды звенели, как струны. Тонкий лязг оставался в воздухе. Кто-то помянул, что неплохо бы было сюда дракона: это соображение всех уже достало, и помянувшего обругали. Сканеры различили в фоновом сигнале бортовой номер грузовоза. “Элиза” сменила курс: не в меру разумная пиявка тихонько подбиралась к киту.

Чатак, инженер, принял местную передачу от капитана грузовоза. Тот здоровался и спрашивал, почему борт H-67805, многоцелевая шхуна модели “Princess Leya-4F”, идет таким странным образом, космос, что ли, тесен?

“Элиза” не ответила.

Десантная пятерка, штурман, инженер и два техника ушли в стыковочный отсек.

В рубке остались пилоты. Оба. Иначе никак: такую сложную операцию, как насильственная стыковка, в одиночку не проведешь. Два пилота, человек и не человек.

Корабли неуклонно сближались.

Пришло текстовое сообщение: капитан грузовоза затребовал сеанса видеосвязи.

Рихард подергал нижнюю губу. Какого хрена ему это понадобилось? Второй пилот выжидающе смотрел на капитана. Ариец кинул на него случайный взгляд, и вдруг прищелкнул пальцами.

— Л’тхарна, — сказал он, — ну-ка выйди с ним на связь. Скажи, что это пиратский захват и отключись. Или нет, рыкни на них, как вы это умеете. Пусть их там с ума посходят…

— Это пиратский захват? — тихо переспросил ррит.

— А что, — Люнеманн хмыкнул, — среди вас бывают пацифисты?

— Нет, конечно. Но… это же х’манки.

— Ну да, мы не особенно дружная раса. А вы что, не воевали друг с другом?

— Они же пошлют сигнал бедствия…

— Ну и что?

Ариец выговорил это и прикусил язык. Узнав о том, что пиратский захват человеческого корабля, да еще груженого биопластиком, был проведен ррит, командование придет в дикое бешенство. После еще одной карательной операции раса может быть уничтожена до последнего представителя.

И человек Рихард Люнеманн, пиратский капитан по кличке Ариец, сказал:

— Л’тхарна, я сволочь. Прости меня.

Он не смотрел на второго пилота, пока проводил с капитаном грузовоза краткую дружескую беседу, и не видел изумления в золотых глазах.

“Элизу” тряхнуло. Лампы моргнули, на миг установился аварийный красный свет, снова вернулся обычный. “Скайуокер-23 м” ударил по “Принцессе Лее-4F” всеми орудиями. Защитные экраны и броня отразили удар.

Рихард хохотнул. Контрабандисты усилили стандартное вооружение грузовоза, но поставить по-настоящему мощные пушки им не позволяла конструкция. Огневая мощь кораблей была несопоставима. Люнеманн находил в ситуации юмор: он как-то видел старые фильмы, из которых конструкторы позаимствовали названия моделей. С полной бухты-барахты лепили имена своим детищам… А вот если бы контрабанда шла на гипертехнологичном корабле, то черта с два хоть кто-нибудь мог укусить этот сладенький локоток. Где перехватишь гипер и как с ним состыкуешься? Но в такую неисследованную даль, откуда приплыл грузовоз, гипер забрасывать слишком опасно. Ухнет корабль в незафиксированную “червоточину”, и большой привет. Ни сверхдорогого судна, ни еще более ценного груза…

Второй залп. “Элиза” спокойно шла на сближение, не открывая огня. Мало ли во что попадешь. Обидней некуда — взорвать собственные денежки.

…и загрузить пластик на хорошо вооруженный корабль, шхуну или фрегат, невозможно по той же причине — далеко. Нужно автономное обеспечение кислородом, то есть оранжерея. На маленьком корабле ее быть не может.

Попробуй-ка, пусти по Ареалу человечества целый конвой — грузовоз с охраной. Или даже по Ареалу лаэкно. Очень интересно станет всем, что же это так охраняют.

Залп.

— Влево! — скомандовал Рихард. На телещитах наплывала громада чужого борта.

У контрабандистов был один выход: полная закрытость. И они действительно блюли строжайшую тайну действий. Кто же мог знать, что Одноглазый Гу питает к Белобрысому Риху нежную родственную любовь?

Как бы Гуго не зацепило. Ему, кстати, тоже причитается доля…

“Элиза” толкнулась в бок грузовоза.

Теленок, ищущий материнского молока.

Канал шлюза. Сверла впились в запертый створ. Дрожь сотрясла шхуну.

Руки ррит парят над человеческой клавиатурой. Вот сейчас. Это не способен сделать автопилот, слишком много интуитивного. Системы нужно переключать из режима в режим очень быстро, иначе умрет жизнеобеспечение, и экипаж удушит-расплющит-расплавит. Незавидная доля.

Но у ррит реакция быстрее, чем у людей. Можно не опасаться.

Шлюз открылся. Отдаленный грохот регенерации чужой обшивки донесся даже сюда. Смолк.

Все.

Пошел абордаж.

— Кэп! — сказал Джига из динамиков, — мы внутри. Тут какая-то хрень, слушай!

— Какая? — с ухмылкой спросил Люнеманн.

— Их нет!

— Так есть или нет?

— Здесь нет команды!

— А вам нужна почетная встреча? Джига, не вздумайте там рассыпаться. И осторожно с коридорами. Зуб даю, они пошли за пластиком. Не подпускайте их на расстояние броска ленты.

— Кэп, твою мать! Тебе там хорошо говорить!

Рихард сконфуженно крякнул. Окинул взглядом мониторы.

“Элиза” крепко приладилась к шлюзу, присутствие пилотов в рубке перестало быть обязательным. Будь второй пилот человеком, Ариец оставил бы его на месте, на всякий случай, и ушел один, но до такой степени доверять ррит он не мог физически.

Уйти вместе. Как-никак, на корабле нет лучшего бойца…

— Пойдем, — сказал Люнеманн, поднимаясь, — что-то там у них неладно.

Л’тхарна молча последовал за ним.

В принципе, вести корабль можно и в одиночку. На небольшое расстояние, в случае, не предполагающем лишних проблем. Скажем, перегнать пустой грузовоз от Терры до другой Терры — не нужен ни штурман, ни инженер с техниками, ни врач. Но чем дальше и сложнее полет, тем больше команда.

У контрабандистов возникала дополнительная трудность: чем больше команда, тем меньше достанется каждому и тем вероятнее утечка информации. Они ограничились предельным минимумом. С меньшим экипажем просто невозможно было уйти в долгий полет. Два пилота, штурман и техник.

Техника звали Гуго Люнеманн.

Вероятная утечка информации все же произошла.

Хуже того: обманувшись безобидной, где-то даже туповатой внешностью Гуго, эти ребята взяли на борт самого отъявленного пирата, которого только видала Галактика.

Одноглазый Гу сидел в капитанском кресле, поигрывая револьвером.

— Привет, парни! — сказал он. — А где братушка мой? Братушку видеть хочу! Соскучился! Вон, даже команду пристрелил со скуки…

Три трупа, распластавшиеся на полу, наглядно подтверждали его слова.

— Рих! — позвал крепкий на нерв Ирвин. — Тут тебя родственник дожидается.

— Рихард! — заорал Гуго, вскочив. — Вот ты где! Вот и свиделись! Ах ты старый пидарас!

Искусственный глаз отсвечивал.

— Guten morgen, — мрачно сказал Рихард. — Что ж ты, сука, не сказал мне, что вас четверо? Я убойную команду нанимал. Теперь им ни за что отстегивать придется?

— Давай я их тоже того? — бодро предложил Гуго.

— Урод! — сказал любящий брат.

— Сам урод. Эти вот, между прочим, ломанулись биопластиковые костюмы надевать. Никакая команда тебя бы не спасла.

— Ты почему не сказал, паскуда? — хмуро повторил Рихард, подходя.

— Я сам не знал! — Гуго поднял руки, не выпуская при этом револьвер. — Вот глазом клянусь! Я же не мог тебе с борта инфу отправить!

— Я же им обещал по обычной схеме добычу делить, — страшным шепотом продолжал Ариец. — Пять долей!

— Рих! Ну там же все равно бабла до хренова хренища! Мало тебе, что ли?

И тогда Л’тхарна, замерший у стены, впервые услышал, как х’манки рычат. А они это делают. Совсем как люди.

Если их очень сильно разозлить.

Ванны с белесой массой выглядели гнусно. Черт-те на что был похож деактивированный биопластик, невинно спавший в теплых резервуарах.

Его было много. По-настоящему много. Так много, что хотелось издать какой-нибудь нечленораздельный звук вроде “ы-ы!”, ибо никаким другим образом не получалось выразить всю гамму чувств, возникающую при виде более чем десятка полных костюмов. Не каждый миллионер может позволить себе иметь хотя бы один. Хорошо, что кроме капитана никто не умеет обращаться с биопластиком: когда-то у Люнеманна была лента, ее пришлось продать после нескольких дохлых рейсов. Ведь нацепили бы костюмы, как пить дать. И началось бы такое, что лучше не надо.

Рихард считал. В уме. Это занятие при данных условиях приводило его в экстаз.

Одна ванна — один костюм. Костюм равен одиннадцати или двенадцати боевым лентам. Лента стоит десять миллионов. Перед Арийцем дремлет миллиард двести миллионов… или триста… надо взвешивать и считать точно.

Ы-ы!

Если бы не полудурок Гуго, из-за которого треть — пять долей из пятнадцати — придется отдать ни за что, была бы мечта воплощенная. Но капитану по обычной схеме так и так полагается две доли…

Рихард всерьез задумался, продавать ли ему вообще свою часть. Полный биопластиковый костюм — вещь, ценность которой не ограничивается деньгами. Это несколько дополнительных лет молодости, это всегда хороший тонус, улучшенный иммунитет, ускоренная реакция и крепкие мышцы.

Говорят даже, что в полном костюме тренированный человек может одолеть ррит в рукопашной.

Проверить, что ли?

И Люнеманн действительно решил проверить. Гипотетическая опасность такой затеи осталась в разряде туманных соображений. Стоило посмотреть на Л’тхарну. Иной раз Рихарда даже посещали примиренческие мысли: зря ррит так травят, они вполне могут стать нормальными членами галактического сообщества. Конечно, большой воли давать нельзя, а кому, собственно, человечество дает большую волю? Люнеманну было интересно увидеть представителя самой воинственной расы в деле. Заодно — оценить степень его опасности… и послушания. И еще ему очень хотелось почувствовать на себе биопластиковый костюм.

Биопластик в ближайшей ванне проснулся. Выпустил толстую ложноножку: его было слишком много, чтобы псевдоживая форма стала подобием змеи, и он вел себя как амёба. Эти образы пластик получал из подсознания человека, сам он никакого разума не имел, всего лишь мог подчиняться. Щупальца потянулись к Рихарду, и тот едва не отпрянул. Да, он сам приказывал пластику одеть него, но с виду костюм все-таки был страшноват.

Касание. Похоже на касание чужой кожи, сухой и теплой.

Пластик заползает под одежду.

Постепенно ванна опустела. Псевдоживое вещество обтекало тело хозяина, привыкало к защитной роли. Начинало действовать.

Рихард обнаружил, что не выспался. Обнаружил тогда, когда его перестало едва заметно клонить в сон. Слабый спазм прошел по всем мышцам — от кожи головы до пальцев ног. Странно, но не неприятно.

Легкость и сила. Так всегда описывается самочувствие в биопластике.

Так и есть.

Люнеманн постоял немного, привыкая к новому ощущению, поколебался и рубанул ребром ладони по краю металлической ванны, в которой недавно спал его костюм.

Это был его костюм. Его. Расстаться с этим невозможно. Легче продать “Элизу”, чем биопластик.

Конечно, металлический лист он не рассек. На бортике осталась едва заметная вмятина. Рихарда интересовало другое. У него не слишком жестко было набито ребро ладони, но, с размаху въехав им в металл, он не почувствовал боли: тончайший слой чудо-вещества амортизировал удар.

Ариец хохотнул. Настроение было — лучше некуда.

Когда Люнеманн четким пружинистым шагом вошел в кают-компанию “Элизы”, настроение резко ухудшилось. В его кресле — капитанском, с высокой спинкой — восседал Гуго. И добро бы он просто в нем восседал, плевать, как-никак брат.

Перед ним стоял ррит.

А за столом сидела команда. В полном составе. И при взгляде на их рожи Рихарду захотелось приложиться к некоторым кулаком.

Л’тхарна никогда не заходил в кают-компанию, если не приказывал капитан. Команда не желала с ним общаться, второй пилот отвечал взаимностью, и Рихард прекрасно его понимал. Почему он здесь?

— Так ты что же, — недоуменно поднимая брови, спрашивал Гуго, — не желаешь по-хорошему?

— Попробуй по-плохому, — предлагал в ответ ррит.

Глаза у него сузились в щелки, верхняя губа подрагивала, он чуть пригибал голову. Любой дурак осознал бы, что ррит из последних сил держится, отвечая словом на слово. Вот-вот природа возьмет верх, и он кинется на обидчика.

Нет. Не любой дурак. Только тот, кто знает, чего ждать от ррит. Тот, кто с ними общался.

И болван Гуго надеется на свой револьвер? Да ррит в войну при абордажах даже автоматы не останавливали… хотя на тех ррит, конечно, была броня.

— В чем дело? — ледяным голосом спросил Рихард.

Л’тхарна резко обернулся. Долю секунды спустя оборотил хари экипаж.

Рихард не мог видеть себя со стороны. А зрелище того стоило. Биопластиковый костюм в активированной форме незаметен, но что-то изменилось в осанке обладателя, в движениях, когда Ариец шагнул вперед, даже во взгляде.

