Алексей Иванов

Земля — Сортировочная

Земля — Сортировочная

ГЛАВА 1. Как я решил про все про это написать

Если бы к северу от нас не было Старомыквинска, то мы бы назывались Новомыквинск–Сортировочный. А если бы на юге не было Новомыквинска, то Старомыквинск–Сортировочный. Но оба они есть и там и там, поэтому мы называемся просто Сортировка.

Вся история с космическим десантом и повстанцами тут у нас и произошла. Все ее знают, и с разными подробностями. Но она как–то мимо жизни проходит. Ни астрономы к нам никакие не приезжали, ни в газетах не писали. Словно ничего и не было вовсе. Когда два года назад у нас сошел с рельс пассажирский поезд, то комиссия сказала, что про это в газетах сообщать не будут, потому что это особенный случай. А про особенное не пишут, потому что все люди живут нормально. Только у нас ненормально. Поэтому и космонавты прилетели. Короче, в стране о нашей истории мало знают, и я решил написать ее ну типа как повесть научно–фантастическую.

Вообще–то я фантастику читаю много. Но только вот настоящие писатели про пришельцев все как–то не так пишут. Нет, конечно, интересно, зыко, но не так. Наш с Барбарисом друг Леха Коробкин (он сейчас в армии) сказал, что это потому, что они интеллигенты, а мы рабочий класс и имеем доступ к средствам производства, к той же железной дороге например. У писателей все пришельцы почему–то на мечах сражаются, и всякие параллельные миры. А на самом деле у всех событий и причины другие, и происходят они по–другому. Пришельцы, к примеру, прибыли к нам не из параллельного мира, а из космоса, их там до фига. И пластались они не мечами (хотя среди них были и принцы даже), не бластерами, а так, что уж под руку подворачивалось, — ну, доской там, кулаком или кирпидоном зафитилят. Мужики наши говорили потом, что и бластерами тоже, но я смотрю утром — у кого фонарь, у кого зуба нет. Просто они в запале не разбирались. Да и ладно, не в бластерах дело. Короче, я не писатель и расскажу правду.

У нас на Сортировке железных дорог тьма. Сколько я ни считал, какую–нибудь да забуду. Значит, так: две ветки на Старомыквинск и Новомык–винск, потом на запад, еще на юг, на рудник, затем старая колея, затем на паровозное кладбище, на кольцо — в общем, целый кубик Рубика, не разберешься. Станция у нас крупная, вокзал большой, а народу на нем мало. Летом еще куда ни шли, а зимой совсем никого.

Из водоемов у нас только река Мыква. Она узкая, грязная и мутная, потому что течет с карьеров. Там, где ее пересекает улица Мартина Лютера Кинга, еще при Николае Кровавом сделали плотину, и в центре поселка у нас образовался пруд. Вода в нем отстаивается, и поэтому он чистый. А далеко в лесах протекает окончательно чистая речка Тиньва. Кроме Мыквы и Тиньвы, у нас есть еще Пантюхин овраг. Внутри он весь зарос кустами и бурьяном. Весною в нем течет бурный поток, а летом пересыхает. Мы гуляем в кустах и ищем, чего он принес — сапоги, корзины, тряпки. Леха Коробкин однажды нашел целый скелет то ли кошки, то ли зайца (задние лапы отвалились, а в остальном скелетом еще можно было пользоваться). Он запутался и висел на кусте малины. Больше в овраге ничего хорошего нет.

Ну, что еще можно сказать про Сортировку?… Есть автостанция, клуб, столовка, библиотека, школа, детский сад… Если, конечно, какой–нибудь пацан бы к нам приехал, я бы еще много интересного показал и рассказал. А в книжке писать про это не стоит, да и к пришельцам не относится.

Пришельцы у нас своими делами занимались и к людям не вмешивались. От них вроде и следов не осталось. Ну конечно, тетка Рыбец кабана–то не вернула, ну дак он все равно на ворованных помоях разжирел, и по нравственному закону его быть не могло. Бунька оправилась, а полезный аппаратец у Карасева и вправду увели. Про денежный поезд сказали, что авария, а все остальное уже совершенно ерунда. Никто не погиб, мужики вернулись, а прочее никого не касается.

Осталось еще сказать, что у нас в Сортировке почти все работают на железной дороге. Мои папка и мамка проводники в Читинском экспрессе. Когда все произошло, они уехали в рейс, а я жил у соседей — тети Клавдии и дяди Толи Поповых. Ихний сын Борька, которого еще Леха Коробкин прозвал Барбарисом, мой друг. Ну, не так чтобы очень, а средне.

Вот. Больше сказать вроде нечего.

P . S . Я, наверна, неправельно зделал, что повистуху намел так просто. У настоящих песателей вот сначала ничево не понятна. Все кудато прячущ, грусъ–тят, и ктото до этово погиб. Ну, ладно, у меня, может, творчиская манера другая, без выкрутасов. Я четателей заинтересововатъ не собираюс. Не за–хочут так четать — сами дураки, и все. Зато у меня взаправду было.

ГЛАВА 2. Как я наслушался ерунды

Я проснулся от воя Красноярского скорого. Вой пронесся над сеновалом и улетел, только гул упрямо дрожал вдали, как струна, пока не растаял вовсе.

Мы с Барбарисом спали на цветастом, засаленном одеяле, брошенном поверх колючего сена, и укрывались другим одеялом, байковым, тощим, злобным, с фиолетовой железнодорожной печатью в углу. Наш коровник (вместе с сеновалом над стойлом) был насквозь просвечен солнечными лучами. Внутри клубилось светящееся облако сенной трухи, да сквозь настил снизу поднимался будоражащий коровий дух, тяжелый, как мед.

Я перелез через Барбариса, взрывая сено, добрался до лестницы и спустился вниз. Чтобы Барбарис учился прыгать, лестницу я оттащил в сторону. Она была сверху увесистая, как парус.

На дворе было жарко и безветренно. Тополя на улице от пыли померкли и осели. Вдали яростно пылала новая цинковая крыша на доме Лютиковых. Со станции доносились невнятные крики и стук. За дом от нас кто–то звонко колотил гвозди, ровно по три удара на каждый, — дыц! дыц! дыц! — дыц! дыц! дыц! — потом раздался вопль, вырванный из груди неверным ударом молотка, и все сонно затихло, словно утонуло, выпустив вверх, как последний пузырь, круглое облако.

Рядом с коровником торчал угловатый короб из ржавой стальной сетки. В коробе, пища и качаясь, суетливо бегали цыплята. Около короба, наблюдая, сидел кот Мотька.

Мотькой (то есть Мотиком) его прозвал Барбарис, потому что у него на морде (у кота, конечно) были черные очки, как у мотогонщика. Барбарис был помешан на мотоциклах. Он все знал про них, вырезал все картинки с ними из журналов в библиотеке, набился в помощники и приятели всем мотоциклистам нашей Сортировки: и дяде Андрею Зацепе, и Сморыгину, и бригадиру Орленко, и Мишке Чуркину, и потомственному рабочему Илье Петровичу Флангу, и Адидасу Тимур–Заде, который почти не говорил по–русски, и даже участковому лейтенанту дяде Лубянкину, хотя у того мотоцикл был очень старый и бывший государственный.

Барбарис до трепета и тоски мечтал обладать двухколесным, грохочущим, бензиновым конем, мечтал однажды пролететь по улице Мартина Лютера Кинга на огнедышащем, сотрясающем мир чудовище без глушителя, передавив при этом всех гусей и засыпав поселок комьями грязи. Подружившись с Ле–хой Коробкиным, Барбарис загордился, и мне пришлось выколотить из него гордость кулаками и черенком от лопаты. Только после этого Барбарису все равно раз в четверть снилось, как перед армией на своем свирепом «Чизете» Леха Коробкин промчался прямо по железнодорожному мосту через Мыкву.

(Тогда навстречу ему из Новомыквинска шел состав, но Леха лишь увеличил скорость. Состав экстренно тормозил, визжа на всю область, а Леха соскочил с колеи только перед самым его носом и по косогору помчался в лес. Машинист Залымов на ходу выпрыгнул из локомотива и устремился за Лехой, сея опустошение на своем пути. Но Леху он не догнал, хотя пробежал несколько километров и сломал молодую сосну.)

Вспоминая Леху Коробкина, я повесил ведро на клюв колонки с ружейной мушкой на конце, отполированным рычагом накачал себе воды и переставил ведро на черную, разбухшую скамейку рядом. Потом я разделся. Вдали, в мареве, где медленно плавали столбы и семафоры станции, переливчато затрубил ленинградский поезд и, не останавливаясь, забарабанил на стыках. Вода в ведре задрожала, закачалась, размазав косматое, нестерпимое солнце. Я поднатужился, поднял ведро с солнцем и опрокинул на себя.

Вернувшись в коровник, я увидел, как сверху, с сеновала, сиганул вниз толстый Барбарис и врезался в землю, как Тунгусский метеорит.

– Ерепена крача!… — очень тихо сказал он.

Я вообще–то редко мучаю Барбариса, но иногда просто не могу удержаться. У меня чувство юмора такое. И в конце концов, ну почему он такой толстый, нерешительный и неумелый?

Я помог ему доковылять до кухни. Тетя Клавдя уже приготовила завтрак. На кухне было тесно, но чисто. Печку дядя Толя весной побелил. На столе, покрытом исцарапанной клеенкой с розами, под полотенцем млели блины и сметана. На окошке трепетала марля, на стенке тикали ходики, и с творога, откинутого в платочек, на рукомойник звонко падали мутные капли.

– Борьк! Вовк! — крикнула нам из комнаты тетя Клавдя. — Блины на столе, ешьте все!… А я посижу тут, поговорю вон с Марусей Меркиной…

– Здрасьте, теть Марусь!… — крикнули мы за стенку, усаживаясь.

– Здравствуйте, ребятки! — фальшивым голосом отозвалась Меркина.

– Вовк, ты не стесняйся, ешь, как Борька, он у нас простой, — добавила неугомонная тетя Клавдя. — Борьк, а ты блины на стол не ложи!

– Не, — ответил Барбарис, скатывая трубочкой расстеленный на клеенке блин.

– Чего у Меркиной стряслось? — шепотом спросил я у Барбариса.

– А я почем знаю? — пожал плечами нелюбопытный Барбарис, макая блин в сметану до самых пальцев.

– Вот, Клавдь, я и говорю, — тихо забубнила Меркина за стенкой. Голос ее был дрожащим, потому что она всегда рыдала над плохими сплетнями, переживала их и верила им, как программе «Время». — Рожу так скрючил и говорит мне — знаешь ведь, как он умеет, так, с подковыркой, мол, баба дура, — пять миллионов, мол!

– Пять миллионов!… — ошарашенно воскликнула тетя Клавдя.

– Пять, — пискнула Меркина и вдруг горько зарыдала, я даже услышал, как качается под ней старый диван с валиками по бокам.

– Дивану каюк, — тоже прислушиваясь, заметил Барбарис. — Сто раз бате твердил: пора новый купить…

– Ну, ладно, ладно тебе, Маруся, может, и обойдется, — бормотала тетя Клавдя.

– Тебе хорошо, — сквозь рыдания быстро ответила Меркина. — Твой–то Анатолий в депо получает сто шестьдесят да еще на шабашках, а мой–то алкаш — он же фашист, агрессор, он же на все готов!…

Тут Меркина всхлипом втянула в себя все слезы и сопли и тем же приглушенным голосом, от которого бренчали кастрюли на кухонном шкафу, продолжала:

– Говорит, будет пять бронированных вагонов. В одном рубли, в другом трешки, в третьем пятерки, в четвертом десятки, а потом двадцать пять и больше!…

– Тихо!… — зашипел я на Барбариса, потянувшегося к приемнику.

– А куда их повезут–то, Марусь? — спросила тетя Клавдя.

– Сжигать повезут, Кланюшка! Бумажки–то старые! Новые, точно такие же, напечатали, а старые сожгут! А мужики говорят — все одно, мятая бумажка или свежая, любую отоварят! И мой хлюст козырей с ними туда же!…

– Ох, лихие мужики!… — простонала тетя Клавдя. — И когда они хочут?

– Не знаю, Кланюшка, не знаю!… И кто у них заводила — тоже не знаю!… А мой–то, слышь, после этого меня за границу утягивает!…

– В Америку?

– В Саудовскую какую–то Аравию! К Пиночету в штурмовики!…

– Тебя?!

– Да не меня, Кланька, — сам туда пойдет! Я ж его знаю! За бутылку родину продаст — изверг, враг народа, морда каторжная!…

– Слышал? — толкнул я Барбариса.

P . S . Дорогой четателъ! Сразу очинъ хочу аговорить условен нашево взаимнаво деалога. Художесвенное произведенее отличаеца от нехудожесвеннова тем, что в нем есъ подтеке, потому что в нехудожесвенном нет. У меня тоже есъ подтеке, но не не везде. Где есъ, я буду абозначать ево галочками или крестиками. Или нет, лутше в конце ево буду писать сам. Ведь могут неправелъно понять и не напечатать, а могут аштро–фовать или вобще посадить в психбольницу, хотя и незашто. А я еще молодой.

ГЛАВА 3. Как мы были у Карасева

– Пошли к Кобелевым, Вовтяй, — предложил мне Барбарис, когда мы вышли на крыльцо. — Они «Иж–Юпитер» купили…

– Ну их, твои мотоциклы… — хмуро отозвался я.

– Пошли тогда к бане, — не обидевшись, снова предложил Барбарис. — Сегодня женский день, по–зырим…

– Дурак, что ли? — спросил я. — Там же окна закрасили. Слушай, Барбарис…

– Чего?

– Пошли в тупики к дяде Карасеву, а? Он же у Кольки Меркина собутыльник! Мы его подпоим и узнаем про ограбление денежного поезда!

– И чего делать будем потом? Я подумал.

– Ну, посмотрим, как будут грабить…

– А чем подпоим Карасева?

– Возьмем ведро картошки из вашего погреба, а у него аппарат моментальной перегонки… Он сам и подпоится.

– Н–ну, ладно… — заколебался Барбарис. — А почему нашу картошку, а не вашу?

Самое лучшее в таких случаях — пнуть ему хорошенько.

– Дождешься ты у меня, Вовтяй… — проворчал, удаляясь к погребу, Барбарис.

Спустя пять минут он вернулся. В ведре лежала холодная, черная картошка.

– Годится, — одобрил я, и мы пошагали к станции.

– Вот уедет Колька Меркин за границу, — через некоторое время заговорил Барбарис, — и пойдет в штурмовики к Пиночету…

– Врет он все, — хмыкнул я. — И не возьмут его туда вовсе, там карате надо знать.

– Дак он знает, — возразил Барбарис. — Когда его в марте братья Криворотовы побить хотели, помнишь, как он их ногами отпинал?

– Это все фигня, потому что у настоящих каратистов есть разные пояса — черный там, белый, красный, а у Меркина ничего нет, даже галстука.

– Купит.

– Нет, — решил я. — Он, наверное, пойдет работать на радиостанцию «Свобода». Помнишь, как он критиковать любит?

И я представил, как у нас на Сортировке зимними ночами слушают по радио далекий и изменившийся голос Кольки Меркина, пробивающийся через свист и Пугачеву.

– Тогда он про все расскажет, — рассудительно заметил Барбарис. — И про инженера Паранина, и что тетка Рыбец из столовки свиньям ворует, и что дядя Дмитрий Карасев космический шпион и самогонщик, и про танки на железной дороге… И если будет война, на нас бомбу сразу и шандарахнут!…

Я похолодел, представив над станцией ядерный гриб в десять раз выше старой водонапорной башни.

– Слушай, Борька, — взволнованно сказал я, — надо этих грабителей мильтонам сдать, потому что знаешь, что будет, если бомбу скинут?…

– Что? — испуганно спросил Барбарис и замолк.

– Всем ерепена крача, — горько подтвердил я.

– А если в Пантюхин овраг залезть, то, наверное, можно спастись от радиации… — предположил Барбарис.

– Ага, очень можно, — недоверчиво хмыкнул я.

– Можно! — горячо заявил Барбарис. — Надо только противогазы!

– Очень противогазы, — хохотнул я. — В них, во–первых, потеешь, а в поте и будут все консервоген–ные вещества, а во–вторых, у них же в глазах стекла, и во время вспышки враз ослепнешь!… А вообще, — добавил я, — спастись можно будет только в старых карьерах, потому что там песку много. Но, самое главное, надо при взрыве крепко–крепко зажмуриться, а потом провеять всю одежду от радиации.

– И трусы?… — опешил Барбарис.

– И трусы, — жестко подтвердил я.

– А девки?… Они тоже?…

Но договорить мы не успели.

Впереди показались кирпичный пакгауз и ограда из железных листов. Мы пролезли в парализованную дверку и через крапиву выбрались на насыпь.

Вдоль задней стороны деревянного перрона мы пошли к паровозной стоянке. Под перроном валялись ящики, обломки кирпичей, газеты, бутылки и башмаки. Впереди показались ворота, которые охранял космический шпион дядя Дмитрий Карасев.

Вообще–то он охранял тупики, где стояло обширное вагонное хозяйство. О нем все забыли, но все равно берегли. Тут стояли, сейчас припомню, два паровоза, дрезины, платформы, цистерны, еще чего–то — короче, не помню, до фига всего. Этот тупик был обнесен забором с колючей проволокой наверху, а дядя Карасев охранял ворота.

Ворота были замечательные, железные, побитые, как рыцарский щит. На них был написан отрывок какого–то грозного слова: «…тужай!» Под ворота убегали ржавые рельсы, а дальше уже расплетались целым веером. Над воротами торчала будка с выбитыми стеклами. Карасев должен был сидеть там, но чаще он, совсем пьяный, лежал за будкой на панцирной сетке, сквозь которую проросла трава.

– Скажешь Карасеву, что тебя дядя Толя прислал, — наказал я Барбарису, поднял с земли специальный болт и загрохотал по створкам.

Через некоторое время я услышал хруст шагов, а потом скрежет засова. Карасев со скрипом приоткрыл створку и высунул лохматую голову в репьях.

– Борька? Вовка? — спросил он, увидев нас. — Вам чего?

– Батя прислал… — фальшиво залопотал Барбарис, протягивая ведро. — Просил, как обычно…

– Заходи! — заметно приободрился Карасев.

Заперев ворота, он перехватил ведро и свистнул своего пса Байконура, у которого были желтые, спившиеся глаза.

Мы пошагали по тропинке вдоль забора. Кругом рос чертополох и стояли вагоны. В пустое синее небо скучно торчали ободранные семафоры. Байконур молча брел за нами в высоченной траве, как подводная лодка.

– Дядь Мить, — окликнул я Карасева, — вас еще не выследили шпионы диктатора?

– Не, Вовка, — сказал он. — У них квалификации не хватает.

Мы вышли к свалке металлолома. Все здесь проржавело до дыр. Сбоку аккуратно стояла летающая тарелка дяди Карасева, очень напоминающая трактор «Беларусь», но без колес.

– Дядь Мить, — опять спросил я, — а вы правда на ней из созвездия Геркулеса прилетели?

– Правда, пацаны, — серьезно ответил Карасев, откинул кожух и высыпал картошку в специальную дырку. — Хотя, может, и из Козерога. Я еще плохо в вашем небе разбираюсь.

Он залез в кабину, протер рукавом мутные циферблаты и нажал на рычаг. Затарахтел мотор. Густой сивушный дух пополз во все стороны. Байконур со стоном зевнул и лег на засаленную землю.

– А почему ваша тарелка самогон гонит? — спросил Барбарис, не обладавший зачатками поэтического мышления.

– Он, пацаны, в еённом двигателе как смазочное масло, — пояснил Карасев, выколачивая из ведра земляные крошки. — Раньше–то, в Козероге, я не знал, что его пьют, а здесь узнал. Двигатель мне сейчас не нужен, а эту систему я эксплуатирую.

Он поставил ведро, достал шланг, купленный в прошлом году у артельщика Полубесова за литр сивухи, и опустил его в ведро. Потом подкрутил вентиль–барашек и присел на ящик. Мы с Барбарисом тоже сели.

– А Байконур пьет? — спросил я.

– Все пьют, — ответил Карасев. — Подрастешь, и ты будешь. Одиноко мне, пацаны, вот я Байконура и приучил.

– А как же друзья?… — Я забросил удочку насчет Меркина.

– Стараюсь в одиночку, — ответил Карасев. — Боюсь шпионов.

– Так вообще не пейте, — сказал Барбарис.

– Молодой ты еще, Борька, — грустно произнес Карасев. — Жизни не понимаешь. Для меня, может, это идейный принцип.

– Какой еще принцип?… — буркнул Барбарис и качнулся.

Я тоже почувствовал, что все поплыло: кабина трактора собралась взлететь в созвездие Козерога, застенчиво засветившееся на небе, у Карасева неудержимо отрастали перепончатые уши и глаза вылазили на стебельках, а Байконур парил в невесомости все в той же лежачей позе.

– Такой принцип! — задиристо крикнул Кара–сев. — Я знаешь кем раньше был? Знаешь?! Я лайнер–лейтенантом был, и орденов у меня висело, как у… как у… — он потряс свой ватник за грудь, — как у Гагарина!… Я профессиональный разведчик был и повстанцев выслеживал!…

В ведро из шланга потекла тоненькая струйка.

– Выследил?… — спросил я, плавая в сивушном тумане и уже плохо ворочая языком.

– Пацаны вы мои милые, глупые!… — Карасев обнял нас и попытался заплакать. — Да ведь их хрен выследишь!… Они вот где–то здесь замаскировались, а где, ерепена крача, не понятно никому!…

Я с трудом припомнил, зачем сюда приперся.

Карасев дрожащими руками приподнял ведро и хлебнул через край, а потом немного плеснул в миску Байконура.

Барбарис спекся и задремал, подперев кулаком щеку и поставив локоть на колено.

– Дядя Карасев, — твердо сказал я, — я у тебя что спросить–то пришел… — Голова моя пылала. — Самое главное… это… Ты мне скажи: повстанцы — они кто?!

– У меня знаешь какая кв–в–валификация?… — спросил Карасев и потряс меня за плечи. — Я с этой самогонкой так з–замаскировался… Другой агент сто лет учиться будет, как под землянина подделаться, а я уже… Уже!… А диктатор наш галактический, ере–пень крачовый и крача ерепенная, разжаловать меня хотел!…

– А у тебя… к–классификация!… — тонко и злобно крикнул я.

– Да!… — вскинулся Карасев. — Мне нельзя ее терять!… И… и… — он наконец всхлипнул и прижал меня к себе, — и я ж люблю вас… Там же одни андр–роиды, выпить не с кем… Вовка, друг… Как же я там без тебя?!.

А больше я уже ничего не помню.

P . S . Я всегда говорю, что надо песатъ правду жизни даже в научнофантастической повести. И сдезь я напесал правду жизни, тоись ничево не узнал у Кара–сева, потомучто здуру закосел.

ГЛАВА 4. Как расстреляли слесаря Половинкина

Не помню, как я очутился у ворот. Они уже были закрыты, Барбарис держался за башку, а ведра с нами не оказалось.

– Вовтяй… — тихо сказал слегка зеленый Барбарис, — я домой пойду…

– А чего?… — с трудом поинтересовался я.

– Пойду я… — прошептал Барбарис. — Надо…

– Проваливай… — ответил я и присел на бугорок.

В голове у меня шумело, как на станции. По небу плыли противные облака. Барбарис, сгорбившись, уходил под насыпью.

Напротив на путях стояла корова Бунька и глядела на меня. Она была пятнистая, как американский танк, и принадлежала старухе Чуркиной. Бунька всегда упрямо паслась на путях, а потому насмерть враждовала с Байконуром. Я подозреваю, что паслась–то на путях она назло ему. Только сверхъестественная интуиция помогала ей избегать столкновения с поездами. Но в отношении Байконура интуиция иногда не срабатывала.

Муть у меня в голове осела, и я поднялся.

Я медленно добрался до старого вокзала, обошел склады и мимо водонапорной башни бегом спустился в овраг, а потом вскарабкался наверх и очутился на улице Мартина Лютера Кинга.

Я вздрогнул. Прямо на меня по улице шла бригада слесарей, а среди них — проклятый Николай Меркин.

Это была знаменитая у нас «меченая бригада» — бригадир Орленко, Пантелеев, Огрейко, Половинкин, Адидас Тимур–Заде, Израиль Наумович Ниппель, Колька Меркин, Копытин и Дрищенко.

Мечеными их прозвали в прошлом году. К Израилю Наумовичу Ниппелю приехал жить его брат Арон Наумович. Они всей бригадой отмечали новоселье, и Арон Наумович похвастался, что он стоматолог. Ему почему–то никто не поверил, а он разгорячился. Он заявил, что может кому угодно поставить коронку даже с закрытыми зу… тьфу, глазами. Тогда они всей бригадой побежали к поликлинике и влезли в окно зубного кабинета. Арону Наумовичу завязали глаза, и он им всем бормашиной обточил по правому верхнему клыку. Но до коронок дело не дошло, потому что ему уже все поверили. Они вылезли из кабинета обратно и пошли к Карасеву (я думаю, они хотели у него как–то играть, бегать друг за другом, потому что они говорили, что хотят «догоняться»). А утром они проснулись и языками во ртах нашарили шпеньки, которые у них остались от зуба. Они ужасно раскипятились и двинулись к Ниппелям. Потом Арон Наумович поставил им всем коронки, за что их прозвали мечеными.

И вот сейчас «меченая бригада» шла по улице Мартина Лютера Кинга, и я увязался за ними. Мало того, что с ними был Меркин! Этот козел Меркин, Половинкин и Огрейко шагали, почему–то взявшись за руки, как в детском саду! Все это было очень странно. И вдруг я допер, что они не просто так идут, а таким манером незаметно конвоируют Половинкина!…

И это еще не все! За ними шел Адидас Тимур–Заде, который по–русски знал слов двадцать, да и то не мог связывать их никакими падежами, кроме «ерепены крачи». Адидас Тимур–Заде, который не знал, мужского или женского рода слово «пальто». И этот Адидас Тимур–Заде вдруг оборачивается на своих мужиков и говорит им:

– Собратья! Спешите! Бесценен каждый миг! Тут я, понятно, маленько опупел, и в моей голове молниеносно вспыхнула картина тайной организации, которой у нас на Сортировке просто нечего делать, если не грабить поезд!

Я крался за ними в кустах, как Штирлиц, прятался за деревьями, обнесенными маленькими заборчиками от коз, за хлебным фургоном бежал до столовки, в которой хозяйничала злобная тетка Рыбец, и ни на секунду не упускал их из виду.

– Одумайтесь! — услышал я тихий, но полный силы голос Половинкина. — Братья, одумайтесь! Вы подняли руку на закон, на власть!

Бригадир Орленко не ответил, только Тимур–Заде отрывисто бросил ему:

– Ренегат!

Они взмыли вверх по лестнице на переходной мост, что раскорячился над железнодорожными путями, а я на четвереньках полез под вагонами снизу. За депо они резко свернули в сторону и нырнули в кусты, из которых торчал гипсовый рабочий без ноги (про ногу, конечно, я заранее знал, а снаружи травма незаметна). Я обежал скверик и увидел, как они шагают в сторону карасевского тупика. Я почесал следом и едва успел спрятаться за угол старого гаража, когда они остановились на пустыре перед оврагом.

Огрейко и Меркин отпустили Половинкина, и слесари стали полукругом, прижав его к самому склону.

– Как бы ни был жесток ваш приговор, — сказал им Андрей Половинкин, — но я говорю вам не от своего имени, а от имени закона, правоту которого, заключенную в силе, я понял так поздно. Одумайтесь, слышите меня, о несчастные!…

– Ты можешь говорить что угодно, — глухо сказал Копытин, — но дела своего мы не предадим, как ты.

– Я начинал с вами эту опасную игру, — продолжал Половинкин, — и я был готов умереть за нее. Но теперь я понял, как далеко мы были от истины!…

– Сколько тебе заплатили, изменник? — мрачно спросил Орленко.

– То, что я сделал, не измеряется деньгами и не деньгами будет вознаграждено! — гордо ответил Половинкин. — И мне не жаль погибнуть, если кости мои лягут в основание великого дворца закона! Стреляйте в меня! Я жалею не свою короткую жизнь, а вас — преступников и злодеев! Придет время, и вы раскаетесь!…

– Собратья! — грозно обратился к слесарям Адидас Тимур–Заде. — Назовите кару изменнику нашего дела!

– Смерть, — твердо сказал Орленко.

– Смерть, — повторили Колька Меркин и Израиль Наумович Ниппель.

– Смерть! — прозвучало из уст Копытина и Огрейко.

– Смерть… — прошептал Пантелеев.

– Смерть и забвение! — произнес Дрищенко.

– Воля ваша… — вымолвил Половинкин. — Убивайте… Но помните, сволочи, что вам за меня придется крепко заплатить!…

Слесари молча вынули из карманов детские пистолеты (без присосок, потому что в наших «хозтова–рах» запасных не продавали, а те, что были сразу, сразу и потерялись) и нацелили их на Половинкина.

– По врагу и предателю… — скомандовал Орленко, — огонь!

И тут за депо взвыл Иркутский экспресс. Его вой прокатился тайфуном, и в этом бурлящем, сотрясающем потоке я ничего не услышал — лишь полыхнула бледная вспышка, и Половинкин медленно повалился в крапиву.

Настала такая тишина, словно меня треснули по башке. Но секунду спустя Иркутский экспресс снова завопил, будто его разрывали на куски, и я что было сил помчался прочь с этого места к единственному человеку, который еще мог удержать бандитов, — к участковому лейтенанту Лубянкину.

P . S . В этой главе подтекса нет, а есь обман.

ГЛАВА 5. Как я был у Лубянкина

В нашей Сортировке всего два красных флага — над поссоветом и на доме у Лубянкина. Над поссоветом флаг истрепанный, выгоревший, а у Лубянкина его жена тетя Тоня каждый год к седьмому ноября меняет старый флаг на новый. Из политических атрибутов у Лубянкина дома еще есть портрет Сталина и какая–то грамота в рамке под стеклом.

Все у нас говорят, что из старых флагов тетя Тоня шьет мужу нижнее белье. Только удостовериться в этом никому не удавалось. В нашу общественную баню Лубянкин не ходит, потому что считает, что представитель власти обязан быть уже высшим существом. Даже на огороде он копается хоть и без фуражки, но в форменных брюках и кителе. В детстве я думал, что Лубянкин совсем особенный человек. Однажды я целый день (только обедать домой ходил) просидел в лопухах за уборной Лубянкина. Я хотел проверить, человек он или нет. Нет, решил я тогда, не человек. Человек не может целый день есть, пить и больше ничего не делать. Один лишь Леха Коробкин сумел развеять миф о Лубян–кине, когда на своем мотоцикле врезался в его баню, — и Лубянкин выскочил наружу в одной мыльной пене на голое тело.

Хозяйство свое Лубянкин вел исправно, и порядок у него был образцовый. Из передвижного имущества у него имелось: мотоцикл «Хорьх» (очень старый, списанный со службы и отремонтированный Лубянкиным самолично), корова Пролетарка, котенок Васька (купленный для ловли мышей в подполе за 15 копеек на прошлой неделе у алкаша Сморыгина), свинья Зинка и кабан Враг Народа. Жена Лубянкина тетя Тоня была очень хорошей тетенькой, но какой–то мелкой и суетливой. Продавщица Бескудникова из «промтоваров» признавалась, что за всю ее работу Тонька Лубянкина не давала ей денег бумажками, а все только мелочью, хоть десять рублей. И в доме у Лубянкина полно было всякой мелкой чепухи — занавесочек, салфеточек, вышивок и половичков.