— Да вот тварь эта тут выпендривается, — добродушно объяснил Гуго. — Ты его, что ли, пилотом взял? Ну ты, итицкая сила, и понтон!

— Так в чем дело? — ровно повторил Рихард.

— Да я говорю, — словоохотливо начал Гуго, потянувшись за сигаретой, — ты, зверюка паршивая, мы из вас зубы выдирали на пуговицы…

Глаза Л’тхарны бледно светились. И становилось понятно, что его шоколадная шевелюра — не волосы, а именно грива; грива второго пилота вздыбилась.

— …ты как смеешь стоять перед человеком? Тебе, твари, положено на четырех ползать, так что становись и вперед. Ботинки мне вылижешь, для начала, а потом всей команде, потому как захват проведен, груз у нас, и ты, погань, больше ни на хрен не нужен и капитан тебя за борт выкинет…

Ариец молчал.

— Правильно я говорю? — радостно осведомился Гуго. — Потому как видишь, не хочет ублюдок выказывать человеку уважение… Эй! Ты чего! Ты…

Он не уследил за движением Арийца, одетого в биопластик. Брат в одно мгновение оказался рядом и вывернул из лапы Гуго оружие.

— Рих, — в панике глупо повторил Одноглазый, — добром тебе советую, выкинь эту тварь за борт! Пока не поздно! Он же нас всех передушит! И корабль уведет!

— На “Элизе”, - бесстрастно проговорил капитан, — есть устав, по которому в мирные периоды полета все оружие должно лежать в моем сейфе. Во избежание.

— Ты чего, братушка? — почти жалобно вопросил Гуго.

— За оскорбление члена экипажа объявляю тебе мое официальное фу, — спокойно, почти с юмором сказал Ариец. — А второму пилоту, за выдержку и цивилизованное поведение, — благодарность. С денежной премией. Л’тхарна, можешь идти. Все выметайтесь. И ты тоже, брат мой. И подумай на досуге над своим поведением, потому что в следующий раз я дам тебе в глаз. И ты станешь Слепым Гу.

— Вот сблёвыш, — ничуть не обидевшись, в восторге сказал Гуго. — Я всегда знал, что ты пидарас, но что ты еще и ксенофил!

***

Став воином, ты узнаешь, что Цмайши, глава женщин — сестра твоего отца. Что ты рожден от семени первого среди людей, повелителя всех кланов, стяжавшего славу, и в боях с самыми страшными врагами человечества никто не проливал их кровь так обильно.

Имя твоего отца — Р’харта.

Ты еще побаиваешься собственной тетки, когда она ведет тебя во взрослые покои, в залу, откуда правит мирной жизнью резервации.

— Я покажу тебе кое-что, — говорит она, большими, жаркими, нервными руками оглаживая твои плечи. — Это вещи твоего отца.

— Оружие? — жадно спрашиваешь ты.

— Нет. Украшения.

Комната роскошная. Ты никогда не видел такой роскоши, ты уже достаточно разумен, чтобы понять — это все ветхое, старое, собранное по крупице, когда-то случайно спасенное. Жалкие остатки былой красоты. Тебе не жаль потерянного. Но почему-то обидно.

Тетка ставит тебя перед зеркалом.

— Закрой глаза.

Привычные медные колечки покидают уши: новые серьги куда больше и тяжелее, тебе хочется посмотреть, что это такое, и почему для Цмайши это так важно, но ты обещал и стоишь, зажмурившись. Крупное тело тетки мечется туда-сюда за твоей спиной.

И ожерелье — тяжелое, большое, тетка часть шнура собирает узлом у тебя на загривке. Ты слышал: тот, кто оказался твоим отцом, чье имя подобно грому, до сих пор устрашающему победившего врага, был велик телом так же, как и духом. Никто не мог с ним сравниться.

Ты впервые жалеешь о том, что пошел в малорослую мать. Говорят, огромный, со среднюю женщину ростом, Р’харта и миниатюрная Суриши рядом выглядели потешно.

Пояс. Браслеты.

— Открой глаза, — шепчет Цмайши.

Ты повинуешься.

Мороз подирает по коже.

— Украшения твоего отца… — повторяет тетка. — Когда-нибудь у тебя будут такие же.

Два чувства вспыхивают в груди: ты понимаешь, что нельзя предать отца, ушедшего в безнадежный бой с победившим врагом, что ты обязан стяжать славу и отомстить за него, но…

— Час придет, — с мукой в голосе шепчет тетка. — Он придет, он уже близок… Мы отомстим!

Их руки похожи на человеческие, но тонкопалые, тонкокожие, розовые, с нежными прозрачными пластинками вместо ногтей. Если ободрать их и покрыть кости лаком, то получатся такие вот серьги. Их черепа тонкостенны и округлы; видно, какими большими были глаза в этих глазницах, какими маленькими — эти рты со слабыми плоскими зубами. Семь черепов снизаны в ряд от одного твоего плеча до другого, затылочные части спилены, на месте глаз — драгоценные камни…

Тебе страшно.

Перед глазами картина: маленькая х’манка идет рядом с огромным нуктой. Зверь нюхает воздух, верхняя губа подрагивает. У х’манки подрагивает точно так же.

***

“А то я не понимаю, за каким хреном ты его взял”, - покатывался Гуго. — “Ты ж у меня таких любишь, я тебя знаю. А что морда — подумаешь, морда, задом кверху положишь, и не видать”.

Гуго шутил. Рихард прекрасно знал своего брата и не был чужд его чувству юмора, но эта шутка его раздражала и злила. В особенности потому, что Одноглазый никак не хотел расставаться с ней. Даже после того, как брат объяснил ему, что потеха надоела.

И еще потому, что Л’тхарна действительно ему нравился.

Даже, пожалуй, до ксенофилии.

А слухи насчет биопластика оказались верны. По крайней мере, частично. Рихард чуть ли не умолял ррит не играть с ним в поддавки, Л’тхарна клялся, что и не думает, если капитан Рихард приказал, а обмануть х’манка ррит никогда не сумеет. Он еще сказал ошеломленно: “А говорили, что х’манки слабые…”, и Рихард честно ответил, что на нем гипертехнологичный костюм. Но впечатления это, судя по всему, не испортило. После той забавы Л’тхарна стал смотреть на Рихарда так, что его хотелось снова погладить по голове.

Погладить. Ощутить кожу ладонью, ощутить теплый запах, тепло тела, прохладу волос…

А почему, собственно, обязательно должен быть — человек?

Когда эта мысль явилась впервые, Ариец сплюнул и выругался. Надо ж было до такого дойти. Поганец Гуго отравляет атмосферу рейса. Нет, Рихард любил своего брата, но исключительно в деловом ключе. Гуго мог бы при случае положиться на Рихарда так же, как Рихард на него. Летать же вместе с Одноглазым… Так, пожалуй, он, капитан, начнет обращаться к команде не “джентльмены”, а “парни”, на чистенькую, нежную “Элизу” станут перед стартом грузить спиртное цистернами, и кончится все тем, что эстетствующий капитан Ариец, упившись до скотского состояния, отправится на fuckingame.

И отымеет там рритскую бабу с восемью сиськами…

Рихард сплюнул вторично. Почему-то пришло в голову, что чужие женщины на людей совершенно не похожи и сексуально не привлекательны ни в малейшей степени, зато мужчины…

И сразу представилась узкая треугольная спина Л’тхарны под шоколадным водопадом волос. Не по-людски устроенные грудные мышцы и пресс: одежда на ррит была своя, открывавшая грудь до того места, где у людей бывает пупок. Стройные мускулистые ноги — если не соображаешь в анатомии, от человеческих и не отличишь, — ниже колен открытые. И на икре, с внешней стороны, — татуировка, похожая на цветок. И сладкий, влекущий запах теплого тела…

Уши смешные. С серьгами.

В Первую космическую в таких вот ушах носились серьги из человеческих костей. Обычно пальцы. Или кисти рук.

Люнеманн подумал об этом и криво ухмыльнулся.

А ведь он и внимание-то обратил на зверюгу только из-за красивой фигурки. Еще, помнится, подумал, как неплохо было бы его… Увидел морду, конечно, — тут же весь интерес отшибло, но человеку свойственно привыкать к тому, что он видит. Один раз на эту пасть клыкастую глянул и поежился внутри. Десять раз. Сто.

Сейчас внешность второго пилота Арийца ничуть не отталкивала. Зато месяц воздержания, накладываясь на общий повышенный тонус закатанного в пластик организма, сообщал плоти сильное беспокойство.

Глаза золотые. Нитевидный, вертикальный черный зрачок и густая чернота по краю века.

Интересно, когда-нибудь, где-нибудь, смотрел ли ррит на человека — вот так? Как Л’тхарна — на него?

Рихард вошел в рубку. И снова встретил этот взгляд.

И еще — нахальный взгляд заметно нетрезвого братца Гуго.

Что-то внутри задрожало и напряглось, отвердев до металлического состояния. Если Гуго опять взялся за свое… Набить морду. Тут же, собственноручно. Потому что если поступить так, как хочется, то есть разрешить Л’тхарне сделать это самому — вряд ли корабельный медик Майк сумеет вернуть здоровье младшему Люнеманну.

Твою мать, Рихард. Это же твой брат. Родной.

Это же поганая тварь.

То есть это Л’тхарна — поганая тварь.

— Гу, ты что здесь делаешь? — мрачно спросил Рихард.

— Я? — изумился Гуго. — А что? Мне нельзя ходить по кораблю родного брата? Да еще после того, как я тебя навел на такие бабки?

— Я задал простой вопрос.

Одноглазый тяжко вздохнул.

— Ну… если ты так… — он сложил брови домиком и отцепил от брючного ремня флягу, намереваясь хлебнуть.

— На “Элизе”, - закипая от ярости, процедил Рихард, — пить можно только в каютах.

— Рих, — помавая конечностью, укоризненно сказал Гуго. — Какой ты неродной. Тебе с твоими замашками — гиперы водить. С Земли на Терру-без-номера. И обратно. А не грабить народ в дальнем космосе.

— Мои замашки — это мое дело. Так какого хрена ты приперся в рубку?

— Ну, это… — удивился Гуго, — типа… налаживать контакт.

— Л’тхарна, — устало сказал Рихард, — что он здесь делал?

Ррит помедлил.

— Он со мной разговаривал.

Исчерпывающий ответ. Арийца не покидали подозрения. И мысль, что вот из-за этой зверюги он готов набить морду родному брату. Потому что надо оставаться человеком и вести себя соответственно. Даже если перед тобой — нелюдь.

Оставаться, конечно, не тем, кто выламывал зубы ррит на пуговицы и брелки для ключей, не тем, кто расстреливал сдавшиеся корабли анкайи, не тем, кто давил чийенкее гравигенераторами боевых “крыс”.

Каким-нибудь другим человеком.

— О чем разговаривал? — сухо спросил Ариец.

— О семье. Об обычаях, — послушно говорил ррит, — о воспитании детей, о женщинах…

Не верилось. Слишком хорошо. Не похоже на Одноглазого.

— Прикинь, — сально хохотнул Гуго, — у них все мужики поголовно пидарасы! Во рай-то, а? — и он подмигнул брату. — А бабы-то, бабы, ты щас рухнешь…

Рихард закрыл глаза и задержал дыхание.

Точно въяве представилось, каким именно образом Гуго допрашивал Л’тхарну о семье и обычаях. И в каких выражениях.

Второй пилот очень хорошо говорит на SE. С полным пониманием интонаций, подтекста и сленговых оборотов.

Твою мать, Рихард. Почему тебя это волнует?

— Гуго, — мягко перебил старший Люнеманн. — Я тебя очень прошу. Больше так не делать.

— Как?

— Не оскорблять членов моей команды. Твое поведение роняет меня в собственных глазах.

— Ч-чего? — переспросил Гуго, явно притворяясь более нетрезвым, чем есть. — Лады, Белобрысый, больше не буду тебя ронять, подымать, обижать членов и задниц твоей команды, пить, курить, дрочить, даже воздухом твоим дышать не буду… совсем ты скурвился, Рихард Ариец, враг человечества тебе брата родного дороже…

Гуго горестно сплюнул, завел глаза под потолок и удалился.

Рихард скрипнул зубами.

А ведь он прав.

Какого хрена?

— Капитан, — начал за его спиной Л’тхарна. И прижал уши под мрачным взглядом Люнеманна. Будь человеком — замолк бы, но ррит продолжал, — я, наверное, должен сказать тебе.

— Что? — резковато спросил Рихард.

Что еще он должен услышать? О какой-то забаве Одноглазого? Или команды? Сейчас клыкастый жаловаться начнет?

— Я слышал, — медленно проговорил Л’тхарна, — что если какой-нибудь х’манк поступает соответственно чести, то его следует благодарить. Если так, то я уже много раз должен был поблагодарить тебя. Ты подобен вождю…

Он помялся, не зная, произносить “людей” на родном или на х’манковском, — и все-таки сказал по-английски.

Рихард криво усмехнулся.

Вот, значит, как…

— Ты что, думаешь, я для тебя расшаркиваюсь? — угрюмо спросил он.

Ррит моргнул.

— Нет, — ответила зверюга, — не думаю.

— А зря.

И ушел. Потому что не с человеком имел дело. Будь Л’тхарна человеком, сейчас бы Рихард взял его за волосы, заставил откинуть голову и поцеловал грубо, взасос, до боли и судорожных попыток освободиться.