Подходя к дому, я увидел, как на скамеечке у низенького заборчика и вокруг по всему двору стоят горшочки и баночки с цветами и рассадой. Я прошел мимо них, взлетел на крыльцо и открыл дверь.

Лубянкин сидел в большой комнате под картиной «Девятый вал», читал газету «Социалистическая индустрия» и гладил котенка Ваську у себя на коленях.

– Ты к кому? — оглянувшись, удивленно спросил он.

– К вам, — запыхавшись, ответил я и сел на сундук напротив него.

– В чем дело? — спросил он, откладывая газету.

Васька принялся бодать головой его заскорузлую, как подошва, ладонь.

Я перевел дыхание и сообщил:

– Вы только не пугайтесь… У нас мужики решили денежный поезд ограбить…

– Так. Прикрой дверь и сядь за стол, — строго велел мне Лубянкин и прихлопнул окошко, пока я бегал.

– Какой денежный поезд? — спросил он, когда я вернулся и сел.

Я поскреб башку, соображая, как бы мне все это рассказать, и более–менее связно изложил все, что я слышал о поезде.

– Ну, — сурово согласился Лубянкин, — я еще давеча об этом знал.

– От кого? — опешил я.

– От кого надо, — строго отрезал Лубянкин.

«И он тоже от тетки Меркиной…» — разочарованно понял я. Яркий костер моей страсти подернулся пеплом сомнения.

– Так что за мужики там в банде? — профессионально начал выяснять Лубянкин. — Фамилии, номера цехов, явки?

– Колька Меркин… — неуверенно выдал я. — И все «меченые»…

– Есть улики?

– Они… — И тут я похолодел от внезапно нахлынувшего воспоминания. — Они… застрелили Поло–винкина!…

– Кого?! — шепотом завопил Лубянкин, выпучив на меня свои шары.

Клянусь, что если бы они грохнули Ниппеля или Огрейко, он бы спросил: «Чего?!.» А тут его поразила именно жертва, именно то, что это — По–ловинкин!

– Половинкина? — с искаженным лицом переспросил он.

– Ага, — обомлев, подтвердил я.

Лубянкин вскочил и забегал по комнате. Вдруг он остановился в дальнем углу, искоса глянул на меня и тихо спросил:

– Что, подловил, провокатор?

Я даже не понял, что он это мне говорит, и даже оглянулся по сторонам, а потом осторожно посмотрел в окно. И тут за сиренью в палисаднике я увидел, как по улице спокойно шагает убитый Половинкин в натуральном, так сказать, виде. Я повернулся обратно к Лубянкину, ничего не соображая.

– Вот ты и попался, знаменитый контрразведчик!… — медленно и злорадно сказал Лубянкин.

Я оцепенел. Мне снова захотелось оглянуться. Лубянкин не торопясь вынул из кармана пистолет и наставил его на меня.

– Руки вверх, мятежник, — велел он.

Я почувствовал, как руки сами собою поднялись у меня над головой.

– Кто руководил этим расстрелом? — быстро спросил Лубянкин.

– Орленко, — пискнул я.

– Ага, вот ты где, майор Оллего, — кивнул Лубянкин. — Узнаю почерк…

Он подошел к столу, вытянул руку и уткнул дуло пистолета мне в лоб. «Сейчас как саданет!…» — подумалось мне.

– Ну–с, неуловимый ВАСКА, то есть Восставшей Армии Свободы Контрразведывательный Агент, и где же у ваших повстанцев Информаторий?…

И тут как бы случилось чудо.

Молча и упруго котенок Васька зигзагом взлетел на стул, потом на стол, а оттуда прыгнул на физиономию Лубянкина и повис на ней, как пушистый противогаз.

– Убью, падла!!! — заорал Лубянкин и рванулся ко мне, но упал, повалив стол.

С ревом Лубянкин сорвал котенка, но я уже прыгнул через него, пронесся под самым потолком, осыпав его висюльками с люстры, и вылетел в дверь.

– Получай!! — завопил Лубянкин и пальнул мне в спину, когда я был уже в прихожей. Я почувствовал ледяной удар где–то ниже поясницы.

Сбегая с крыльца, я услышал, как внутренний голос шепнул мне: «Нагнись, идиот!…» Я нагнулся. Надо мной с реактивным воем промчался ухват и вонзился в стену сарая, как двузубое копье.

– Мент поганый! — крикнул я Лубянкину и выскочил за калитку.

Окошко на фасаде дома с дребезгом распахнулось. Из него высунулся Лубянкин с кровавыми царапинами на морде. Одной рукой он держал за горло котенка Ваську, а в другой руке был все тот же пистолет.

Я оглянулся. В этот миг меня окатили две вспышки и дважды ударило — в лоб и в пузо. Я осатанел и через заборчик схватил пару горшков с рассадой.

Один горшок унес вглубь комнаты участкового лейтенанта Лубянкина, а другой угодил в «Девятый вал». Но остановиться я не смог и принялся метать горшки один за другим, как мортира.

Началось маленькое Бородино.

За полминуты все окна в доме опустели. Герань усыпала подножие стены, как фашистские флаги подножие Мавзолея в День Победы. Черепки порхали вокруг, как бабочки, а пыль висела тучей.

Когда горшки кончились, я перебежал улицу и забрался в огород Девяткиных, переполз его в картофельной ботве, одолел забор и чинно пошел по переулку Робеспьера по направлению к дому.

P . S . Сдезь я хочу сказать, почему котенок прыгнул на лубянкина. Вопщемто, это чюдо. Но чюдо ан–тенаучно. У меня же повесь научнофантастическая (типа как, потомучто на самом то деле все так и было), следоватильно, чюда быть не можит.

С чюдисами в художесвеном произведении надо обращаца осторожна. К тому же одно и то же со–бытее может быть чюдом и не чюдом в зависемости от опстоятельсв. Вот идете вы ночью по улеце, а навстречу мужик с монтировкой. Тут иму на бошку кирпич с крыши бац!… Чюдо? Чудо! А если мужека убрать? Идете вы ночью по улеце, а вам сверху на черип керпич бабах!… Чюда нет.

Вот так и с котенком васькой чюда нет, хотя так и не кожица с первово взгляда. Но это я потом объесню.

ГЛАВА 6. Без названия

Далеко за станцией догорал огромный летний закат. Алые полотнища света высоко взлетали над синим лесом и заливали улицы зловещим свечением. Желтая луна подскочила в зенит, будто боялась обжечься.

Лейтенант Лубянкин быстрым шагом возвращался от дяди Дмитрия Карасева и вел на веревке Байконура. Байконур был с похмелюги и плелся за Лу–бянкиным с мрачным видом. Больше всего ему сейчас хотелось впиявиться зубами в ногу Лубянкина и волочиться, волочиться за ней в пыли…

Байконур ощущал себя разбитым и отупевшим. Шерсть его свалялась набок, в горле пекло. Байконура охватила апатия. Корова Бунька, увидев его в таком состоянии духа, да еще с веревкой на шее, даже не отскочила с рельсов, где жрала бурьян, а как–то особенно издевательски покачала бедрами и отвернулась. Байконур опустил голову, завесив глаза ушами.

Лубянкин отправил потрясенную жену к соседям и весь вечер приводил дом в порядок. Граблями собрал рассаду из–под окон, вымел черепки и землю из комнаты и выдернул ухват из стены сарая.

Привязав Байконура к крыльцу, Лубянкин вошел в дом. Байконур же спрятался под ступеньками и лег, сложив голову на лапы. В синем небе над крышей тихонько проступали звезды. В душе Байконура благоразумие боролось с тоской и остатками хмеля. Благоразумие отступило, и Байконур негромко, чтобы не услышали, начал подвывать. Где–то рядом скворчал кузнечик. Под его музыку оживились блохи в шкуре у Байконура. «Жрите меня, — хотел сказать им Байконур. — Жрите, гады. Только вам я еще и нужен. Жизнь, жизнь моя, зачем ты такая собачья?…»

Тем временем Лубянкин запер дверь и осмотрел отремонтированные окна. Бежать из комнаты было невозможно. Лубянкин достал из комода медный ключ, отпер дверки шифоньера и вытащил оттуда пленного котенка.

Держа Ваську за шкирку, он снова оглянулся. Опыта допрашивать котят у него было недостаточно, инструкций не существовало вовсе. Ничего не придумав, он посадил котенка на стол и вынул пистолет.

– Добрался я до тебя, проклятый мятежник! — злорадно сказал он. — Подлый ты урод в галактической семье!

Котенок молчал, глядя в окно.

– Не смотри, не уйдешь, — развернул пистолетом его голову Лубянкин. — Что, не выдержали твои интеллигентские нервишки, когда я пацана припугнул?

– Ребенок–землянин в нашей войне ни при чем, — глухо ответил котенок.

– Благоро–одный!… — издеваясь, протянул Лубянкин. — Пожертвовал жизнью!…

– Еще не пожертвовал, — резонно заметил котенок Васька.

– Пожертвовал–пожертвовал, — усмехаясь, заверил его Лубянкин. — Даже если я не замучаю тебя насмерть пытками, в диктаторских застенках тебя на шапку пустят, понял?

– Понял, — мрачно ответил котенок. — Знаю, как попал туда генерал Крокодил.

– Так что нет смысла молчать, — добавил Лубянкин. — Сознавайся, я жду.

– Не дождешься.

– Хорошо, можешь не отвечать. Но учти: то, что ты можешь нам сообщить, — мелочь по сравнению с тем, что мы уже знаем про вас.

– И что же вы знаете?

– От завербованного нами баронета Поло–Уина, которого вы сегодня расстреляли, мы уже узнали, что и Штаб, и Информаторий, и Главная Карта находятся здесь. В ком укрывается Оллего, я тоже знаю. Да и ВАСКА в наших руках, хе–хе.

– Все равно этого мало, чтобы высадить десант. Где вы будете искать Карту и Информаторий? Кого захватывать? Вашего горе–резидента Мидра–Кадра–Зева с летающим самогонным аппаратом? Нет, господа, вы на понт нас не возьмете. И меня тоже.

– Ладно, пусть так. А если мы сохраним тебе жизнь и свободу, а?

– Свобода Галактики мне дороже.

– Значит, выдавать имена землян–носителей ты не желаешь?

– Нет.

– И расположение Карты с Информаторием?…

– Нет.

– Ну, как хочешь, грязный, поганый, упрямый бунтовщик!

Лубянкин безжалостно поднял котенка за шкирку.

– Будете меня пытать? — тихо спросил котенок.

– Буду, — подтвердил Лубянкин и пошагал к двери.

А Байконур в это время под крыльцом пережил ужасную метаморфозу настроения. Поддавшись гнету одиночества в этом мире, он стойко мирился с блохами, пока те не вошли в раж. А теперь утихомирить их он уже не мог и сходил с ума от их укусов, плакал и зубами рвал на себе шкуру. Если бы Лубянкин не вышел, он бы обрушил крыльцо, оборвал веревку. Повалил ворота и с воем промчался бы по улицам Сортировки, вертясь со страшной скоростью и цапая себя за спину, а потом бы прыгнул и, возможно, утонул вместе с блохами в спасительной прохладе Мыквинского пруда.

Но Лубянкин вышел, встряхнул Байконура и отвязал веревку.

– Фас! — волнуясь, сказал он и бросил перед псом котенка.

«Это атавизм!…» — взвизгнул про себя разведчик ВАСКА, но его тельце против воли выгнулось дугой, а шерсть вздыбилась. Пронзительное шипение вырвалось из горла контрразведчика.

«Р–разорву!…» — с истомой и бешенством подумал Байконур про котенка. Блохи изъели его организм так, что под шкурой остались только труха и ненависть. Байконур сделал шаг, глаза его заволокла пелена.

– Р–разорву!… — слабея от ярости, прорычал он.

«Надо что–то предпринять!…» — отчаянно подумал контрразведчик, на когтях пружинисто ковыляя перед псом с выгнутой спиной. Собрав все свои психические силы, он бросился в телепатическую атаку.

Байконур боком, какой–то развинченной трусцой приближался к замеревшему котенку. Никакого вторжения в свой темный и дремучий разум он не почувствовал, как вдруг…

Это ощущение пристукнуло его и затормозило. Он ошеломленно оглянулся на Лубянкина.

Байконуру показалось, что давний груз, который он таскал всю жизнь и тяжести которого никогда не замечал, вдруг исчез!…

«Что ж такое–то, господи!…» — подумал он, забывая о блохах и котенке. Глухой протест и непонимание возникли в его душе. Шерсть встала дыбом от ужаса.

Какие–то сдвиги мышления заворочались в его косматой голове, будто в давно выброшенном будильнике ожил механизм.

Байконур потряс башкой.

Электрическая волна прокатилась по нему от задних пяток до выщербленных усов.

«Чертовщина!… — немея, подумал он. — Так ошибаться всю жизнь?…»

Он снова поглядел на котенка, и ему неотвязно чудилось, что это не котенок, а щенок, его маленький щенок по имени Кутька…

«Я — женщина!» — озарило Байконура, и он даже присел на всех четырех лапах. Кудлатый хвост в страхе кинулся между ног.

– Эй, ты чего?… — удивленно сказал Лубянкин, спускаясь с крыльца. — Байконур, фас!…

«Я — женщина!» — подумал Байконур, все более и более утверждаясь в этом открытии.

Лубянкин приблизился к нему и пхнул сапогом.

И тут в Байконуре словно лопнул пузырь, содержащий всю неукротимую страсть собачьего материнства. С ревом он вцепился в ненавистный сапог.

Отброшенный истеричным пинком, он прыгнул к Кутьке, к своему любимому рыжеухому Кутьке, схватил его зубами за шкирку и кинулся вон, прочь отсюда, в уютное гнездо под перроном, где его ждали еще четверо маленьких щеночков…

– А–а!… — завопил Лубянкин, вылетая из калитки на улицу. — Караул! Грабят!…

Присев, он выбросил вперед обе руки, сжимающие пистолет, и открыл ураганную пальбу по удирающему Байконуру с контрразведчиком в зубах.

Байконур исчез в пыли.

– Обманул!… — завыл Лубянкин и прямо посреди улицы упал на землю, молотя ее кулаками.

А Байконур, где–то по пути утратив контрразведчика и вместе с ним все материнские чувства, что было духу домчался до столярного цеха за станцией, трепеща, зарылся в опилки и закрыл лапами голову.

«Долакался!… — трясясь, думал он. — Долакался, алкаш несчастный!… Белая горячка!… Нет, все, начинаю новую жизнь!…»

…Глубокой ночью, когда Млечный Путь раскинулся по небу от Старомыквинска до Новомыквинска, когда лунный свет хромировал дорогу и засветил фонарики яблок в листве яблонь, когда замерцали лопухи и крапива в Пантюхином овраге, будто цветки папоротника, участковый Лубянкин тихонько постучал в окошко Барбарисова дома.

Через некоторое время дверь приоткрылась, и на крыльцо в трусах и сапогах вышел отец Барбариса дядя Толя.

– Чего тебе? — негромко спросил он. Лубянкин протянул ему сжатый кулак и оглянулся по сторонам.

– Пацану, — кратко пояснил он.

В желтую прокуренную ладонь дяди Толи упала круглая таблетка.

– Кто? — быстро отреагировал дядя Толя.

– Майор Бабекус.

P. S . Товарещ редактор! Эта глава не такая, как все остальные. Непосредсвенно я в ней не учавствую, следоватилъно, изложение событея произошли токо гипотетически. Но я основывалса на фактах, и поэтому заевлю о своей решымости атстаивать эту главу в таком виде, какой есь, так как в ней просле–жеваю важную фелософскую мысль, что женщена тоже человек. Еще раз говорю, что переписывать не буду, это дело принцепа.

P . P . S . Еще я прослежеваю мысль, што орудее унич–тоженея надо превратить в орудее освобождения, и даю. прогнос на будующее развитее цывилизацыи: зделать это можно токо путем духовново вмешатильства.

ГЛАВА 7. Как я попал в плен к Бабекусу

Дядя Толя разбудил меня поздно утром, подергав за ногу.

– Вставай, — сказал он. — Есть пора.

Он сказал это так, будто меня ждал не завтрак, а разведка в тыл врага. Правда, спросонок я не уловил его странного выражения лица, да и вообще не задумался: почему это он не на работе?

Я лежал на сене, глядел в обветшавшую крышу и думал, что тишина в нашей Сортировке, оказывается, соткана из неуловимых звуков. Я перебирал эти звуки, как расплетал пряжу: вот крик петуха на дальней улице, вот треск бензопилы у Самохвало–вых, вот диспетчер на станции, вот дребезг ведра на колонке, вот гул проходящего состава.

– Вовка!… — зло крикнул со двора дядя Толя. — Сколько раз звать надо!…

– Иду! — ответил я и пихнул Барбариса.

Пока мы умывались, дядя Толя стоял на крыльце, облокотившись на перила, курил и смотрел на меня.

– Все, мы готовы, — сказал я ему, поднимаясь по ступенькам.

За мной следом шел Барбарис, и дядя Толя остановил его, уткнув два пальца в грудь.

– Погоди, Борька, — велел он. — Пусть сперва гость позавтракает.

– Пусть, — согласился Барбарис. — Я что, мешаю, что ли? Мы всегда…

– Не ходи, говорю тебе, — настойчиво тормозил его отец и подтолкнул меня к двери. — Иди, иди, Вовка…

– Так, дядь Толь… — начал я.

– Проходи! — рявкнул на меня дядя Толя. — Не стой на пороге!…

Я струхнул, отступив.

– Бать, ты чего?… — заныл испуганный Барбарис.

– Дядь Толь, мы же вместе… — попробовал и я, но тут он рассвирепел.

– Не дома, не командуй! — крикнул он. — Иди в кухню!

Я отскочил за порог.

– Борька, кому говорю, пошел прочь! — заорал дядя Толя. — Ну, живо!… Потом пожрешь, не барин!… Сперва зарабатывать научись, а после отцу хами!

Оттолкнув Барбариса с крыльца, он влетел в прихожую и захлопнул дверь.

– Пошли, Вовик, пошли, — ласково сказал он мне, опуская крючок.

Обняв за плечи, он повлек меня на кухню.

В кухне на столе стояла здоровенная миска пшенной каши. Каша еще истекала паром, в ее подтаявшем боку лучилась янтарная лужица масла.

– Клавдия ушла, Вовик, — заискивающе бормотал дядя Толя, усаживая меня. — А я тебя сам покормлю, кашки вот сварил…

Он сунул мне ложку и сел напротив, глядя в глаза. «Может, он выяснил, что я дальний родственник певца Кобзона?…» — подумал я.

– Мы тебе посолим… — снова засуетился дядя Толя. В пальцах у него оказалась какая–то таблетка, которую он размял и высыпал в кашу. — Ты только кушай… — И, выхватив ложку, он перемешал у меня в тарелке.

Подчинившись, я принялся завтракать с нехорошим предчувствием в душе.

– Во–от та–ак… — ласково приговаривал дядя Толя при каждой съеденной мною ложке. — Молодец, Вовик, еще ложечку…

С улицы к окошку приник Барбарис и глядел на меня голодными, немыми глазами.

– Еще давай, еще, — бубнил дядя Толя.

Умяв с полтарелки, я остановился, поглядел на него и сказал:

– Все. Наелся. Больше не хочу.

Дядя Толя проворно вскочил, обежал вокруг стола и сел рядом со мной, обняв меня за талию.

– Ну, еще немножечко, — невинно сказал он, моей рукой подцепил новую ложку и сунул мне в рот.

Мой аппетит пропал. Я почувствовал, как дядя Толя дрожит.

– За папку… — бормотал он, втискивая в меня следующую ложку каши. — За мамку…

Глаза его светились, будто он выкапывал клад.

Я понял, что дело нечисто.

– Не хочу больше, — сопротивляясь, сказал я.

– Н–ну… — И он, силком согнув мою руку, сунул мне ложку в рот прямо посреди слова.

Я закашлялся и вскочил, вырвавшись из его рук. Непонимание и бешенство колотились во мне. Я сплюнул кашу на пол и крикнул:

– Вы чего, дядя Толя, рехнулись?!

Руки у него запрыгали. Какими–то мелкими, неловкими движениями он убрался подальше от меня, встал и вдруг кинулся к печке.

– Стой на месте! — отчаянно крикнул он, содрал с печки красное ватное одеяло и вытащил тяжелое металлическое оружие размером с пулемет.

– Ешь кашу! — хрипло сказал он, наставив дуло на меня.

Тут у меня попа сыграла. Все–таки не каждый день завтракаешь под дулом пулемета.

– Вы чиво?… — тонким голосом отличника, схватившего двояк, спросил я.

– Ешь кашу! — яростно прорычал он. Я понял, что он готов на все.

Не сводя с него глаз, я быстро скидал кашу в рот и проглотил.

– Хлебом с краев собери. — Он мотнул стволом в сторону буханки.

Я отломил кусочек и собрал остатки каши.

– Спасибо, — тихо поблагодарил я.

И тут в моей голове словно что–то взорвалось. В мозгах завозился кто–то посторонний.

– Что это?… — беззвучно спросил я.

Дядя Толя, отбросив пулемет, кинулся ко мне и костяшками пальцев постучал по моему черепу.

– Эй, Бабекус!… — позвал он.

– Я здесь, — моим голосом, моим языком ответил кто–то, забравшийся в мою башку, и я подпрыгнул. — Погоди, дай освоиться…

– Эй, кто там?!. — спросил теперь уже я.

«Не пугайся, мальчик, — прозвучал голос в моем уме. — Я майор безопасности галактической дикта–тории Фанфар Бабекус. Я не сделаю тебе ничего плохого».

– Какой диктатории?… — чувствуя, что я уже где–то слышал об этом, спросил я.

«Да–да, мой друг и соратник. Наш негодный агент Дмитрий Карасев уже всем разболтал. Мы ведем справедливую войну с мятежниками, которые выступили против диктатора. А ты мне поможешь».

– Идите вы на фиг! — закричал я. — Не хочу я вам помогать! Вылезайте из меня живо!…

«Э, мальчик, не кричи, — ответил Бабекус. — Знаешь, какой резонанс в детском черепе?… Я все равно не выйду. Во–первых, это мое боевое задание. А во–вторых, это не всегда от меня зависит. Мы с тобою поладим. Ты только выполняй, что я тебе велю, и скоро я оставлю тебя».

– Не буду я ничего выполнять вам!… — снова крикнул я и почувствовал, что во мне словно кто–то взял власть в свои руки.

Ощущая, что я — лично я — бессилен, я, управляемый Бабекусом, влез, на стул и с выражением продекламировал:

– «Ешь ананасы, рябчиков жуй. День твой последний приходит, буржуй!»

«Понял?» — спросил меня Бабекус.

– Понял, — покрывшись потом, сознался я. «Ну и не выступай».

– Ты готов, Бабекус? — спросил дядя Толя.

– Да, — ответил через меня Бабекус.

– Ты в курсе ситуации?

– Так точно.

– Тогда твоя задача такая: заберешь котенка–киборга у агента номер семь и под видом контрразведчика ВАСКА отнесешь начальнику станции Палкину. Дорогу тебе мальчишка покажет. Что делать дальше — тебе известно. Разъяснения нужны?

– Никак нет!

– Тогда пошел.

И я, как робот, двинулся к выходу.

– Вовтяй, чего это батя?… — кинулся ко мне на улице Барбарис.

– Погоди, мальчик, — ответил за меня Бабекус. — Я очень занят сейчас, встретимся вечером и попроказничаем.

Барбарис долго провожал меня взглядом.

«Не обижайся, приятель, война есть война, — расположившись во мне поудобнее, разглагольствовал Бабекус. — Вас, землян, она не коснется, вы еще слаборазвитая цивилизация. Все дело в том, что где–то здесь, на Сортировке, находится Штаб повстанцев, их Информаторий и Карта. Они, видишь ли, мой друг, прикрываются слаборазвитыми цивилизациями, чтобы их не нашли. Ведь цивилизация — это в конечном счете некий объем информации в космической пустоте. В космосе их Информаторий засечь пара пустяков, а здесь — очень тяжело. Вот они и замаскировались. А сами засели в других землянах — ну, как я в тебе, к примеру, — и руководят отсюда действиями эскадр космических кораблей. Нам бы только найти Карту, Информаторий и Штаб, и мы оставим их в покое — в вечном покое, хе–хе. И вас тоже покинем. А лично ты не бойся — наше оружие убивает только нас, а для землян безвредно. Тем более что ты под защитой своих верных друзей, то есть меня, дяди Анатолия и Лубянкина».

– Чтоб вы сдохли, друзья! — в сердцах сказал я.

Мы прошли мимо автостанции и свернули в переулок Чакраборти к столовке, где работала злобная тетка Рыбец.

P . S . Это глава самокретичная, но чесная. Я допустил насилее над своим телом и сразу же ощютил насилее над своим духом. В ризулыпате мне теперь предется некоторое время, как положило положительному гирою, по капле выдавлеватъ из себя раба.

ГЛАВА 8. Как я проник к повстанцам

Столовка наша была длинным и плоским зданием, около которого весной раньше всех начинали, а осенью позже всех кончали кружиться мухи. Левым боком она врезалась в чертополох пустыря на месте сгоревшего десять лет назад дома Обноскиных, правым боком она врезалась в крапиву пустыря на месте строительства Обноскиными нового дома. Перед ней раскинулась вытоптанная площадка со скамейками, а за ней были помойка и задний двор дома тетки Рыбец и ее мужа. Фасад их дома выходил на улицу Долорес Ибаррури. На заднем дворе имелись свинарник и загон. Там обитали чудовищные свиньи, откормленные на столовских объедках. В столовке Рыбец работала одна, потому что была сварливая и всех выжила. Воровать ей теперь никто не мешал. Хотя кормила она и не очень хорошо (чтобы больше доставалось свиньям), посетитель у нее не переводился.

Я подошел к столовке как раз в обеденный перерыв. Двери были закрыты изнутри, а на улице околачивались несколько шоферов и приезжих с вокзала. Я через крапиву обогнул столовку с фланга и начал ломиться в заднюю дверь. Дверь неожиданно быстро открылась.

– Чего надо? — жуя, спросила Рыбец.

– Девушка, не хотите познакомиться? — произнес пароль Бабекус.

– Иди, откуда пришел, — назвала ответ Рыбец.

– Я Бабекус, — сообщил я.

Рыбец выплюнула в лопухи селедочную кость и отдала честь.

– Кибер готов? — поинтересовался Бабекус и заставил меня оглядеться.

Ветер мел мусор по двору. В синее небо впаялась какая–то птица. Вдали бубнила станция. Не было ни души.

– Готов, — сказала Рыбец, исчезла и вскоре появилась вновь с завернутым в желтую газету котенком, который в точности напоминал Ваську.

– Похож? — спросил Бабекус у Рыбец, хотя мог бы спросить и у меня.

– Копия. Специально перебросили из Волопаса комбинат, чтобы его сделать.

Рыбец развернула газету и извлекла из кармана засаленного фартука ключ. Вставив ключ в скважину на конце куклы, она повернула его пару раз.

– Завод на два дня, — сказала она.

Я взял котенка в руки. Котенок на глазах оживал, стал теплым и мягким и наконец зашевелился. Я погладил его, и он мурлыкнул.

«Нравится? — спросил меня изнутри Бабекус. — То–то!»

– Когда будет десант? — задала вопрос Рыбец.

– Ночью. Прощай.

– Здравия желаю! — Рыбец снова козырнула и закрыла дверь.

Я развернулся. Рядом из–под ограды свиного загона торчали рыла двух свиней, зло и зорко глядевших на меня.

– Уж не шпионы ли мятежников?… — пробормотал Бабекус.

Он подошел к рылам. Одно из них хрюкнуло. Он резко и сильно пнул ногой в каждое. С невообразимым визгом свиньи улетели на другой конец загона, а из столовки вынеслась Рыбец.

– Проверка слуха, — сказал ей Бабекус. — Отставить.

– Не замай! — с глухой угрозой ответила Рыбец и ушла.

«Теперь давай на станцию», — велел мне Бабекус.

Сокращая путь, я пошел задворками, а потом выбрался на маленькую улицу Белы Куна, которая вела мимо столярного цеха.

«Стоп, дружок, — забеспокоился во мне Бабекус — Похоже, это патруль…»

У забора на бревнах сидели столяры Булкин, Хо–лявко и Горшков и играли в подкидного.

«Они каждый день так патрулируют…» — отозвался я и чуть не упал, потому что Бабекус оттеснил меня от управления телом, как от прилавка.

– Эй, пацан, — пристально глядя на меня, встал Пашка Холявко. — Ты чего качаешься? Чего это у тебя?

– Котенок, дяденька, — ответил Бабекус. «Дурак, — сказал я ему. — Кто ж Холявку дяденькой зовет?»

Пашка был на полгода моложе Лехи Коробкина. В армию он не ушел потому, что во время призыва отправился в лес за грибами и заблудился, уйдя аж за Старомыквинск. Бабекуса от всего этого бросило в панику. Я помрачнел при мысли, что принимаю его неприятности близко к сердцу.

– Зачем кошака на станцию тащишь? — спросил Холявка и подозрительно посмотрел на котенка.

Раньше ты здесь хоть из ЦРУ — вали, зеленый свет, а теперь пацана с котенком тормозят!… Нечисто.

– Это товарища Палкина котенок, — ответил Бабекус.

– Дак домой тащи.

– Заперто там, — быстро сказал я вперед Бабекуса, который уже собрался нести сущую чепуху о болезненной страсти начальника железнодорожного узла к этому котенку, выражающейся в желании непременно быть вместе, и так далее.

– Н–ну ладно, — неохотно сказал Холявка тоном человека, которому очень хочется придраться, да не к чему, — иди…

«Спасибо!» — шепнул Бабекус.

«Гад!» — разозлился я.

«Ладно–ладно, — добродушно капитулировал Бабекус. — Ты за повстанцев, что ли?»

«Я всегда за революцию и за подполье!» — ответил я.

Через липы скверика зажелтел вокзал с его фальшивыми колоннами. Я подошел к подъезду со служебной стороны. У дверей на ящике сидел электрик Трущенков и курил.

– Пароль? — спросил он, увидев меня, и вынул из–за пазухи пистолет.

Котенок вдруг дернулся в моих руках и глухим голосом сказал:

– Я контрразведчик ВАСКА! Трущенков вскочил и отдал честь:

– Здравия желаю, магистр–гарольд!

– Пропусти нас в здание, — велел котенок.

– Мальчишку не могу, — ответил Трущенков. — Могу только вас.

«Вариант «бета»!» — едва слышно шепнул Бабе–кус, и котенок спрыгнул на землю.

Трущенков достал ключ, отпер дверь и открыл ее сантиметров на десять.

– Где принц? — спросил котенок.

– В диспетчерском зале, — ответил Трущенков. — Сейчас начнется заседание генералитета.

– Очень хорошо, — сказал котенок и шмыгнул в дверь, потом высунул голову и добавил: — Мальчишку отпусти.

Трущенков захлопнул дверь и подтолкнул меня:

– Иди, иди, пацан…

Я недоумевающе ушел за угол и там бросился бежать под балкон на втором этаже вокзала. Балкон этот открывался только два раза в год для выступления начальства на демонстрациях. На перилах балкона висело полотнище с лозунгом «Да здравствует!».

Я подбежал и увидел, как тонкий лазерный луч изнутри вырезал замок, и балконная дверь открылась. Котенок выбежал наружу и прыгнул на перила.

– Давай! — крикнул ему Бабекус.

Котенок сиганул вниз, вцепился когтями в транспарант, оборвал его с одного края и полетел на клумбу. Я подскочил и ухватил полотнище.

– Ты свою работу сделал, — сказал Бабекус котенку, перекручивая материю. — Отойди подальше и самоликвидируйся…

Упираясь ногами в стену, я полез на балкон. Меня качало и водило в разные стороны и один раз впечатало в стену, но я, хоть и с трудом, добрался до балюстрады.

Спрыгнув на балкон, Бабекус приоткрыл дверь и, отогнув уголок шторы, заглянул внутрь.

«Кустарные методы, — заметил я. — Прямо как в женскую баню подглядываете…»

«Не учи!» — огрызнулся Бабекус.

Балкон выводил прямо в диспетчерский зал. Я был здесь пару раз. Одну стену занимала огромная электрическая карта станции. Под ней были трибуна и пульт. По всему залу стояли столы и кресла. В углу, на высокой табуретке, затянутой алым, возвышался бюст, осененный переходящими знаменами и вымпелами.

Самое главное, что в зале никого не было, а на кафедре скромно лежала небольшая корона, усыпанная бриллиантами.

– Отлично! — прошептал Бабекус.

Отбросив штору, он через весь зал опрометью бросился к бюсту, бесцеремонно отогнул ткань и влез в недра табуретки, скрючившись там в три погибели.

P . S . Эта глава тоже сложное фелософское произведете. В ней говорица мысль, что в кажном из нас седит шпион из лагеря врага. Но это хорошо, пото–мучто мы сможем сориентироваца и изучить про–тивнека практически не сходя с места. Я вот, например, перестал сопротивляца Бабекусу потомучто хотел увидеть повстанцев. Поэтому чтобы познать мир, надо познать сибя, а чтобы победить врага на–еву, надо победить ево в сибе. Для этого надо быть умным и образованым человеком, много четать, хорошо учица в школе и инстетуте, занимаца самобразо–ванеем.

ГЛАВА 9. Как я покончил самоубийством

Бюст, под которым затаились мы с Бабекусом, изготовил наш сортировский скульптор Иван Ильич Лафеткин. Такими бюстами он обеспечил Старо–мыквинск, Новомыквинск и весь район. Он мог лепить их с закрытыми глазами, потому что в жизни ему не повезло.

Все началось с неудачной женитьбы. Он с детства мечтал лепить с жены обнаженную натуру богини Венеры, а с тети Полины Антоновны у него получался лишь бог Вакх, да и то не очень реально, так как был мужчиной, а Полина Антоновна — женщиной. Лафеткину приходилось изменять некоторые ее пропорции и домысливать детали. Желая поточнее передать дух Вакха, он пристрастился к алкоголю. Талант его угас, и с тех пор он только бил жену и лепил этот бюст.

Сквозь ветхую материю я хорошо видел зал и схему станции. Схема была яркая, красивая, подробная, с мощными разветвлениями, широким кольцом и обширными тупиками.

Пока я ее рассматривал, дверь открылась и в зал начали быстро и деловито входить всякие люди.

Я почти всех их знал в лицо. Это было наше начальство со станции — бригадиры всякие, руководители, шефы, мастера и так далее. Только были они какие–то подтянутые, собранные, даже, не побоюсь этого слова, интеллигентные.

Последним вошел начальник станции товарищ Палкин. Он запер дверь, поднялся на трибуну, торжественно водрузил на голову корону и сказал:

– Собратья!

«Вот и принц!» — отметил Бабекус.

– Собратья! — продолжал товарищ Палкин. — У нас мало времени! Диктаторские шпионы кружат вокруг, и скоро нам придется уходить отсюда, с этой планеты. Но перед этим мы должны завершить нашу операцию «Инсургент», соединить наши внешние эскадры с флотом адмирала Айраха и помочь восставшим колониям Приалькорья!…

«И про это они уже знают…» — проворчал Бабекус.

– Диктаторский режим с каждым днем ужесточается. Тиски произвола сдавливают свободу в Галактике! Но трон шатается, и наша задача — свалить его совсем!

Он нажал кнопку на пульте и повернулся к карте станции. Мы с Бабекусом обомлели.

Плоскость расчерченного белого поля карты вдруг потемнела, налилась чернотой, утонула, ушла в необъятную даль, бросив мрачный отсвет на лица сидевших в зале. Линии железных дорог расплылись в туманные полосы. В центре карты словно повис чудовищный паук, телом которого оказалась станция, а лапами — все прилегающие дороги. Огоньки, обозначавшие семафоры, разгорелись льдистым светом, и около них зажглись надписи: «Алькор», «Ригель», «Вега», «Спика», «Бетельгейзе», «Сириус», «Регул», «Альтаир», «Денеб» — чудесные космические слова. Они не оставляли никакого сомнения в том, что передо мной (и перед Бабекусом, к несчастью) и находится Карта повстанцев.

Бабекус во мне обезумел. Он дергался, шипел, чесался, возился, огрызался на мои замечания и чуть ли не подвывал от нетерпения поскорее побежать и донести на повстанцев. Он сгорал в своей страсти, а я смутно допетривал до хитроумного замысла повстанцев.

По карте двигались вереницы огней, обозначавших повстанческие и диктаторские эскадры, — одни быстро, другие медленно. Какие–то огни вообще висели неподвижно. Штаб повстанцев создавал план грядущего сражения и перемещал боевые силы: группировал, устанавливал векторы ударов и направления бросков, отмечал прикрытия и ловушки. А потом товарищ Палкин, он же принц и глава повстанцев, переключил космическую карту на нормальную. И я увидел, что огоньки, обозначавшие боевые единицы, превратились в символы составов и эшелонов на путях нашей станции и окружных дорогах.

– Запомните эту расстановку сил, собратья, — сказал товарищ Палкин. — Ровно в двадцать один ноль–ноль в стратосфере пройдет наша летающая тарелка и сфотографирует станцию Сортировка. В это время здесь все должно быть так, как на нашей карте! Не перепутайте, маркиз Ким–Галл, от этого зависит жизнь колоний и самих повстанцев!

– Прошу прощения, принц, — поднял голову обходчик Тарасов. — Но в тот раз был в мотину пьян стрелочник на разъезде Горемыкино, и сто восьмой из Ташкента простоял в резерве, поэтому флот контр–адмирала Вепря не вышел из укрытий возле Альдебарана!

– Ладно, маркиз, никто не сомневается в вашей преданности революции, и слава героям, все равно одержавшим победу в той битве!… Смерть диктатору!

– Смерть диктатору!… — глухо и нестройно отозвались пришедшие.

«Смерть повстанцам!» — внутри меня крикнул Бабекус, и я услышал, как в его уме переливаются, звеня, цифры, звания и награды.

«Теперь к Лубянкину, дружок! — велел мне Бабекус, словно я был его извозчиком. — Передам в Центр, и сегодня ночью — десант!…»

«Надо его остановить», — подумал я.

И в моей башке вспыхнула картина мести Лехи Коробкина своему однокласснику Севке Меринову, который однажды втолкнул его в женский туалет.

«Послушайте, Бабекус, — сказал я, — а вы не боитесь с такой ценной информацией в моей голове ходить без оружия?»

«Н–да, — согласился Бабекус. — Риск, конечно…»

«Хотите, раздобудем пистолет? — торопясь, предложил я. — Я знаю способ!»

Бабекус заколебался.

«Ладно, валяй!» — разрешил он, и я начал выбираться из–под бюста.

Я перебежал через пустой зал, по коридору до лестницы и очутился во дворе. Тут наконец я увидел повстанца.

Дядя Костя Орленко сидел в сквере на скамейке и курил.

– Дядь Кость, — подходя, позвал я, — помогите мне дверь починить…

– Какую дверь? — лениво спросил он. Карман его неудержимо оттягивался под тяжестью оружия.

– Вон ту. — Я указал на синюю кособокую будку уборной.

– Ту?… — недоверчиво пробормотал он, поднимаясь.

Следом за мной он неохотно дошел до нужника и спросил:

– И чего надо сделать?

– Внутрь заходите, — тараторил я, заталкивая его внутрь. — И держите здесь…

– Здесь? — уточнил он, прижимая пальцами отскочившую дверную петлю на косяке. — А зачем тебе?… А–а–а!!!

Он заорал как не знаю кто, когда я прищемил ему пальцы дверью, закрыв ее и заперев на вертушку..

– Отпусти!! — ревел он и не мог вытащить пальцев, скрючившись в неудобной позе.

– Тихо, дядя Орленко, — сказал я и, волнуясь, сунул руку ему в карман.

– Диктаторец?… — отчаянно спросил Орленко.

– Да! — гордо вылез Бабекус. Я нашарил и вытащил пистолет.

«Молоток! — Похвалил меня Бабекус. — А этого пристрелим».

Орленко засопел.

– Убивай, но не здесь, — мрачно сказал он. — Совесть поимей хоть немножко…

Я повернул вертушку и распахнул дверь. Орленко медленно распрямился. Я держал его на прицеле.

– Иди–иди, — сказал Бабекус, ткнув его пистолетом в живот.

Орленко заложил руки за спину и, перешагивая порог нужника, на мгновение застыл, глядя в ослепительное небо.

Я тоже вышел из уборной.

– Вставай к столбу, — велел Бабекус Орленке.

– Прощайте, друзья… — тихо сказал Орленко шумящим липам в сквере и неподвижным составам на путях.

Понурый, он пошел к столбу и негромко запел:

– «И все равно неудержимо паденье гнусного режима…»

Я начал поднимать пистолет.

«Погоди, дай дойдет!…» — упиваясь сценой, одернул меня Бабекус.

«Эй, Бабекус, отвлекись», — окликнул его я, нацеливая пистолет себе в лоб.

«Ты чего??!!» — завизжал Бабекус, и я почувствовал, как он вцепился в рычаги управления мною.

Я напряг все силы. Пот прошиб меня. Ствол пистолета уткнулся в висок.

«Поганец!!!» — завыл Бабекус.

И я нажал курок.

Удар обрушился на мою голову. Вокзал, скверик, пути вдруг опрокинулись, и бригадир Орленко вдруг полетел в небе, будто и вправду орел.

P . S . В свези с гибелью бабекуса мне хочеца сказать нескоко слов собратъем–литераторам. Настоящий песателъ долен очень большое вниманее уделять моментам смерти героив. Так, напремер, массовый от–рецательный гирой должен умерать быстро и весело, сковырнулся — и конец. А главный отрецательный герой должин перед смертью выть, шыпетъ, царапаца, кусаца, вижять и ползать на коленях, чтобы развен–чаца в глазах четателя. Главный же положительный гирой должин умирать в момент подвига, всегда вни–запно и медлино: должен споткнуца, упасть, встать, упасть, привстать уже не до конца, цыпляясь за березу, упасть, проползти лежа и токо потом умереть совсем.

ГЛАВА 10. Как погиб десант

– Эй, пацан, ты чего?… — тормошил меня бригадир Орленко, пристально вглядываясь в лицо.

– Н–не знаю… — без голоса ответил я и с трудом приподнялся на локтях.

Я лежал в дорожной пыли на полпути между уборной и столбом. Невдалеке за липами желтел вокзал. По путям медленно катились цистерны. В моих глазах из всеобщего небесного сияния неохотно сконцентрировалось солнце, и я различил лицо Орленки.

– У тебя–солнечный удар? — подсказывающее спросил он.

– Ага… — для конспирации согласился я.

– А что в уборной делал?…

– Что–что!… — разозлился я. — Что и все, ничего нового!…

– Ну–ну, — недоверчиво отступился тот и помог мне встать.

В его кармане тяжело лежал пистолет, из которого я застрелил Бабекуса. «Вытащил уже и проверяет, помню я чего или нет», — догадался я про Орленку.

– До дому довести? — спросил бригадир.

– Сам дойду, — ответил я ему.

До угла улицы Ингмара Бергмана он выслеживал меня и крался в акации. Я не выдержал и перебежал через огород Залымовых. Он за мной не полез, но долго торчал у забора, вытягивая шею. Потом его заметил потомственный рабочий Илья Петрович Фланг, засрамил и погнал на работу.

Я еще придумать не успел, что мне теперь делать, как в переулке Робеспьера увидел дядю Толю и Лубянкина.

Они, без сомнения, шли к Поповым.

– Эй, Бабекус!… — вскинулся Лубянкин, увидев меня.

Форы оставалось минуты три, и я очертя голову бросился к Барбарису.

– Борька!… — отчаянно крикнул я, подлетая к воротам их дома. — Открывай!…

Барбарис полз медленно–медленно, как инвалид войны и труда сразу.

– Скорее!… — вопил я.

Он вытащил щеколду из петель.

– Ты чего? — спросил он, открывая. — Сегодня все какие–то чокнутые…

– Молчи! — велел я, захлопнув створку ворот. — Слушай меня! Сейчас чеши на вокзал и найди товарища Палкина! Передай ему: дядя Толя, Лубянкин и Рыбец — диктаторские шпионы! Сегодня ночью — десант!…

– Чего?… — ошалев, пробормотал Барбарис. — Вовтяй, ты чего городишь?…

– Тупарь, дундук!… — разозлился я. — У меня времени — шиш да маленько!… Толстый, жирный, поезд пассажирный!… Помнишь, что Карасев нам впрягал?

– Ну. Сто раз слышал.

– Так вот, это правда! А на станции у мятежников Штаб! А сама станция — Карта!

– Погоди, что–то я не врубаюсь, — забеспокоился Барбарис. — Какие, блин, мятежники?…

Но тут ворота толкнули, и в щель всунулся дядя Толя.

– Ты куда девался? — спросил он у меня.

– Потом объясню, — тоном Бабекуса ответил я.

– Борька, вали отсюдова, — велел сыну дядя Толя.

– Ты чего, бать?… — начал было Барбарис, но дядя Толя молча поднес к его носу кулак.

– Борька, иди в дом, а то убью, — спокойно повторил он.

Барбарис побледнел.

– Чокнутые все… — сказал он, уходя.

– Ну что, — спросил меня дядя Толя, — как результаты?

– Результаты превзошли все ожидания, — сказал я наобум.

– И что же?

– Нулевая группа секретности, — сказал я. — Сообщение только для генералитета.

Дядя Толя долго раздумывал с оловянными глазами.

– Лубянкин! — наконец окликнул он. — Забирай его!

Он толкнул меня в щель между створками. Лубянкин с другой стороны вцепился в рукав и вытащил меня к себе.

– Поступаешь в мое распоряжение, — сказал он.

– Слушаюсь! — ответил я. Дядя Толя высунулся из ворот.

– Набака фриба кабидо ка струп, — сказал он.

– Папарела, — ответил Лубянкин. — Аплидо. Брама ка пой.

– Ерепена крача, — на свой страх и риск вставил я.

– Само собой разумеется, — ответил Лубянкин и козырнул.

Дядя Толя захлопнул ворота. Мы пошли.

– Ночью сбросили контейнер, — поведал мне Лубянкин. — Попали в Батькино озеро. Я весь продрог, пока достал, трусы разорвал о корягу…

– Мне заштопать? — язвительно спросил я. Сладкий спазм опасности сжимал мой живот.

– Не хами, — не обиделся Лубянкин. — Там десант, три сотни гвардейцев…

– Так много?

– Как выйдет. Не мое дело — Рыбец. Мне приказано передать ей, чтобы первый батальон запустила на обеде, второй — в ужин.

– Очень хорошо, — отозвался я, ничего не поняв.

– Ты отнесешь их Рыбец, — приказал Лубянкин. — Похоже, за мной хвост. Кругом одни шпионы. Меня ВАСКА засветил.

– Понятно, — сказал я.

Мы дошли до его калитки, и он пропустил меня во двор.

– В сарай, — направил он.

В темном сарае стоял забрызганный грязью мотоцикл «Хорьх». Лубянкин снял с его заднего сиденья брезентовый рюкзак и вытащил оттуда заплесневелый и слипшийся кирзовый сапог в свежей тине. Повернув его подошвой к солнечному лучу, он нажал несколько гвоздиков, и подошва с пружинным кряканьем отскочила, как обложка книги. Внутри было выстланное каучуком гнездо с малюсенькими лампочками. В гнезде лежал медный пенальчик.

Лубянкин бережно извлек его и протянул мне.

– Передашь Рыбец, — повторил он. — Ей все известно.

– Так точно! — подтвердил я и отдал честь. Отойдя подальше от дома Лубянкина, я открыл пенальчик и заглянул внутрь. Пять столбиков таблеток и были двумя батальонами гвардейцев. Уж они у меня повоюют…

Одна мысль бросилась мне в голову. Я принял решение как пенсионер — бежать в аптеку.

Аптека у нас была только на вокзале. Я сунул гвардейцев в карман и побежал на вокзал.

На мое счастье, в аптечном киоске сидела тетя Аня Варежкина, а не старуха Паклина. Паклина бы меня пожалела, ничего химического не продала, а вместо этого насоветовала кучу народных трав.

На витрине я сразу увидел упаковку с подходящими по размеру таблетками. Ткнув пальцем в стекло, я сказал:

– Мне таких штук десять, тетя Аня.

– Это пурген, Вовка, — сказала она.

– Яд?

– Да нет… Хуже.

– Все равно давайте.

Выгребя всю мелочь, я забрал упаковки, убежал в сквер и достал пенальчик.

Я вытряхнул гвардейцев в ладонь и ссыпал их в карман, а пурген аккуратно заложил на их место. Подлог был незаметен.

Надо было спешить, и я вдоль путей помчался обратно, по тропинке выбрался на улицу Долорес Ибаррури, перелез забор и через пустырь вышел к столовке.

На мой стук Рыбец открыла сразу.

– Принес? — волнуясь, спросила она.

– Принес, — ответил я, доставая пенальчик.

– Смерть мятежникам! — сказала она, выхватила пенальчик из моих рук и исчезла за дверью.

– Смерть, смерть… — задумчиво пробормотал я, оглядываясь, куда можно сплавить гвардейцев.

А Рыбец в это время в душном пару и в зное на кухне пихала таблетки в скользкие, разбухшие тушки пельменей и разбрасывала пельмени по тарелкам, подкладывая в каждую по одному диверсионному пельменю. С раздачи доносились ругательства и громыханье подносов. Кто–то колотил ложкой по стакану. Но Рыбец не покинула кухню, пока не покончила со своим делом.

(Забегая вперед, скажу, что эти невинные таблетки в нашей Сортировке никому не повредили, потому что у всех наших организмы уже приспособились к стряпне Рыбец и поглощали из нее только питательные элементы, а на остальные никак не реагировали. Только вот четырнадцать приезжих, которые коротали время от одного поезда до другого, все поголовно опоздали и потом скандалили.)

А я в это время подбежал к свиньям, которые все так же высовывали пятачки из–под ограды, достал из кармана десант и беспощадно скормил его свирепому борову.

Дело было сделано, и я устало уселся на ящик. Хотелось отдохнуть или вздремнуть, и я расслабился. Поэтому внезапный яростный свинячий визг подействовал на меня сильнее, чем спичка на ведро бензина. Я подлетел вверх и уже оттуда увидел, что боров, съевший десант, издавая этот сверхъестественный звук, несется в свинарник.

Он влетел туда, и тотчас послышались хруст и треск. Свинарник дрогнул, еще раз закачался, роняя со стен и крыши труху, и наконец треснул, как дамская перчатка, напяленная на лапу грузчика. Крыша свинарника покосилась и мелкими толчками поехала набекрень. Что–то розовое и горбатое высунулось из–под нее.

Лопнув от перенапряжения, свинарник расселся, и из него медленно поднялась вверх чудовищная свинья размером с дирижабль. Непосредственно от борова в этом раздувшемся существе остались только крошечные выпученные глазки, четыре копытца, спиралька хвостика, пятачок и розовый ротик. Грузно вращаясь, свинья поднималась все выше и выше, под облака. Из столовки высыпал народ, глядел и шепотом переговаривался.

И я тоже глядел, пока железная рука тетки Рыбец не впилась мне в ухо и не повернула его вокруг своей оси, как переключатель у телевизора. Это означало то, что тетка Рыбец догадалась обо всем: и обо мне, и о Бабекусе, и о десанте.

– 3–заморю!… — тихо сказала мне она.

P . S . Эта глава сеиду лехкомыслена, но на самом деле есъ жыстокое обличенее войны и насилея. Однажды я четал книжку, как на Землю прилетели марсияне, и там было написано, что они обращалис с людьми, как люди со скатом. Вот я в этой главе и пешу, что война обращается с людьми как со скатом, со свиньеми. Хотя боров и на самом деле улетел, он есь литературный обрас, где на войне люди становяца свиньями, пушечным мясом, свиной тушонкой. Хочица закончетъ главу словами поэта: солнечному миру — да! да! да! ядирному взрыву — нет! нет! нет!

ГЛАВА 11. Как я oc в o б o дился

Чтобы стала ясной судьба бесценной информации, за которую заплатил жизнью шпион Бабекус (но которая все–таки попала в руки врага), вернемся на несколько минут в дом Барбариса. Тем более что и моя судьба зависела от этого.

Дядя Толя примчался домой от тетки Рыбец, которая все ему про меня рассказала, и тихо–тихо, совершенно неподвижно стоял в дверях. Барбарис мышью сидел за печкой и тоже не издавал ни звука. Так они подлавливали друг друга на шум, как на блесну, и наконец, не дождавшись результата, дядя Толя позвал:

– Борька! Барбарис молчал.

– Борька!…

– Чего? — неохотно отозвался он.

– Поди сюда.

– Зачем?

– Поди, кому сказал!

Барбарис тяжело поднялся и вышел к отцу.

– Ты о чем давеча с Вовкой за воротами говорил?

– Ни о чем… — занудливо ответил Барбарис.

Они посмотрели друг другу в глаза, как пистолеты дуэлянтов. Дядя Толя стал рывками вытаскивать свой широкий ремень из петель на штанах.

– Я вот тя щас научу, как с отцом надо говорить, — многообещающе сказал он.

– Бать, ты чего?… — заныл Барбарис, косо глядя на ремень.

– Тогда о чем с Вовкой болтал?

Хлопая ремнем по ноге, дядя Толя навис над сыном, грозно вылупившись на него и схватив за рубашку на животе.

– Ночью на Тиньву идти хотели… — гнусавя, соврал Барбарис и шмыгнул носом.

– Врешь! — констатировал дядя Толя и тряхнул его. — Сымай штаны!

– На вагонах кататься собирались… — уже безнадежно ответил Барбарис и увидел, как ремень злобно взвился над головой отца и щелкнул.

– Врешь, врешь! — яростно закричал дядя Толя и принялся трясти Барбариса, размахивая ремнем.

Огромные слезы покатились из глаз несчастного Барбариса. Голова его болталась из стороны в сторону.

– Говори! — загремел отец.

– Он на станцию посыла–ал!… — не удержавшись, раскололся Барбарис и разревелся совсем. — К Пал–кину–у!…

– Зачем?! — не унимался отец.

– Сказать, что все шпионы–ы!…

– А почему к Палкину?… Говори, не вой!

– Сказал, что там Штаб и Карта–а!…

– Так! — страшным голосом воскликнул дядя Толя, словно ему внезапно отдавили ногу. Он стал лихорадочно всовывать ремень обратно. Надо было срочно предупредить Лубянкина.

Я же, злой, как комар, сидел в погребе.

Точнее, не сидел, конечно, а томился. На ощупь я сразу нашел банки с солеными огурцами и долго прикладывался к их запотевшим бокам своим раскаленным ухом. Успокоив боль так, что изнывал только непосредственно сам черешок, я принялся за обследование.

В погребе было тесно, холодно и грязновато. У стен стояли ящики и мешки, на полках — штук миллион банок. Наверх вела прочная лестница. Я забрался туда и сквозь щели, вывернув голову, посмотрел на волю.

Выбраться было сложно.

Я спустился обратно и с большим трудом вырвал штук шесть ступенек внизу у лестницы. Седьмую я тоже выдрал, но оставил еле–еле держаться. Потом я отыскал банку с вареньем и откупорил ее. Теперь оставалось только ждать и надеяться.

Спустя минут десять замок наверху лязгнул, и светлый проем закрыла морда тетки Рыбец.

– Ты здесь? — спросила она.

– Здесь, тетенька, — тоненько ответил я и взял на изготовку банку с вареньем.

– Принимать будешь, — сказала Рыбец кому–то наверху и полезла вниз.

Ее туша медленно, как гусеница, поползла по лестнице, пока роковая ступенька не хрустнула под стопой. Туша надо мной дрогнула, квакнула, а потом грянулась на пол, тюкнувшись, словно сырое яйцо.

Я поднял банку с вареньем и опрокинул над головой тетки Рыбец. Варенье в один миг окатило ее верхнюю часть. Рыбец вжала в плечи обтекаемую, как фюзеляж, голову, жирно блеснувшую в свете с улицы, и, откупорив рот, прохрипела:

– Ерепена крача!…

Крупные клубничины ползли по ее лицу. Я взлетел вверх по лестнице и носом к носу столкнулся с Лубянкиным.

– Э, пацан… — непонимающе сказал Лубянкин, и я, переволновавшись, вдруг ухватил его за этот самый нос.

– Адбузди, — плачуще попросил Лубянкин.

Я толкнул его назад. Он засуетился, открывая мне дорогу.

– Не дергай, дядя Лубянкин, — предупредил я, вылезая на свет. — Носоглотку отойму!

Он не шевелился: стоял, оттопырив зад, расставив руки, зажмурившись и оскалившись. Я обошел его по вершине горки, куда вела нора погреба, разворачивая, как флюгер. У Лубянкина по щеке покатилась совсем не милицейская слеза. Я отпихнул его и запрыгал вниз, во двор.

– Гаденыш! — вскрикнул Лубянкин и, махая руками, устремился вслед за мной во двор дома тетки Рыбец.

Я уже ничего не боялся.

Я пулей пролетел над землей и ударился в большие тесовые ворота. Ворота загремели, массивный засов прыгнул в скобах — не засов, а целая шпала. Я попробовал вытащить его, но фиг чего вышло. Лу–бянкин приближался.

Под носом у него я нырнул в крытое подворье добротного дома Рыбец. Следом за собой я захлопнул тоненькую дверцу и накинул крючок. Другая дверь, ведущая на улицу Долорес Ибаррури, была заперта на врезной замок.

«Западня!…» — понял я и занервничал, бешено размышляя сразу в нескольких направлениях.

Лубянкин с улицы могуче рванул дверь, и крючок слетел с петли. Я метнул в него попавшееся под руку цинковое ведро. Слыша, как он борется с ведром, катаясь по полу, я взбежал по ступенькам в прихожую и захлопнул другую дверь: толстую, как в холодильнике, и обитую дерматином.

Ее Лубянкин вышиб двумя руками и по инерции пролетел мимо меня. Отрезанный от всех путей отступления, я в панике юркнул в чулан.

В чулане было сумрачно и пыльно. Стояли кованые дореволюционные сундуки, накрытые половичками. В углах сушились банные веники, наполняя каморку волнующим запахом. На полках вдоль стен выстроился еще один миллион пузатых и мохнатых банок. Особняком высились четыре трехлитровые банки с брагой. От могучего внутреннего напряжения они, кажется, даже дрожали, а крышки на них вздулись.

Дверь распахнулась во всю ширь. В проходе возник Лубянкин. Он дышал так тяжело, что при вздохе увеличивался почти вдвое.

– Попался, гад, — сказал он.

Как артиллерист–батареец у орудия достает снаряд из снарядного ящика, так и я достал увесистую банку браги, развернул ее горлом к Лубянкину и врезал кулаком по дну.

Банка взорвалась, подскочив в моих руках. Мутная, тяжелая струя ударила Лубянкина под дых, окутав облаком непроходимого сивушного духа. Лубянкин согнулся пополам, высунув язык и выпучив глаза.

Отбросив банку, как гильзу, я схватил другую и пальнул второй раз, отшвырнув его в прихожую.

Лубянкин обеими руками судорожно вцепился в косяк. Он как–то запрокинул лицо, словно не мог надышаться или, наоборот, чихнуть. Но я сорвал с полки третью банку. Этот залп отодрал Лубянкина от косяка и пластом уложил на пол возле дальней стены прихожей.

Лубянкин лежал в луже самогонки и икал. Вооружившись последней банкой, я подошел и остановился над ним.

– Хватит, Вовик, — просипел он, ворочая в луже руками.

– Собаке собачья смерть, — ответил я и долбанул кулаком по донышку.

От удара струи Лубянкин всплеснул руками и ногами, как колдун, в которого законопатили кол, и хрюкнул. Глаза его закрылись, и больше он не шевелился.

Я поставил банку около него и вышел, осторожно прикрыв дверь. Через двор, свинарник и столовку я выбрался на улицу и побежал к дому начальника станции товарища Палкина.

P . S . Эта глава дает понятный ответ на вопрос, множиство лет мучевший всех мыслителей и гумонистов мира. Все они не могли прийти к решенею, а я смог, потомучто операюсь на жызненые факты. «Должно ли добро быть с кулоками?» — спрашевали они. Я поесняю, что добру убивать зло собственоручно незачем и опасно. Добро должно быть хитрым. Оно должно просто натравить одно зло на другое и победить, когда они друг друга укокошат. Вот я натравил друг на друга два зла — Лубянкина и самогоноваренее — и вышел победитилем.

ГЛАВА 12. Как я был у Палкина

Улица, по которой я бежал, была пустынна и неподвижна. Горячий воздух замер. Вокруг было тревожно и странно.

Огородами я добрался до улицы Нельсона Ман–делы, где в красивом финском коттедже жила семья Палкиных.

Я погрузился в акацию и проник к штакетнику Палкиных. Отодрав доску, я пробрался внутрь и влез в шиповник. Шипя и дергаясь от уколов и царапин, я наконец–то дополз до грядки с гладиолусами под окном. Окно было открыто. Сквозь тюлевую занавеску я видел, что товарищ Палкин сидит за столом и работает.

– Петя, ну ты скоро придешь?… — услышал я голос его жены из глубины дома. Она, похоже, уже легла спать и ворочалась с боку на бок, ожидая мужа.

– Засыпай, Антонина, не скоро, — ответил ей товарищ Палкин.

– Петя!…

– Чего?

– Ну, Петя–а!…

– Чего, Нина?

– Ну и хрен с тобой! — почему–то вдруг яростно крикнула жена и затихла.

«Не женюсь, — подумал я про себя. — Лучше буду бабником. Как дядя Щепеткин».

Я встал, кашлянул, постучал в подоконник и отодвинул тюль. Палкин повернул голову и удивленно уставился на меня.

– Ты чего, мальчик? — строго спросил он. — Ты кто?

– Доброволец, — ответил я сразу в лоб.

– Какой еще доброволец?

– Ну, это… Я за вас, короче. Против диктатора.

– Ты о чем, мальчик? — моментально поглупев, спросил Палкин и широко, открыто, дружелюбно улыбнулся. — Какие диктаторы?…

– Да я все знаю, товарищ Палкин, — упрямо сказал я. — Вы принц, глава повстанцев, боретесь против диктатора…

– Очень интересно, — зловеще произнес товарищ Палкин и сунул руку в карман.

– Вы сразу не стреляйте, патроны поберегите, — предупредил я. — Я ведь просто так человек, без инопланетянина внутри. Я раньше был диктаторским шпионом, но застрелился. А еще я обезвредил десант, Лубянкина и тетку Рыбец.

– А при чем тут эти двое?

– Они тоже шпионы. Они готовили десант, а я сгубил его еще в таблетках.