Угораздило же связаться. И не поцелуешь…

***

Человек лежал на х’манковской полке, свернувшись кольцом, сомкнув веки, как спящий. Он не спал. Он для того и лег на кровать, чтобы не заснуть, и еще чтобы думать правильно: полка, изобретение обожествляющих комфорт х’манков, была мягкой и теплой, хотелось раскинуться на ней и замурлыкать, — и от этого где-то внутри непрестанно свербел стыд.

Л’тхарна думал. Мысли следовало додумывать прямо сейчас, потому как неизвестно, что дальше.

Ему казалось, он хорошо представляет себе, на что идет. Ему казалось, он хорошо знает х’манков. Люди вообще хорошо знали х’манков. Теперь. Если бы они так хорошо знали их перед началом войны…

Уже и не представить, что было бы. Теперешние люди не начали бы войны вообще. Но поколение отца Л’тхарны думало по-другому. Кого из них представишь в таком положении — на корабле х’манков, безоружного, вожделеющего денег раба?

Л’тхарна укусил себя за предплечье, открыл глаза и долго смотрел, как течет кровь.

Наставник рассказывал — в прежние времена, когда люди воевали друг с другом, было так: если клан проигрывал безнадежно, и все понимали это, то женщины убивали детей и вставали в сражении. Люди побежденного рода гибли все до единого. И о них складывали песни. Те, что победили, складывали о них песни, прославляя доблестного врага. Потому не оставалось на свете крови побежденных, но оставались песни о доблести.

Х’манки тоже любят песни о доблести. О своей, не о вражеской.

Что бы сказал древний герой, узнав, что людей может не стать вовсе? Что речь не о войне, а о выживании?

Если бы после сражения с х’манками остались живы герои древности, разве проиграна была бы эта война? Нет, воины навеки ушли в бой, а вместо них выросли те, кто выживет.

Л’тхарна вспомнил, как перед вылетом вбежал в дом и бросил на стол деньги. Наличные деньги, которые еще хранили запах х’манка по имени Рихард, самый сильный в числе запахов тысяч других х’манков. Так много, как никогда не бывало ни у кого, даже у тетки Цмайши в хорошие времена.

И все окаменели.

— Откуда столько? — прошептала Ицши, сестра, невольно оглаживая два ряда набухших сосцов.

— Я сейчас уйду, — спокойно сказал брат. — Меня долго не будет. Потом я вернусь и принесу много. Гораздо больше, чем сейчас. Я буду работать на х’манка.

Семья молчала.

— Л’тхарна, — сказала мать мертвым голосом. — Ты не выдержишь. Ты… как воин древности. Ты гордый. Они убьют тебя.

Ицши переглянулась с ним. Мать не знала про охранников казино.

— Я выдержу, — сказал тогда Л’тхарна. — Я буду терпеть.

Его “второе лезвие” обнял его, прижал к груди и вдруг лизнул в нос, как ребенок.

Им вовсе не было омерзительно то, что он идет служить х’манку.

Те, кто выживет.

Дети, готовые попрошайничать. Женщины, согласные лечь за деньги. Мужчины, оставляющие оружие.

Зато х’манки, как оказалось, бывают такие, что своим сородичам говорят гневно, соблюдая честь перед человеком. И такие, которые не боятся людей, и двигаются ничуть не медленнее, и способны швырнуть человека через руку, упражняясь в боевом искусстве. От неожиданности Л’тхарна, вскочив, обдал Рихарда воинственным рыком. Сам испугался, но того это привело в восторг. И капитан хлопнул его по плечу, х’манковской рукой, на которой вместо ногтей растут прозрачные лепестки.

Л’тхарна зажмурился.

Что это за х’манк такой? Как будто есть две породы х’манков, и до сих пор люди имели дело только с одной…

Кожа на спине дернулась, точно ужаленная электрическим разрядом. “Думаешь, я для тебя это делаю? — Нет. — А зря”. Что он говорил, говоря это, — х’манк, которого вместо молока вскармливали ложью? Зачем он приходил, как приходит повелитель людей в своем праве, и коснулся его, как касается повелитель? Тогда Л’тхарна подумал, что х’манк все равно не понимает значения собственных жестов, каким оно принято у людей, и не разбирается в человеческой иерархии, но этот х’манк не просто знает честь, он даже умеет ее соблюдать.

Зачем он вообще взял Л’тхарну на корабль? Его, а не своего сородича х’манка?

Человек выпустил когти и уставился на них. И мысли его потекли вдруг совсем о другом.

Цмайши, сестра его отца, старая и умная правительница, за прошедшие сорок лет стала хитрой почти как х’манк. Она всегда умела раздобыть что-нибудь. И даже умела заставить это сделать кого-то другого. До второй войны, когда еще многие оставались горды по-прежнему, ей немало приходилось рычать на воинов. Многие и в толк взять не могли, почему это нельзя прямо сейчас отправиться туда, где зазывно светится надпись Only for humans, всласть убивать х’манков и найти хорошую смерть в бою. Почему нужно ждать и терпеть, и не трогать ненавистного врага, и копить какие-то деньги, чтобы выменивать на них какие-то вещи.

Самых упрямых глупцов приходилось убивать. Потому что если в прошлом залогом гибели был трусливый, то сейчас бездумная доблесть одного уничтожала всех.

Слишком силен враг.

А ведь когда-то х’манки боялись людей. Так рассказывали. Юные люди теперь понимали, что бывает ложь, их учили распознавать ее и не верить, но словам воинского наставника мальчишки доверяли безоговорочно. И все-таки это казалось слишком уж древней легендой.

Когда Л’тхарна уже жил в материнском чреве, до полного разгрома оставалось несколько месяцев. Еще воины с жестоким блеском в глазах метались по космосу, внушая трепет побеждающему врагу, и называли х’манков червями перед тем, как ворваться на борт их корабля и погибнуть с честью.

Х’манк пахнет сладким молоком, парным мясом и смертью. Х’манк живет на планете Хманкан, лазоревой и изумрудной, где возносятся к небу стройные здания, отливающие металлом, где в окна вставляют узоры из цветного стекла, а ночью на небе рисуют лучами картины.

Х’манк летает в черной пустоте на корабле по имени Элиза. У него белые волосы и ярко-голубые глаза. И когда он злится, то не багровеет, как прочие х’манки; его глаза тоже становятся белыми.

В кают-компании было тихо. Если анализировать слышимые частоты. Тишина эта казалась осязаемой — плотной и гулкой. В воздухе плыл ультразвук, порождаемый натянутыми нервами.

Делили деньги.

То есть денег как таковых еще не было, и прямо сейчас физически делить добычу тоже стал бы только дурак. Экипаж пиратского корабля совещался и размышлял — где, кому и как продавать, сколько требовать, сколько получит каждый и что дальше. Абордажная команда в совете не участвовала — их доли им причитались, а остальное не вызывало у боевиков интереса. Второй пилот общался непосредственно с “Элизой”, сидя в рубке.

Больше всего Рихарда волновал последний вопрос, то бишь что станет с экипажем после головокружительного обогащения. Сам он продавать ничего не собирался и в дискуссии участвовал на правах спикера, эксперта и рефери.

Больше всего за пластик традиционно давали первотерране и свои люди с Дикого Порта. Легально им гипероружие не продавали в силу антисоциальности, биопластик в руках этих парней оборачивался гуманистической катастрофой. Чуть меньше давали воротилы на двух Землях, не желавшие заносить свои псевдоживые игрушки в досье спецслужб.

Свои люди на Порту могли очень печально посмотреть на добычу ценой в миллиард. И попросить добровольных отчислений в фонд. В количестве пятидесяти процентов. Или семидесяти. Под угрозой закрытия приписки к планете.

Поэтому второй техник Рустам собирался выйти на связь с соотечественниками.

Сумма вышла даже больше, чем ожидалось. После тщательного взвешивания выяснилось, что в предполагаемых расценках контрабандисты везли более полутора миллиардов денежки.

“Ох и хреново же сейчас кому-то”, - подумал Рихард. Хотя в порт назначения грузовоз должен был прийти только через десять дней. Через десять дней у кого-то будет инфаркт.

Сто пять миллионов каждому.

— А теперь прошу вас, джентльмены, хорошо подумать и ответить на один вопрос, — негромко проговорил Люнеманн, когда споры поутихли. — Кто желает удовлетвориться достигнутым и уйти на покой? Сертификат будет стоить вам меньше миллиона.

Молчание.

— Хотите на Древнюю Землю? Каждый день видеть синее небо? Ни хрена не делать до самой смерти? Вилла у пляжа, девки пачками, летать куда хочешь, Швейцария, Вегас?

— Кэп, — усмехаясь, за всех ответил Родди. — Да тут ведь нет никого с Древней Земли. И любителей прекрасного нет. Кроме тебя. А что до понтонов, так у нас на Третьей Терре Хрустальный Город. И пусть подотрутся своим Вегасом.

Люнеманн не без одобрения хмыкнул.

— Джентльмены, другие варианты будут?

— Да ладно, — утомленно махнул рукой Джига. — И так ясно, что никто не уходит. Уходили бы — раньше сказали.

Ариец улыбнулся. Хорошо, от души.

“Элиза” оставалась грозой пространств.

Часа через два Рихард вошел в рубку. Ррит сидел, положив ногу на ногу: светился на икре выжженный в четырех красках арабеск. Поза делала Л’тхарну удивительно похожим на человека, — как тогда, у служебного входа казино. Желтые глаза бродили по многочисленным табло. Рихард бросил взгляд. Судя по показаниям, “Элиза” только что совершила обманный маневр: обошла стороной патрулируемый сегмент Ареала нкхва, не попав при этом в зону автоматического сканирования судов, проходящих по кратчайшему маршруту Земля — Цоосцефтес. Красиво. Виртуозно. Рихард восхитился и почувствовал легкую зависть — в который раз.

Ариец прошел через рубку и стал за спинкой пилотского кресла. Не в обычаях ррит было вставать и приветствовать вошедшего, а при их обонянии подойти незаметно весьма сложно. Л’тхарна полуобернулся к капитану. На пальцы Люнеманна, коснувшиеся синтетической кожи сиденья, упала прядь волос, гладких, более жестких, чем у людей.

— Ты хорошо водишь, — как ни в чем не бывало сказал Рихард.

Ррит вскинулся.

— Не так уж хорошо, — с благодарностью сказал он. — Медленно. И можно было пройти короче. У меня долго не было практики.

“Еще бы”, - с механическим, заученным каким-то злорадством подумал Рихард. Стало противно собственных мыслей. Ну да, понятно, почему и в силу чего у Л’тхарны не было практики. И еще понятно, что если он действительно считает свою технику вождения недостаточной — а он не лицемерит, он не умеет — то Рихард Люнеманн не пилот первого класса, а умственно альтернативный ассенизатор.

— Но скоро умение вернется полностью, — продолжал второй пилот. Помолчал и добавил, — я очень благодарен тебе, местер Рихард.

— За что?

— Ты же х’манк. Какой другой х’манк позволил бы одному из нас нормально работать? Теперь дети моей сестры не умрут от голода.

— А у тебя дети есть? — зачем-то спросил Люнеманн.

— Нет. Сейчас вообще очень мало детей.

— Жаль, — искренне сказал Рихард и осёкся.

Дожил.

Посмотрите на него, запечатлейте его в красках — вот стоит человек, которому жаль, что зверюги вымирают. Действительно. Всерьез. Жаль.

И даже совесть по этому поводу не мучает.

Под его ладонью слегка вздрогнула горячая, жестковатая, словно наэлектризованная кожа. Во время беседы он машинально принялся играть с волосами Л’тхарны, а потом рука незаметно для самого перекочевала на плечо. Ласкающий ноздри запах ррит стал ощутимее, тоньше и будто пьянее.

— Странно такое слышать от х’манка? — спросил Ариец.

— Странно, — признался ррит.

— Я не лгу.

— А я бы все равно не сумел распознать.

— Вот так раз в год скажешь правду, — весело сказал Люнеманн, — а тебе и не верят.

— Я верю.

Рихард и не думал убирать руку. Л’тхарна, по-прежнему сидя в кресле, повернул голову на недоступный человеку градус и взглянул капитану в лицо.

Глаза цвета кипящего золота. Нитевидный зрачок. Лицо ли, морда ли… Раса ррит вчетверо старше людей, но ррит и сейчас может убить, просто запустив клыки в глотку.

Эти зубки людям обычно хочется выбить. Или выдрать и пустить на бижутерию, как зверюги пускали человеческие кости во время Первой космической.

“А я экстремал”, - подумал Люнеманн и мрачно хмыкнул про себя.

Он чувствовал только легкое сожаление. Того, кто смотрит на тебя вот так, хочется поцеловать в губы.

***

Ты не помнишь этого дня.

Помнишь все, что предшествовало ему. Как вас учили летать на кораблях х’манков. Как в глазах старших день ото дня разгоралось пламя, прибитое некогда кровавым дождем. Помнишь совет, на котором послы чийенкее свидетельствовали о верности. Рожденный от семени великого вождя минувшей эпохи, ты уже принял высокий ранг, тебе предстояло стяжать славу, и тебя допустили. О, как болезненно светлы были лица всех, кто говорил о войне.

Вера.

И х’манков снова назвали червями. И обещали, что нигде, от планеты Хманкан до самых смутных и отдаленных окраин галактики, не останется ни единого х’манка. Что люди не проявят жадности, приличествующей только низшим расам, и не оставят живых врагов даже на развод, даже на украшения из костей.

Ты командовал отрядом резерва. И скрипел зубами, мысленно кляня командующего. Отчаянно хотелось быть в числе основных сил, но те корабли по праву принадлежали старым воинам, много лет ждавшим отмщения. Юнцов не пустили на острие атаки, самое почетное место. Впрочем, вам предстояло не менее увлекательное занятие — добивать врага, охотясь за ним по всему бескрайнему космосу.

Ты еще никогда не убивал х’манков. Привык отшатываться, прижиматься к стене, увидев случайно одного из них. Ты размышлял — как это будет?

И не помнишь.

Вас отозвали к Дикому Порту, защищать колонию от внезапно нарушивших договор нейтралитета пиратов. Пришлось покинуть корабли — и вы вели наземный бой, пока не узнали о том, что все кончено.

Навсегда.

Нежная ладонь х’манка провела по шее. Огладила плечо. Собрала в горсть шкуру на загривке и отпустила. У Л’тхарны подвело живот. Он понурился и сидел, уставившись в одну точку. А вдруг капитан просто от скуки теребит его, как прирученное животное, любимую забаву х’манков?

— Л’тхарна, — ласково спросил тот, — а что за узор у тебя ниже колена? Это что-нибудь значит?

— Нет. Просто. Красиво. — Он с трудом вспомнил х’манковские слова.

Рука Рихарда скользнула по вздрагивающей спине. Потом он обнял Л’тхарну сзади: стал почесывать уши и щекотать горло.

Непохоже, чтобы х’манк гладил животное.

Тонкопалая кисть, как паучок, забралась в волосы. Все десять пальцев расчесали тяжелые гладкие пряди. Кожа на спине подергивалась, как от электрических разрядов.

Х’манк-вождь. Л’тхарна представил, как он разгневается. Он будет спокоен, будет говорить так же, как обычно, но посмотрит белыми глазами, в которых черные круглые зрачки — как ядовитые ягоды или сверхтяжелые звезды. И потом он перестанет беседовать, расспрашивать с уважением, изъявлять приязнь, и конечно, больше не будет соблюдать честь, ставя равенство всей команды перед уставом и капитаном. И начнет смотреть так — всегда.

Но Л’тхарна же слышал, х’манки считают людей страшными. Уродливыми. Непонятно. Или он ласкает его смеху ради? Нет, Рихард бы не стал так зло глумиться. Наверное…

Что делать? Что сказать?

Человек плечом почувствовал дыхание х’манка, ухом — тепло его щеки, и чуткая ладонь провела по груди. Л’тхарна застыл. Грива вздыбилась.

— Тебе не нравится? — с сожалением спросил х’манк.

— Н-нравится… — почти в ужасе пролепетал Л’тхарна.

Х’манк наклонился вперед, опершись о его плечо. Включил автопилот. Запах тела, сладкого молока, переходил в запах власти. Так пахнет белый известняк, накаленный солнцем, и еще — лак для костяных украшений.

— Пойдем.

***

А душевая на малютке “Элизе” была одна. Поэтому как-то на выходе полуголый Рихард нос к носу столкнулся со ждавшим своей очереди Майком. Капитан и медик молча обменялись кивками, и Люнеманн уже направился в каюту, как вслед ему донеслось:

— Кэп, у тебя вся спина…

— Что?

— Как когти точили.

Рихард обернулся.

— Можно совет на будущее? — невозмутимо сказал Майк. — Не давай зализывать. У них структура кожи другая, человеку на такое вообще-то швы накладывать надо.

Люнеманн стоял как дурак. С полотенцем.

— Откуда ты знаешь, какая у них кожа? — зачем-то спросил он.

Майк пожал плечами.

— Ксенолог — это вообще-то медицинская профессия. Как психиатр. Сначала общее терапевтическое образование, потом специализация. Я не ксенолог, но начатки нам давали.

— И чего… теперь?

— Да ничего. Поздно уже. Теперь только пластический хирург уберет.

Медик скрылся в душе. Рихард постоял еще немного, прислушиваясь к пустоте между ушами. Потом явилась мысль, что только полностью решившись ума можно было устроиться в такой позе. И что шрамы у него на спине все равно некоторым образом почетные. Ибо какой Homo sapience похвастается тем, что поимел это…

…от этих объятий трещали ребра. Биопластик работал как в драке, заодно оберегая хозяйскую плоть от прямого соприкосновения, но кое от чего не мог уберечь даже он — вернее, Рихард не успевал приказывать. От запаха в глазах вставал красный сумрак, — и глупо, до слез было жалко, что рядом с тобой не человек. Угораздило связаться… не поцелуешь, и сосков нет, и осенило, где у них могут быть эрогенные зоны, но сумей постоянно об этом помнить, в горячке. Сильное, вздрагивающее, напряженное тело, кожа раскаляется, не тот цвет, не та структура, не та восприимчивость, у них осязание куда слабее, чем у людей, зато все остальные чувства острее раз в пять… А ведь не покидало идиотское желание — чтобы твари было хорошо. Твари, не тебе.

И когда все-таки, в финале, Л’тхарна выгнулся под ним, молча, закатив глаза, когти вылетели из пальцев, вспороли кожу, — боль полыхнула и мгновенно ушла…

Аромат неочищенного кемайла ударил в ноздри.

“Вот бля…”, - Рихард упал на горячую благоуханную грудь, огладил обнимающие его сильные бедра. — “Это правда… действительно…”

Мысли ворочались тяжело и неохотно.

Он видывал раньше кемайл-сырец. И даже нюхал. Кемайл зеленоватый, травянистого, приятного для глаз оттенка. Все знают, что это цветочный нектар с планеты Фронтир. Кое-кто спьяну прикалывался, что не с Фронтира совсем, а с Ррит Кадары, и не цветочный, а прямо-таки самих ррит. Но бред ведь, даже не смешной.

Рихард приподнялся и глянул вниз. Л’тхарна, не открывая глаз, низко, блаженно заурчал.

Кемайл. Зеленоватый…

Логические мысли насчет ценности сырья не желали выстраиваться в цепочку. Кемайловый запах застил мозги, поднимал тонус и восхищал половую функцию.

Рихард заставил Л’тхарну перевернуться и начал снова.

Только в конце заезда он понял, что вообще-то травмирован. Даже увидел это Л’тхарна, а не он. Пластик закупорил раны, превратив себя в кожу, но лечить их не умел.

И квазиживой доспех стек со спины, когда ррит, тихо мурлыча, принялся убирать царапины так, как они делали это друг другу. А Рихард смеялся и говорил: “хорошо, что не загрыз!” И в ответ зверюга протестующе взрыкивала.

И Люнеманн забыл, что собирался отправить его восвояси, после того как развлечется. Потому что выгнать из постели это сладко пахнущее, мурлычущее, теплое смог бы только… да никто бы не смог.

Так и спал, утопая в его волосах. Гладил. Обнимал.

Майк не удивился, разглядев на капитанской спине затянувшиеся рубцы. И мгновенно определил их происхождение.

Звукоизоляция барахлит, что ли?

— Вы, верзилы, действуете мне на нервы! — заявлял Хкасо, жонглируя ромштексом. Как в процессе эквилибристики тоненькую кожу нкхва не украшали ожоги от капель кипящего масла, понять было невозможно.

— Это почему же? — недоумевал Джига.

— Во-первых, рост, — перечислял добродушный техник, — тебе понравится, когда над тобой маячит дылда в два тебя? Во-вторых, то, что вы жрете. Я вам прививаю хороший вкус, между прочим, цените. Как вы у меня в тот четверг острый паштет из тараканов умяли, а?

— Твою мать!

— Да шучу я, шучу! — захлебывался хохотом нкхва. — Это были мухи! В-третьих, с вами иной раз случается полоумие, и что делать бедной маленькой жабке?

— То есть?

— А особенно два особенно верзилистых верзилы, — каламбурил Хкасо. — Пилоты моей “Элизы”. Ты не находишь, что у них есть нечто общее? Как посмотрят — чувство, что сожрать готовы. Что один, что другой. И жрут все мясо, мясо!

— Не бойся, — отвечал Джига, — тебя на мясо не отдадим… Ну, разве что лапки.

“Элиза” подходила к Дикому Порту. На радостях неприкосновенный запас переименовали в праздничный и собирались устроить пир. Рейс, едва ли не самый дорогой за всю историю пиратства, заканчивался благополучно. Уже не боялись накликать дряни, продажа добытого — другая песня.

Старший Люнеманн был практически счастлив, хотя ходил строгий и неразговорчивый. Финансовый вопрос разрешился. После силового захвата корабль даже не требовал крупного ремонта. Старый родной экипаж оставался на судне. Биопластиковый костюм облекал великолепного Арийца. Младший Люнеманн отпускал сальные шуточки, но всегда — в отсутствие второго пилота, будучи предупрежден, что тому дано право на дачу ему, Одноглазому, в морду.

Шесть дней. Шесть ночей, что существеннее. По условному земному времени. Где-то в неизмеримой дали, куда и свет отсюда дойдет через хренову уймищу лет, сонно царствует великая Древняя Земля. Там сердце Ареала, там центр мира. Там думают, что биосфера Ррит Кадары уничтожена массированной бомбардировкой, а на карамельной планете Фронтир милые девушки в белых халатиках собирают цветочный нектар — кемайл. Если, конечно, вообще что-то по этому поводу думают.

Рихард лежал с открытыми глазами. Браслетный комп, брошенный на столе, светил огоньком: раздражал. Но встать и выключить было лень.

Запах, которым хочется дышать бесконечно. Сумела же подшутить мать-природа, приложив чародейственный аромат к существам, мягко говоря, не подходящим. Непокладистым.

На Земле полагают, что ррит уничтожены. Все до единого. Что на Кадаре больше нет жизни. И даже сам Л’тхарна думает, что его родная планета мертва. Но откуда-то же берется кемайл. И не с Дикого Порта. Существуй такой промысел, его трудновато было бы утаить.

Спросить бы. Вот только у кого?

И зачем?

С каких это пор, Ариец, тебя стали волновать проблемы зверюг?

С тех пор, как Ариец стал отшвыривать неплохие способы заработать, потому что ему, Арийцу, видите ли, претит идея употребления разумных существ в качестве сырья.

Ну не идиот ли?

Да нет, не совсем. Плевать Арийцу на разумных существ. Но идея промышленного употребления одного конкретного существа, с татуировкой на левой икре, будит иррациональное желание сменить на корабле пушки. Чтоб помощнее.

Могут у человека быть слабости? Увлечения?

Поправка, небольшая, но весьма важная: у очень богатого человека?

И Ариец подумал, что все-таки выяснит насчет материнской планеты ррит. Хотя бы из любопытства. И еще — поставив себя на место Л’тхарны и облившись холодным потом, потому что эстетская фантазия Люнеманна выдала картину почти осязаемую, он решил, что сам очень, очень хотел бы знать, что Земля еще существует. Что на ней можно жить — и на ней живут люди. Пусть одичавшие, пусть хоть в пещерах, пусть используемые, словно животные, но кто-то еще говорит на его родном языке, кто-то помнит, что было раньше, как было раньше…

Рихард лежал с открытыми глазами, гладил по волосам спящего Л’тхарну и думал, что на месте прибытия их ждет старый приятель, отсидевший воспитательный месяц за дурацкую кражу, славный добряк Джонни.

Второй пилот “Элизы”.

Месяца два уйдет на торговые дела. Еще месяца четыре, а то и все полгода, экипаж будет кутить, гулять и наслаждаться. Потом захотят дела: уже не ради денег, а движимые силой почти наркотической зависимости — от выбросов адреналина, от дрожи стартующих шаттлов, от встрясок при абордажной стыковке.

И Ариец поведет корабль. Хотя бы для того, чтобы отдать долг Одноглазому. Но у него уже не будет повода заменить всеми обожаемого Джонни на зверюгу с клыками.

Не менять же, в самом деле, команду. Почему тебе, придурку, нажившему седину, но не нажившему мозгов, представляется какой-то медовый месяц в глубоком космосе, точно в заштатной мыльной опере, смотренной лет тридцать назад твоей матерью? Что за гнусный обычай впадать в зависимость от чувств и объекта их? У него, объекта…

Уши шевелятся. Приснилось, наверное, что-то…

…у него, объекта, генетическая программа подчинения сильному. Вождю. Он и подчиняется с легким сердцем. А тебе, х’манку, чем иметь и не задумываться, уже дарить хочется. Оберегать. Хорошо делать.

Что поделаешь — червь.

Любопытно узнать насчет добычи кемайла. Не более. А там посмотрим.

***

Когда х’манки начали рвать в клочья ваших злосчастных союзников чийенкее, на Диком Порту вышли из моды гладиаторские бои. И для того, чтобы выследить и убить, вас больше не нанимали. И для того, чтобы схватить посланного для убийства — тоже. И ни для чего.

А х’манки правили миром, но выше их стояла страшная, бездушная сила, которой не могли не подчиняться сами беспощадные властелины.

Деньги.

Изредка, ценой нечеловеческого унижения, женщинам удавалось что-то добыть. Ради детей, последних детей расы, которых они поклялись сохранить любой ценой. Мужчины оказались никчемны.

Твоя мать болела от голода и дурной пищи, твою сестру сочли недостойной даже унижения. В первый раз ты действительно надеялся получить работу и думать не думал о почетной смерти в бою. Это х’манкам пришла такая мысль.

Когда они подняли оружие, ты отшатнулся.

Человеку свойственно убивать тех, кто его боится. Но х’манк испытывает радость, понимая, что внушает страх. И если он в добром расположении духа, то может быть ласков с теми, кого пугает.

Нужно было понять это. И стало не так тяжело. Ицши даже пошла на риск и завела детей. Родятся новые дети, зачатые после второго поражения. Они выживут; их выкормят на деньги, которыми х’манк вознаградит покорность и страх.