– Так это, значит, о тебе передавал ВАСКА?! — сощурившись, понимающе воскликнул Палкин. — Вот, значит, кто наш неведомый союзник!…

– Ага, — смущаясь, сознался я.

– Залезай! — сахарно улыбаясь, велел мне Палкин и как–то странно задвигался по комнате, прикрываясь мною от окна.

Я оттащил тюль и прыгнул в комнату. Палкин стремительно выхватил пистолет и уставил его на меня.

– Не шевелись! — тихо и страшно произнес он. — Стой на месте, провокатор!…

Он глядел на меня грозными глазами так сильно, что я попятился и оглянулся.

Напротив окошка, ухватившись за штакетины, стоял каким–то чудом оказавшийся здесь Лубянкин.

– Не двигаться!! — прошипел Палкин, держа меня на мушке.

– Принц! — громко и нагло заорал Лубянкин на всю Сортировку. — Эй ты, белая кость, дворянский недобиток, прощайся с жизнью!

Он зарычал, плюнул и потряс забор. Нагнувшись вперед, он вперил в нас огненный взгляд, раскрыл рот и мощно исторгнул из груди:

– Из–з–зао–о–о!…

Он сделал паузу для вдоха.

– …строва на стер–р–ржин–нь!… На пр–р–ростор р–речной волны–ы!…

Он грузно полез на штакетник, рискуя сесть на кол, и застрял на гребне.

– Выплыва–а–а–ают расписны–ы–я–а–а–а!!… — безумным голосом завопил он с забора, как петух.

Забор глухо хрустнул, качнулся и всем полотном, от столбика до столбика, рухнул на землю. Упал и Лубянкин.

В мгновение ока товарищ Палкин очутился во дворе и навис над поверженным участковым. Пистолет уткнулся Лубянкину в лоб.

– Ты шпион? — леденящим голосом спросил товарищ Палкин.

– Шпион! — с оттенком гордости и хамства подтвердил Лубянкин.

– Товарищ Палкин! — крикнул я, брезгливо глянув на шпиона. — Да он же пьяный в сосиску!

– Да, я пьяный!! — заревел Лубянкин и попытался встать, но пистолет прижал его обратно. — Пьяный, и горжусь этим!… Пьяный, потому что справлял поминки по гнусным мятежникам!…

– Врет он все, — заискивающе сказал я, глядя Палкину в лицо. — Никаких поминок он не справлял! Он у Рыбец в самогонке лежал и нализался!

– Почему — поминки?… — не слыша меня и бледнея, спросил товарищ Палкин.

– Потому что десант уже здесь! — выкрикнул Лубянкин. — Я его только что видел!… И мятежу вашему полная ерепенная крача!

Товарищ Палкин выпрямился. Глаза его были стальными.

– П–падаль! — с нажимом сказал он. — Эксплуататор!…

Вдруг он резко выдернул из кармана портативную рацию и тоже закричал:

– «Дупло»! «Дупло»! Отзовись! «Дупло»! Я — «Дятел»!

– Я — «Дупло»! — пропищала рация. — Прием!

– Чего нового в поселке?

– Ничего, — чирикнуло в ответ. — Из Новомык–винска приехал грузовик с людьми.

– С какими людьми?!

– Мужчинами. Возраст от двадцати пяти до сорока лет. Большинство брюнеты.

– Это новомыквинские мужики наших бить приехали, — пояснил я. — Они после получки каждый раз летом приезжают, если дождя нет.

– Это деса–а–ант!… — рыдающе закричал принц. — Это деса–ант!… Как же вы не поняли! Это диктаторские андроиды!…

Он закрыл лицо ладонью.

– Все в ружье! — отнимая ладонь, жестко приказал он. — Отряды Оллего и Эрраби в боевую готовность! Немедленно начать эвакуацию по плану «Цу–рюк»! Информаторий спасти во что бы то ни стало! Командующий обороной — баронет! Взвод Носорога — ко мне! Все, отбой!

– Товарищ Палкин, отпустите меня!… — изнывая, стал умолять я.

– Не дергайся!… — нервно рявкнул Палкин на шпиона Лубянкина и придавил его ногой. — Конечно иди, — сказал он мне и махнул рукой. — Сейчас не до тебя, мальчик!…

Я перемахнул через забор и припустил по улице.

У почты стоял хлебный фургон. К нему со всех сторон спешили наши мужики. Дверцы фургона были распахнуты, и внутри орудовал бригадир Ор–ленко.

– Пудик! — вызывал он и совал в протянутые руки блестящие инопланетные пистолеты. — Заливалов! Баскудников! Насреддинов! Тыква! Сморы–гин!…

У крыльца поссовета вооруженные бойцы собирались на митинг. На крыльце стоял токарь Кокоу–ров, сжав в кулаке кепку.

– Должен вас предупредить вот о чем, — сурово говорил он и махал рукой. — Выполняя задание, вы будете при оружии для поднятия авторитета. Но пускать его в ход вам не разрешается ни при каких обстоятельствах! Вы меня поняли? Никто не должен знать, что идет настоящая справедливая война, а не просто пьяная драка!

– Шестой взвод! — выкрикивал Орленко. — Пеньков! Паклин! Лафеткин! Праздников! Фланг! Комиссаров! Опоркин!…

Из–за угла почты на мотороллере «Муравей» вылетел сторож Семикудренко. Щеки его горели.

– Собратья!… — крикнул он. — Андроиды возле Мыквинского пруда!

P . S . В художисвеном произведенее конец всегда должин быть содержатилънее ночала. Я тоже хотел так напесать, но у меня ничево не вышло. Так что потекса здесь не ищите. Я сперва хотел заняца творчискими поисками, про что бы напесать в по–тексе у этой главы, но потом почетал, что в журналах печатают, и решыл оставить как есъ, пото–мучто у меня и без потекса полутше будет.

ГЛАВА 13. Как повстанцы отстояли себя

Андроидов было штук тридцать. Они выглядели в точности как новомыквинские мужики — в сапогах или в ботинках, в замасленных штанах с пузырями на коленях, в кургузых пиджаках с подвернутыми манжетами, в цветастых рубашках, расстегнутых на груди, с небритыми рожами, почти все, кто не лыс, нечесаные, и все, даже лысые, в подпитии. Короче, с виду нормальные люди.

Только вот пьянь они изображали чуть–чуть не так: и покачивались не так, и плевали неправильно. Но, если бы не известие сторожа Семикудренко, я бы ни за что не признал в них андроидов.

Андроиды, галдя, двигались вдоль берега пруда, пинали лодки, прикованные цепями, кинули камень в гусей и потихоньку выбрались на футбольное поле.

За футбольным полем начиналась станция.

Вот тут–то навстречу андроидам и вышли повстанцы. Их было немного, человек десять, — самый первый заградительный отряд. Герои.

– Эй, мужики!… — развязно крикнул столяр Куприянов, упирая руки в бока. — Ну–ка стой, козлы!

– «Козлы»! «Козлы»! Он назвал нас козлами!… — оживленно зашумели новомыквинские андроиды.

– Эй, ерепень крачовый!… — ответил один из андроидов. — Ты, падла, иди сюда!…

Повстанцы разделились на редкую цепочку. Куприянов сделал три шага вперед, особо не отдаляясь от своих.

– Ну, чего? — глумливо спросил он. — В ухо хочешь?…

– А ты чего? — ответил андроид. — Тоже в ухо хочешь?

– Ну, ты, иди сюда!… — нагло подзывал его Куприянов.

– И ты иди, — ответил андроид, и все андроиды грудой придвинулись вперед.

– Уерепенивай, пока живы, — посоветовал Куприянов.

– Мужики, он ругается!… — жалобно закричал андроид и стал хватать соседей за одежду. — Мужики, пустите, я ему морду набью!…

– Ну, давай, давай!… — радостно завопил Куприянов. — Я тебе все ноги переломаю!…

Растерзанный андроид–заводила выбился вперед и подбежал к Куприянову. Он приседал и выставлял кулаки, примеряясь к удару.

Куприянов тоже присел и вдруг откуда–то снизу съездил андроиду в глаз. Андроид отлетел и упал.

– Он меня ударил!… — удивленно сказал он и пополз по земле к своим. — Мужики, он меня замочил!…

Андроиды загудели, расходясь перед повстанцами. Куприянов отскочил. В руках андроидов показались палки, камни, велосипедные цепи. Повстанцы напружинились. Спектакль необходимых церемоний земной драки был завершен.

Миг — и они кинулись друг на друга. Упруго зазвучали удары, и многократно разнеслись вопли. Началась свалка, и тут громче грома прозвучал условный крик–сигнал повстанцев:

– Наших бью–у–ут!…

Вокруг футбольного поля мгновенно встали отряды мятежников. Андроиды вскочили, оставив на земле несколько корчившихся тел. Одним взглядом они оценили положение и всей толпой ринулись на прорыв к станции.

Мятежники со всех сторон стремительно бросились на андроидов. Пустое дотоле пространство футбольного поля закипело и забурлило.

Это шла справедливая галактическая война. Я видел все это, и сердце мое вдруг преисполнилось торжества и величия. Да, и я причастен к этой титанической битве миров! На моих глазах вершится история Галактики! Передо мной рождаются свобода и независимость множества планет! Я почувствовал вселенский масштаб своей личности. От меня зависит история. Рядом, совсем рядом рождается наше общее будущее!… Гордость и восторг охватили меня, потому что я необычайно ярко понял, что наши дела и дороги какое–никакое, а отражение космических свершений и звездных трасс!

А сражение на стадионе было в разгаре. Началась жестокая рукопашная. Мужики вскакивали, падали, катались, пинались, молотили и месили друг друга, таскали за волосья, хлестали цепями, крошили кастетами и свинчатками, метелили палками и метали кирпичи. Я в этот миг не мог не вспомнить слова великого русского поэта:

Швед, русский, колет, рубит, режет,

Бой барабанный, крики, скрежет,

Гром пушек, топот, ржанье, стон,

И смерть, и ад со всех сторон!

Только на футбольном поле русскими как бы были повстанцы, а шведами — андроиды диктатора.

Я не уловил момента, когда андроиды начали убегать. Но вот из этого варева они хлынули лавиной, и оставшиеся на ногах повстанцы погнались за ними.

Я отбежал с их дороги и околицами помчался на станцию. Повстанцы собирались уходить, и я хотел увидеть их эвакуацию.

Только поравнявшись с перронами, я понял, что почему–то не встретил ни единого человека. Задыхаясь, я замедлил шаг. Тут слева от меня вдруг тронулся грузовой состав, и в просветах между вагонами я наконец–то заметил людей.

Повстанцы группами и врассыпную неподвижно стояли вокруг водонапорной башни. Я сперва ни фига не понял. Вагоны плыли передо мной, заслоняя вид. Но вот последний из них пронесся мимо, и я узрел всю картину.

Напротив кирпичной водонапорки, по–вратарски расставив ноги, стояла корова Бунька. Стояла не дрожа, набычившись, тяжело и злорадно. Из правого ее глаза в кирпичи утыкался лазерный луч. Но это еще не все!…

Припав спиной к корове и разметав по ней руки, то есть заслоняя ее своим телом от пистолетов повстанцев, около Буньки стоял дядя Толя. Его искаженное лицо говорило о крайней решимости.

– Ни с места, мятежники!… — разинув рот, заревела Бунька. — Бросайте оружие, или я спалю ваш Информаторий!…

– Сдавайтесь… — прохрипел дядя Толя. — Все равно вам ерепец…

– Собратья!… — неверным голосом произнес уже подоспевший на станцию товарищ Палкин. — Собратья!… — И голос его сорвался.

– Бросайте оружие, ха–ха–ха! — заорала Бунька снова. — Вы просчитались! Вам больше нечего защищать! Вы плохо замаскировали свой Информаторий, и теперь все живо — руки вверх!…

Я в панике оглянулся. Помощи ждать было неоткуда. Я не верил! Я не мог поверить! Как так, ерепена крача, как так?!

Небо предзакатно синело. Шумели липы в скверике. Поскрипывая, катился мимо нас товарняк. Как так? Не может быть!…

И тут я увидел стремительно летящий над асфальтом перрона серый комочек. Вслед за ним несся бешеный лай. Да–да, это был котенок Васька, неуловимый контрразведчик ВАСКА, со всех лап мчавшийся прямо на рогатую корову. А следом за ним, вдвое распухнув от ярости, ощетинившись, окутавшись бурлящим облаком лая, изо всех сил рвался Байконур, снова превратившийся в мужчину.

Васька порхнул между ног у коровы, как в подворотню. Байконур же, увидев нового врага, к тому же старого и заклятого, от ненависти взвился в воздух. Он вьюном закрутился вокруг Буньки, как некая летающая истерика. Бунька, превозмогая сидевшего в себе инопланетянина, отпрянула, отпихнув дядю Толю. Она мотнула головой и выдавила:

– К–кабысдох–х–х… М–му–у–у–у!…

– Не сдавайся!… — завопил дядя Толя, хватая ее за рога и нацеливая глазом на водонапорку.

Бунька боднула воздух, сваливая его с ног, дернула шеей и перебросила его на спину. Ударив ногой, как олень Серебряное Копытце, она со всадником на спине грузно поскакала всей тушей как–то боком, вывернула башку и загнула хвост крючком, вломилась в кусты, шарахнулась, наткнулась на бетонную урну и задом, как ученый слон, села на скамейку. Дядя Толя отцепился от ее рогов и, словно тореадор, павший в бою, шлепнулся на асфальт.

Бунька поглядела на повстанцев трепетным коровьим взглядом без лазерных лучей и в нечеловеческом напряжении произнесла:

– С–см–мерть му–у–тежу–у–у!…

Ветвящаяся молния с оглушительным треском вспыхнула между ее рогов. Белая инопланетная душа дымком скользнула из ноздри. Бунька в обмороке рухнула спиной на скамейку и задрала ноги.

А Байконур взлетел на спинку скамьи и тонко, как щенок, не переводя дыхания, испустил целую трель переливчатых звуков, состоявших из визга, стона, лая и воя, а потом спрыгнул на асфальт, лег рядом с дядей Толей и по–собачьи, как мог, разрыдался.

P . S . Дорогой четатиль! Предупреждаю, што сле–дущая глава будет, к сожаленею, последней. Повесь кончаеца.

Обычно щитаетса, што к концу художесвеное произведенее несет гораздо больше смысла, чем вначале, потомучто тогда все разъесняица. Но в жыз–ни–то наоборот. Сначала есь идея, все ее обсуждают, горячаца, спорят, наченают воплощать. А под конец про идею все забывают, потомучто она всем уже надоела, ругаюца просто так, пьянсвуют, убегают или на все плюют. Так как моя повесь списана с жызни, у меня все это и произошло. Поэтому в последних главах потекса очень мало. Любители элитарнова чтенея повесь могут не дочитывать.

ГЛАВА 14. Как все закончилось

Вечернее небо было синим, как ни в чем не бывало, и только на западе закат выдавал себя малиновой полосой. Солнце зависло далеко над лесами, где протекала Тиньва.

На первом пути прямо напротив вокзала стоял маленький состав из маневрового тепловоза и открытой платформы. На платформу повстанцы грузили свое имущество: какие–то ящики, аппараты с разными трубами, водяной бак Информатория из водонапорки. Над поездом, свирища, носились вокзальные птицы.

– Собратья! — торжественно сказали динамики по всей станции. — Через пять минут наш поезд отправляется с первого пути! Встреча со штабным звездолетом намечена в районе разъезда у деревни Верхние Козлы! Повторяю!…

– Скорее! — торопил мужиков товарищ Палкин, стоявший на подножке локомотива.

Мужики, сплотившись толпой, медленно волокли гипсовую статую рабочего без ноги, внутри которой находился главный ретранслятор Штаба повстанцев. Палкин посмотрел на часы и оглянулся на дальние пространства с россыпью семафоров.

Мужики с кряканьем и ерепеной крачей запихнули статую на платформу и полезли сами. Я вцепился в борт и быстро перевалился внутрь, в уголок за тушей котла–Информатория. Локомотив, примериваясь, толкнул платформу, лязгнув буферами…

Отправления уже никто не объявлял по радио — диспетчер Мокроносов уже сидел среди повстанцев.

Состав наш медленно поехал вдоль перрона. Вокзал пополз назад, побрели назад будки и буфеты, побежали деревья, полетели столбы. Поезд радостно и свободно загромыхал, заклацал на стыках, затанцевал на стрелках и, миновав переезд, вырвался на ровный прямой путь.

– Э–э–э!… — услышал я крик Палкина сквозь ветер и увидел, как он, цепляясь за ограждение мостика на локомотиве, машет рукой вперед.

Из сиреневого мерцания прямо по курсу на нас летела электричка. Ну, не на нас, конечно, а рядом с нами, по соседнему пути. Но пока я это осознал, она уже выросла по правому борту и с воем и дробным грохотом промчалась мимо.

«В чем дело?… — подумал я. — Всего–то — электричка!…» И тут до меня — не сразу, а как гул от самолета, немного погодя — дошло, что ведь последняя электричка к нам из Новомыквинска пришла полтора часа назад!… А это что за самозванка?

Нехорошее предчувствие бухнуло у меня в груди, и я тотчас вспомнил. В окнах самозванки, слившихся в полосу, как кадры кинопленки, сидели все те же андроиды диктаторовского десанта!

Шипенье и визг стоп–крана слабо долетели до меня. Все повстанцы глядели назад, вытаскивая оружие. Электричка тормозила, пуская из–под колес едкий дым.

– Гони!!! — яростно закричал товарищ Палкин и замолотил кулаками по кабине локомотива.

Локомотив свистнул и наддал.

Платформа закачалась, как лодка на прибое. Повстанцы гурьбой полезли на ящики, на котел, на гипсового рабочего без ноги, пытаясь рассмотреть самозванку. Палкин извлек длинную, как винтовка, подзорную трубу и, оскалившись, глядел в окуляр. Ветер трепал его волосы.

Сосновый мысок отрезал перспективу. Дорога наша делала поворот и вылетала в открытое поле.

Вдруг потомственный железнодорожник Илья Петрович Фланг вскочил со своего места. Махая руками, оступаясь и едва не падая, он побежал по платформе в сторону тепловоза. Остановившись у борта, он что–то закричал Палкину.

Товарищ Палкин перегнулся к нему через грохочущую пустоту, кивнул и скрылся в кабине.

Локомотив выплюнул клуб дыма и резко сбросил ход. Наш состав тормозил на насыпи посреди пустого болотистого луга. Вагон еще не успел остановиться, как вниз уже спрыгнули Фланг и еще мужиков пять вместе с ним.

Они быстро перебежали на соседний путь и торопливо отвинтили рельс. С натугой подняв, они уронили его под откос и, вытирая ладони о штаны, бросились обратно к платформе.

– С сорок третьего этим не занимался, — волнуясь, сообщил Илья Петрович Фланг повстанцам и сдернул картуз с седой головы.

Поезд снова тронулся.

В этот момент из–за леса вынырнула липовая электричка.

Наш поезд набирал ход, а повстанцы сбились в кучу на конце платформы, во все глаза глядя на самозванку.

Электричка неслась к нам. Ее полосатое рыло светилось в теплом сумраке расстояния. И вдруг она неуловимо дрогнула.

Она как–то слабо подалась влево, к краю насыпи — очень слабо, почти незаметно, — дико завыла и внезапно, вагон за вагоном, ловко сковырнулась под откос! Миг — и ее не стало, только взвихрился ветер и дернулся воздух!

– Ерепена!… — потрясенно выдохнули мужики. Некоторое время они мчались молча и разобщенно.

Минуты бежали одна за другой, как псы на собачьей свадьбе. На локомотиве растрепанный товарищ Палкин нетерпеливо смотрел то на часы, то на горизонт.

Далеко позади всплывали вверх подбитые вагоны липовой электрички, похожие на цепочку сосисок. Неведомая сила утягивала их обратно в космос, ликвидируя следы пребывания на Земле.

Кругом уже темнело. Зыбучий сумрак поглотил поля. И тут повстанцы снова ахнули и кинулись на передний конец платформы.

На фоне тускнеющей зари от горизонта летело нечто огромное, многосложное, в россыпи огней, с двумя торчащими стрелами подъемных кранов. На несколько секунд оно пересекло равнину и, золотясь от солнца, нам уже невидимого, зависло над железной дорогой где–то далеко впереди.

– Крейсер «Восстание»!… — зашумели повстанцы и сразу же переменили свое мнение. — Нет, ла–зероносец «Свобода»!…

Летающее чудовище ударило вниз прожекторами, развернуло стрелы своих огромных кранов и вдруг ловко, как рыбину острогой, выловило снизу другой поезд, тоже состоявший из локомотива и одного вагона.

– Э–э!… — надтреснутым голосом воскликнул товарищ Палкин и завопил уже во всю глотку, топая ногами: — Это не те!… Эй, на «Восстании»!… Это не те!!! Повстанцы, все как один, вмиг побелели, стоя мчась вперед.

И тут летучая махина скакнула в сторону, накренившись. Лжепоезд ринулся вниз, раскачиваясь на тонких тросах, и упал на землю. Локомотив устоял, завязнув в мелкой болотине, а вагон с треском разломился пополам, как длинный корабль на килевой волне.

Махина взмыла вверх и полетела к нам. С ее борта отчетливо доносилась торжественная и суровая музыка.

– «И все равно неудержимо паденье гнусного режима!…» — ломая руки, запел под эту музыку бригадир Орленко, и слеза блеснула в его глазах.

– Ура–а!! — заревели повстанцы, заглушая его пение.

Наш поезд останавливался.

Космический корабль размером с Мыквинский пруд закрыл небо над нами. Из его темного брюха выполз эскалатор и уткнулся в днище платформы. Вниз по эскалатору бежали тощенькие зелененькие существа с перепончатыми ушами и глазами на стебельках.

(Потом наши мужики говорили, что лжепоезд сильно сопротивлялся, когда его захватывали пришельцы. А тогда я и вправду подивился, что это за свежие синие пятна на их зеленых лицах, причем в основном под глазами?)

– Братва!… — кричали наши мужики и бросались обниматься.

Мне почему–то стало неловко, что все радуются, а я один вылупился как дурак. Я незаметно спрыгнул на насыпь и отошел в сторонку.

Сверху спустились лязгающие стальные щупальца и уволокли груз с платформы. Потом выдвинулась огромная труба и загудела. Волосы мои встали дыбом в ее сторону. Светлыми дымками инопланетные души покидали наших мужиков. Труба втянулась. Загремели люки. Надо мной вспыхнули квадраты сопел, осветив багрянцем локомотив и платформу со спящим мужичьем.

Корабль тяжело приподнялся и сорвался с места, косо улетая вверх и вдаль. Тень его сошла с меня и, быстро уменьшаясь, побежала по кочкам и рытвинам болотины. Я увидел, что еще светло. Звездолет черной полосой прошел над горизонтом и исчез навсегда.

Навсегда.

«Вот и все… — подумал я. — Странно. Только что убегали, спасались, переживали… А теперь — бац, и все. Пусто».

Я подошел к платформе. Все спали. Никакой поэзии в этих мужиках.

Я плюнул от досады. Ветер донес до меня приглушенные голоса, и я оглянулся на брошенный лжепоезд. Развелось их в этот день — электричка–самозванка, лжепоезд… Вагон горбился над бугром. Маленькие люди сновали вокруг него и указывали руками в небо.

Я спустился с насыпи и прямо по болотине двинулся к ним. Спрашивается, какого фига? Я и сам не знаю. Дернул черт, вот и поперся на свою башку.

На третьем шагу я провалился по колено и остановился, озираясь.

Вдали квакали лягушки. Снова дунул ветер и донес до меня какой–то непонятный рой, похожий на листопад. Рой проистекал, кажется, из разломившегося вагона.

«Беда», — подумал я, сдуру шагнул еще раз и, как сквозь бумагу, рухнул вниз, уйдя в жижу по пояс.

Страх охватил меня. Я завопил и замахал руками. От этого я криво по плечо ушел в трясину. Я чувствовал себя парашютистом без парашюта. Горизонт поднялся выше моих глаз. Вдали высокий, как Гималаи, грозно чернел гребень насыпи.

По правде говоря, толком перепугаться–то я не успел. Просто мозги тогда были заняты не тем. Страх мой был от привычки, потому что плавать я не умею, и наши пацаны любят меня в шутку топить на Мыквинском пруду.

Наверное, и трех секунд не прошло, как я угодил в эту яму, когда над насыпью появилось светлое облако.

Подняв тучу осевшего листопада, из–за гребня насыпи вылетел аппарат дяди Дмитрия Карасева, похожий на трактор «Беларусь» без колес. Сделав круг, он завис надо мною. Расхлябанная дверца отскочила, и на меня уставилась зеленая физиономия с глазами на стебельках.

– Симлянин?… — тоненько прокричала она мне. — Хоросый селовек ерепец?…

– Натюрлих!… — почему–то по–английски прохрипел я, сдавленный трясиной.

Шустрое щупальце упало сверху, нырнуло в жижу, обвилось вокруг меня и без усилий выдернуло наружу. Кругом порхал листопад. Щупальце осторожно поставило меня на пригорок и шмыгнуло обратно.

Я сразу сел от слабости.

– Пасиба!… — крикнул мне инопланетянин. — Привет Карасев! Просяй!…

Дверца захлопнулась, тарелка затарахтела громче и полетела на закат.

Звезды высыпали на небо. Бледной полосой проступил Млечный Путь. Листок с листопада приклеился мне на мокрый лоб. Я отлепил его и в тусклом, неправильном свете увидел, что это рваный червонец.

Червонцы из разбитого денежного поезда парили вокруг, как бабочки. Но я не стал их ловить.

На фиг они мне? Всех червонцев все равно не поймаю, будь лоб хоть в квадратный метр. Да и не купить на них билет на космический корабль.

Я повертел трофей в руках и положил в траву на кочку рядом с сизой ягодой гонобобель.

Свердловск, 1991

Победитель Хвостика

И я говорю:

«Спасибо за эту радость…»

БГ

Маза и биостанция

Я знаю ваш секрет: вы меня не любите. Да вы и сами–то мне противны так, что я на вас и смотреть не могу.

По такой жаре автобус едет с открытыми люками в крыше и с раздвинутыми стеклами в окнах, вот в окно–то я и уставился. Деревья изнуренно трясутся за придорожными канавами, потому что асфальт на этой дороге лежит буграми и ямами, и шоссе дергается под колесами. За дырявым лиственным сводом по заржавевшему небу подобно утюгу едет тяжелое, бьющее зноем солнце.

Задавленный толпой, я, отвернувшись от всех, стою на задней площадке. Тетрадь, которую я всегда таскаю с собой на пузе, от толчков съехала глубоко в штаны. За последний месяц она изрядно похудела и засалилась. Я начинал писать роман, но каждый раз бросал и выдирал листок. Роман не пишется. А виновата Хвостик.

Почему она меня не любит? Почему, почему, почему? Я не могу жить без Хвостика, но почему же она меня не любит? Как я измучился, как я устал находиться в этом безвоздушном пространстве нелюбви! Словно в какой–то иной, противоестественной среде, словно плыть в песке, словно ходить по дну… Но что же мне делать? Мне нестерпимо свое бессилие. В этой невыносимой беде я забрался в такие дебри, где сам черт не только ногу сломает, а и руки, шею, позвоночник и хвост, рога поотшибает и зубы выбьет!

Я ведь и вправду умираю. Уж не знаю, как быть. Мне и самому не известно, что мне нужно и чем я недоволен, но в мире нет такой вещи, которая не вызывала бы во мне исступленной ненависти. В этой ненависти прорывается отчаяние, которое давным–давно стало основным состоянием моей души. А больше всего я ненавижу Хвостик.

Это ужасно, но разве я виноват? Я совсем не злой. Правда, я скрытный, трусливый и люблю соврать, но я бываю и веселым, и добрым. Я никогда не жадный. Мне почти ничего не надо. Но у меня нет сил жить, когда меня не любят!

Мимо автобуса, как осужденные, как каторжники солнца, плетутся измочаленные перелески, поля с окаменевшей, прожарившейся, мумифицировавшейся рожью, рассохшиеся деревни в окружении бурьяна и помоек, пустыри с торчащими из лопухов автомобильными покрышками, котлованы с рыжими, обезвоженными откосами.

В душе сидит такая погань, что я без риска могу есть мухоморы. Сколько можно бродить в этой дикой, жадной и липкой крапиве с содранной кожей? Я не в состоянии читать, писать, смотреть кино, думать и даже говорить, потому что в речи есть слова женского рода и они напоминают мне о существовании Хвостика. Этих уродов, которые громоздятся вокруг меня, я ненавижу еще и за то, что у них Хвостика нет. У них есть только груды сумок. Когда автобус останавливается, оседает, безвольно разваливает двери, они гурьбой бросаются к выходу, сбиваются в ком в проходе и по одному отлепляются наружу, подолгу дергая свои авоськи. А оставшиеся, как подрубленные, рушатся на свободные моста.

Неразделенная любовь, конечно, тяжелое переживание, но ведь дело–то не только в этом. Я не умею любить вполсилы, в свободное от работы время. Я люблю сразу на всю катушку, и поэтому на Хвостике сошлись векторы моих страданий. Теперь меня уже ничто не интересует. Все радости и чудеса мира воплотились в Хвостике. Смена дней и ночей, лета и зимы воплотилась в Хвостике. Все, что нужно мне, и все, что я могу сам подарить людям, воплотилось в Хвостике. А я живу и каждую минуту знаю, что Хвостик обо мне и не думает. И я не нахожу покоя в этом мире, ограниченном в пространстве радиусом маршрута электрички, а во времени — субботой с воскресеньем. Судьба пережевывает меня, как таракана в будильнике.

Без Хвостика мне ничего не сделать, у меня ничего не получается! Все вываливается из рук. Пропадают друзья. Преследуют неудачи. Я совершаю глупости.

Зачем я отделился от недоумков и взял отпуск в августе? Ведь все равно я еду к ним. Зачем я разругался со своим начальником Пальцевым? Зачем я сделал то, зачем сё, зачем так, почему эдак?.. Я давно заметил, что во мне все взаимосвязано, одно от другого неотделимо. И плюсы с минусами одновременно не совмещаются. Вот и теперь: Хвостик меня не любит и вся моя жизнь рассыпалась на бессмысленные куски.

А самое главное, что без Хвостика не пишется роман! Я не знаю — почему?! Я начинаю писать, потом перечитаю да как раскипячусь, и листок долой. Рву, рву, рву… Тетрадка худеет, и ничего в ней нет. Ведь все чего–то пишут, и Внуков пишет, и Николай Марков, и Ричард, говорят, пишет, и Пузан, и даже — вот чудеса! — сам Толстая Грязная Свинья сочинил стихотворение, и нормально! Я чувствую, что где–то там, в ином измерении, где я живу в иной ипостаси, нагнетается давление моих невысказанных слов, растет, пухнет и уже приближается к критической массе. Надо чего–то писать, иначе я взорвусь. Мир вокруг меня гипертрофируется так, что этот ненаписанный роман породит чудовищ.

Роман свой я не хочу посвящать Хвостику, и какая власть дана Хвостику над ним, я не понимаю. Я знаю, что ту чепуху, которую бы я настрочил, я и сам бы никогда не перечитал, но так ведь это и необязательно. Ведь там, в ином измерении, мой роман, мой мир, он останется по–прежнему настоящим, он будет продолжать жить, в нем все будет радостным и просторным, а мы бессмертными. Я хотел написать про себя и про злобных недоумков. Пусть там мы будем всегда такими, как сейчас, и пусть у нас будет столько любви, что мы вытворяли бы с ней что угодно, и столько времени, что мы века тратили бы на пустяки и никуда никогда ни за что не спешили. В конце концов, я хотя бы успокоюсь, ибо ту энергию, которую я получил для сотворения этого мира, я не потратил на создание чудовищ.