Когда тот х’манк обратился к тебе, а ты впервые посмотрел на него — кожа дернулась на всем теле. У х’манка были прозрачные, яркие, совершенно синие глаза, словно у новорожденного, но полные льда и заточенной стали. Он был вождь, тот х’манк по имени Рихард, об этом свидетельствовал даже запах.

Судьба подарила столько, сколько могла. Лучшего из х’манков, непохожего на сородичей, почти во всем подобного человеку. Что бы сказали древние, узнав, что бывают такие?

***

Весельчаку Джонни свою временную замену увидеть не довелось. Понарассказывали ему изрядно, это да. Когда капитан вернулся на “Элизу”, его второй пилот уже икал от хохота и вместо “здрасте” начал делать знаки руками, выказывая свое глубочайшее восхищение и уважение.

Отсидка Джонни Мэйсона ничуть не деморализовала. Он, как обычно, встретил в тюряге не то одноклассника, не то приятеля по летному училищу, прекрасно провел время и горел желанием чем-нибудь заняться. Например, отпраздновать прошедший без него рейс “Элизы”, тем более, что команда собиралась поить его на свои.

Джонни — незаменимый человек. Особенно в дуэте с Хкасо. Помереть со смеху.

Рихард сидел и улыбался. Чокался. Думал о другом: что нельзя без лишних вопросов и подозрений снять со счета наличными, да еще мелкими купюрами, больше тридцати тысяч. Давным-давно следовало завести счет в другом банке, можно было бы снять еще столько же. Еще о том, что непонятно зачем довез Л’тхарну до самой колонии. И в порту околачивалось много его сородичей. Но довез, и опустил “крысу”, и молча сидели оба. Долго.

Как никогда хотелось поцеловать. На прощание.

Кончилось тем, что ррит пригнул голову и едва ли не с дрожью в голосе спросил:

— Рихард, почему ты рассержен?

— С чего ты взял?

— У тебя глаза белые.

Люнеманн протестующе взрыкнул. Отвел лицо с мрачной ухмылкой. Успел нахвататься чужих повадок, обезьяний потомок.

— Я не рассержен, — через силу сказал он и тут же непоследовательно добавил, — не на тебя.

Л’тхарна прижал уши.

Тогда, чтоб уж окончательно завязать с этой мелодрамой, Ариец полез за деньгами — все, расчет, дело сделано, никаких долгих взглядов на закате, плати подчиненному и закрывай контракт, мать твою, Рихард Люнеманн — а резинка на пачке возьми и лопни. Деньги рассыпались по полу “крысы”, чертовы мелкие купюры, целая охапка, сорок тысяч кредитов. И Л’тхарна то, что собрал, протянул ему.

— Твои, — буркнул Рихард почти злобно, — все.

Лю-ди гиб-нут за ме-талл… честные-честные глаза цвета желтого золота..

— Но… здесь же не две тысячи.

— Сорок, — и взвился уже совершенно по-идиотски, — выметайся, пока я не передумал!

И вымелся. Мгновенно. До обиды острой мгновенно. Мелькнуло в щели между дверцей и стенкой машины лицо — уже несомненно лицо, не морда — почудилась жалкая растерянность, затмевающаяся сознанием чудовищного унижения…

“Да ведь он решил, я ему за что плачу?..”

Но Люнеманн не выскочил из машины и не окликнул уходящего. Он только обозвал себя старым идиотом и сволочью. Ну да, надо было не просто совать деньги, а беседу разъяснительную провести про качество пилотажа и справедливую оплату. Уж х’манку ли не соврать.

А вот хрен — соврать. Язык присох. И не думал ведь, что так бывает.

Здесь их колония. Здесь даже теперь человеку шуметь не стоит. Какая разница, что будет думать тварь? Ты все равно никогда больше его не увидишь. А на твои тысячи его сеструха поднимет выводок гривастых котят. Все замечательно.

Рихард запалил сигарету и повел машину обратно.

Теперь он чокался с Джонни и пил за его здоровье, а Хкасо подвывал со смеху и предлагал закадычному дружку оплатить курс лечения от клептомании. Джонни возражал, что это у него генетическое. Вот она, замечательная, идеально слаженная команда капитана Арийца; пустое время полета, которое обыкновенно экипажи томятся скукой, изводя декалитры алкоголя, на “Элизе” проходило как на курорте, в компании старых друзей. Люнеманн любил “Элизу”, и корабль был неотделим от команды.

Хотелось нажраться безобразно. До рвоты. До выпадения под стол. Чтобы наутро похмелье, и еще желательно проблемы с печенью и почками. Чтобы уже окончательно стало хреново.

Ну давай, давай, попереживай, можешь еще в петлю сунуться. Да, вот такая я сволочь, х’манк, владыка Галактики. Купил в рейс проститутку. Даже заплатил. Даже больше, чем условились. Какое мне дело до инопланетных придурей, тем более что это все равно была зверюга? Лет десять назад его родственнички меня бы на бижутерию пустили. Ухом не дрогнув. А теперь пусть ложатся под победителей, да мы еще и побрезгуем…

От этой мысли захотелось сблевать. Пойти и самого себя выблевать: гнусь, которая сумела — вот так…

— Эй, — сказал Гуго, дыша оптимизмом. — Ты чего зеленый, братушка? Траванулся чем?

— Нет, — сказал Рихард. — Гуго, поговорить надо. Родилась у меня одна мысль.

— Чего, сейчас прям? — удивился младший Люнеманн.

— Сейчас. Ну… свербит, понимаешь? — старший попытался улыбнуться.

— Бывает…

Золотой все-таки брат Гуго. Хоть сволочь и “наци”.

— Я тебе давно предлагал, — сказал он. — На грузовозе еще. А ты выёживался, благородного разбойника строил. Тьфу ты, Рих… Himmeldonnerwetter! Стоило сопеть.

Ариец не съехал разумом и не дал слабины. Он не был особенно совестлив и излишне порядочен. Из неподходящих для пирата черт в нем присутствовала разве что легкая склонность к эстетству. Он был нормальным представителем своей расы и своей профессии, просто у него имелась одна маленькая слабость, которую он, вполне в духе Homo sapiens, намеревался холить и лелеять.

И еще у него предполагалось шестьдесят миллионов кредитов свободных денег.

Киллеров нанимал Гуго. Он в них лучше разбирался.

Рихард медленно шел по нижнему этажу одного из зданий космопорта. Огромное пространство, разделяемое только облезлыми колоннами, какофония запахов, гам, наркотики всех родов, для всех рас, шлюхи в ассортименте, ждущие чьего-нибудь fuckingame… Такую публику, что ошивалась здесь, даже в главное здание не пускали, хотя никаких правил на этот счет не устанавливалось. Просто в главном здании была охрана и через него проходили “чистые”. Порой даже дипломаты.

Упругий экзоскелет костюма ощущался на теле. К Рихарду уже подскакивали чийенки, лаэкно, нкхва, люди — соплеменники выглядели гаже всего, потому что признаки деградации у других рас были не так понятны. Размер люнеманнова состояния все на глазок определяли с одинаковой эффективностью. Потому и пакостей не предлагали, только почтительно спрашивали, что ищет уважаемый местер. Обещали найти бесплатно.

Очередного чийенка Люнеманн, не выдержав, спросил:

— Куда делись ррит?

— Да их и не было никогда, — мгновенно ответил проходимец.

— Чего? — процедил Рихард так, что чийенк упал на карачки.

— Здесь заработок хороший, — отчеканил он, глядя снизу вверх, — здесь платить надо за место. Они сегодня не заплатили и ушли. Местеру нужны ррит?

Акцент у него был гнусный.

— Местеру нужен один ррит.

— Зубы, череп, туша, живой?

Услышанное не вдруг уложилось в голове.

А когда уложилось, то Люнеманн отвел душу, с короткого маху дав инопланетянину ногой в рыло. Тварь явно не придурялась, они тут действительно могли организовать желающему хоть чучело, хоть под маринадом… Чийенк отлетел, тонко хрюкнув, повозился, сплюнул бурую кровь.

И снова подбежал на карачках.

— Живой и невредимый, — как ни в чем не бывало сказал Рихард.

При его деньгах он мог позволить себе некоторую эксцентричность.

Никаких проблем, никаких заминок. И расценки, в общем, оказались невысоки, тем более по теперешним доходам. Что-то около двух тысяч, по насмешке судьбы, ровно столько, сколько он когда-то намеревался заплатить тому, кого искал. Рихарда провели в кабинет, видимо, принадлежавший как раз хозяину, которому тут полагалось платить за место под сомнительным солнцем. Весьма приличный кабинет. Хозяин-лаэкно, бесстрастный, как глиняная чушка, предупредительно испарился, усадив почтенного клиента в собственное кресло. Несмотря на заметную разницу в биологическом устройстве, мебель лаэкно удивительно напоминает человеческую.

Ждать пришлось не больше часа. Меньше. Сорок семь минут.

Зачем вообще может быть х’манку нужен ррит? Даже если оговорено, что живой и невредимый?

Нетипичных идей на этот счет ни у кого не возникло.

Его притащили в фиксаторах. На руках и ногах. И швырнули на пол — так, что Люнеманну захотелось подобным же образом пошвырять усердствовавших.

— Ключ, — потребовал он тихим от злости голосом и немедленно получил миниатюрный брелок, — выметайтесь.

— Местер уверен? — спросил один, чийенк.

— Совершенно. Деньги получите у хозяина.

Ррит лежал без движения. Как бросили. Лицом вниз, скованные руки под грудью, шоколадная грива растеклась на пол-ковра. Остро засосало под ложечкой: Люнеманн заподозрил, что его били. Подумаешь, невредимым х’манк требует, они живучие, а х’манк его все равно убьет. Дали под дых для порядку…

Фиксаторы распались, звякнув. Почему-то мысли, что тварь с клыками может быть зла и агрессивна, были неинтересны.

Он не шевельнулся.

Неужели?..

Убью выродков. С живых шкуру сдеру и велю набить чучела.

— Л’тхарна… — проговорил Рихард, чувствуя себя идиотом, каких свет не видывал. Опустился на колени и провел ладонью по его волосам. — Эй…

Ррит перевел дух; медленно приподнялся на локтях.

Вот. И что ему сказать? Извини, ты не так понял, все замечательно, я хочу и дальше тебя иметь?

Л’тхарна, поднявшись, сел на подогнутые колени. Ссутулился. Лицо под упавшими волосами неподвижно, когти втянуты так, что не видно даже кончиков.

Ариец стоял и молчал, осознавая себя последней скотиной. Мысли не шевелились. Он бы сумел объясниться с человеком, даже в подобной пакостной и бредовой ситуации, но что сказать ррит? …а случись такое на несколько лет раньше, его бы уже не оказалось в живых, смертельно оскорбленный выбирает смерть, иные оскорбления нельзя стереть даже местью. И вмиг — нет, нельзя пирату, вообще не стоит мужику иметь такую фантазию, — вмиг представилось, что так и есть. Что ничего не сделать. Все. И тот чийенк, который минуту назад стоял слева, — тот, с глазами, посеревшими от какой-то их наркоты, с прежней пьяной ухмылкой протягивает Рихарду горсть зубов. Они бы точно додумались.

Тьфу. Раньше бы такого не случилось вообще. Чтобы ррит связался с человеком…

…татуировка. Волосы.

Запах.

Лет десять назад Люнеманн повстречал бывшего соседа по общежитию. В университете были знакомы. Сосед явно спивался, но щеголял дизайновой курткой с пуговицами нетипичной формы. Из зубов были пуговицы, но тогда Рихарда не особенно интересовало, из чьих, а хозяин не стал поднимать эту тему…

Молчание.

— Рихард, ты передумал? — наконец тихо спросил ррит.

Люнеманн едва не ответил “да”, не поняв, что именно Л’тхарна имеет в виду.

Успел закрыть рот. Это же каким подонком он бы выглядел…

Вот таким. Он решил, что ты передумал, Рихард, и хочешь назад свои деньги. Несчастные сорок тысяч. А зверюги сегодня не стали пытаться заработать, не праздновать ли отправились?

Между прочим, собственный облик в глазах зверюг тебя волнует, а твой любимый брат сейчас киллеров нанимает. Чтобы убрать пятерых человек, повинных лишь в том, что их услуги не понадобились. И самое смешное, что кто-то, пошедший на такое только ради бабла, никого бы не удивил. Дело житейское, Дикий Порт.

А тебе уже и бабло нужно только для зверюги…

Дожил.

— Л’тхарна, — начал Люнеманн, удивляясь тому, что моргать ему отчего-то физически необходимо раз в пять чаще, чем обычно, — я…

И замолчал. Полный набор замусоленных фраз пронесся в голове, да не единожды. “Сожалею”, “раскаиваюсь”, “мне жаль”, “я не должен был”…

Тьфу.

После затянувшейся паузы человек Рихард Люнеманн, пират по кличке Ариец, сказал то, что уже говорил однажды.

— Л’тхарна, прости меня. Я сволочь.

Возымело действие. Верхняя губа ррит вздернулась, открывая не весь комплект белых лезвий, а только мелкие передние резцы. Чуть косо: он усмехался.

— Я слышал.

Ариец разве руками.

— Я не должен был связываться с этой бандой. Явиться к вам в гости не решился. Сказал, что ищу тебя.

— Зачем?

— Ты станешь снова работать на х’манка?

Ррит снова усмехнулся.

— Если х’манк заплатит, — поднял голову, шевельнул ушами — без серег, добавил, — сорок тысяч — большие деньги. Вот только праздник ты испортил, Рихард.

— Праздник? — тупо повторил Люнеманн.

— Ну не то чтобы праздник. Мы долги отдали. Теперь хоть отопление снова включат. Еды купили для всех.

— А сколько вас? — зачем-то спросил Ариец.

— Восемь тысяч триста четырнадцать.

Так четко, без заминки и малейшего сомнения было сказано это, что стало ясно — столько и есть. Именно столько, ни одним больше. Все. Представить, что от всей твоей расы осталось восемь тысяч триста четырнадцать человек… да это даже представить, и то поплохеет, а если всерьез?

Косы с висков стекали до пола: ррит по-прежнему сидел на ковре перед стоящим человеком. Можно протянуть руку и погладить. У ррит кожа жесткая, но кое-где бархатистая, чувствительная, дотронешься — вздрогнет… На ушах, например.

Да нет. Восемь тысяч — на Диком Порту.

Рихард сказал это вслух.

Л’тхарна уставился на него. Ничего не сказал, но в желтых глазах читалось: “А где?!..”

— Поехали, — сказал Люнеманн. Под этим взглядом невидимая удавка его отпустила, и он почти успокоился. — Я не хочу разговаривать здесь.

Их провожали взглядами не то чтобы сильно удивленными. Во-первых, здесь вообще мало чему удивлялись, а во-вторых, последнее время х’манки просто не нанимали ррит для гладиаторских боев и заказных убийств. Этот, видимо, решил вспомнить прежнюю моду.

Выяснить суть происходившего оказалось несложно. Почти сразу после беседы с Гуго старший Люнеманн позвонил одному коллеге, с которым ему ни разу не доводилось конфликтовать. Коллега занимался когда-то перепродажей кемайла, вполне легальной, но ушел в социально альтернативные, не выдержав конкуренции. Великая ужасная тайна уместилась в четырех словах.

“Фронтир — это Ррит Кадара”.

Оставшиеся минут пятнадцать разговора коллега, потешаясь, расписывал изумленному Люнеманну радости секса между крупными корпорациями и правительственными структурами. О том, как после первой войны якобы уничтоженную планету скрыли под невинным названием, о том, как во время второй ее извлекли из небытия, чтобы напоказ разбомбить и вновь упрятать в тихий омут по окончании боевых действий.

Люнеманн не был “наци”. Последнее время в особенности. Но район, предназначенный Only for humans, обычно вызывал в нем положительные чувства. Не только потому, что был чище и тише: у человека все же имеется такое качество, как естественная ксенофобия, и постоянно в глубине души превозмогать ее не очень приятно. Но сейчас Рихард молча обматерил того, кто подал эту идею. Лучше всего было бы, конечно, отвезти Л’тхарну на корабль, но там совершенно точно оставался кто-то из команды, и пришлось бы объясняться. Хорошие гостиницы Люнеманн знал только в человеческом районе.

***

“Для х’манка вполне естественно”, - сказала она. — “Это ты недостаточно хорошо помнил их обыкновения. Поэтому оказался беспомощен. Это как в бою”.

Л’тхарна не смог удержаться от злой усмешки. Хорошенький бой…

“Надень серьги немедленно!” — тут же рявкнула старейшина. — “Женщинам, значит, можно, а тебе постыдно? Если бы у меня все, кто выменял честь на жизнь, выкидывали такие штуки, нас бы вообще не осталось. Ты сам сказал, что то был х’манк-вождь. Лучше подумай о том, сколько добра он нам принес. Этот х’манк благороден на свой лад. У них в обычае не платить. Любая женщина скажет”.

Тетка страшно постарела за последнее время, но в ней все еще чувствовалась сила. Та сила, которая вскормила вторую войну, не иссякла, и пусть Цмайши не надеялась дожить до третьей, она, сестра Р’харты, которой когда-то побаивался сам грозный брат, не потеряла веры. Любой ценой — победить. Слишком много мертвых ждут. Цмайши верила, что кровь, будучи пролита достаточно обильно, смоет все. Возражать ей было некому.

Но серьги Л’тхарна все-таки не надел.

И не знал, что ответить Рихарду, когда сидел на полу у его ног, устроив голову на колени, а х’манк снова чесал его за ушами. “Ладно”, - сказал, наконец, тот, не добиваясь ответа, — “разрешишь подарить другие?”

Человек был изумлен; поднял голову, ловя взгляд круглых зрачков в сапфировой опояске. Даже разница в мимике и анатомии не делала тайной то, как у х’манка потеплели глаза.

Л’тхарна с изумлением почувствовал, что мурлычет.

Когда х’манк сказал то, что хотел, Л’тхарна вначале не понял его. Слишком невероятно было. И х’манк тревожно спросил: “Не веришь?”, потому что х’манки умеют не верить сразу.

***

Рихард сидел в сборном кресле. Жилой модуль многорасовой гостиницы, привычная мебель корабельного типа. Почти каюта на “Элизе”, только окно в стене, а за окном, над ветвями, знакомые очертания города в сгущающемся мраке — уже вечерело — и в призрачных, искусственных, всех мыслимых и немыслимых цветов и форм огнях, над которыми в подзвездной вышине господствовали алые знаки латиницы.

…сидел, перебирая шоколадные косы, и говорил, чувствуя себя таким выродком, которых даже Дикий Порт видывал немного:

— Я не могу купить весь Фронтир, таких денег ни у кого нет. Только часть. Сами выберете, какую…

“Части” официально вообще-то назывались плантациями, но это слово Рихард просто не способен был выговорить перед Л’тхарной. Он вполне мог позволить себе купить плантацию. Теоретически неудачную в смысле расположения — в горах, болотах, но это как раз выходило самое то. Люнеманн рассказывал, что он собирается сделать, что будет, как будет… Предателем интересов человечества себя не чувствовал. Не то чтобы ему было совершенно наплевать на расовые интересы, таких людей вообще немного отыщется. Но интересам человечества при теперешней космополитической обстановке всерьез навредить практически невозможно. Оно, человечество, единственное в своей весовой категории.

Ррит жмурился. Горло вибрировало под пальцами, точь-в-точь как у кошки. Прильнувшее тело, сильное, благоуханное, жаркое, вздрагивает жестковатая кожа, волосы гладкие и тяжелые, до странности прохладные — теплоемкость другая — они как сухая вода, стекающая по пальцам, касание — утонченная ласка…

— Рихард, зачем ты это делаешь?

— Что?

— Помогаешь. Нам. Ты же х’манк. А это еще и дорого… очень.

Люнеманн искривил угол рта. И задумался. Ответить, что просто рехнулся? Л’тхарна еще примет за чистую монету. Полюбившаяся самому Рихарду идея про “маленькую слабость” здесь не годилась. Истинную причину назвать словами Ариец не мог даже в полном одиночестве и про себя.

— Я оскорбил тебя, — наконец сказал он. — Я раскаиваюсь. Но я же х’манк. Поэтому хочу заплатить за обиду. Я не умею иначе.

Длинногривая голова зверюги ушла из ладоней. Обиделся? Черт, ну не вышло придумать умнее, ну как объяснишь тому, для кого х’манк — это деньги, подлость и гнусные забавы? Если год назад и о его расе знал только, что — клыки, ножи и человеческие кости в качестве украшений? А что каждый не похож на другого, и что может твориться в душе, и какой бред выдает рассудок, когда на все наплевать, кроме…

Л’тхарна прижался лицом к его коленям; ухом; шеей; чуть сдвинулся, стоя на четвереньках, отклонился, подался назад… Рихард обалдел. Сердце трепыхнулось. Он едва ли не силой заставил ррит подняться — и Л’тхарна так же потерся о его плечо.

Люнеманн нашел эту гостиницу по электронному каталогу. Запросил прямо из “крысы”. Гостиница — набор модулей, целиком, от стен до стульев, складных. Шикарные здания, как в элитном районе, хорошо охранялись, весьма велика была вероятность блуждания по номерам сенсорных камер охраны. Здесь тоже недешево, но по другой причине — отдельные домики в лесопарке, окраина Города. Относительная тишина. Изоляция. Документы оформлялись прямо по Сети — номер кредитки, адрес, высылка кода, все.

Камеры, конечно, тоже могут стоять. Но афишировать снятое — себе дороже. Постояльцам может сильно не понравиться, а постояльцы бывают разные…

Прецедентов не отмечалось.

Слава об отеле шла не сильно хорошая: говорят, нередко здесь убивали. Долго и методично, просто мстя или снимая экзотическую порнографию. Последнее делается обычно по заказам, с предоплатой, но копии мгновенно расходятся по любителям. Ариец любителем не был. Общался только случайно, во время чисто деловых пьянок. От буйства фантазии некоторых древнеземлян глаза лезли на лоб и съеденное подступало к горлу.

Тот самый коллега, занимавшийся когда-то кемайлом, рассказал в качестве потехи: кто-то заказал порно с ррит. За очень большие деньги. И — сняли. Реально, ничего цифровым образом не рисуя. Как сумели и что потом было с жертвами кинематографа, конечно, неведомо. Коллега предположил, что зверюг накачали афродизиаком, использующимся при добыче кемайла. Так что те могли и в ящик сыграть по окончании съемок. Зелье поганое, на ослабленный организм может дать летальный исход…

— Мне следовало больше думать о ваших кодексах, — говорил Рихард, пытаясь выкинуть из головы предположения насчет того, в котором из бунгало снимался экзотический фильм. Вдруг в этом же. — Я поступал как х’манк.

— Ты и есть х’манк.

— Я должен был забыть об этом. Как капитан корабля. Я не хотел оскорблять тебя, Л’тхарна, прости меня…

— Я догадываюсь, почему у х’манков принято так помногу извиняться…

Он исключительно хорошо говорит на SE, этот ррит, рожденный на Диком Порту. Умеет подпустить в слова немного чисто человеческого яду. Знает, когда можно это себе позволить.

Рихард усмехнулся и потрепал бархатистое ухо.

Под щекой — холодный струящийся шоколад. Под затылком — сгиб чужого локтя. Инопланетная тварь жмурится, вздрагивают губы, приоткрывая полоску яркой белизны, вздрагивает кожа на спине — настоящая шкура, небось матери носят котят за шкирку… Уши вздрагивают, уходя из-под пальцев, и самую малость сбивается ритм дыхания.

Упоительный аромат кемайла.

Пальцы ррит со втянутыми до предела когтями проводят по щеке человека, скользят к шее. Подумалось, что вот если сейчас выпустит свое естественное вооружение и шевельнет рукой чуть уверенней, самонадеянному х’манку придет конец.

Мысль насмешила.

***

Л’тхарну тянуло свернуться в клубок, но Рихард, растянувшийся рядом на спине, не последовал бы его примеру, как соплеменник. Поэтому человек лежал прямо, подобно х’манку. Пальцы х’манка бродили в волосах. Природа наградила эту расу тонкой, перенасыщенной нервными окончаниями кожей; может, потому для них ласка — не выражение чувств, а изысканное искусство. Но это тоже приятно. Человек бы не стал так долго бесцельно нежничать, да еще вести при этом разговор. Говорить было трудно: мысли ускользали. Хитрый х’манк может думать одновременно несколько их, разных. Л’тхарна хотел и не решался попросить, чтобы Рихард либо вел беседу, либо уже, наконец, взял его, либо… либо вот так же гладил и дальше, только молча.

А х’манк все говорил, рассказывал о том, как и почему именно так думают х’манки, и какой Л’тхарна великолепный пилот, и как следовало бы поступить вождям Стаи Х’манков по окончанию войны вместо того, чтобы объявлять человеческую расу уничтоженной. Говорил об этом и гладил волосы Л’тхарны. Хотелось лизнуть эти пальцы с розовыми пластинками вместо ногтей, или под шеей лизнуть, где красиво выступают две кости, но на белой коже Рихарда жил х’манковский доспех.

Так было и в самый первый раз тоже. Биопластик вместо настоящего прикосновения, хитрые руки х’манка, которые находили нервные окончания даже там, где их не было, заставляли вздрагивать и выгибаться. И — страх, которого не приходилось стыдиться. Рихарду может прийти в голову все что угодно, он все делает не так, как обычно делают х’манки. В глубине души Л’тхарна заходился от ужаса, и это было сладко: он лежал рядом с вождем, обладателем могущества, и, в полном соответствии с древними кодексами, насладившийся им владыка уделял ему часть.

Вот только вряд ли древний владыка людей подумал об удовольствии того, кому приказал лечь с собой. И уж точно не было бы ему дела до того, сыт ты или голоден. Л’тхарна даже не заметил, как Рихард делал заказ и страшно изумился, когда пришла курьерская доставка; столько разного мяса он еще ни разу в жизни не видел. А еще прежние вожди людей все оказались бы под рукой Рихарда, им бы это весьма не понравилось, не будь они мертвы — ведь если Кадара жива, и этому х'манку будет принадлежать её часть… воистину не постыдно дремать в объятьях властителя.

Рихард снова сказал, что подарит ему серьги, теперь уже с улыбкой в голосе. Стаскивая рубашку. Мужчины х'манков похожи на людей куда больше, чем женщины: те настолько крохотные и слабые, что страшно взглянуть. А мужчины бывают ненамного ниже человеческого роста, и мускулы под гиперчувствительной кожей у них тоже выступают, пусть не такие, и не так, как у людей. Об этом рассказывали те, кто участвовал когда-то в боях, устраивавшихся х'манками для развлечения. Но Рихард тоже принадлежит к такой породе.