— На Багаряке выходишь? — тормошит меня какой–то мужик.

Он смотрит мне прямо в глаза, в мозг; он своими буркалами делает мне трепанацию черепа, кесарево сечение головы только для того, чтобы узнать: сойду ли я на Багаряке? Уроды, уроды… И сам я урод.

— Выхожу, — говорю я.

Из этого мира можно убежать только к злобным недоумкам. Больше некуда. Там свой космос, и я спасусь. Они, злобные недоумки, самые лучшие. Самые умные, самые добрые, самые веселые. Самые красивые. Они — мои друзья. Они меня спасут и от Хвостика, и от судьбы. Они должны меня спасти. Я не знаю, за что я их люблю. Они такие дураки! Но я бегу к ним.

Почему они должны меня спасти, я тоже не знаю. Я же им все вру. Да–да, вру. Они и не подозревают, как я живу. Я им говорю, что Хвостик меня любит, а я пишу роман. Уже много написал. Зачем я вру? Сложно объяснить. Сочувственного сопенья мне от них не надо. Просто я думаю, что если то, чего еще нету, хоть косвенно в чем–то воплотится, то воплотиться в целом у него будет больше шансов. То есть если мои лучшие друзья будут верить, что Хвостик меня любит, а я пишу роман, то, быть может, Хвостик меня и вправду полюбит, а я начну писать? Не знаю, так ли это, но мне хочется верить, что так.

Автобус катится мимо железнодорожного переезда, мимо ответвления дороги и тормозит у ржаво–зеленой будки на обочине. На будке виднеются следы сто лет назад стершейся надписи «Багаряк». Двери автобуса с шипеньем сжимаются гармошкой, и я прыгаю в вязкую вечернюю жару, красную и тягучую. И вот я уже бреду, разгребая ее собой, а сзади меня нагоняет облако пыли от уезжающего автобуса. Я выбрался из города, как муха из клея.

Я иду по дороге вглубь леса и погружаюсь в дивную тишину биостанции. Тихо–тихо, ужасно тихо, беспредельно тихо, только пинькает какая–то птичка, да по инерции, замедляясь, что–то еще вращается в моей голове, гудит, жужжит и поскрипывает. Передо мной неторопливым взлетом подымается холм, а лес над ним высокий, как геостационарная орбита, и в лесу этом никогда не ступала, не сидела, не лежала нога человека.

Я взбираюсь на холм и спускаюсь с него, миную просеку ЛЭП и снова всхожу на холм, и запахи будоражат меня, и я не могу поверить, что биостанция есть на самом деле, что я ее не придумал, что ее не украли и не снесли. Но с вершины холма я взглядом охватываю всю панораму — и луг с речкой, и перелесок, и домики за ними, и гребень плотины, и далеко–далеко сверкающую гладь водохрана. Какое–то сотрясение проходит по остовам и руинам моей души, и вот я уже мчусь вниз по дороге и сердце — бам! бам! бам! — бренчит у меня в груди, и на таком еще огромном расстоянии я уже вижу, как две фигурки — Ричард и Пузан — перелезают заборчик вокруг биостанции, и слышу, как они кричат:

— Маза, Маза приехал!..

Злобные недоумки

А пока Маза бежит к биостанции, есть несколько минут, чтобы кое–что сообщить.

Биостанция принадлежала Научно–исследовательскому институту леса, поля и луга, и сейчас, в августе, здесь находилось несколько рабочих групп, занимавшихся пустяковыми исследованиями типа «Оценка популяции полевки серой» или «Особенности развития клоповника мусорного в вегетационный период девятьсот такого–то года». Биостанция располагалась между сизым асфальтовым шоссе и узкой вертлявой речкой, заросшей ивами и сиренью. Вода в речке всегда была черной, с тусклыми искрами. На берегу стояли баня и столовка, которая одним боком уходила в ивняк. Рядом на поляне высились домики, где жили научные работники и были оборудованы лаборатории. Стены домиков выцвели и облупились, приняв неопределенную окраску. Большие окна без занавесок затягивала марля. В лабораториях на подоконниках торчали микроскопы и банки с дохлыми жуками и мухами. По периметру биостанцию охватывал заборчик — ветхий и местами поваленный. В центре возвышался шест с выгоревшим желто–розовым, как пятка, флагом, который от слабого ветра вздрагивал, подобно собачьему языку.

Всего на биостанции проживало человек двадцать, включая и сторожа Тимофея Улыбку. Большую часть составляли лаборанты. Лаборантами являлись и все друзья Мазы, поименованные «злобными недоумками», и сам Маза. Правда, сейчас он был в отпуске, а остальные — при исполнении служебных обязанностей, но дела это не меняло. Все они, за исключением Внукова, который оказался кем–то там другим, занимались ботаникой под общим руководством кандидата наук Пальцева.

А тем временем Маза и Пузан уже появились в столовой, только теперь вместе с ними был не Ричард, который отправился искать тарелку и пропал, а Толстая Грязная Свинья.

Надо сказать, что как Пузан на самом деле не был пузаном, так и Толстая Грязная Свинья на самом деле не был ни толстой, ни грязной, ни свиньей. Как это ни прозаично, но в миру Свинью звали Антоном Барабановым, а Пузана — Витькой Филимоновым, или, как за глаза утверждали недоумки, Витькой Фиговым–Лимоновым. Свои клички, как и все клички на свете, они получили по пустякам. Так, к примеру, Пузан, который очень полюбил звать Барабанова Толстой Грязной Свиньей, на пляже у водохрана на поверку оказался и сам застенчиво–толстоват. Конечно, это сразу гипертрофировалось в «Пузана». А сам Барабанов был просто большим, крупным, плечистым, высоким. Термин «толстая» и подразумевал эти габариты, термин «свинья» характеризовал его как личность, а термин «грязная» определял степень падения в глазах окружающих и особенно самого Витьки Фигова–Лимонова. Главной отличительной приметой у Пузана были близко поставленные, круглые и тревожные глаза, а у Барабанова — ярко–пшеничная нечесаная грива до плеч, что, по определению недоумков, придавало Свинье сходство со старой развратной женщиной. Что же касается Мазы, то кличку свою он заработал за то, что своими сутулыми плечами умел обмазаться известкой об любую стену.

— Вот, Маза, — говорил Барабанов, вынося с кухни две тарелки с холодной, слипшейся в ком лапшой. — Нам с тобой будет чем червяка заморить.

— Червяка–то, ага, — закряхтел Пузан, сидевший за столом рядом с Мазой. — Червяк–то всем червякам эдакая червячина будет… Целый день его сегодня моришь. Кашами, да супами, да котлетами огромными бомбишь его…

— Живучий червячишка, — согласился Свинья.

— Мы тут, Маза, с Николаем Марковым вывели математическую закономерность, — сообщил Пузан. — Что свинская совесть стремится к нулю, а морда — к бесконечности. Обратная пропорциональность.

— Душно тут… — сказал Маза и помахал на себя ладонями. — Пойдемте с тарелками на улицу.

— Кто ест на улице — подобен собаке, — назидательно изрек Барабанов, имевший собственный интерес оставаться за столом. — Я попью из твоей кружки…

Барабанов придвинул к себе эмалированную кружку Мазы и налил в нее из большого закопченного чайника.

— Опять кусочничаешь? — строго спросил Маза.

— Кофейный напиток, — словно не слыша, откушав из кружки, сказал Свинья. — Типически. С какавеллой и фр–косточкой.

— Пока тебя не было, Маза, Свинья стал совершеннейшим образом махровым кусочником, — поведал Пузан. — Ходит в чужих тапках, да книги чужие читает, да ест чужими ложками, а если кто справедливо протестует, то называет их ктырями. Со стороны Николая Маркова имели место быть многократные обещания «дать в дыню».

— Николай Марков — чепуховый человек, горячая голова, — возразил Свинья. — Права морального не имеет.

— Даст в дыню, вот и все твое моральное право.

— Вы лучше расскажите, как поживаете, — предложил Маза. — А то с первых–то минут как давай околесицу нести… Где все?

— Все — везде, — сказал Свинья. — Внуков на сутки ушел за хортобионтами. Николай Марков, наверное, игре на гитаре предается, а растворы вместо него Пальцеву Александр Сергеевич Пушкин готовит. Бобриска, толстопятая, у себя сидит. Витька вот перед тобой, если ты не обратил внимания…

— Да и Свинья перед тобой, — вставил Витька.

— Пальцев куда–то убежал. Ричард, наверное, у себя на кровати лежит, обижается, что мы тут без него…

— Так надо его позвать сюда, — заметил Маза.

— Тогда он еще больше обидится, что мы его раньше не позвали, — сказал Пузан.

— Ричард совсем скурвился, — продолжил Барабанов. — Начал писать рассказы из своей жизни. Стал невыносим. Страдает. Надысь беда с ним приключилась. Бобриска–то ведь в столовку почти не ходит, диетой открещивается, худеет. А как–то раз Ричард заприметил ее здесь и говорит: что, мол, Бобриска, кончились сухари под матрасом? Пошутил то есть.

Бобриска, как водится, взор потупила, да вздохнула кротко, да отвернулась, да прошептала: «О господи!..» Что тут с Ричардом было!.. Побелел, да почернел, да снова побелел, да глазами как сверкнет, да как заверещит тонким голосом: «Шуток не понимаешь, дура!..» Дернул углом рта, да бежать в полумрак.

Тут и Свинья, и Пузан, и Маза почувствовали, что где–то рядом с ними находится зона такой гробовой тишины, что даже ветер дунул туда, как в вакуум. Они оглянулись — в дверях столовки стоял Ричард.

Это был миниатюрный молодой человек с маленькими усиками, шапкой черных растрепанных кудрей и глазами, полными безмерного трагизма. В руке он держал тарелку, словно просил в нее милостыню. Кудрявый чуб упал на бровь, лицо окаменело, а глаза уставились в пустоту.

— Да что же это такое, а?.. — спросил Ричард, развернулся и, пошатнувшись, вышел вон.

Свинья помолчал и смущенно потер глазик, скосив другой на Мазу.

— Ричард сейчас о Барабанове и слышать не может, — сказал Витька. — Свинья–то учудил, из ботаники–то давай параллели проводить и говорит про Ричарда, что тот является мужским заростком…

— Так оно и было, — авторитетно согласился Свинья. — Еще было мною сказано, что он — настоящий, но маленький мужчина. Ричард–то лыко в строку, да к ножу. Еле я ноги унес. И остальные части тела.

— А как Николай Марков? — спросил Маза.

— Николай Марков?.. — Барабанов почесал гриву. — Николай Марков пишет поэму. Называется «Песнь о Свинье». Рассматривает разнообразные аспекты моей деградации. Всюду ходит в пиджаке на голое тело. Надысь опять же Пальцев отлавливает его и вопрос ему в лоб: «А почему это вы, Николай, так одеваетесь?»

— А он что? — спросил Маза.

— А Николай Марков в ответ: «Потому что я молодежь». Пальцев–то ничего не отразил. С Пальцевым–то беда. Внуков с ним в конфронтацию вступил, даром что тот ему ни сват ни брат. Намедни сидим мы в лабе, букеты определяем. Пальцев подобно мыши в справочник зарылся, листал, да сопел, да палец слюнявил, пыхтел чего–то, за голову хватался. Внуков наблюдал–наблюдал да не выдержал, рукой на него махнул да говорит: «Ничего не соображает!»

— Факт, ничего не соображает, — согласился Маза.

— Да что ж такое–то!.. — неожиданно закричал Витька. — Что ж ты творишь–то, свинья проклятая!..

— Я нечаянно, — быстро сказал Свинья, отодвигая Витьке его кружку, из которой кусочничал. — И вообще, Витька… Если бы у меня были такие же мерзкие рыбьи глазки, я бы ни за какие коврижки их так не выпучивал…

— Пр–р–роклятая свинья!.. — зарычал обомлевший Витька.

— Да ладно, Витька, — перебивая Пузана, примирительно сказал Маза, ибо знал, что иначе Свинья и Пузан моментально скатятся на неразрешимую, как квадратура круга, проблему: кто из них двоих является дураком. — Чего ты раскипятился… Реагируешь подобно больному психической болезнью…

— Какой еще болезнью? — спросил злой Витька.

— Манией ничтожества.

— Вот ты какой, Маза, на поверку–то! — торжественно объявил Витька и разочарованно закряхтел: — Э–эх–хе–хе!.

Маза и хортобионты

Я сижу около догорающего костра. Подо мной — полено, у ног — груда черных головней в белом воротнике пепла, где вяло зажигаются и гаснут рубиновые огни. Вокруг меня высокая луговая трава, в которой стрекочут хортобионты.

Хортобионтами называются обитатели этих самых луговых трав. Внуков целые сутки отлавливал их, каждые три часа проверяя ловушки, и рассовывал по пузатым бутылкам темного стекла, которые прозваны морилками. За эти сутки он ужасно устал и, едва пробило полночь, убежал есть и спать. А я остался.

В гости к Внукову я собрался, только когда день уже иссяк и все тонуло в синеве. С холма, откуда я спускался, было видно, как из рощи и кустов на берегу от воды подымается туман. Далеко впереди светлел хребет плотины, заросший желтой травой с розовыми разводьями клевера. У подножия его торчала изгородь, чтобы, видимо, не пробрались шпионы. От моих ног до плотины вся долина шевелилась, переливалась в сумерках, а в небе, как удар подковы, засветился белый, теплый месяц. За водохраном черными зубцами стоял лес. Мне было весело и жутковато.

Когда я один, я отчетливо понимаю, что занимаюсь чепухой, смеюсь над ерундой, несу чушь и вообще дурак. А с недоумками все это куда–то пропадает. Я ничего не могу поделать, но с ними мне так радостно, что я не помню ни о том, что Хвостик меня не любит, ни о том, что чертов роман не пишется. Когда я с ними, все это представляется мне такой мелочью, которую можно поправить одним движением пальца. И после этого еще долго мое отчаянье и тоска не могут вытеснить из меня легкой грусти и сожаленья, словно я оказался глубоко в своем будущем, откуда на мой сегодняшний день можно смотреть только так.

Внуков похож на старика — весь в каких–то морщинах, глаза хитрые, сутулится, говорит глухо да все кряхтит да хехекает. Убегая, он сунул мне листочек, где было стихотворение, написанное им за прошедшую ночь. Я достаю его, поворачиваю к костру и с трудом разбираю черные буквы на багровой бумаге:

Приемник ловит мегагерцы невидимых станций.

Я верую, что где–то люди не спят,

Хотя нелепо думать об этом,

Имея возможность обрести пресловутый покой.

Наличие странных гипотез рождает

Ночных чудовищ леса,

Тревожно шумящих в кустах.

Луны не видно, — несомненно, она съедена.

Звезды абсурдно неизменны,

И лишь на одной заметно движение:

Подобно двум крестам, шевеление жизни.

Конечно, там кто–то умер

И силится дать знать об этом

Иным мирам.

Больше нет никого.

Хортобионты мягкими тенями

Ползают вокруг меня

И поют свои нескладные песни.

Ветви бересклета волнующе шепчут мне:

«Са–а–адри, мана–а–адри…»

Часы исчезли,

Ведь будильник нельзя разыскать на лугу.

В таких случаях силы Травяной Империи

Способны играть со мной злые шутки —

Мне недоступно время.

Я нащупываю ногой хвоинку

И бросаю ее в недра костра —

Он удовлетворен переменой в моем настроении…

Мир, устав ждать моего сна, не выдерживает

И приоткрывает завесу над своими тайнами.

Чу! Слышен скрип его оси,

Видны все трещины в хрустальной тверди —

Не все прекрасно в темноте!

Но время на моей стороне —

Оно движется.

Да–а, брат Внуков…

Вот сижу я здесь один и рад этому одиночеству. Нежный лепесток яркого света уполз на другую сторону земного шара, и я оказался напротив звезд, напротив мироздания, центром которого Хвостик не является. Жуткая перспектива ледяных тысячелетий помрачает рассудок. Я вижу исполинские зубчатые колеса Вселенной и медленно вращающиеся шестерни галактик…

Схожу с ума, факт. То ли крыша поехала, то ли глюки. Институт — научно–исследовательский, географический пункт — конкретный, время — московское, а я очутился посреди странной полночной жизни. Кто–то огромный, как слон, ползает в лесу, шевелится, дышит, да башкой трясет, да кустами трещит, да длинными ручищами за верхушки сосен — цап. А в долине по серебристой траве стремительно носятся тени полупрозрачного свойства. На лугу, слепо блестя стеклами, стоит наша банька с биостанции. Луна переливается, словно новогодняя игрушка, то истаивая до месяца, то расплываясь диском. По шоссе быстро идут два шпиона — воротники подняты, шляпы надвинуты на черные очки, за ручки, подобно кастрюле, несут большую мину, которая громко тикает. В ярко–синем небе медленно и очень высоко проплывает, как рыба, троллейбус со светящимися окнами и грациозно размахивающими усами на крыше. Ай–яй–яй, беда со мною!..

Внезапно темная тень проносится над моей головой, и в кроне тополя у дороги я слышу сильный удар. Ствол вздрагивает, в ветвях громко хрустит, шумит, и на траву тяжело падает девушка, излучающая тонкое голубоватое сияние. Она немедленно вскакивает и принимается прыгать, пока не вцепляется руками во что–то запутавшееся в листве. Повиснув, она несколько раз дергает ногами и снова рушится вниз, но теперь уже с бешено вертящейся метлой. Девушка прижимает ее животом к земле, а метла, отчаянно вырываясь, подпрыгивает и ездит взад–вперед.

Я, оказывается, уже бегу к дереву и коленями падаю на елозящее помело.

— Ведьма, что ли?.. — спрашиваю я недоверчиво.

— Ну, — говорит она.

Я внимательно гляжу на нее. Она усаживается на метлу задом, задирает руку и лижет ссадину на локте длинным и раздвоенным, как у змеи, языком. Кого–то она мне напоминает.

— Где–то я тебя видел, — говорю.

— Так я же на биостанции и работаю, препаратором. А ночью — ведьма.

— Точно! — вспоминаю я. — Тебя Таней зовут. А меня Мазой. За ненормальность.

— Сильно ненормальный–то? — интересуется.

— Порядком, — сознаюсь. — А чего ты в дерево врезалась?

— Да метла у меня старая, с норовом. Как взбесилась — так и будь любезен… Ладно, Маза, спать охота. Бери ее, да пойдем.

Мы встаем и крепко хватаем метлу за оба конца. Вброд по мерцающему ночному лугу мы идем к баньке, и та, завидев нас, как–то сжимается и грузно отпрыгивает боком, звякнув стеклом.

— Тпру, гулявая!.. — строго кричит Танька, и мы забираемся внутрь.

Баня понуро ползет обратно, приминая траву, тяжело вскарабкивается на склон, из которого одиноко торчат две куриные ноги, и со вздохом садится на них. Танька из дверей выпускает метлу, и та, подобно голубю, уходит в звездный рой.

— Не опаздывай завтра!.. — ей вслед кричит Танька и оборачивается ко мне. — Пойдем, Маза, колыбельную мне споешь.

Она вдруг плавно, неторопливо прыгает с порога и летит вперед над тропинками биостанции. Завидуя и страшась, я так же медленно прыгаю сам. Мое тело словно попадает в тягучий, но легкий поток, и я, разгребая синеву позеленевшими руками, плыву за Танькой и вижу, как моя бледная тень скользит по траве.

Мы пролетаем мимо лабы, в глубине которой тускло бликуют микроскопы, мимо домиков Пальцева и Тимофея Улыбки и друг за другом ныряем в открытое окошко. Танька опускается на свою кровать и натягивает на себя смятое одеяло, а я пристраиваюсь на стул, и на меня незаметно наваливается моя обычная тяжесть. Я озабоченно проверяю, не потерял ли я тетрадку, и Танька, видя ее в моих руках, спрашивает, что это.

— Пишу роман, — говорю.

— Дай почитать, — требует Танька, и тут же тетрадь оказывается у нее.

Я открываю рот, чтобы опротестовать, но вместо этого сообщаю:

— Я спою тебе колыбельную, которую сочинил для своей любимой, правда, ей не понравилось, но уж извиняй.

— Стихов, что ли, не любит? — ревниво спрашивает Танька.

— Меня, — грустно объясняю я.

— Ладно, не ной, — отрезает она. — Это все ерунда. Давай пой свою песню.

Песня моя немножечко нескладная и, к сожалению, почти без смысла. Это лишь теплые, ласковые слова, целью своей преследующие создание комфортных для сна условий.

Баю, баюшки, баю,

Не ложися на краю,

Придет серенький волчок

И укусит за бочок.

За окном темным–темно,

Милый Хвостик спит давно,

Спит и лось, и слон, и кит,

Перес да Куэльяр спит.

Светит полная луна,

Мне не спится ни хрена.

Всех, кто нынче были злы,

Ночью скушают козлы.

Ночью встанут мертвецы,

Будут трескать огурцы,

А несчастный божий дух

Будет чертыхаться вслух.

Крикну, землю обойдя:

Нет прекраснее тебя!

Нет прекраснее лица,

Ламца, дрица, гоп–ца–ца.

Баю–баю, баю–бай,

Поскорее засыпай…

Я умолкаю и гляжу на Таньку. Она уже спит. Значит, мне пора уходить. Только осторожненько, на цыпочках!..

Маза и ведьмаки

Хлопая себя по животу, я выхожу из столовки. На биостанции пусто, все работают. Утро яркое, как электросварка. Висят стрекозы, в кустах ходит ветер. Откуда–то появляется Танька–ведьма и идет ко мне. На ней джинсы и майка, на глазах козырек кепи.

— Сколько тебя ждать–то можно? — спрашивает.

— А откуда я знал, что ты ждешь?.. — удивляюсь.

— Знать надо, — ворчит. — Пойдем, дело есть.

— Какое дело? — спрашиваю.

— Тебя на ЛЭП звал Тимофей. Он решил, что это ты обозвал его пса Кондея водомеркой, щитнем, водяной блохой.

— Вот только собак я еще и не обзывал, — говорю.

Мы вместе направляемся к шоссе. Танька достает мою тетрадь и отдает мне.

— Прочитала? — интересуюсь.

— Ну, — отвечает она, и я не понимаю: она врет или как?..

— Какие эпизоды тебе понравились больше всего? — строго спрашиваю я. — На каких героев ты хочешь быть похожа?

— Отстань, а? — злится Танька. — Белиберду какую–то настрочил…

Я обижаюсь и замолкаю. Мы выбираемся на шоссе и двигаемся к ЛЭП.

— Приворотное зелье для Хвостика делать будешь? — спрашивает Танька.

— Какое зелье? — с неохотой бубню я.

— Совсем дурак, да?

— Да.

— Ну все, не ной.

— Не умею я зелье делать, — говорю.

— Я, конечно, помогу. Только это сложно.

— Уж просвети, — бурчу.

— Слушай, Маза, не выделывайся, — снова злится Танька. — Понял, да?

— Понял, да, — огрызаюсь я.

— Вот скажи: что у тебя в жизни любовь изменила?

— Ничего не изменила, — говорю. — То есть все. Жить не хочу.

— Нет, не это.

— А я откуда знаю — то не то! Знаешь — так сама говори!

— Не ори, понял?!

— Понял!

— Вот так… Ну, ты стал добрее, красивее в душе? Можешь совершить благородный бескорыстный поступок?

— Могу, — соглашаюсь, застеснявшись.

— Значит, что с тобой произошло?

— Беда.

— Произошло очищение, усвоил? Ведь любовь, Маза, алогична только внешне. В действительности же она очень тонко отрегулирована. Не случайно же к ней способны лишь сложноорганизованные натуры. Будь она хаосом, она бы их разрушала.

Мы поднялись на холм. Две птицы, вереща, пронеслись над нами. На асфальте валялись шишки. Из–за леса, подобно медведю из берлоги, выбиралось толстое белое облако.

— Молчи, рот закрой, — говорит Танька. — Основной принцип приворотного зелья таков. Если человек любит, то очищается. Душевно, естественно. И наоборот, если очищается, то и любит.

— Ну, — поддакиваю заинтересованно.

— Не нукай, не оседлал… Процесс возбуждения любви идет в четыре этапа. Первый — приготовление зелья–экстракта из дурманил, эмоциогенов и кровососных трав. Второй — самоочищение. Там свои фазы, но о них потом. Третий — очищение экстракта. То есть добавляешь в него свою кровь и смесь пропускаешь через перегонный куб на огне семилетнего сухостоя. Тогда и получается непосредственно зелье. Любовь и кровь — это тебе не банальная рифма, а отраженное в идиоме поэтическое осмысление глубинной сущности явления. И четвертый этап — очищение возлюбленной. Тихонько подсунешь своему Хвостику зелье, она выпьет, чувства окрепнут, суенравие сойдет на нет, и разбуженное сердце потянется к тому, чьей кровью возбуждено. Просто?

— Ну, да… — соглашаюсь, подумав.

— Вот тут я тебе травы выписала, по латыни и просторечные названия, — говорит Танька, доставая какую–то бумажку. — Со своими дураками собери их для экстракта. Если засомневаешься — посмотри по определителю или сходи к Пальцеву. Все?

— Все, — киваю я. — Вот и ЛЭП.

Танька улыбается мне, делает ручкой и разворачивается. Отойдя немного, она вдруг прыгает вверх, превращается в птицу и над дорогой улетает обратно к биостанции, громко хлопая крыльями.

Я перебираюсь через лужу в канаве, через бурьян и иду по петляющему между опор ЛЭП проселку. Надо мной висят стрекочущие провода. Проселок задавлен лениво выбирающимися из земли сизыми валунами в рыжем меху, стиснут лесом и задушен малинником. Над дикой рожью и гречихой между камней воздух тихо трепещет. Вышки ЛЭП, качаясь, шагают мне навстречу, перешагивают меня и уходят назад. Мне кажется, что что–то не так. Я задираю голову и в ослепительно синем небе вижу белую луну и слабое мерцание звезд, словно зеркало на дне реки. Тающие огни усыпали все небо. Мне опять становится жутковато.

Поднимаюсь на пригорок и вижу Тимофея Улыбку, который сидит на бетонном башмаке опоры. Заметив меня, он начинает ухмыляться. Я не спеша подхожу и, согнав шмеля, усаживаюсь напротив него на торчащий из травы изгиб огромной автомобильной покрышки.

— Так, значит, из городу приехал?.. — осведомляется Тимофей.

Премерзкая, скажу я вам, у него улыбка.

— Ага, — говорю.

— И как там?

— Нормально, — осторожно отвечаю.

— И значит, как приехал, так Кондея моего и обозвал, да?

Он поднимает ладонь, и я вижу под ней пса с высунутым языком. Я сбит с толку и молчу.

— А троллейбус не ты приваживаешь? — проницательно смотрит на меня Тимофей.

— Какой троллейбус?.. — нервничаю я.

— Да ты не ври, не ври, землячок, — ласково так, сволочь, убеждает. — Я же все равно косточки твои обсосу. Уйду на кудыкину гору за семь тропинок три притопочки, сяду на кол и обсосу. Так что давай говори, а то в валета превращу…

— Да не знаю я про ваш троллейбус!.. — воплю я в ужасе.

— Не знаешь?!. — орет Тимофей, вскинувшись, но тотчас съеживается, только улыбка его проклятая еще шире расползается. — Ну, ладушки, ладушки… Только вот на мухоморе–то зубки человеческие отпечатались… Понял, землячок? Ты учти это, бойся…

— Чего мне бояться?.. — трясясь от страха, протестую я.

Тимофей еще раздвигает улыбку, и я вижу, что она уже стала шире лица — губы висят в воздухе по обе стороны головы.

Волосы колыхаются на моем затылке.

— А кто Утопленника надумал хватать? Лето настало, человек утомился на дне жить, вышел на солнышке полежать, а его давай за руки–за ноги в «скорую помощь»! Живого–то утопленника — и в морг!.. — тут я дар речи теряю, а Тимофей все говорит, да расплывается, да глазками хитрыми светит. — Ты строй ангелочка–то, строй… Все равно никуда не кинешься, ноженьки–то — ап! — мертвенькие!..

Я роняю взгляд на колени и вправду чувствую, что ноги немеют.

— Я тебя, сердынько, еще до кукушкина плача съем. Не увидишь ты, как придут за тобою девять волчьих голов на крысиных хвостах, не услышишь, перышко ты мое, как воробышки завоют!.. — он вдруг резко наклоняется ко мне, приближаясь сразу на полтора метра, а я подпрыгиваю, окатываясь ледяным потом. — А кто на Бабкином лугу микрорайон построил?.. — хрипит он. Улыбка у него уже, наверное, метр от края до края и все растет, растет… — Мы и глазом моргнуть не успели, а там уже котлованы и краны, а?.. Это на Бабкином–то лугу, на зенице ока?..

— Да отстаньте вы от меня! — не выдержав, воплю я. — Чего ко мне привязались?.. Не знаю я ничего!.. Сам–то кто такой?!.

— А сторож я, — улыбаясь, вдруг тихо и добродушно поясняет Тимофей. — Биостанцию вот сторожу, баню, чтоб не бродила, дорогу, лес вот, реку, чтобы не виляла, плотину, чтобы злые люди не заминировали, водохран… Да все сторожу, мир сторожу, небо, звезды, космос!.. Я же здесь не к вам, дуракам, приставлен, а к Великой Дыре за Багаряком, из которой время течет…

— Какое время?.. — совсем опешиваю я.

— Ну, землячок, как это — какое? Нормальное… Сугубо Человечее. Ведь только человек его ощущает, а природа–то вечна, ей что минута, что миллион лет… Вот у нас, на Земле, источник времени здесь. А я караулю, чтобы не уперли.

— А я тут причем?! — вою я, хватаясь за башку. Мне понятно все, кроме одного — каким образом я тут замешан?!

— А тебя я сожру!! — звериным голосом рычит Тимофей и бросается на меня. Пасть его распахивается по всей своей неимоверной ширине, и две сотни зубов сверкают на солнце.

Я каким–то образом оказываюсь уже в кусте малины. Пока Тимофей перелезает покрышку, я кидаюсь прочь по заросшим гречихой рытвинам и рассохшимся пням. Тимофей необычайно ловко и быстро карабкается за мной, качая своей улыбкой, как самолет крыльями, и над улыбкой желтым светом пылают два его глаза.

Я долетаю до опушки и чешу дальше, не чуя от страха ног под собою. Тимофей своей улыбкой врезается в лес и ворочается позади, не в силах продраться двухметровыми губами между деревьев.

— Ну, землячок!.. — кричит он. — Жди своего, коли ушел!.. Повезло тебе, что мне доброта моя жрать тебя не позволяет!..

А я бегу, бегу, бегу, да по лесу, по лесу, по лесу, да по лугу, по лугу, по лугу, да вниз с холма по пальцевским грядкам с опытными посевами, да через забор на биостанцию.

Злобные недоумки

С утра по распоряжению Пальцева все пошли строить теплицу, а Маза решил собирать травы из полученного списка. Сначала он попытался уговорить Барабанова пойти с ним. «Ага, — сказал Толстая Грязная Свинья, — сейчас все свои важные дела брошу и пойду с тобой ерундой заниматься, а ямы будет рыть Александр Сергеевич Пушкин». Тогда Маза забрал массивный том «Определителя высших растений», принадлежащий Николаю Маркову, и отправился один.

Он вышел на луг, по которому гулял ромашковый бриз, сел на склоне берега и открыл талмуд. На титульном листе справочника, где значился коллектив соиздателей из шести академиков и восемнадцати професоров, рукою Свиньи было написано: «Николаю Маркову в знак благодарности за помощь при написании этой книги от автора». Маза нашел по оглавлению «плантаго майер», необходимый в зелье для крепости любви в странствиях, скитаниях, паломничествах и поисках истины, и углубился в созерцание.

— Здравствуй, — услышал он через некоторое время над собой и, подняв голову, увидел Бобриску.

Это было прелестное кудрявое существо с глазами полными покоя и веры в человека. Оно было столь непорочно и чисто, что в его присутствии даже белый медведь мог почувствовать себя бурым. Солнечный свет вокруг него тихо трепетал от нежности и умиления. Звали Бобриску Ирочкой Бобровской.

— Зачем у тебя определитель? — спросила Бобриска. — Это ничего, что я вмешиваюсь?..

— Ничего, — сказал Маза. — Мне надо найти эти растения.

— А почему твои друзья тебе не помогают?

— Не друзья они мне, — мрачно сказал Маза, — а ренегаты.

— Хочешь, я тебе помогу? — предложила Бобриска.

И до обеда они добросовестно ползали в чаще трав среди хортобионтов по всему лугу, от дальней сосновой опушки до блещущей реки, а над их головами вращался сумасшедше–синий небосвод, да с каждым часом со всех сторон все сильнее стискивало чудовищное давление зноя.

Набрав огромный букет, Маза отнес его на биостанцию в гербарную комнату и пошел в домик к недоумкам, которые на обеденном перерыве, откушав, собирались пить чай.

— И мне чаю, — сказал Маза, входя.

— Правильно!.. — закричал Ричард со звоном в голосе. — Теперь мне кружки уж точно не достанется!..

Маза сел на койку и сообщил:

— Никто, никто не хотел помочь мне собирать траву. Я пришел, чтобы засвидетельствовать вам свое презрение.

— Адекватно, — строго ответил ему Николай Марков для интеллектуализации беседы.

Николай Марков был очень, очень высок, тощ и мрачен. Глаза его смотрели только прямо и никогда не мигали. На его, по выражению недоумков, «поросшем бровями» лице лежал отпечаток загадки и иномерного знания.

— Тортик–то вы уже съели? — без подвоха спросил Маза у Николая.

— Какой тортик? — вскинулся Ричард, широко раскрыв глаза.

— И правда, какой тортик? Не было никакого торта, — твердо заявил Николай Марков и обратился к Свинье: — Скажи, ты помнишь какой–нибудь торт, хоть один?

— Значит, съели и ни единой душе не сказали?.. — тонким голосом переспросил Ричард.

— Наврали тебе, Ричард, злые языки, — возразил Свинья.

— Сволочи… — Ричард тихо покачал кудлатой головой.

— Мой лучший друг украл у меня часы и ничего мне не сказал, — проскрипел Внуков, который любил иногда изъясняться коротенькими притчами. — Так бы я ему и поверил…

— Да все вы!.. — Ричард в отчаянии махнул рукой. — Намеднись иду вечером из лабы, глядь — Бобриска тортом обжирается. Я в гости захожу, сижу, ноль внимания. Тогда, говорю, угостила бы, говорю, что ли. Она сунула мне какой–то заплесневелый сухарь и говорит, что больше ничего нету…

— Факт, не было, — осторожно заметил Барабанов. — Известно, кто ее саму угостил очень маленьким кусочком.

— Конечно не было!.. — ломким голосом закричал Ричард.

Пузан стал разливать по кружкам вскипевший чай и сказал:

— Мнительный ты больно, Ричард…

— Помолчал бы ты хоть пять минут!.. — простонал тот.

Все без слов стали брать чай. Ричард сидел и глядел в пол. Наконец он поднял голову. Взгляд его, натренированный подозрениями, мгновенно обнаружил нехватку ему, Ричарду, кружки. Ричард обвел всех отчаянным взором, вскочил и бросился вон из комнаты.

— Стой!.. — закричал Маза. — Возьми у меня!..

Но было поздно. Внуков закряхтел.

— Когда я вижу похороны, я не могу усидеть дома, — рассказал он. — Я выбегаю на улицу, останавливаю процессию и говорю: «Вот такие пироги!»

— Ты, Маза, слышал рассказ Ричарда «Рыбалка»? — обратился к Мазе Николай Марков. — Нет? Тогда слушай.

Рассказ Ричарда «Рыбалка»

Вы уж, товарищи, послушайтесь моего совета, не посещайте рыбную ловлю: очень это обидное во всех отношениях явление для сознательных трудящихся.

Вот вам пример. Пошел я раз летом на пруд рыбачить, размахиваюсь и забрасываю закидуху, только вместо воды в кусты угождаю и начинаю без промедления освободительные движения проводить: тягаю, тягаю лесу, будь она неладна, вдруг как дерну ее… Крючок, не задумываясь, обламывается, и мне в полной мере по лицевой части грузилом свинцовым забубенивает.

Такие вот выкрутасы случаются.

А то еще друг, сволочь, заманил меня на зимнюю рыбалку, посулив кучу рыбы. Пошли мы на реку, мороз крепчает, вьюга завывает, ну просто черт знает что за погода происходит! Начали до воды добираться: долбили–долбили часа два, покуда земли не достигли. Мы, натурально, до речки–то еще не дошли, а когда наконец добрели до нее, то увидели, что лед на ней вовсе отсутствует, но льдины все же шныряют. Он и тут меня подбил со льдины половить, я скок на одну, а она, не будь дурой, кувырк…

Еле до острова доплыл, а потом бегал, обледенелый, по нему и верещал на все знакомые мне лады. К вечеру снял–таки катер меня, заскорузшего, так я все устремлялся в печку корабельную ворваться, еле меня удержали.

И такое бывает…

Другой раз на лодке осенней порой рыбку удил. Выехал на зорьке, сижу, воздух нюхаю, в камыши гляжу, наслаждаюсь, одним словом, природными ресурсами. А тут бултых во–о–от такая зараза в кувшинках, чтоб им провалиться. Ну, думаю, ей–богу, братцы мои, сом! Подгребаю тише воды к тому месту, снасть осторожненько распутываю, крючки вострю, груз (пять кирпичей связанных) только стал опускать за борт со всеми предосторожностями, а тут откуда ни возьмись утка из камышей — порск, вслед за ней — ш–ш–шарах!!! — из двух стволов кряду над самым что ни на есть ухом. У меня ажно руки повяли, груз — нырк, веревка от груза — в петлю и на ноги, дерг меня в пучину, даже пузырь не пустить напоследок.

Этакие передряги.

Правда, охотник–то и спас меня. Но через это вы лучше рыбу на базаре берите, рыбачить, сами понимаете, себе дороже.

Конец рассказа Ричарда «Рыбалка».

— Однако время поджимает, — сказал Барабанов. — Пальцев–то раскипятится, да начнет сухонькими ручонками махать, да забегает кругами… Ты знаешь, Маза, презабавные истории, как мы с ним вчера на экскурсию ходили?

— Нет, — сказал Маза.

— Тогда слушай. Рассказываю историю про экскурсию Пальцева. Надысь пошли мы с Пальцевым на экскурсию. А Пальцев прославился тем, что придумывает новые способы научной работы. Вот и на этот раз он придумал рассказывать про растения разнообразные легенды и мифы. Пошли мы это, значит, а он возьми да и найди адонис. Стал он тогда рассказывать: «Однажды один древнегреческий царь заточил одного юношу в темницу…» Тут он осознал, что забыл продолжение, долго вспоминал, делал вид, что переживал за юношу, и задумчиво закончил: «Вот такая сказка…»

— Ничего не соображает, — подвел итог Маза.

— Во–от… А на водохране стали купаться, он неожиданно для себя и предложил: давайте, мол, отожмемся раз по тридцать для бодрости, а?.. Сам хлоп на живот и давай отжиматься. Раза три отжался, да побагровел, да глаза выпучил, да затрясся. Вскочил и говорит нам эдак раздосадованно: «Никакого эффекта!..»

— Один Витька увлекся отжиманиями и ничего не заметил, — сообщил Внуков.

— Давай каждые–то пять минут припоминать!.. — заворчал Витька. — С ума вы, что ли, сошли?..

— Это ты, Витька, с ума сошел, — мягко сказал Николай Марков.

— Ты и раньше–то был того, не в себе маленько, — заметил Свинья. — А сейчас, видно, и накрылся медным тазом…

— Свинья, ты дурак, — вкрадчиво и настойчиво сказал Витька.

— Почему это я? — удивился Свинья. Спор начинал приобретать теоретический характер. — Ошибаешься ты, Витька. Ты не спеши, ты трезво рассуди, мы же тебя не торопим. А если желаешь, можешь даже спросить хоть у кого. Просто выйди на дорогу и спроси у первого встречного, кто из нас двоих является дураком. И первый же встречный скажет, что дурак — ты.

— Нет, Свинья, это ты дурак, потому что ты мне завидуешь и плетешь козни. Ведь не скажешь же ты, что любишь меня!

— Конечно не люблю, я же не дурак. Но и не завидую — участь–то твоя незавидная. Положа руку на сердце, я тебя, Витька, ненавижу.

— Я и говорю, что дурак! К тому же еще и агрессивный! — обрадовался Витька. — Тебя надо изолировать, а то вдруг вон Мазу поцарапаешь!

— Уел, — скептически хихикнул Свинья. — Ненависть к тебе ведь не повод для вывода, что я дурак. Вот ты, Витька, как ко мне относишься?

— Нормально. Спокойно.

— Вот я и говорю: разве к дуракам можно так относиться? Их надо ненавидеть, как я тебя, к примеру. В душе, конечно. Ну, убедил я тебя?

— Ладно, убедил, — раскипятившись, согласился Витька. — Я дурак, а ты умный. Тогда я скажу, что безнравственно жрать баранки человека, которого ты в душе ненавидишь. И сидеть на его койке безнравственно. И кружкой его пользоваться. И мазью от комаров. И кедами. И зубной пастой. И энцефалиткой…

— Ты, Витька, ктырь, — сообщил Свинья. — Ты даже не дурак, а злобный недоумок.

— Время! — сказал Николай Марков. — Пора за работу.

Маза и суета

Сбавляя накал, солнце медленно уходит за черные зубцы соснового бора. Небо заливает аквамарин и приносит с собою звезды, как волна приносит с берега песчинки. Густая синяя тень опускается на биостанцию. Выщербленные стены домиков и костяшки забора смутно белеют. Зажигаются большие, голые, неуютные окна, и в их свете вьется мошкара. Над дальним лесом стоит облачный вал — скульптурно–объемный и лимонно–лиловый. В зените беспощадно ярко в ореоле своего холодного огня сияет режущая глаз луна, покрытая полупрозрачными морями.

Рядом со мной на бревнах возле самопального теннисного корта сидит Толстая Грязная Свинья. Танька–ведьма сказала мне, что сегодня мы пойдем в лec по одному очень важному делу и нужен человек, который помог бы мне дотащить зеркало и оконную раму.

— А зачем они? — поразился я.

— Не твоего собачьего ума дело, — ответила она.

Танька появляется из–за кустов и идет к нам. Заметно, что она нервничает. Она глядит на нас и шипит:

— Гос–споди…

Вслед за ней мы направляемся к домику Тимофея Улыбки. Оконная рама стоит в крапиве у задней стены.

— Берите, уроды, — говорит Танька.

Кряхтя, мы поднимаем раму, и, ругаясь на нас, Танька кладет сверху зеркало.

— Давайте, — говорит она. — И только попробуйте мне разбить!..

Мы выходим на шоссе.

Ночью у деревьев вырастают какие–то новые ветви, которые перекрывают дорогу, как галерею. В сосновых лапах тихо, но очень напряженно, изредка там мелькают электрические искры. Над ветвями плывет луна, и деревья вершинами смахивают с ее боков светящуюся пыль. В молчании мы выходим за поворот.

На другом конце дороги, заметив нас, поперек шоссе застывает ярко освещенный пустой троллейбус. Вдруг его рога–усы на крыше прижимаются к корпусу, двери, лязгая, захлопываются, он с гудением быстро разворачивается и кидается прочь, за холм.

— Стой, бандюга!.. — не ускоряя шага, ему вслед звонко кричит Танька и раздраженно сообщает нам: — Вынюхивает тут, ездит все, высматривает что–то… Ре–зи–дент!..

Мы со Свиньей ничего не говорим.

Долина простирается перед нами, ночью неожиданно широкая и туманная. По ней стелются седые гривы, изредка мелькают какие–то тени. Вдали, за волнующимся, мерцающим голубым озером полночного луга, по которому разбегаются лазурные круги, темнеет невысокая насыпь. Изредка к мосту пролетают поезда и электрички. В электричках у раскрытых дверей сидят мужики, глядят в лицо тьмы, курят с пониманием и бросают вниз окурки, которые алыми огнями катятся в воздушных вихрях над рельсами.

— Куда мы идем, Тань? — робко спрашиваю я.

— Всюду нос суешь, всюду лезешь, — ворчит Танька. — На одну поляну идем возле Старой Багарякской дороги… Будем проходить первую ступень в самоочищении — очищаться от суеты. Чтобы в зелье кровь пошла без ее гена. И чтобы в крови реципиента ДНК выстраивалась по ее подобию…

— А почему от суеты? — не унимаюсь я. — Может, например, лучше от обмана?..

Мы доходим до Старой Багарякской дороги и сворачиваем на полузаросший проселок. Сверху наваливаются деревья, и становится совсем темно, лишь в чаще изредка пробивается свечение фосфорической плесени да под опавшей листвой и хвоей горят, как красные лампы, невысокие мухоморы.

— Обман — производная духа, — поясняет Танька. — А суета зачастую одна из составляющих. Суета — это коррозия духа.

— А мне можно очиститься от суеты?.. — вдруг тихо просит Барабанов. — Может, и я кого–нибудь полюблю?..

Танька чего–то ворчит, что всякие олухи навязываются на ее шею, но разрешает, если хватит эликсира.

Некоторое время мы молча идем по лесу.

— В человеке есть незримые стены, — снова говорит Танька, срывая травинку и хватая ее губами, — которые отделяют его от других людей, от природы, от понимания… А суета не дает человеку найти в себе этот предел, а если такое и происходит, то не дает его преодолевать. Поэтому очищение для зелья надо начинать с очищения от суеты.

И опять мы молчим, шагая в траве.

— У меня был один знакомый охотник, — сообщает Танька. — Однажды он приехал сюда охотиться, и на Багаряке птицы заклевали его насмерть. От него остался один только стих:

Как дойду до тихой реки,

Без сомнения и без зла,

С легким лязгом взведу курки,

Гляну в гладкие два ствола.

Цифры строгие черных гнезд —

Слуги прошлого — только тронь!

Два цилиндра свинцовых звезд

Молча выложу на ладонь.

Каждой вечности — свой патрон.

Пусть ответит за все сполна

Разделяющий нас закон,

Возведенная в нас стена.

Но за этой глухой стеной

Безотчетный почую страх…

Птицу, поданную волной,

Тихо вынесу на руках.

— Вот и пришли, — говорит Танька, и мы сворачиваем с дороги на небольшую поляну. — Ставьте раму на пень.

Мы устанавливаем раму и для надежности подпираем ее палкой.

— А зеркало–то кто же вверх глазом кладет, идиоты!.. — вдруг кричит Танька, увидев зеркало на траве. — Сейчас колдуны как полезут наружу, если они мимо проходили!..

Но ничего не случается, только с осины срывается лист, кружит над поляной и падает в зеркало, как в колодец.

Танька оглядывается.

— Ну, будем начинать, — решает она, в тот же миг вспыхивает голубым огнем и, сыпля искры, взлетает вверх.

Задрав головы, мы со Свиньей наблюдаем за Танькиными виражами над поляной.

— Тучи надвигаются!.. — падая, кричит она нам. — Наврали синоптики!..

Она приземляется. Под ее руководством мы хватаем раму и держим ее плашмя. Танька берет зеркало, отходит в сторону, отворачивается и начинает колдовать:

— Птица–сова, не засти крылом… Облачный конь, ие вплетай в гриву… Месяц–июнь, омой, месяц–июль, освежи, месяц–август, остуди ладони… Стая ветров, принеси на губах, звезды Семирака, взлетите над миром, время–полночь, подними секиры… Тын — ветшай, стынь — завой, пень — цвети, волк — влюбись!.. Сестрица–луна, посреди лета подари света, проведи кругом, распаши плугом, пролей градом, взрасти садом…

И мы с Барабановым видим, как луна, отражающаяся в зеркале, вздрагивает и словно затягивается прозрачной пленкой, качается, переливается… И вдруг с наклонной плоскости стекла в подставленный граненый стакан катятся яркие, сияющие, пахнущие морозом капли лунного огня и со звоном падают на донышко.

— Падай, лунный свет, не на кровли изб, не на грязь дорог, падай в жадный рот!.. Падай, лунный свет, не в туман чащоб, не на мерзлый луг, на ожоги губ!.. Падай, лунный свет!..

И лунный эликсир в стакане набирается, стакан ощутимо тяжелеет, и вот Танька бросает зеркало.

— Прямо держи!.. — кричит она нам, и мы моментально исправляем крен нашей оконной рамы.

Танька щедро плещет на стекло из светящегося стакана, и стекло распускает радуги, вспыхивая подобно зимнему солнцу.

— Пей половину! — приказывает Танька и тычет стаканом мне в зубы.

Ошалев, я делаю глоток, а остальное опрокидывает в себя Барабанов. Тяжелый ледяной шар прокатывается в моей груди, и у Свиньи с электрическим треском растопыриваются волосы.

— Держи! — командует Танька Барабанову, устанавливая раму вертикально на пне. — Маза, прыгай через стекло!.. Давай скорее, рыбкой!.. Спешите, спешите же, дураки, эликсир нестабилен, смотрите — тучи надвигаются!..

И я вдруг разбегаюсь и самозабвенно кидаюсь вперед, прыгаю прямо в стекло, ей–богу, но прошиваю его насквозь и обрушиваюсь на траву, а по другую сторону стекло вырывает из моей души целую лавину каких–то железяк, пружин, консервных банок, да бумаг, да рваных билетов, да фантиков, шнурков, копеек, да тряпочек, пуговиц, скрепок, да еще невесть чего до черта…

— Пошла, пошла суета!.. — радостно вопит Танька. — Давай второй раз, третий!..

И я лечу во второй раз, исторгая новые потоки дребедени, и третий, выбрасывая остатки.

— Теперь наоборот, меняйтесь местами, олухи!.. — не утихает Танька.

Я лихорадочно перехватываю раму из рук Свиньи, а Свинья отскакивает, примеривается и бросается на меня. Удар едва не сносит меня, а Свинья, треснувшись о стекло, шлепается рядом. По другую сторону рамы из нее вылетает какой–то человечек и катится по траве.

— Все!.. — отчаянно восклицает Танька, и в тот же миг тучи закрывают луну.

Сумрак и тишина.

Подождав, пока рассеются фиолетовые круги в глазах, я осторожно кладу оконную раму на пень. Свинья медленно садится и трет темечко. Танька подходит к нам. И тут мы слышим стон.

Чуть поодаль в ромашках лежит маленький человечек. Он кудрявый, с длинными носом и бакенбардами. Он открывает свои черные, быстрые глаза, и мы цепенеем. Перед нами находится великий поэт Александр Сергеевич Пушкин.

Злобные недоумки

Было воскресенье, на работу никто не пошел, и Маза спал до полудня. Сумасшедшее древнее солнце окутало землю облаком невесомого огня, и планета казалась вплавленной в солнечный протуберанец, как муха в янтарь. Загар полз по сосновым стволам, словно румянец по пирогам в духовке. Река приникла к берегам и изредка трепыхалась. Луга расползлись. Пес Кондей лежал у ворот, высунув язык на полметра.

Маза проснулся помятым и потоптанным, с мутью в глазах, с кирпичом в животе. Челюсти онемели, ноги гудели от комариных укусов, тело покрылось мылким потом. Рядом в таком же состоянии лежал Барабанов. Еще в комнате находился Николай Марков, который пил холодный чай и читал газету с помидорными пятнами. На солнцепеке за окном загорали Пузан с Внуковым, и Ричард, умостившись на чурбаке, что–то писал.

— Свинья, Николай… — позвал Маза. — Вы обещали меня сегодня за земляникой сводить… Слово–то держать надо…

— А кто это не держит слова? — строго спросил Николай.

— Ты, к примеру…

— Я? Почему это я?

— Ты. Потому это ты.

— Тогда вставайте, — сразу заявил Николай. — Решили — так идем. Эй, Свинья, чего разлегся?..

— Ой, да потом сходим!.. — запаниковал Свинья. — Кто тогда будет жуков из эфира доставать? Александр Серге… — тут он осекся.

— Дам в дыню.

— Ладно–ладно, — проворчал Свинья. — Раскомандовались… Вот стану профессором, все плакать будете… А то давай человека–то прямо из постельки… Ричарда зовите… И этих…

Услышав окрик, Пузан и Внуков направились к домику, а Ричард подумал, не нанесли ли ему оскорбления этим предложением, и встал немного погодя.

— Орать–то зачем?.. — пробурчал он, входя в комнату. — Я тут, кстати, рассказ новый написал… Давайте я прочитаю, а потом мы двинемся…

Рассказ Ричарда «Комод»

Подумал я и решил комод приобрести, куда все складу, а на нем все поставлю, благо что ничего нет.

Дело, размышляю, малохлопотное и быстрое.

Получаю зарплату и мирно иду в мебельный, где трудящиеся комодами и прочей добротностью обзаводятся.

Покупаю, а грузчиков, говорят, нет. Ну, сам попер, а живу от этих хамлов далече. Вначале волоком, а потом таранить стал. Хотел в трамвай сунуться, но кондукторша ящик из моего приобретения выхватила и на голову мне напялила.

— Будьте добры, — закричал я, — снимите это образование, а то я могу комод выронить по принципу невозможности вести обзор!

На что меня обозвали и выпихали из трамвая.

Своею силой довлек я гнусный комодище, взопрел весь, пока заволок его в свою комнатушку. Отдышался и решил внутрь взгляд бросить. Открыл самый большой ящик и засовал туда голову для осмотра, когда же обратно хотел извлечь ее, то не получилось.

Заревел я диким голосом, но никого не было. Поплакал я, поплакал да и уснул в комоде. На счастье свое, дверь не успел запереть, утром почтальон пришел, позвал слесаря, он и развалил, сволочь, весь комод.

Остался от покупки один нижний ящик, и тот с сучковатым дном. Так я еще и от него бед натерпелся.

Насыпал я в него земли и горох высадил. Горох созрел, понабежали мыши и смолотили горох, а за компанию и сервант, только что мною купленный.

Вот оно, наше–то коммунальное ротозейство к чему приводит!

Конец рассказа Ричарда «Комод».

Тем временем у Пузана попросили кружку для земляники.

— Безнравственно просить кружку у человека, которого ты в душе ненавидишь, — сказал Витька Барабанову.

— Что ж такое–то, беда!.. — запричитал Свинья. — Если быть до предела откровенным перед самим собой, то без обиняков и экивоков можно смело заявить, что это не я, а Николай Марков кружку просил!

— Вот ему и дам, а тебе, свинье, нет, — ответил Витька.

— Ты, Витька, ктырь, — сообщил ему Свинья.

Собравшись, они вышли из домика и пошагали к воротам. У ворот на табуретке сидел Тимофей Улыбка.

— Куси их, Кондей, — улыбаясь, пихнул он ногой Кондея.

Маза быстро перекочевал в хвост процессии.

— За что же это нас кусать–то!.. — возмутился Свинья, проходя в ворота. — Идут люди, приличные, интеллигентные, научные работники, не трогают никого, и вдруг собака огромная — мчится, лает!..

— А не ходите мимо без колбасы, — пояснил Тимофей.

Долина, куда они спускались с холма, была подернула маревом. В высокой траве отчаянно стррр–тррр–трррекотали хортобионты. За желтым валом плотины раскаленным жидким серебром пылал водохран. В бешено–голубом небе изредка проносилась птица и медленно плыл тяжелый облачный дредноут. Они плавно погрузились в запах разогретого асфальта, горячей пыли и изнуренных зноем трав. Они разделись и разулись, и каждый их шаг отпечатывался на тысячу лет.

— Я еще одно стихотворение написал, — сообщил Внуков. — Вот послушайте.

Многоголосый шепот твоих волос,

Многоволосый ливень взлетевших гроз,

Дождь на Земле из разноцветных полос,

Жизнь на Земле рвется сквозь жизнь твоих волос.

Маза вспомнил Хвостика, вспомнил свой роман и опечалился.

Многолучистый веер твоих ресниц,

Многоресничный ветер любимых лиц,

Солнечный свет весь из танцующих спиц,

Светила небес сияют на спицах твоих ресниц.

— Если бы ты, Ричард… — начал было Витька, но Ричард с грустью перебил его:

— Прежде чем что–нибудь сказать, Витька, подумай, интересно ли это окружающим.

Витька помолчал, тяжело дыша, и ответил:

— Я Свинью больше не буду замечать, потому что он меня в душе ненавидит, и тебя, Ричард, не буду.

Ричард споткнулся, тоскливо махнул рукой, скис и спрятал глаза.

Они шли по гребню плотины и смотрели в глубину речной поймы, в эту даль, синюю и нереальную. Они видели пространства лугов и холмы, поросшие лесом, блистающий извив речки, съежившуюся биостанцию и уж совсем крошечную спичку водонапорки далекого города Лучегорска.

— Видишь вон там на склоне щелповник? — негромко спросил Мазу Николай Марков.

— Какой щелповник? — не понял Маза.

Николай оглянулся на недоумков и коротко ответил:

— Потом.

После плотины тропа уходила в лес, который и славился земляникой. Вскоре Пузан, Свинья и Внуков исчезли в разлапистых папоротниках, и лишь Ричард одиноко сидел вдали на пенечке и что–то переживал.

— «Потом» пришло? — спросил Маза Николая.

Николай долго молчал.

— Щелповник — это лес, в котором водятся щелпы, — наконец сказал он и посмотрел Мазе в глаза.

Маза ждал продолжения. Николай сдался:

— Экотоп биостанции феноменален тем, что в нем собраны почти все биогеоценозы края. Это позволяет предположить здесь и существование внематериальной формы жизни, которую принято называть щелпами. Их обнаружил Пальцев, когда ставил опыты по фотосинтезу и закрывал на ночь растения стеклянными колпаками. Утром некоторые колпаки оказались пусты. Дело происходило вон в том лесу, — Николай протянул длинную руку.

— В щелповнике, — подсказал Маза.

— Да. Щелпы могут принимать облик любого растения, животного и человека. Их ареал — щелповник. Почему так — никто не знает.

— Может, — предположил Маза, — под щелповником руды какие особенные, ископаемый урюк…

— Нету там урюка ископаемого, — ответил Николай. — Человек, который сроднился со здешними местами, явственно чувствует здесь присутствие чего–то иного. Иногда даже видит. А если случайно заденет щелпа, то может заболеть щелпизмом. Это выражается в том, что человеку нигде, кроме биостанции, жизни нет.

«Вот и приехали!.. — подумал Маза. — Щелпизм плюсуем к ненаписанному роману, и являются ведьмы, Тимофеи Улыбки с улыбками и все прочее…»

— Эй, вы почему не набрасываетесь на землянику жадно и алчно? — издалека спросил Барабанов.

— Уходи, Свинья, с моей делянки!.. — закричал из–под его ног ползающий там Витька. — Встал прямо на ягоды!..

— Я не дурак, чтобы на ягоды вставать. Я рядом стою, да будет тебе известно, и кушаю их сбоку, аккуратно.

— Безнравственно жрать ягоды, найденные человеком, которого ты в душе ненавидишь.

— Ты, Витька, ктырь, заявляю тебе в очередной раз. Но ведь, помимо этого, ты не имеешь морального права реагировать на мои эскапады, так как, согласно твоему заявлению, ты меня не замечаешь.

Свинья и Витька углубились в препирательства. Спор их все ожесточеннее касался вопроса критериев нравственности и глупости.

— Что это у тебя, Николай, за царапины на груди? — спросил Внуков, подходя поближе вместе с Ричардом.

Эти царапины Николай заработал утром, когда за ЛЭП ломал для Мазы и зелья семилетний сухостой.

— Медведь задел, — разъяснил Николай Марков. — Я стремительно убегал, а он задел тяжелой когтистой лапой.

Ричард недоверчиво фыркнул.

— Как же он тебя по груди задел, если ты убегал? — удивился Внуков.

— Он сзади и поцарапал, — мрачно ответил Маза. — Только на неприличном месте. Это место Николай не мог показать, поэтому точно так же себе грудь расцарапал.

Ричард сразу понял, как ловко его выставили дураком, и на глазах его блеснули слезы.

На биостанцию они возвращались той же дорогой. По одну сторону плотины светилась туманная гладь водохрана в сиреневой тени и кричали речные птицы в валунах, по другую к знойному мареву над долиной примешалась сигаретная синева начинающею сгущаться вечера. Облачный дредноут теперь переплыл полнеба и висел на юге. На шоссе Маза увидел возвращающуюся с купанья Таньку–ведьму, с полотенцем вокруг талии и в кепи. Оставив друзей, он нагнал ее и пошагал рядом.

— Почему молчишь? — спросил он.

— Стихи сочиняю, — ответила Танька.

— Прочитай, — попросил Маза. Танька не стала ломаться:

— По песчаному карьеру бегают собаки

И валяются на солнце рыжим брюхом вверх.

В небеса ныряют птицы, и в седой папахе

Доживает одуванчик свой короткий век.

Мимо поля, мимо сада наш автобус дачный

Прочь из города, из ада, где давным–давно

Лето нежится на крышах, голуби кудахчут

И идет в кинотеатрах скучное кино.

А за городом, знакомым, точно «буки–веди»,

По ночам, как будто вздохи, травы шелестят,

Звезды прыгают с подножек поездов–созвездий,

Одуванчик шлет куда–то боевой десант.

Там, на воле, встретит ветер, зацелует платье,

Солнце спустится с престола к светлому крыльцу.

Со всего разбега кинусь к озеру в объятья

И прижмусь к его родному, мокрому лицу.

И того, к кому летела и кого любила,

Я увижу в сизых буклях облачных седин:

Рыжий клоун августейший, Августин мой милый,

Конопатый император солнечных долин.

— Вот так! — после паузы сказала Танька и, не прощаясь, свернула в ворота биостанции.

Маза и источник времени

Уже примерно час мы с Танькой идем по лесу на Источник Времени. Лес сосновый, чистый, светлый, наполненный изменчивым лунным дымом, словно опутанный паутиной. Мы шагаем по пояс в папоротнике по корням и шишкам. В небе несутся рваные, полупрозрачные, клочковатые облака. За ними то разгорается, то меркнет большая–большая луна. Она такая большая, что кажется, будто она приблизилась к Земле, и деревья, подчиняясь ее сияющему тяготению, потянулись к ней.

— Фляжку не посеял? — спрашивает Танька.

Я трогаю пузатую армейскую фляжку в брезентовом чехле, засунутую в карман штормовки, и говорю:

— Нет. А что, Тань, время жидкое, что ли?..

Танька не отвечает.

— Стой! — вдруг восклицает она, резко останавливается и тормозит меня: — Что там впереди видишь?..