Он приподнялся на Л’тхарной, опираясь на локоть. Снова провел ласковой рукой по лицу, шее, груди. Человек закрыл глаза, тихо заурчав: противоестественное, неправильное чувство, но даже в собственном доме ему не было спокойнее и безопаснее.

Рука прошла дальше. Привычным движением расстегнула пряжку пояса, по внешней стороне бедра скользнула к колену и уже оттуда направилась вверх. Л’тхарна развел ноги. Ну наконец-то…

Х'манк любит гладить. Ласкать. Человек схватит добычу и вгрызется в нее, подобно тому, как поступали предки в отдаленнейшие времена, одинаково — удовлетворяя голод желудка или вожделение копья плоти. Х'манк — нет. Он смакует власть, осязает ее всей поверхностью кожи; он ждет, чтобы добыча сама схватила его и потянула к себе, вожделея его господства. Х'манк хитер и изощрен в удовольствиях…

Л'тхарна лежал, закрыв глаза. Он много раз просил Рихарда обойтись без этих игр, когда естественное копье прижимается к животу, — оно болит и дергается, заставляя выгибаться и рвать покрывала когтями, а горло при этом все равно вибрирует так, что во рту сохнет, — искры замирают в глазах, и успокоения все нет. Это странно и почти неприятно. Но Рихард даже не обещал избавить Л'тхарну от х'манковской забавы. Ему нравилось смотреть, как человек извивается, забыв про обязанность удовлетворить вождя и ритуал, — хотя какой тут ритуал, рядом с х'манком, — пытается найти успокоение сам или хватается за господствующего с мольбой. Порой доходило до того, что Л'тхарна начинал, словно ребенок, жалобно скулить. Сам готов был умереть от стыда на месте, но х'манк, на миг застыв, становился втройне ласковей.

“Я знаю, зачем вам такие губы”, - однажды рассерженно сказал Л'тхарна, — “чтобы вот так издеваться друг над другом”.

Рихард упал на кровать и расхохотался.

“Нет”, - сказал он, отдышавшись. — “Это чтобы врать”. — И добавил вдруг, — “если б ты знал, как мне хочется с тобой поцеловаться…”

…каждый раз давал себе клятву, что больше не вцепится в Рихарда когтями; каждый раз ее нарушал. Даже людям случалось вскрикнуть от боли, получив такой удар, а х'манк только резко втягивал воздух сквозь зубы; ему в голову не приходило отвесить Л'тхарне оплеуху, как сделал когда-то Р'хенгла, первый, кто велел ему лечь рядом. Р'хенгла потом командовал левым крылом главной атаки и погиб на подступах ко Хманкану, а тогда он учил юнцов водить корабли… и учил Л'тхарну, чтоб не смел драть когтями: укуси, если совсем невмоготу, а руками своими надо владеть, если ты воин. Л'тхарна не владел и стыдился.

А х'манк не знал про это. Х'манку было все равно. Силу, в которой он не уступал человеку, Рихард проявил лишь единожды: когда однажды Л'тхарна из позы зверя поднялся на колени, повернул голову и все-таки лизнул — прямо в лицо. Тогда господствующий с раздраженным рыком швырнул его обратно на четвереньки…

Нехорошо бывало только тогда, когда Рихарду вздумывалось поиграть своим живым доспехом. Л'тхарна холодел от ужаса, не смея протестовать, — закрывал глаза и лежал покорно, отдаваясь оружию, которое изощренной волей владельца превращалось невесть во что… Х’манк смеялся. Облизывал Л’тхарну, словно кусок сахару; человек, путаясь в словах подобающего обращения и в английском языке, просил вождя насладиться соединением плоти, а не играми, унижающими воина…

Как-то Рихард проговорил, глядя на него: “Я безумец, который добывает драгоценности и бросает их в море, вместо того, чтобы продать за деньги. Лишь потому, что любит их блеск”.

Он сказал какими-то другими словами, но смысл был ясен. Л’тхарна примерил, о чем бы Рихард мог сказать такое, но не понял и не догадался.

***

Татуировка. Безупречный мышечный рельеф, даже в спокойном состоянии. Странное чувство понимания чужой мимики, чужих реакций: да, человек тоже приоткроет рот, получая удовольствие, но попробуй хоть заподозрить, сколько оттенков имеет оскал ррит и что он вообще может, в зависимости от ситуации, значить. И когти — сумей понять, что порой смотреть надо не на лицо, а на руки: втянуты ли, выпущены, на сколько, ритм смены позиций… Еще — не догадка даже, просто случайность: если взять эту руку, красивую, нелюдскую, и заставить выпустить коготь, сжав палец с боков, — будет резкий вдох, веки опустятся, вздрогнет гибкое узкое тело, литое из внеземной стали…

Ррит.

А еще у него даже мысли не возникло насчет постельного равноправия. Это сам Рихард и предложил, забывшись; очень сложно держать в голове ксенологию в такие моменты, и запах “цветочного нектара” крышу сносит напрочь, будучи до такой степени концентрированным. Его в промышленности используют в аптечных дозах…

Л’тхарна в первый момент не понял, о чем речь. А потом воззрился на Рихарда с изумлением почти нехорошим: Люнеманн мгновенно вспомнил, с кем он, собственно, лежит в постели, а с тем вернулась и ксенология. Вождь; нельзя.

…ладно, и без того замечательно. Смотри, как блаженствует рядом с тобой тот, кто должен тебя ненавидеть: изощренное наслаждение. Х’манк любит приручать тех, кто его боится; и тех, кого боится он сам. Попробуй соединить и то, и другое…

Кстати, на вкус кемайл неприятен. Горький. Вроде пережженного сахара.

А вот выполнить обещание, то есть подарить серьги, оказалось сложнее, чем можно было предположить. Украшения, продетые сквозь собственную плоть, носили только люди и ррит, и если в отношении последних это было вполне понятно, то как до такого дошли чувствительные х'манки, заставляло задуматься. Люнеманн даже припомнил обычаи каких-то народов Земли, где собственную плоть ради красоты калечили весьма серьезно. Парадокс…

Суть проблемы заключалась в том, что серег, хотя бы отдаленно похожих на те, что были в ушах у Л’тхарны, просто не делали. Женские или мужские, ювелирные украшения людей все оказывались слишком маленькими и легкими.

Зато браслеты подходящие нашлись. В смысле, подходящие на роль серег. В конце концов, Ариец все-таки отыскал магазин, при котором имелась мастерская, и заказал припаять к купленным браслетам соответствующие замки. Приемщик робко заметил, что вес изделий слишком велик. Вместо того чтобы оборвать бестолочь, Рихард неожиданно для себя позорно соврал, что делается это шутки ради. Собеседник был впечатлен. Сумма для невинного розыгрыша и впрямь выходила солидная. Под конец ювелир посоветовал обращаться за удалением лишних деталей к ним же, чтобы браслеты восстановили в первозданном виде. Люнеманн поблагодарил.

Красивая вещь. Смелое сочетание материалов — золото, лимонные алмазы с Альцесты, нефрит и какой-то глянцевито-черный камень, названия которого Ариец не запомнил. Странноватый дизайн. Браслеты шли парой, на обе руки, так что симметрия выходила соответствующая.

Отчего-то казалось, что должны быть именно такие.

Л’тхарна моргнул, уставившись на тяжелые узорные ободки с таким видом, точно Рихард держал в руках не меньше чем реликвию. “Дорогие, что ли, слишком?” — предположил Люнеманн, но не такие уж они были и дорогие, да и не свойственно ррит преклонение перед вещами и их стоимостью…

— Рихард, — неторопливо, даже как-то задумчиво произнес Л’тхарна, — ты мне наденешь?

…кивнул. Бархатистое ухо вздрогнуло под пальцами.

После чего Л’тхарна с минуту стоял, полузакрыв глаза и отведя лицо.

Ариец мучительно думал, почему рядом с этим вот клыкастым он постоянно чувствует себя либо идиотом, либо скотиной, а прекратить издевательство не находится сил, хотя мазохизма он за собой определенно не замечал.

— Хорошо, — наконец сказал ррит совершенно другим голосом. Шоколадная грива вздыбилась, блеснули светло-золотые глаза: в тон алмазам серег. Л’тхарна медленно повел головой, и углы рихардова рта поползли в стороны. От восхищения. Цивилизованная зверюга, вполне адекватная и интегрированная в космическое содружество, а вот поди ж ты. Мелькнет проблеск генетической памяти, хищное высокомерие, снисходительность старшей расы, и пробежится сладкий холодок вдоль спины.

Лтхарна поймал его взгляд, вздрогнул и быстро опустил глаза: инстинктивная демонстрация подчинения. Немногие люди ее видели, в отличие от угрожающей позы.

Никуда не денешься, златоокий; я за тебя в ответе — приручил…

***

Бизнес.

Почтеннейшее занятие. С древнейших времен и навеки. Кто-то когда-то отрицал непреложную истину, но, неизменно осмеянный, пропадал бесславно.

Деньги.

Аккуратный, заботливо выверенный, сделанный с большим вкусом сайт. Немного рекламы, сдержанное обсуждение подробностей, условия сделок. Нормальная картина для сайта неплохо востребованной промышленной планеты. Вот только обычно такие сайты находятся в земной Сети, а с других миров их последний образ нужно заказывать по галактической связи. Этот сайт располагался в “родном” пространстве.

Сеть промышленной планеты AMR-88/2, рабочее название — Фронтир.

Случайно — не выйдешь.

И все же ничего подозрительного здесь не обнаруживалось. Плантации, флора и фауна, климатические пояса. Даже познавательные статьи по уходу за цветами-источниками кемайла. У дотошного человека интерес вызвала бы разве физическая карта планеты. Фронтир был открыт несколько десятков лет назад, промышленная активность стабильно держалась высокой, падая лишь во время войн, но на карте оставались белые пятна. Только спутниковая съемка, при попытке уточнить вид появлялась информация: “извините, наземных исследований не проводилось”. Под легендой карты шло предупреждение: посещение неисследованных областей крайне нежелательно, предполагаемый уровень опасности близок к предельному. На кислородных планетах с приемлемым климатом такие предупреждения встречались редко.

Как и предполагал Ариец, в частной собственности находились далеко не все территории. Администрация Фронтира выставляла прайс-лист — от перспективных участков до самых безнадежных, с соответствующими ценами. Плюс оборудование, плюс охрана официальными силами, но возможно было и поручить это частным фирмам, плюс налогообложение. Сведения по средним ценам в Городе — дороговата жизнь на далекой промышленной планете…

А вот цены на угодья — ниже, чем ожидалось. Отмечал Люнеманн не самые “пустые” регионы, чтобы не вызвать подозрений, но зато — максимально удаленные от Города и непосредственно граничащие с “белыми пятнами”; квадраты 14/60, 15/60, 15/59…

“Поздравляем”, - сообщили из администрации. — “Разумный и выгодный выбор. Но очень рискованный. Вам придется немало тратиться на охрану”.

“Благодарю. У меня имеются все необходимые сведения и составлен бизнес-план. Еще вопрос: могу я пользоваться собственным космопортом? До государственного далековато”.

“Да, конечно. Вам потребуется только добавить в ежегодную отчетность копии диспетчерских записей. Они будут сверяться с данными спутников администрации. Никаких проблем”.

“Превосходно”.

“Успехов. Кстати, вы получили доступ в закрытую зону сайта. Советуем вам ознакомиться с материалами, они специфичны и могут быть полезны”.

“Большое спасибо”.

“Успехов”.

Люнеманн откинулся в кресле и сплел пальцы на животе. Вспыхнуло сообщение: по галактической связи докачалась закрытая зона. Автоматически прочитала с браслетника индивидуальный код и открылась перед хозяином. Она даже выглядела не так, как официальный сегмент. Весьма занимательно выглядела, надо сказать. Запрашивать собственно материалы Рихард не стал, хватало разметки главной страницы.

***

Люнеманн сидел в одной из спален собственного дома. Недавно купленного особняка на самой престижной из окраин Города, в лесопарке, где местная флора насмерть билась с инопланетной, и медленный бой смотрелся пышно по-царски. Особняк — достойная уважения альтернатива пентхаусу посреди района only for humans. Захотелось человеку быть ближе к природе, подальше от лишних глаз, при таком богатстве вполне понятно.

Ага. И вкусы у человека эксцентричные.

Биопластик уже передали, деньги получили мгновенно. Первотерране сами знали, что антисоциальны, потому вели себя гладко и вежливо. Механически уставившись на строчку “последние инциденты”, Рихард вспомнил, как смуглый горбоносый представитель сидел на корточках посреди абсолютно пустой каюты фрегата “Искендер”, несшегося по орбите вокруг не имеющей планет звезды в двухстах парсек от Дикого Порта. Перемычка шлюза соединяла “Искендер” с “Элизой”. “Мы рады сотрудничеству”, - сказал горбоносый с отвратительным акцентом.

На миг мучительно захотелось, чтобы Л’тхарна стоял рядом. Позади на полшага, за плечом, чуть склонив набок гривастую голову. Обязательно — с ножами, и ладони бы лежали на рукоятках, и когти были видны… Потому что смотрел горбоносый на пиратов в точности так, как смотрели на людей прежние ррит.

Ррит, вроде, тоже воевали друг с другом… Люнеманн мотнул головой. Вызвал “общие сведения”. На этой карте не было белых пятен. Были пометки: о руинах городов, которые полвека назад высились посреди джунглей и саванн Ррит Кадары, о стертых в пыль военных лагерях — и о районах, по сей день недоступных зачистке. Приобретенные площади располагались рядом с одним из таких. Об этом Люнеманна просили.