Робея, я всматриваюсь в сумрак, но вижу только круглую и чистую, будто подстриженную, поляну, а посреди нее — шарообразный куст. Больше ничего нет, но мне становится тревожно. Я делаю шаг вперед, и Танька вцепляется в меня.

— Куда поперся, идиот!.. — шипит она. — Эта поляна — дикая, замотает — костей не собрать!.. Кто на нее выйдет — про все забывает, так и чешет без остановки, пока не сгинет в лесах, если на людей не наткнется!..

— А обойти ее?.. — шепотом спрашиваю я, и в горле сухо.

— Обойти… — ворчит Танька. — Она блуждающая, понимаешь?.. Может, она за нами охотиться начнет?.. Как вывернется под ноги — и все, финиш…

Мы до сих пор стоим у сосны.

— Ладно… — Танька машет рукой. — Авось…

Нам повезло, авось не подвел. Лишь один раз далеко в стороне мы увидели прогал в сосновых кронах. И снова мы шагаем по серебряным папоротникам.

Вот впереди сверкает река, и мы выходим на невысокий, но крутой обрывчик, заросший маленькими елочками. Река лежит перед нами антрацитово–черная, неподвижная, лакированная. Лунный диск плавает на ее поверхности. Смутное небо сводом перекрывает вышину. Мне дико и неуютно.

Танька выводит меня к тому месту, где раньше стоял Багарякский мост. Мост сгорел много лет назад, но из воды еще скалятся черные, изуродованные сваи.

— Нам на тот берег, — говорит Танька.

— Полетим? — с готовностью спрашиваю я.

— По мосту пойдем, — отрезает она.

— А ведь моста–то и не хватает…

— Дурак! — злится она. — Смотри!

И в воде я вижу отражение моста — подгнившие бревна, разъехавшиеся доски настила…

— Смотри на отражение и иди, — поясняет Танька.

Мы робко, шатко, глядя под ноги, всходим на мост и продвигаемся над рекой.

Выйдя на берег, по обветшалой дороге сквозь чахлый ельник поднимаемся в гору. Скелеты деревьев то и дело пересекают наш путь. Чаща вокруг тесная, непролазная, спутанная, страшная. Местами она пробита белыми, с поволокой, валунами, которых встречается все больше и больше, и они мерцают и искрятся изломами.

— Дорога поднимается, близко Камень Старик, — говорит запыхавшаяся Танька. — От греха давай–ка в леc…

Она бросается в дебри неожиданно быстро, и я метаюсь вслед за ней, ощутив удар ужаса по нервам.

Мы сидим в яме, укрытой черными елками, и глядим на светящуюся, бледную дорогу. Дорога остается пустынной и чуть туманной.

— Ладно, вылезаем, — говорит Танька минут через пятнадцать. — Что–то их нет… Может, вымерли все, популяция–то маленькая… Дело в том, Маза, что по дороге вдоль Камня Старика бродит стая волков… Их ни много ни мало, а ровно девять… С ними не справиться, от них не убежать… Надо не бояться и спрятаться в лесу…

Дорога ведет нас дальше, виляет и наконец выводит на перевал, над которым вздымается блистающая отвесная скальная стена. Она клином сходится в вышине. Мы видим неровные изломы закраин и багровую растительность на гребне.

— Это и есть Камень Старик, — говорит мне Танька и у его подножия сворачивает с дороги в валунные россыпи. — Раньше он назывался «Три креста» и считался чудотворным. Эти кресты были начертаны в память о трех похороненных здесь колдунах. Но потом Багаряк опустел, и о камне все забыли. Когда в Лучегорске построили мебельную фабрику, то прокладывали дорогу на лесоповал и часть камня взорвали. С тех пор он и осерчал на людей. Лесовозы с мертвыми шоферами приезжали, волки появились… А сам он после взрыва, почему его так и называют, стал походить на старика… Вот оглянись.

Я оборачиваюсь и на фоне темно–синего беспокойного неба вижу четкий, мощный, черный силуэт огромного старика в колпаке, с бородой и клюкою. Старик стоит над лесом и глядит туда, где далеко–далеко осталась биостанция.

Дальше мы прыгаем по каменной осыпи, цепляясь за торчащие кое–где тонкие сосенки и березки. Потом Танька стаскивает меня в узкое ущелье, где мы идем минут пять, и дорогу нам преграждает рухнувший утес.

— Закрой шары и иди за мной, — говорит Танька и берет меня за руку. — Без разрешения открывать не смей, понял?

Я зажмуриваюсь, и она свирепо тащит меня вперед. Я почти бегу, то и дело спотыкаюсь и чуть не падаю. Наконец моя рука выдергивается из ее лапши. Я делаю несколько шагов, останавливаюсь и окликаю Таньку:

— Тань, ты где?.. Можно открывать глаза?..

Она не отвечает, и я открываю глаза. Меня прошибает ужас — я стою по горло в абсолютном камне. Я дергаюсь, вою, но власть монолита беспредельна и нерушима.

— Закрой глаза, идиот! — кричит откуда–то Танька. — Говорила же!.. Закрой и иди!..

Я до хруста зажмуриваюсь и рвусь вперед. Я иду, иду, и Танька хватает меня за штормовку.

— Отбой, — говорит она. — Ты его прошел. Смотри.

И я смотрю. Мы находимся на вершине горного склона, вокруг во мраке расстилается лес, а у подножия горы зияет круглое озеро.

— Вот она, Великая Дыра за Багаряком, где находится Источник Времени, — тихо и торжественно произносит Танька.

Мы начинаем осторожно спускаться.

— Для зелья наберешь фляжку. Там как раз примерно миллион лет будет, — распоряжается Танька. — Только не вздумай пить, концентрация чудовищная, станешь бессмертным…

— Плохо, что ли?..

— Кретин! — сатанеет Танька. — Тут один в прошлом году решил стать бессмертным и искупался. Пошел на дно, как колун. Сейчас его здешние Прошлогодним Утопленником зовут. Будет утопленником до конца света… Так вот, Маза, воду даже не трогай. Брось фляжку на веревке. А если намочишь чего — обязательно суши, понял?

— Понял, понял… — бурчу я.

От озера веет ледяным холодом. В тучах над ним держится круглое окно, там горят звезды. Берега озера каменные, а дальше начинается черный лес.

Уже приблизившись к воде, я чувствую свет на затылке и задираю голову. Из облачной полыньи плавно опускается какой–то сложный космический аппарат с алыми переливающимися огнями, растопыренными крыльями солнечных батарей и толстой голубой цистерной. С тихим жужжанием, не отражаясь в озере, аппарат зависает над берегом, лучами прожекторов обшаривает окрестности, выдвигает три тоненьких ножки и садится на них. В борту расходятся створки шлюза, откидывается пандус, и четыре многоруких существа, в скафандрах, вытаскивают шланг. Они бросают его в озеро, идут круги, и аппарат начинает гудеть.

— Ну–ка, доставай трубу!.. — слышу я истошный вопль и вижу карабкающегося между валунов Тимофея Улыбку. — Время хитить хотите, сволочи?!.

Пришельцы что–то поясняют ему, путано махая руками.

— Да мне плевать на ваши Плеяды!.. Вас только пожалей!.. — орет Тимофей. — На одном только Тутанхамоне на сколь ведер я нагрелся?!. Самим времени не хватает!.. Вытаскивай трубу, кому говорят!..

В руках его появляется топор со сверкающим лезвием. Пришельцы стремительно улепетывают. Шлюз закрывается, и подскочивший Тимофей яростно долбит его обухом. Топор на глазах увеличивается в размерах.

Одним махом Тимофей отсекает шланг, и тот змеей соскальзывает в воду. Потом Тимофей снова заносит топор, который величиною уже с него самого, и как сучок отрубает цистерну. Отвалившись, она катится вниз, подскакивая на валунах, падает в озеро, немного плавает и без пузырей проваливается в бездну. Тимофей своим неимоверным оружием отхватывает звездолету одну ножку. Звездолет кренится и начинает медленно подниматься в небо. Тимофей ругается и машет ему вслед топором, лезвие которого размером с дельтаплан.

— Давай на скоростях… — шепчет мне Танька. — И сматываемся…

Пригибаясь, я лезу вниз и на ходу отвинчиваю с горлышка фляжки ребристый колпачок.

Злобные недоумки

Был рабочий день, и все сидели в лаборатории. Пузан на большом, заляпанном кислотами столе специальной линейкой делал морфологические замеры выкопанных растений. Ричард, тяжело дыша, на мясорубке прокручивал пучки трав и собирал труху в пакетики. Николай Марков на электрических весах взвешивал образцы в керамических ступочках. Толстая Грязная Свинья ставил ступочки в муфельную печь и прожаривал. Работы у него было немного, и он глядел в окно. Маза, бездельничая, мотался из угла в угол.

— Внуков, — безадресно сообщил Свинья, заметив того где–то на дворе.

— Он, наверное, пошел проверять свои ловушки на мышей, — предположил Пузан. — Он вчера говорил, что очень любит маленьких зверушек. Когда их видит — всегда душит. Так велико его волнение.

— Алексей Внуков с Пальцевым намеднись поссорился, — сказал Свинья. — История просто потешная. Принялся как–то раз Пальцев меня отчитывать, что я рабочее место не убираю. Обязательно, говорит, чего–нибудь потеряете. А я отвечаю ему, мол, мне, Пальцев, нечего терять, кроме своих цепей. А он своей пустой–то головой не подумал да и пустился в замечания: «Убирать, — говорит, — цепи–то надо!» Тут Внуков как начал хихикать. Пальцев сообразил, что к чему, и поясняет, как он всегда это делает, если чего несусветное ляпнет: «Это я иронизирую». А Внуков–то не унимается. Тогда Пальцев ему говорит: «Смеяться будем потом». Внуков на него рукой махнул и отвечает: «Смеяться будем сейчас!»

— И что Пальцев сделал? — спросил Маза.

— Ничего не сделал. Рассмеялся, убежал.

— Внуков про него эпиграмму написал, — добавил Николай Марков.

— Он замечательный ученый,

Он прорастил горох моченый

И вывел сорок семь сортов

Отборных, новых сорняков.

— Бобриска… — снова сообщил Барабанов от окна.

— Пр–роклятая мясорубка!.. — прорычал красный от натуги Ричард, бросая крутить рукоятку.

— Собака… — произнес Барабанов.

— Ну и что? — спросил Николай Марков.

— Ничего. Сам факт интересен.

— Я бы тебе, Свинья, посоветовал завести дневник наблюдений, — изрек Николай Марков. — Туда ты можешь заносить все ценные факты, которые, несомненно, послужат тебе серьезным подспорьем в научной работе.

— Я рассказ новый написал, — сообщил Ричард.

— Читай, — велел Маза.

Рассказ Ричарда «Экстрасенсы»

Нынче разных чародеев, магов и прочих экстрасенсов наимодно посещать стало. Вот и я однажды к чудотворцам ходил, чтоб им провалиться. Простаиваю всю ночь в очереди, наутро попадаю. Сидит мужик могутного вида, руки на коленях сложил и исподлобья глядит.

— Чего, — спрашивает, — недомогает?

— Да это… как его… В общем, ничего.

— Бесцельно великого экстрасенса тревожить? — орет.

— Нет, отчего же бесцельно… Так, общепрофилактически…

— Ах, профилактики захотел? На! — и на меня рукой как махнет.

Как я на улице очутился, не помню, но помню отчетливо, что хотелось кудахтать и грызть батареи парового отопления. В милицию забрали, как значится в протоколе, за попытку облобызать красное знамя, болтающееся в небе над исполкомом.

Но это цветочки. К одной бабке тоже с профилактическим делом приходил, после чего стал хромать на левую ногу, на правой руке большой палец отнялся, один глаз насовсем закрылся, другой моргать стал, кроме того, слух пропал, выпало 20 зубов, заложило нос и вылезли волосы на затылке. Зашел к другой бабке, она избавила от насморка, но по вечерам из ушей начало доноситься подозрительное гудение, а ноги отнялись окончательно. Получил у нее же снадобье целительное, выпил сдуру: все синее стало.

Это ладно, это что. А гадалки какие дела загинают!

Пришел к одной, а она мне: тебя, милай, болезнь ждет лютая, ты ее через выпадение из окна шестого этажа получишь — башка от удара в пищеварительный тракт заберется.

Я поверил и бегом от нее топиться, чтобы не было этих ужасов. Кирпич на шею — и бултых! Очнулся — кругом белое и непонятное. Я испугался, вскочил, побежал вроде бы в двери, а вылетел в окно и… Прокралась–таки бедовая голова в живот!

Таким вот манером опять я по врачам намылился ходить. Не только, понимаете, средства боюсь растрате предать, а жизнь продлить охота.

Конец рассказа Ричарда «Экстрасенсы».

— Что ж такое–то!.. — зашипел вдруг Витька, убрав со стола разложенную траву.

На пятнистой столешнице был рисунок. Все, кроме Свиньи, подошли поближе, чтобы рассмотреть. Рисунок изображал некое рахитичное существо с огромными губами, кудрявое, с круглыми, сведенными на переносице глазами и татуировкой «Полемично и поэтично» на животе. Такие слова Пальцев написал в рецензии на научную работу Витьки Фигова–Лимонова, благодаря чему стало ясно, кого живописец взял за модель для своего произведения. Под рисунком были также начертаны слова: «В этой старой африканской песенке поется, что я, Полифем Лу, иду охотиться на Большого Зу, а в хижине меня ждет моя маленькая скво».

— Свинья, это ты нарисовал?.. — бледнея, спросил Витька.

— Я, — признался Барабанов. — Я свою ручку хотел расписать, потому что она мазала пастой, а твою хорошую ты у меня отнял. Ты сам, Витька, виноват, потому что ты ктырь.

— Вот, значит, ты какой — Антон Барабанов!.. Вот, значит, как ты платишь за мою доброту!.. Я, значит, ктырь!..

— Хо! — воскликнул Свинья и обратился к широкой аудитории: — Знаете ли вы о том, что Витька пишет поэму про то, что он не ктырь? Нет? А вот так! Он ее, правда, почитать никому не даст, потому что мы не разбираемся в искусстве. Но сюжет известен. Он примерно таков. Жил–был на свете добрый Витька. Он всем давал свои вещи. Вещи ему потом возвращали и благодарили его. Но тут появился я и стал все вещи у него забирать и не отдавать, а вместо благодарности глумился над ним. Тогда Витька больше не смог быть добрым, а я вероломно назвал его за это ктырем. Поэма обличительного характера, бичует мои пороки, потрясающая по драматизму и выразительности.

— Да что же вы все на меня напали, проклятые злобные твари!.. — рассердился Витька. — Николай Марков, будь другом, прочитай свою поэму «Песнь о Свинье»!

— Хорошо, Виктор, — согласился Николай Марков. — Я прочту. Пусть будет по–твоему. Но если какая белобрысая сволочь начнет перебивать через каждое слово — дам в дыню.

Николай достал из кармана блокнот.

Поэма, называющаяся «Песнь о Свинье», была ярко выраженного аналитического характера. Она почти полностью посвящалась, собственно, не самому Барабанову, а длинному, растянутому на многие поколения процессу деградации, который и привел к появлению Барабанова на свет. Причиной этой обратной эволюции было нечто, поименованное как «евдарлык». Оно поселилось еще в основателе рода и явилось чем–то вроде демона–разрушителя. В частности, приближаясь к современной эпохе, евдарлык проявился в рождении у слонов слоненка–мутанта Бумбы.

Отец хотел прибить уродца,

Но ярость вдруг сдержал свою.

Детеныш стал за жизнь бороться

И вырос в грязную свинью.

Хоть папа слыл слоном мудрейшим,

Сыночек вырос туповат,

И вот тогда совет старейшин

Решил изгнать его из стад.

Дальше описывались скитания и злоключения несчастного Бумбы, пока в степях он не встретился с овцою.

Когда он пал у дастархана,

В слезах воскликнула она:

«Кто ж так измордовал барана,

Лишил прекрасного руна ?

Лишил рогов и морды милой,

Отрезал толстенький курдюк?»

Но тут как будто из могилы

Вдруг подал голос поросюк:

«О ты, прекраснейшая пэри,

С лицом, похожим на банан,

Я прибыл из далеких прерий,

Где много диких обезьян!..»

Далее Николай в скупых, но ярких красках обрисовал любовь Бумбы и овцы, плодом которой и явился непосредственно Антон Барабанов, то есть собственно Толстая Грязная Свинья. Однако внимание поэта вновь переключилось на Бумбу:

— Да, слаб здоровьем оказался

Наш полуслон и полусвин.

Запали щеки, хвост ссыхался,

И в кровь не шел адреналин.

К тому ж был неразборчив в жрачке,

Все время что попало ел.

Сожрав помет полярной крачки,

Он в страшных корчах околел.

Затем автор дал новоявленному герою, то есть Свинье, характеристику. Заключительная часть поэмы была посвящена сердечным привязанностям Свиньи.

И вот нашел себе подружку

Вконец оголодавший хряк:

Бобриска Розовые Ушки

Жила в деревне Коровяк.

Жила в тиши, в уединенье,

Окрест отличницей слыла.

Вдали от всяких развлечений

Кормила кур и холст ткала.

Апофеозом явилось объяснение Свиньи в любви и отказ Бобриски, в результате чего евдарлык довел долгий процесс до логического финала неожиданно чудовищным образом.

— Ай–яй–яй, — дотерпев, сказал Барабанов. — Эпическое полотно автор–то создал. Ямбом. Прямо–таки Пушкин.

Они с Мазой со значением поглядели друг на друга.

Тем временем на столе Витька закончил гравированное изображение гигантской щетинистой свиньи в тюбетейке и с барабаном в ручках.

— Ладно, Витька, ладно, Николай Марков, — сказал Барабанов. — Тогда и я прочту о вас стихи. Сперва, Николай, стихотворение о тебе. Я его сочинил сам. Оно, конечно, немного уступает твоему по размерам, но на голову выше по художественной мощи и концентрации образа. Вот оно:

Шел по улице мужчина

С узким лобиком кретина.

А о тебе, Витька, я прочитаю стихотворение небезызвестного всем вам Внукова. Оно называется «Ктырь».

Вы время не теряйте, скупайте банки, склянки,

бутылки и копилки, машины и тазы,

затем их продавайте

и деньги выручайте,

потом приобретайте:

красивые тарелки, носки и утюги,

сгоревшие кастрюли, протухшие пилюли

и много–много–много подобного добра.

Свалите это в кучу большую–пребольшую,

заприте ее в комнате и выбросите ключ.

А если кто–то спросит, зачем вы это сделали,

нахмурьте тихо брови,

сложите пальцы фигушкой,

потом ударьте глупого по правому предсердию,

окрасьте ноги суриком и выпейте нарзан.

Когда приестся вам подобное занятие,

стащите у кого–нибудь зеленую клееночку,

проткните ее вилочкой и выбросите вон.

Через неделю, месяц, а может, через год

вы всем обзаведетесь: накупите сосисок,

наперстков и котов.

Потом у вас появятся: мохнатая подушечка

двенадцать фунтов сахара,

баранок связок сорок и тридцать две козы,

а кроме всего прочего, немножечко корзин,

сиреневая крышечка и полный дом картин.

В картинах же рисованы

пузатые людишечки на хилых лошадях,

графъя все безбородые, жующие горох,

писатели усатые, задумчивые физики,

циклопы некрасивые

и прочие геологи из разных министерств.

И кто бы ни увидел подобное явление,

все сразу вас нахваливать начнут без лишних слов,

потом обнимут весело, задушат, и конец.

В аду вас будут жарить, варить и запекать,

немножечко отрежут, кусочек отстригут,

а остальное с криками съедят или сожгут.

Но вы не голосите и в чайник не дудите,

поскольку мне сегодня совсем не дали спать.

Такие вот коллизии случились невзначай,

когда стихи серьезные учился сочинять.

— Та–ак, состязанию рапсодов — конец, — вдруг сказал Николай Марков. — Все за работу. Пальцев идет.

Маза и главное очищение

После обеда Танька отводит меня в сторону и говорит:

— Сегодня надо очищаться.

— Устал… — начинаю ныть я. — Может, завтра?.. А то я уж и не боюсь в лесу ничего…

— Там и бояться нечего, зевать только не надо, — отвечает Танька. — А в другой день нельзя. Сегодня у луны такой ущерб, что она похожа на череп. И древних книгах сказано: «…и когда глаза Мертвой Головы откроются на землю, люди становятся мягкими, словно глина…» Так что будь готов.

— Всегда готов, — говорю. — А чего ты такая добрая?

— Иди–ка ты…

Я жду до вечера.

Солнце заходит. Рассеченные пилой лесного гребня, его лучи поднимаются вверх подобно прожекторам и бьют в брюхо белому облачному клубу. Клуб делается пунцовым и, покосившись, плывет к горизонту. Начинается наводнение ночи, и загорается звездный салют. Я, нервничая, дожидаюсь, когда арка Млечного Пути дотянется до сосен, и встаю. Фонтан зеленого огня на западе слабеет, и во всю мощь сияет чистейшая синева за космическими огнями. Мне почему–то грустно, будто я собираюсь умирать. Очищаться, конечно, здорово, но я все равно что–то теряю…

Я встречаюсь с Танькой на шоссе, и мы идем в глубину сумерек.

Старая Багарякская дорога не страшная, а торжественная. Сосны выстроились огромными рядами, еловые пики вытянулись к небу, березы и осины собрались в купы, и в них слышен плеск листьев. Тропинка прекращает вилять и бежит ровной линией. Поваленных стволов больше нет, они уползли. В кучах папоротника что–то едва заметно переливается рубиновым светом. Лес просматривается насквозь и похож на грот со сталактитами. В гуще его вспыхивают бледно–зеленые искры. Почти оглушая, верещат хортобионты. Над дорогой, одним концом упираясь в водохран, а другим — в Багаряк, стоит Млечный Путь. Он струит холодные, прозрачные волны, и лунные колоннады танцуют, как водоросли.

— На Багаряке лес особый, — говорит Танька. — Много тысяч лет назад эти места берегла исполинская птица, которую и звали Багаряк. Но однажды она увидела, что к земле мчится огромный метеорит. Чтобы метеорит не взорвал и не спалил все вокруг, она кинулась навстречу и подставила под удар свое тело. Метеорит пробил птицу Багаряк насквозь и рухнул вниз, потеряв силу. Он проломил скалы и ушел в самые недра. Так родилась Великая Дыра — Источник Времени. А мертвая птица Багаряк, кувыркаясь, неслась с небес, и перья, что вылетели из ее крыльев, воткнулись в землю и проросли соснами. Когда в Лучегорске была мебельная фабрика, несколько таких сосен срубили. Пока Пальцев был еще мэнээсом, у него на кафедре оказался стул из такого дерева, поэтому Пальцев заболел щелпизмом и основал здесь биостанцию.

Далеко впереди тропу бесшумно пересекает троллейбус с погашенными фарами и исчезает в чаще.

— Смотри–ка!.. — негромко досадует Танька. — Ну что делать с этой скотиной!.. Шпионит. А зачем — никто не знает.

Мы минуем косогор, старую просеку, спускаемся к реке и выходим к заброшенной деревне. Нелюдимо чернеют остовы домов. Изредка сверкают листья крапивы или осколки стекла. Это и есть Багаряк.

На берегу пылает костер. Подобно плахе, стоит чурбак с воткнутым топором, валяются поленья. На столбах из битого кирпича высятся три закопченных котла. Вокруг костра сидят три девицы с длинными зелеными волосами и веселыми, хотя и жуткими лицами, одетые в какую–то заплесневелую мешковину. Вместе с ними и тот, кого, видимо, и называют Прошлогодним Утопленником, — безобразный толстяк в лохмотьях.

И, конечно, Тимофей Улыбка, подлец.

— Привет, — говорит всем Танька. — А вот и он.

— А–а!.. — радостно восклицает Тимофей, раздвигая улыбку. — Землячо–ок!.. — и холод продирает меня в животе. — А я и не знал, что ты Татьянин дружок, хотел сожрать, грешным делом!.. Ну, садись, садись. Собак–то все еще дразнишь?..

Прошлогодний Утопленник сопит и сипло говорит:

— А я своих привел… Эти из старицы, надежные, с женихами…

Девицы стреляют глазами, шепчутся и хихикают.

— Там этот троллейбус ошивается, — сообщает Танька. — Сходи, Тим?..

— Ладно, проветрюсь, — покладисто соглашается Тимофей, берет полено и уходит.

Мне становится полегче.

Но тут в кустах раздается треск сучьев и шелест листвы. Кто–то огромный рвется на поляну. Я сжимаюсь. Кусты расступаются, и из темноты к костру, переваливаясь, выползает наша банька с биостанции. Она останавливается, колыхаясь, и раскрывает дверь. Из двери выходят две сморщенные куриные ноги, топчутся на месте и замирают. Баня тяжело, забирается на них, будто надевает сапоги.

Девицы у костра киснут от смеха.

— Ах ты поганец, волчий глаз!.. — вдруг слышим мы из лесу, и сразу раздается мощный шум, словно бежит носорог, а вслед за ним глухой и гулкий удар поленом в троллейбусный борт. — Получай, репей пакостный!..

— Так, — подводит итог Танька, — с одним делом управились. Что ж, Маза, теперь подожди полчаса…

Я покорно отхожу в сторону и сажусь в траву.

Через полчаса на поляне тесно, шумно, жарко, суетливо. Тенями носятся девицы с коромыслами, валит пар, котлы бурлят, окошки баньки тускло багровеют. Утопленник стоит на коленях и держит в огне костра могучие клещи. Тимофей с оглушительным хрустом уминает рукой веники.

— Готово, девчонки! — высовываясь из дверей бани, кричит Танька. — Тащите его сюда!

Я успеваю еще вскочить, но эти проклятые русалки, вылетая из тумана, сшибают меня с ног, хватают, ошпаривают кипятком. Я ору, цепляясь за свои шмотки, а они с визгом волокут меня и кидают в баньку, вскакивают сами и захлопывают дверь.

И тут я сожалею, что не умер маленьким.

В бане безвоздушное пекло, и я в момент обсыхаю и снова обливаюсь потом. Любое движение обжигает до пузырей. В голове треск, в глазах малиновое зарево, легкие работают, как птичьи крылья. Темно и тесно, носоглотку дерут свирепые запахи трав. К окошку прилипают физиономии Тимофея и Утопленника. Девицы в багряном полумраке удесятеряются числом и снуют с такой скоростью, что в глазах у меня все едет, и я лечу в какую–то бездну.

Я рвусь, отбиваюсь, кричу, хриплю, задыхаюсь, но им на это наплевать. Они, хохоча, окунают меня в здоровенную бадью, расстилают на полке и топят в пене из мха и грязи. Я давлюсь этой пеной, пускаю пузыри, отхаркиваюсь, извиваюсь, сердце вырастает размером с футбольный мяч и сумасшедше колотится. Потом меня вновь окунают в бадью, полощут там, подобно тряпке, достают, швыряют обратно на доски и начинают скрести корой. Мои кости гнутся и трещат, что–то скворчит, как масло на сковороде, кожа слезает лохмотьями, кровь заливает пол. Меня растягивают в разные стороны метров до трех и лупят скалками, а потом сжимают так, что затылок упирается в пятки, и давят, наваливаясь кучей. Меня выжимают и скручивают, из меня течет грязь, мазут и какая–то гадость. Меня выворачивают наизнанку и вновь полощут, я уже не могу сопротивляться. Я превращаюсь в кашу, в бесформенную массу, меня мнут, месят и тискают, как тесто, разрывают на куски и слепляют в ком, раскатывают, как блин, и моют вишневым соком. Мои останки вываливают в бадью и выдергивают меня оттуда совершенно нормального, с руками–ногами, и уже такого швыряют все на тот же полок и в четыре силы охаживают вениками. Я кричу и бороздю ногтями доски, кровавые царапины вспыхивают на теле и тут же гаснут. Трижды пропустив сквозь строй с дубовыми и березовыми прутьями, а затем с еловыми лапами, на меня выливают бадью и выбрасывают на улицу.

— В котлы! В котлы!! — вопят девицы.

Я взлетаю по приставной лесенке и бух в булькающую жижу. Меня продирает судорогой, и я перекидываюсь в другой котел, где до костей прохватывает испепеляющий огонь. Что со мной делается в третьем котле, я не понимаю, но оттуда я выскакиваю таким, словно состою из пружин и электричества.

Девицы налетают на меня, вереща, втаскивают обратно в баню, где хватают за руки и за ноги, валят и суют головой в окошко. Я и мигнуть не успеваю, как моя башка оказывается снаружи. Тут Тимофей Улыбка и Прошлогодний Утопленник пребольно хвать меня за уши да огромными гвоздями и приколачивают их к чурбаку. В рот лезет кляп, я бешено дрыгаю ногами и верчусь, а девицы веселятся. Тимофей берет прокаленные в костре клещи и с размаху всовывает их мне, как говорит Николай Марков, в дыню. От страха я леденею, жмурюсь и тотчас слышу треск, лязг и скрежет. Рядом оказывается Танька и кладет мне ладони на лицо. Из моего черепа вытаскивают какие–то железяки и бросают наземь. Они звякают друг об друга.

— Чего тама?.. Счетная машина?.. — говорит Тимофей. — Тащи ее, Прохор, давай, сволочь, зацепилась, ну, эк!.. Нечего здесь высчитывать, математик драный!.. А здесь?.. У–у!.. Ну и хреновина же!.. Вдво–ем берем, раз, два… Пошла–а!.. Линейки какие–то, трафареты… На фиг их!.. Ох, черт, не сломай, Прохор… Не сломай, говорю!.. Спидометр!.. Нулевый совсем, сгодится в хозяйстве.. Пробки какие–то, пломбы, заслонки… Сбивай их, сбивай!.. Давай зубило, так их!.. Раз!.. Раз!.. Едреный корень, ну и тормоза, Проша!.. Глянь, свеженькие — снимай, мне нужнее!.. И давай гайки открути, чтобы голова послабже держалась, вот… вот… Готово!

Из ушей моих выдергивают гвозди, меня ловко втаскивают обратно, и тут же разбухшая веревка обвивает кисти рук и лодыжки.

— Моя очередь, — зловеще говорит Танька, подкодя ко мне и растопыривая пальцы.

Она сует руки мне в грудь и вырывает сердце.

— Иди, углей напихай, — отдавая сердце, говорит она кому–то из помощниц. — Тряпку мне подайте…

Ее пальцы изнутри протирают мне глаза, чтобы я видел суть за суетой, чистят уши, чтобы я слышал правду сквозь ложь, тянут за язык, чтобы он не лежал, подобно полену, когда надо сказать доброе слово, оголяют нервы для чуткости, переделывают и прибирают меня.

А потом подносят раскаленное сердце и переминают его для мягкости, обвязывают веревочками для укрепления воли, прижигают огоньком для смелости, заделывают дырки, чтобы не помнило зла, и наконец засовывают в меня, и оно жжет мне грудь.

— И ноги, ноги ему вымойте! — кричит Танька. — А то он скакал тут по своей грязи, по выжатой злобе, по ненависти, по гнилой крови любви к себе, по коростам скакал, по кускам жадности, по рвотине властолюбия, по гною предательства…

Я лежу обессиленный, измочаленный. Девицы льют воду и трут мои пятки. Я чувствую, что все, больше не могу выдерживать такое, нет сил. Стены перекашиваются, потолок выпучивается на меня, окошко слезится луною.