Ариец подумал, что его действия вполне могут расцениваться как предательство интересов расы. И хмыкнул. Ну, если так, то активисты “Зеленого мира” предают интересы человечества ради всяких там морских котиков и лис-чернобурок. Зверюги безнадежно выпали из разряда опасностей космоса, хоть их по старой памяти и считают таковыми. В правительстве сидят люди, которые либо сами застали Великую войну, либо играли в нее детьми, вдохновленные рассказами родителей и сотнями фильмов. На самом деле Ареалу человечества сейчас грозят совсем другие опасности…

***

Распугав легкие шхуны и едва не подрезав насмерть рвущийся к кораблю-матке челнок лаэкно, семитерранский боевой гипер класса “Восток” вышел из мерцания в трех тысячах километров над поверхностью Дикого Порта. Его появление зафиксировали охранные системы планеты. К начальнику Порта понеслось срочное сообщение, и спустя минуту капитана корабля уведомили о готовности принять судно и его лично.

Через двадцать минут гипер сел. В прицеле сенсорных камер сквозь копоть полыхнули гротескные знаки кириллицы. Начальник прочел их на одном из экранов слежения и поморщился.

“Стерегущий”.

Еще одна замшелая традиция русских. В строю всегда должны находиться корабли под какими-то священными названиями. И таких придурей много. Лучше всех, конечно, знаменитый Белый Кремль, построенный так, как строили тысячу лет назад, руками и мастерком, на яичном замесе. Игрушечная крепость, которая никого и ни от кого не защищает. И удивительнее всего, построенная не затем, чтобы залетные туристы делали круглые глаза…

А в земных русских ничего особенного нет. Вероятно, все, кто с придурью, улетели.

“Стерегущий” выпустил трап.

И главный пират Галактики застонал.

Представители Терры-7 явились с почти официальным визитом. Почти — потому что официально планеты под названием Дикий Порт в реестре человечества не существовало, и оформить документацию как подобает было невозможно. Но все остальное проходило без тени легкомыслия.

Вот этих русских менее всего желали здесь видеть. Были наслышаны.

Ходили слухи, что команду ксенологов-дипломатов, специализировавшихся по экстремальным ситуациям и пограничным состояниям, вывели искусственно, с помощью генетической модификации. И поверить было куда как легко. Очень уж экстравагантно они выглядели.

Сестры Чиграковы. Таис, Аксенис и Анастис.

Тройняшки.

Они шли без охраны, три моложавые, недурные собой женщины, пешком через площадь, дальше по нижнему этажу главного здания космопорта, расшвыривая толпящуюся шваль самоновейшей своей защитой из силовых полей. Одинаково одетые, с одинаковыми лицами и прическами, а у крайней слева поле барахлило, и на дорожном покрытии оставались темные выжженные полосы. Мужские глаза смотрели с трех лиц, глаза одного мужчины, и был этот тип печенег, монгол, шляхтич, ариец, араб, WASP, кто угодно, но только не русский.

У ксенологов есть определенный набор методов работы. Обычно применяется метод абсолютной безопасности для объекта, но иной раз игра ведется наоборот. Чиграковы специализировались по острым положениям; они представляли здесь фантастическую мощь планеты Урал и направлялись беседовать с соплеменником.

Они были абсолютной опасностью.

Терра-7 не соперничала с Диким Портом. Терра-7 соперничала только с Древней Землей.

— Мы находимся в безопасности, — начала та, что справа, Аксенис? — Вы знаете об этом, — закончила уже другая, и показалось, что баба тут на самом деле одна, это у прочих, включая искусственные интеллекты, троится в глазах и объективах. — Поэтому мы не намерены тратить время на излишнюю дипломатию. Выключайте камеры, мы поговорим о деле.

— Прошу вас, сядьте, — начальник Порта самолично прошел к “ножке” Т-образного стола и отодвинул кресла.

Сестры одинаково кивнули и сели — синхронно блеснув черными азиатскими глазами и золотом в завитках русых волос.

— Насколько я понимаю, у вас возникли проблемы с нелегальным вывозом сырья?

— С воровством! — кажется, трое сказали это в один голос.

Заговорила одна. Видимо, Таис.

— Мы имеем все основания полагать, что говорим с разумным человеком. — Она помолчала, сестры уставились на нее. — Поэтому все же, местер Люнеманн, выключите камеры наблюдения. Именно потому, что вы сознаете всю исходящую от нас опасность.

Невидимые сенсоры задремали, голографические экраны схлопнулись, жалюзи упали. Звукоизоляция перешла в максимальный режим.

Три завитые головки удовлетворенно склонились.

— Я слушаю.

— Вы знаете, о чем идет речь, — бесстрастно начала ближайшая. — Это стратегическое сырье. Мы не можем совершенно изолировать Терру-3, хотя принимаем исключительные меры. Мы не можем и примириться с браконьерской добычей. В последнее время, несмотря на жесточайшие, практически антигуманные методы борьбы, браконьеры активизировались. Их становится все больше. Что означает только одно: где-то налажено производство конечного продукта. Это не только невыгодно для нас, но и очень опасно. Продукт может быть бесконтрольно модифицирован!

Начальник Дикого Порта понимающе кивнул.

— Для нас большой удачей явилось то, что главой социально альтернативной республики был вновь избран представитель человечества, — по-кошачьи вытянув шею, сказала вторая, возможно, Анастис. — Вы можете оказать нам услугу, обозначив местонахождение завода. И личностей, разумеется. В идеале закрыв им приписку к Дикому Порту.

Голубые глаза пирата были мягки и бездонны.

— Я слушаю.

Две из трех встряхнули волосами.

— Мы не хотели бы идти на крайние меры, — проговорила третья. — Мы сами заинтересованы в вашей республике. Но сырье стратегическое.

Пират задумался. Сплел пальцы: блеснул перстень, платина с чернью.

— У меня действительно имеются некоторые сведения по вашему вопросу, местры.

Молчание.

— Но я не могу выдавать своих граждан официальным структурам Ареала. Существует законодательство Порта. Я могу только уведомить Терру-7, что вооруженный конфликт с Портом предприятие, во-первых, чрезвычайно невыгодное, а во-вторых, бессмысленное. Беспокоящее вас производство находится не здесь.

— Мы не слышим в ваших словах прямого отказа, — заявила одна из сестер. — Мы уполномочены устанавливать цену.

Со вздохом безмерно усталого человека Рихард Люнеманн, начальник Дикого Порта, потер виски и достал сигарету. Глянул на часы и изумился: разговор с Чиграковыми длился тридцать восемь минут. А казалось, не меньше четырех часов. Даже упование родилось в глубине души: уже вечер скоро, можно свалить второстепенные дела на заместителей и улететь домой…

Тяжка ты, пиратская корона.

Скоро, конечно, привычка сделает ношу легче. Но первые месяцы — как не живи.

И угораздило же именно сейчас нарваться на Терру-7 и Чиграковых. Что им стоило додуматься до прямого обращения к начальнику Порта пару месяцев назад? Хотя прежний начальник ничем бы им не помог. Только местер Люнеманн знает про реестр лаэкно, благодаря Гуго и файлам со взорванного грузовоза…

Уральцы согласились не пытаться вернуть уже украденное. Согласились предоставить борьбу с контрабандистами самому Люнеманну. Согласились ему за это хорошо заплатить. Но безусловно удачный разговор стоил Арийцу нескольких лет жизни.

Он успел пожалеть, что согласился. Прежний начальник Порта, всеми уважаемый, но уже очень немолодой человек, оставил пост, приобрел законный сертификат и отправился доживать на Древнюю Землю. Встал вопрос об управлении. К идее “социально альтернативной республики” на Порту пришли неспроста, без сильной и легитимной власти огромная многорасовая планета имела все шансы низвергнуться в хаос.

С завершения памятного рейса “Элизы” прошло два с половиной года. Люнеманн-старший давно перестал заниматься корсарством лично. Теперь ему принадлежали два десятка судов и неплохо развитая сервисная система на Диком Порту. Это афишировалось: бывший капитан Ариец искренне не хотел терять связей с полюбившимся миром. Сертификат обязывал постоянно жить в Ареале и находится под опекой внутренних органов, — местер Люнеманн заявлял, что еще не готов к такому.

Основные его капиталы находились на счетах в надежнейших банках (Древняя Земля, Швейцария); в акциях некоторых более чем перспективных предприятий Земли, Терры-без-номера, Третьей и Седьмой Терр. Об этом — не знали.

Улетать в Ареал Рихард не хотел и еще по одной, довольно щекотливой причине, о которой тоже предпочитал не рапространяться.

“Уйду”, - подумал Рихард. — “Плевать на все, поеду домой”.

В этот момент позвонил секретарь.

— Айлэнд Инкорпорэйтед, — сказал он. — Полномочный представитель, местер Люнеманн. Просить?

Ариец поморщился.

— Проси.

Слишком серьезный деловой партнер. Придется выдержать еще один тяжелый разговор. Последнее время дела не клеятся, и это еще мягко говоря. Рихард и так испортил себе немало крови, заключая с Айлэндом договор безопасности — стандартные условия старому психу, видите ли, не подошли. А недавно ему до зарезу понадобились фронтирские плантации Люнеманна, которые по понятной причине Рихард продавать не мог. “Вы же их все равно не разрабатываете!” — было ему заявлено.

Представитель выглядел нервно. Ариец его прекрасно понимал.

— Местер Люнеманн! — сказал представитель. — Ваша позиция, которую вы упорно не желаете менять, вступает в противоречие…

Он говорил, а исчезающе маленький портативный игломет вылетал из-под белоснежной манжеты на тыльную сторону ладони.

— …с политикой компании…

Игломета этого Рихард не видел. Его вручил Люнеманну начальник охраны, лично взявший знатную добычу. Поднять руку с оружием киллер не успел; он и последнее слово договаривал, уже падая с выдернутой из сустава кистью.

— Срать я хотел на политику вашей компании, — со вкусом сказал Ариец. — Передайте местеру Айлэнду, — продолжил он, глядя на киллера сверху вниз, — что зря он так. У меня очень качественная охрана.

Вывший на полу от боли представитель не мог, к сожалению, оценить великолепия клыков, которые демонстрировала в улыбках охрана местера Люнеманна. Но местер Айлэнд, к которому уходил сигнал с миникамеры киллера, возможно, получил некоторое представление о причине, по которой начальник Дикого Порта так неуступчив.

Начальник охраны полюбовался иглометом на просвет. Ни одной металлической детали, только пластик, с внедрением особых технологий на грани высоких и гипер. Потому-то сканеры и не обнаружили игрушку.

— Местер Айлэнд делает успехи, — заметил он. Люнеманн улыбнулся.

Подчиненные Л’тхарны уволакивали добычу. Добыча всхлипывала.

— Как ты думаешь, — спросил Рихард, — Чиграковы настоящие или искусственные?

Ррит задумчиво склонил голову набок.

— Настоящие. Но с искусственными возможностями. Это заметно по движениям.

— Биопластик?

— Еще что-то кроме него.

Люнеманн сидел, думая, включать сенсоры или повременить. Если уж перед беседой с представителем включить забыл, теперь это не так уж и нужно. Достал сигарету, но раскуривать не стал.

Лтхарна подошел сзади, склонился над спинкой кресла. Упала тень, окатило ароматное тепло.

Предложение занять место начальника Порта застало Люнеманна почти врасплох. Взваливать на себя такую ношу он не особенно хотел, никаких усилий к тому не прилагал. Как оказалось, это и сыграло роль. Старые корсары не хотели драк за сферы влияния у себя дома, они выбирали авторитетного и неконфликтного рефери, не более. Когда они поняли, как крупно ошиблись, было уже поздно. У братьев Люнеманнов имелось больше общего, чем могло показаться первому взгляду.

И охрану, как назло, местер Рихард завел несравненную.

Самые несогласные с новым порядком уже спали в ледяных глубинах космоса.

— Я еду домой, — сказал Рихард.

— Эскорт уже подготовлен.

Погано быть публичным человеком. Даже в одной машине ехать нельзя…

Люнеманн бросил так и не зажженную сигарету в пепельницу и встал.

***

Старейшина в молчании сидела над сундуком. Стороннему она показалась бы рачительной хозяйкой, но мысли ее занимали отнюдь не выгода и расчет. Цмайши перебирала мужские украшения пятидесятилетней давности и думала о войне — так, как думают об умершей дочери.

Мышцы ее ослабели, клыки затупились, сосцы ее иссохли, ей не вскормить новой войны; пусть это сделают другие. Она скоро умрет.

Цмайши думала о своей жизни. Она рождалась в блеске клинков, в отрочестве ей не было равных; и даже брат ее того же выводка, брат, осмелившийся выйти из чрева прежде нее и доказавший потом свое право отодвигать женщин в сторону, даже он остерегался ее. Что за скорбь выпала ему, изведавшему поражение… Цмайши был дорог именно этот брат, пусть и был он одним из многих. И мать его выводков, Суриши, она любила когда-то. И в отпрыске их видела отражение двух желанных сердцу.

Цмайши, великой старейшине, никогда и никого не было жаль. Ее только удручало, что тот, в ком она чаяла видеть священный клинок, стал всего лишь одним из углей в костре, где этот клинок предстояло выплавить. Пусть. Она и сама — один из таких углей, как все живущие ныне люди; разве только безымянным еще младенцам на склоне лет доведется познать войну.

Но, в последний раз закрывая глаза, Цмайши вспомнит, как видела на горизонте разгорающийся свет победы.

Aurenga

2005

Content

Онойко Ольга Викторовна Начальник Дикого Порта

НАЧАЛЬНИК ДИКОГО ПОРТА