— Танька… — зову я. Она склоняется надо мной, и в ее огромных глазах я вижу свое исхудавшее, как у мумии, лицо. — Танька, я, кажется, все… Сейчас коней двину…

— Ничего не соображаешь, дурак! — говорит она, улыбаясь, и гладит меня по лбу. — Значит, получилось!..

И вот где–то после этого я и отъезжаю.

Злобные недоумки

В комнате у Витьки все расселись по койкам, чтобы слушать рассказ, который, объединившись, сочинили Толстая Грязная Свинья и Николай Марков.

— Бобриска сейчас на бревнах около корта, — сообщил Барабанов, входя в помещение. — Конспирация обеспечена.

— Вот и хорошо, — сказал Николай, раскрывая тетрадь. — Итак, я начинаю.

Сельскохозяйственный рассказ про Бобриску

В нонешнее лето много похорон послучалось в Коровяке. Мерли старики прямо друг за другом. Как завечереет, глядишь — то в одной избе старухи завоют, то в другой. Быстро сходили на нет старые коровяковичи. Да и сколько уж пройдено, сколь дорог потоптано, сколь землицы перепахано. Выдь за плетень — до косогора повсюду борозды поросшие, борозды, борозды… В былое время пашня была знатная, а теперь все бурьян тронул да быльем затянуло. Пела, плакала, надрывалась гармошка в руках у дяди Козьмы — токо руки война ему и оставила. Тридцать восемь мужиков ушло из Коровяка, да один Козьма–инвалид вернулся… Кто под Смоленском полег, кто под Курском, а на тракториста Крупянникова Савелку похоронка аж из–под чухонского города Бреслау пришла. С тех пор захирело хозяйство в Коровяке, молодежь в города подалась.

Деревенская девчонка Бобриска жила с дедком Кондратом. Не было у нее никого. Бабку в империалистическую немец убил. Мамка закрутила хвостом с приезжим агрономом да и укатила вон. А батя залил мутной сивухой глаза, и хватило его ненадолго — задрал медведь за околицей. И жизнь у Бобриски была грустная, тяжелая, горбатая.

Да вот токо девка–то не отчаивалась. Бойкая была, работящая, вымахала красавица — кровь с молоком. Чуть петухи поутру проорут — хвать котомку с книжками да за семь верст в село в школу. Лучшей ученицей была. Парни все, точно кочеты, из–за нее передрались. А как вернется — и куда краса подевалась? Обвяжется платком по–вдовьи, ноги в кирзачи обует, ватник напялит да на огород картошку полоть.

И в зной, и в холод, и в дожди, и в вёдро, круглый год, и летом и зимой, полола Бобриска картошку. Дедко–то Кондрат стар был, немощный. Сидел на завалинке, самосадом коптил, грелся да крестом Георгиевским сверкал. Ноги его совсем не носили. Но Бобриска не жаловалась. Вон у Сидоровых Нюрка — ни свет ни заря вставай, корову дои да на выгон ее, а уж затемно — обратно, опять дои, морока! А председатель колхоза Васька Дегтярев фуражу не дает, сама же и коси. Так что Бобриска не убивалась, но и о себе думать шибко не приходилось. А как страда — и помогать шла, и с косой, и снопы молотила. Все умела Бобриска.

Токо была у нее мечта. Намаялась деваха с этой картошкой — хоть волком вой. И день и ночь полола, а сорняк лезет как окаянный, никакого сладу нет. И стала думать Бобриска. Есть же на земле города большие, где самолеты летают, во дворцах для народа кажен день кинопередвижка хронику крутит, танцы, опять же институты, а там–то люди нашенским не чета, светлые головы, все в очках. Да неуж нельзя картошку такую вывести, чтобы разом без сорняку, начисто? Можно, да токо некому. У профессоров забот и без того по горло: вся страна, почитай, на них. Посоветовалась тогда Бобриска с учительшей и решила: кончит школу и надо в город подаваться. Поучится там Бобриска, ума наберется, вернется в Коровяк и тогда новую картошку посадит, чтоб без сорняку. Вот ночь за ночью по небу проходит, а в окошке у Бобриски керосинка коптит — учится Бобриска.

А как время подоспело, аттестаты в школе роздали, так пошла Бобриска к председателю колхоза Ваське Дегтяреву и стала в город проситься. Долго тот мялся, но потом и говорит: «Ладно, егоза, все одно вас, молодых, на месте не удержать. Видно по всему, быть мне последним жильцом в Коровяке. А как помру, опустеет деревня и сделают на ее месте водохранилище. Не останется от нас следа, будто и не было вовсе… Езжай, чего уж, казнить, что ли, тебя, коли к жизни, к людям тянешься, как молодой росток…» Отвернулся и типа как слезу со щетины смахнул, а может, и почудилось Бобриске.

Собирали ее всей деревней. Бабы воют, мужики покряхтывают, ну точно покойница. В мешок холщовый сунула Бобриска пожитки свои немудрящие, книжки да карандаши, а дедко Кондрат тайком гимнастерку свою боевую положил. Туда же напихали Бобриске сала шматок, крынку молока, огурчиков солененьких, картошку, опять же в мундире, в газету завернутую, луку с чесноком, вареньев, грибочков, осетрюгу здоровенную и кабанью ногу. Козьма–гармонист шкалик самогона–первача упрятал — а что, баба взрослая уже, осьмнадцатый годок, почитай, пора знать, чем гостей встречают, чем провожают. Завязали мешок, сверху валенки прикрутили да расцеловали напоследок. Трижды отвесила поясной поклон Бобриска родным просторам, села на подводу, которую по такому поводу председатель выделил, да за сорок верст и двинулась на станцию.

Город Бобриске понравился. Дорога не большак, каменная, дома здоровущие, по три, по четыре этажа аж нагромоздили, трубы высоченные, опять же полно машин кругом, люди мельтешат, одним словом — чудно! У такси Бобриска со всеми шоферами поздоровалась, но садиться перехотела — мужики мордатые, дюжие, сотворят худое. Как троллейбус подошел, осенила его крестным знамением и точно в омут очертя голову кинулась.

В институте да в общежитии приглянулась всем Бобриска. Да и было с чего: деваха–то вся играет как маков цвет, до чего хороша. Парень мимо не пройдет, не ущипнув, бесстыдник. Преподаватели–то Бобриску сразу заприметили. Хоть рожи крысиные, бумажные, очечки толстые, а чуют родную кровинку. Бобриска как пошла экзамен сдавать, так без церемоний вывалила на стол кучей и осетрюгу, и огурчики, ногу кабанью бухнула, из Козъмова шкалика бумажку выдернула — и по стопочке. Эх, крепко прошло! У Пальцева–то ихнего, самого умного, ажно стеклышки испариной помутнели, до чего круто.

Короче говоря, стала Бобриска студенткой. Учеба тяжело давалась, денег мало. Ходила, как председатель учил, по ночам на вокзал вагоны разгружать. А училась хорошо, на лету схватывала, даром что пытливая, на загляденье: не посмотрит — физика ли там, математика или ботаника, все про картошку выспрашивает. В общем, знал человек, почто родился. Студенты же Бобриске не больно по душе пришлись. Все тошшие, бегают, галдят, руками машут. На парня глянь — не поймешь, чем жив: штаны болтаются, сам жердина и сутулый. Все конспекты просит, бутерброды ворует. Девки — те ишшо хлеще. До учебы и дела нету, все про парней трещат. Мажутся, и глаза, и губы, лишь бы попригляднее стать, срамота! От зеркала их не оторвешь, в холода рейтузы не напялишь. Не стала с ними дружить Бобриска. Приколола на стенку дедову грамоту за победу над урожаем, мешок под кровать сунула и по ночам все съела, токо кабанью ногу не одолела — погрызла немного и отступилась: здорова благо. А чего добру–то пропадать, этаким стерляткам скармливать! Им и так парни тащат конфеты там всякие, яблоки. А девки ну чисто гулящие. Что ни вечер, то под ручку, в обнимку или целуются, будто и чести девичьей не знают. А у него–то, стервеца, глаза масляные, а рыло постное. К Бобриске и самой один клеился. Парень вроде ничего, простой, тоже из деревни, да потом руками полез, она его и отшила. Он ушел и валенки упер.

Плохо ли, хорошо ли, но семестр прошел, настала сессия. Бобриска день и ночь талдычила–талдычила слова эти нерусские — не лезут они в голову, хоть ты лопни. Плюнула в сердцах, взяла кабанью ногу и пошла на экзамены. Профессоры ногу брать стесняются, краснеют, но в книжке подписываются закорючками.

И вот зимой поехала Бобриска на побывку обратно в Коровяк. От станции до райцентра автобусом, потом по большаку пешком, затем на лыжах, оленьим мехом подбитых, через гать замороженную и снеговые поля добралась Бобриска уже затемно до родной избы и мешок с кабаньей ногой доволокла. Под собачий брех поднялась на крыльцо, постучала. «Кто?» — услышала за дверью председателев голос и пискнула в ответ: «Свои!» — «Свои в такую погоду дома сидят!» Долго ей открывать не хотели, окоченела Бобриска, едва не окочурилась. Но вот распахнулась дверь, и председатель Дегтярев зажег фонарь.

Провели Бобриску в горницу, мешок под лавку заховали, ватник и чоботы на печь сушиться положили. Сразу и баньку топить начали, и чугунок со щами на стол. Токо тревожно у Бобриски на сердце. «А дедко–то где схоронился?..» — спрашивает. Помрачнел председатель, голову уронил, отвернулся. «Нету дедкu…» — говорит.

…На могилу ему посадила Бобриска куст картофельный, самый лучший, клубни как на подбор, меньше кулака нету. Первый опыт Бобриски… И хоть бы травинка сорная рядом!

«Дедушкина» — так сорт называется.

Конец сельскохозяйственного рассказа про Бобриску.

— Да, действительно… — задумчиво произнес Внуков первым.

— Ваш рассказ просто всю мою жизнь перевернул, — добавил Ричард, еще точно не определив, не издевались ли над ним, приглашая на прослушивание всякой ереси.

— Мне такой откровенной лести не надо, — с достоинством сказал Барабанов, сделав ударение на слове «откровенной».

— Имеются ли иные оценки? — сурово спросил Николай.

— Э–э, брат Николай… — закряхтел Свинья. — Здесь нас с тобой как творцов не оценят… Да и мнение–то их, по совести говоря, выеденного яйца не стоит…

— Почему это наше мнение не стоит выеденного яйца? — обиделся Витька.

— Ну, ладно, — согласился Свинья. — Пусть ваше мнение стоит выеденного яйца, если для тебя, Витька, это так важно.

— Нет, ты уж объясни, почему ты льешь на нас потоки отборной грязи? — завелся Витька.

— Ох, Витька, давай не будем об этом, — простонал Свинья. — Ведь за красивые глаза не бросают в лицо железные стихи, облитые горечью и злостью.

— Может, кто и бросает за красивые глаза, — въедался Витька. — Мир дураков богат и разнообразен.

— Ну, Витька, если конкретно в твоем случае разбираться, то ты сам–то не пробуй, а вон Мазу попроси подумать, мог ли я сказать о тебе чего за красивые глаза? Нет, конечно же, хотя бы по причине отсутствия таковых.

— Это, Свинья, у тебя глаз нету, а у меня–то есть!..

— Да, Витька, ты прав. У тебя глаза есть. У тебя глаза большие, водянисто–голубые, выпученные и близко–близко у носа — так, что ты ими обоими можешь спокойно смотреть в подзорную трубу, а в ближайшем будущем они у тебя сольются на переносице в один, и ты превратишься в циклопа.

Пузан обомлел.

— А ты!.. — задыхаясь, выдавил он. — А ты просто урод!.. У тебя!.. У тебя отвратительные белобрысые волосы!.. И зубы маленькие и редкие, так что, когда ты закрываешь рот, чего ты делаешь крайне неохотно, они входят друг между другом, как у «молнии»!..

— А если бы меня, Витька, кто–нибудь в задушевной беседе спросил, как ты выглядишь, я бы и то не сказал. Да и слов–то невозможно подобрать, чтобы описать твою внешность, столь безобразную, что это просто эталон безобразия, чтобы описать то чувство брезгливого ужаса, которое при виде тебя испытывают люди, подавляя естественную в таких слvчаях тошноту. Какую часть тебя, Витька, ни возьми для анализа, так сразу и убеждаешься в правоте вышесказанного. К примеру, лоб у тебя, Витька, выпуклый и кривой, а волосы кудрявые и растут гребнем, который начинается на макушке и кончается на лопатках. Если искать определение твоей голове, Витька, то я скажу, что она у тебя в форме детской железной дороги. В общих чертах, Витька, ты напоминаешь гальванизированного покойника. К этому добавь просто сакральное отсутствие ума, и картина будет удручающей. Но зато, Витька, ты добрый, и под такой неказистой оболочкой бьется горячее, любящее сердце.

Витька, покрывшись пятнами, со страстью глядел в зеркало.

— Факт, — скрипнул Внуков в подтверждение.

— У–ы–ы–ы!.. — закричал Витька и выпрыгнул в окно.

А недоумки, пересмеиваясь, направились на улицу к теннисному корту. У корта на бревнах сидела Бобриска. Лицо у нее было грустным. Маза подсел, рядом и спросил с участием в голосе:

— Как жизнь?

— Вот, значит, как дело–то обернулось!.. — закричал Свинья, увидев их вместе.

— Да, мы любим друг друга, — гордо заявил Маза. — А посторонние, кстати, нам ни к чему. Я, может, сейчас в любви буду признаваться.

— Сомневаюсь в твоих навыках, — хмыкнул Свинья. — Ты, наверное, просто скажешь: «Я тебя люблю» — и покраснеешь, а это неправильно.

— А как правильно? — спросил Маза.

— Ну… Поясняю. Надо сперва просто сесть рядом и нахохлиться.

Маза нахохлился.

— Потом медленно, чуть дрожа, взять ее руку. Не так, мельче дрожи, и руку левую, ну!.. Вот.

Свинья расстегнул рубашку и принялся с жаром бегать вокруг. Бобриска улыбалась. Немного в стороне встал Николай Марков с задумчиво–недовольным лицом.

— Теперь гладь руку, гладь!.. Смотри на руку!.. Теперь лицо подними и посмотри на нее тоскующе!.. Тоски во взгляде побольше, побольше!.. Да что за бездарь!.. А руку продолжай гладить!..

— Не, — негромко сказал Николай Марков. — Гладить больше не надо.

— Теперь говори тихо, с придыханием: я давно хотел — пауза — сказать тебе…

— Я давно хотел, — прошептал Маза и мигнул, — сказать тебе, Ирочка…

— «Ирочка» не надо! — крикнул Свинья.

— Надо, — твердо возразил Николай.

— Не надо, не надо, замолчи, не вмешивайся, понял?.. Дальше говори: что я… тебя…

— Что я… тебя…

— А теперь одними губами: люблю…

— Люблю…

— Не шепчи, дурак, а вообще без звука!..

«Люблю», — беззвучно сказал Маза.

— А теперь порывисто обнимай и целуй в щечку!..

— Нет!.. Нет, погоди, Маза! — закричал Николай. — Надо целовать руку!..

— Да что ж ты встреваешь–то всю дорогу, проклятый тупица!.. — возмутился Свинья.

Маза облизнулся.

— Целуй!! — хором закричали Свинья с Николаем, а затем, разбившись на два голоса, стали давать взаимоисключающие команды.

— Встань на одно колено, целуй ручку! — кричал Николай.

— Целуй в щечку, глубже дыши, глаза закрой! — орал Свинья.

Николай рассвирепел и оттолкнул Барабанова, и они сцепились. Градом посыпались разные «дам в дыню», «щетиноголовые акселераты», «кабаны–альбиносы», «циркулеобразные имбецилы», «белобрысые боровы», «ничтожные стихоплеты», потом какие–то «Витьконенавистники» и «Витькопоклонники» и, наконец, совершенно неизвестные «бараны с мокрыми носами».

Тут Бобриска соскочила с бревен и бросилась бежать.

— Стой!.. — завопили Николай, Свинья и Маза и кинулись вдогонку.

Они обежали домик и устремились на луг, и их, как снегом, занесло солнечным светом.

Маза и зелье

Прибор для изготовления приворотного зелья напоминает тривиальный самогонный аппарат. Я так и говорю Таньке, а она отвечает:

— Дурак, я взяла его в лаборатории, надежная машина. А ты дурак.

Я не спорю. Я тащу эту штуку на спине, обвязав ее бельевой веревкой. Из–под веревки то и дело выпаливаются какие–то резиновые трубки, и Танька оправляет их обратно. В одной руке она несет авоську с двухлитровой банкой изумрудной жидкости, — первичным экстрактом из собранных мною трав, настоянным на рассветном солнце. Идем мы не на Багаряк, а на ЛЭП, где Николай Марков наломал для меня семилетнего сухостоя. Ночь вокруг хрустальная, граненая, черная–черная, без тени синевы. Над верхушками деревьев изъеденный лунный плуг вспахивает небесную целину и засевает ее сверкающими зернами.

— Ну–ка погоди… — вдруг шепчет Танька, хватая меня за рукав и прислушиваясь, а потом толкает в придорожные кусты.

Недовольно ворча, я залезаю туда, ставлю перегонный куб на землю и сажусь на него.

Танька поднимает с обочины камень и на корточках прячется в бурьяне.

Не проходит и десяти секунд, как из–за бугра выныривает пучок света, и вслед за ним на вершину холма выкатывает злополучный троллейбус. Танька пулей вылетает ему навстречу и заносит камень над головой. Троллейбус, взвизгнув, тормозит, глядя на Таньку фарами.

— Чего надо? — грозно спрашивает Танька. — Чего ездишь? Чего вынюхиваешь?

Троллейбус, взвыв двигателем, неожиданно кидается назад, и Танька молниеносно швыряет булыжник. Трещины звездой брызгают но правой половине лобового стекла, и троллейбус останавливается, с грохотом роняя на землю свои рога–усы. Немного постояв, Танька медленно подходит к нему, трогает трещину пальцами и спрашивает:

— Больно?..

Усы на земле дергаются.

— Прости… — просит Танька и гладит троллейбус по морде. — Ну, я не хотела… Ты прятался, прятался… Боялся?

Троллейбус, кивая, покачивается на рессорах.

— Это Тимофей тебя напугал? Обещал усы оборвать и в парк сообщить? Так он ругался, ты не обращай внимания… Ему, наверное, уже миллион лет… Ты гуляй, где хочешь, только договорись с нашими… А то в прошлом году один «жигуленок» украл все запахи с Бабкиного луга… Ну, не плачь, не плачь… — Троллейбус водит дождевиком по разбитому стеклу. — Не обижайся, ладно?.. Ладно? И не прячься больше, договорились?

Танька отступает, давая троллейбусу дорогу.

До ЛЭП мы идем молча.

Костер разгорается быстро, сноровисто, словно где–то в ином измерении долго ждал, когда же его начнут разжигать, и вот дождался. Пока огонек маленький, мы устанавливаем над ним наш аппарат на четырех покосившихся ножках, расправляем шланги и пристраиваем на валун резервуар. Из кучи дров начинают вылезать мощные огненные гребни. Дрова трещат, проваливаются, сыплют искрами. Перечеркивая созвездия, к небу поднимается хвост волокнистого дыма.

Танька осторожно отдирает с банки тугую полиэтиленовую крышку и не спеша выливает мерцающий экстракт в зев аппарата. Затем она вытаскивает из кармана скальпель, завернутый в тряпочку, и бинт. Лезвие, как кровью, сверкает отраженным огнем, и я испытываю неприятное предощущение боли.

— Давай руку, — негромко, как–то буднично говорит Танька. — Нож заговоренный, больно не будет… Рукав засучи.

Скальпель входит в вену так плавно, что я и вправду ничего не чувствую. Кровь вдруг бежит по руке широкой черной шелковой лентой. Покачнувшись, я сворачиваю дрожащую руку порезом вниз, и Танька подставляет банку.

Крови набирается немного — одно донце, но Танька уже отодвигает меня. Она выливает ее в экстракт, перемешивает скальпелем, отряхивает с лезвия капли и туго завинчивает крышку аппарата. Банку она с силой швыряет в темноту.

Перебинтовывая мне руку, Танька говорит:

— Зелья получится прилично, миллилитров шестьсот–семьсот. Оно жидкое, как вода, только розовое, даже светится, и запах у него гипнотический, незабываемый, чуть с горечью… Ты его налей в бутылку и капни красного вина… Хотя нет, ты, дурак, превратишь его в какой–нибудь лимонад и загубишь… Я лучше тебе сама сделаю.

Танька замолкает. Красное пятно упорно проступает и расползается на бинте. В аппарате что–то подвывает. Меня мутит.

— Тань… — спрашиваю я, — а чего ты мне помогать взялась?..

Танька раздумывает.

— Понимаешь, дурак ты, Маза, — говорит она, — любви помогать не надо, но зачастую люди идут на тягчайшее преступление — они ее убивают. Сам понимаешь, любить тяжело. Вот и я, глядя на тебя…

— А–а… — перебиваю я Таньку. — Я понял, Тань.

И тут мы слышим, как в резервуар на валуне, словно апрельская капель, упала первая влага приворотного зелья для Хвостика.

И вдруг мне становится так хорошо, так спокойно и надежно, радостно и легко, так уверенно, словно во мне что–то росло, пробиваясь сквозь землю, и вот прорвалось и обрушило последние пласты, вытянулось вверх и распустилось. И ярко–черное небо вдруг дрогнуло, покатились круги, звезды сдвинулись со своих мест, плавно смешиваясь и путаясь, и в сверкающих россыпях я вижу дивное созвездие Спящего Хвостика — одна ладошка под щекой, рука протянута над головой, глаза закрыты, а губы улыбаются, волосы сияют, струятся и словно дышат, а линии тела великолепны, точно обводы клипера.

И я понимаю, что все равно буду с Хвостиком. Треснут от старости и развалятся пирамиды, сфинксы утонут в песках, погрузятся в моря старые континенты и поднимутся новые, перекочуют полюса и Млечная река иссякнет, а я буду с Хвостиком. Я знаю, что самое большое, что человек может дать или получить, — это любовь. А теперь у нас есть миллион лет, и мы живем для вечности. Столетья будут сыпаться с нас, как листва с деревьев по осени. Мы проживем с Хвостиком столько жизней, сколько рыб в океане. Мы будем каждый раз знакомиться заново, влюбляться, злиться, радоваться, ломать руки и ноги, возможно, даже шеи, мы будем всегда удивляться и поражаться друг другу. Мы будем неисчерпаемы и едины в стольких лицах, сколько их будет обращено к плывущей за облаками луне, пока Земля несется по эклиптике. Мы будем Самыми главными в мироздании, потому что единственный способ изменить что–либо — человека или целую вселенную — это любовь, единственный способ, других нет и не надо. Только такому вмешательству подвержено мироздание.

А впрочем, мне уже достаточно понимания принципа: чтобы любили — люби сам. А способ только один — добро. Оно поможет, надо только быть рядом, ведь любовь почти вся — это умение хранить. И внезапно почувствуешь, что в мире не изменилось ничего, кроме того, что тебя уже любят.

— Тань… — зову я. — А помнишь, я тебе давал роман свой почитать?..

— Забудешь такое, как же! — фыркает Танька.

— А ведь я его не написал, — говорю.

— Почему же не написал? — Танька пожимает плечами. — Написал. Последняя глава осталась.

И вдруг мне и вправду кажется, что я его написал, что уже пишу и напишу, и что это будет просто замечательный роман. И мне становится ясно все, кроме того, как всем нам вернуться на первую страницу, где мы удивлялись новизне того, что существует уже миллион лет, и прощались с тем, чего нам никогда не лишиться. Я говорю вам: послушайтесь, о, не печальтесь, о, не скорбите безмерно о вашей потере — ибо я помню, что где–то на пятой странице вы успокоитесь и все равно обретете. Я говорю вам: не следует так убиваться, о, погодите, увидите, все обойдется, ибо я помню, что где–то страниц через десять вы напеваете некий мотивчик веселый. Я говорю вам: не надо заламывать руки, хоть вам и кажется небо сегодня с овчину, — ибо я помню, что где–то на сотой странице вы улыбаетесь, как ничего не бывало. Я говорю вам: я в этом могу поручиться, я говорю вам: ручаюсь моей головою, ибо воистину ведаю все, что случится следом за тою и следом за этой главою. Я говорю себе: будут и горше страницы, будут горчайшие, будут последние строки, чтобы печалиться, чтобы заламывать руки, — да и ведь и это всего до страницы такой–то…

Я не могу понять, землетрясение, что ли, началось, почему меня шатает и дергает?.. Но это Танька толкает меня в плечо и говорит:

— Ну, чего заснул!.. Эй, ты!.. Маза, черт возьми!.. Ну!.. Готово же!..

Я ничего не понимаю и гляжу на нее бессмысленными глазами, а костер догорает, созвездие Спящего Хвостика восходит все выше, сияет все ярче, и Танька пихает мне в руки тяжелую теплую бутылку, источающую благоухание и розовое свечение.

Утро

Время в памяти Мазы разрывается на вереницу трудносостыкуемых картин, и он с трудом уясняет себе их очередность, даже не пытаясь понять, что, куда и как его увлекает.

Вот прохладный, неземной, сводящий с ума нектар мерцающего утреннего воздуха, заполнивший весь объем лугов и речной поймы. И весь лес, и каждое дерево, и любой листик неподвижны. И небо точно ветхая кровля, за которой мир, полный хрустального пламени. И созвездия переливаются, покосившись к горизонту. И парит луна — ощутимо круглый шар с неясными очертаниями своих океанов. И росистые поля мохнатые и мягкие, потому что травы светятся иголочками огня.

Вот на бревнах у корта сидит с гитарой Николай Марков, и Маза слушает его, и так они беседуют чужими словами и понимают все. И песня будоражит, и ее чудесная душа с трудом рвется из теснин крепко сколоченных слов.

Вам страшны мои ахи, претят мои вздохи,

Вы боитесь наследия дикой эпохи,

Динозавров ревущего злобного хора —

Не отцвел еще древний цветок мандрагора.

Я прочел в фолиантах и вечных трактатах,

Что не зря обладает он властью треклятой,

Древний корень, цветущий в гранитных ущельях, —

Он мечта колдуна, приворотное зелье.

Он цветет в камнепадах, в безлюдных лощинах

И похож то на женщину, то на мужнину,

Обнаженных его удивительной властью.

В нем причина печали и сладостной страсти.

Охраняем лавиной и злою гюрзой,

Он наполнен желаньем, сердечной грозой.

Все составы волшебные Средневековья

Сочетали его с человеческой кровью,

Даже ведьма нагая в костре без укора

Запекала на алых губах мандрагора.

Словно личное счастье и личную славу,

Я нашел мандрагора в горах Ала–Тау…

Я — предмет для насмешек Иринок и Танек,

Мешковатый чудак, неизвестный ботаник.

Предо мною, сударыня, вы не таитесь,

А признайтесь, что сильного чувства боитесь, —

Это вам не помада, не рюмка кагора,

Это корень безумной любви — мандрагора!

Вы его засушите в семейном альбоме

И живите спокойно в несуетном доме,

Собирайте друзей, открывайте страницы

Фотографий с курортов, из–за границы:

Вот Пицунда, Париж, небо, море и горы,

Ну а это?..

Да корень цветка мандрагора!

Не услышать вам свист перепончатых крылий,

Не оглохнуть от рева могучих рептилий,

Не подняться до яростных сил созиданья…

До свиданья, сударыня… ах, до свиданья!

Вот Маза идет по плотине вдоль водохрана, а в мире тихо–тихо и пусто. И все, что властвовало здесь ночью, расползлось по своим щелям и норам, по ямам и оврагам, по дырам и болотам, а все, что будет властвовать днем, ожидает восхода. И мир тонет в серебристой ясности, неподвижный и влажный, и невесомые волны катятся по долине. И водохран отражает небесную мглу, и гладь его словно отшлифована, и кругом стоит глубочайшая тишина, миллион тонн безмолвия.

Вот Маза от усталости лежит на асфальте, и им владеет странное чувство покоя, потому что усилия, порождающие усталость такой величины, всегда достигают цели. И разве человеческие слова, так быстро гаснущие в воздухе, и разве человеческие дела, так быстро гаснущие в памяти, могут сравниться со властью трав, чьи корни в земле иных миров, с властью знания, рожденного, когда Источник Времени был еще прозрачен? Слова можно не услышать или не поверить им, дела можно не понять или осмеять, но, глотнув зелья, уже никуда не деться от чужой крови, ворвавшейся в сердце.

Вот заря восходит над водохраном, и по бликующей амальгаме растекается алое свечение. И крыло яркого света поднимается из–за горизонта в лучистое, стеклянное, астрономически–синее небо, и над лесом всплывает багряный фрегат светила.

Вот Маза снова бредет по шоссе и столбенеет от изумления, потому что в травах посреди луга пасется троллейбус со вставшими дыбом рогами, а в нем сидят Витька Пузан, Внуков, Толстая Грязная Свинья, Бобриска, Ричард, Николай Марков, ведьма Танька и Александр Сергеевич Пушкин, сидят и смотрят на Мазу. И вдруг троллейбус гудит и стремительно мчится через луг, вылетает поперек дороги перед шарахнувшимся Мазой и замирает, с грохотом растопырив двери и отдуваясь.

— Маза, Маза!.. — хохоча, кричат все. — Давай заходи!

С неба падают яркие искры, и Мазу всем миром вдергивают в салон, а он машет руками с бутылкой в одной и тетрадью в другой.

Вот луг бросается под колеса, и трава с гулом ложится вокруг, и волны расходятся по всей долине, и в окошки врывается ветер, пахнущий самогоном. Троллейбус носится как сумасшедший, то по прямой, то зигзагами, то кругами, воет и свистит, встает на дыбы. Набрав дикую скорость, по скату плотины, точно по трамплину, он взмывает в воздух и некоторое время летит, а потом с треском и стуком обрушивается на валуны вдоль водохрана. Выбросив щебень из–под колес, он врезается в воду и останавливается, волнами так нарушив гладь водохрана, что небо колыхается, а солнце рассыпается мозаикой.

— Поплыли! Поплыли! — кричат все, но троллейбус ерзает и фыркает, оставаясь на месте.

И Маза вдруг бежит к передней дверце со своего места, и лицо его бледное–бледное, и в душе его первобытный ужас пополам с восторгом. Он высовывается из двери, повиснув на поручне, размахивается и, как бутылку шампанского о форштевень нового корабля, разбивает о бампер троллейбуса бутылку приворотного зелья. И радужная звезда вспыхивает на воде и стреляет лучами во все стороны через весь водохран — к расколотому светилу, к мысу, к плотине, к дальнему берегу. И троллейбус тотчас кидается вперед и выбивает огромный белоснежный фонтан.

Он устремляется в лазурную солнечную дымку, гоня перед собой сверкающий бурун, а злобные недоумки один за другим сыплются из его дверей и плывут рядом, держась за его усы, лихо свесившиеся на одну сторону, и водохран принимает их всех на ладони.

А на полуденном солнце Маза просушил свою тетрадь и в первой строчке на первом листе написал первую фразу своего романа: «Я знаю ваш секрет: вы меня не любите…»

1990

* В повести использованы тексты Ю. Левитанского, Т. Сыровой, Э. Поленц, А. Внукова.

Охота на «Большую Медведицу»

Глава 1. Все начинается с игры

— Отдай бластер! — сказал папа Валентин Николаевич своему сыну Даниилу и положил тяжелую отцовскую руку на приклад.

— А з–зачем он тебе? — спросил Даниил.

— Мне–то незачем, а тебе и подавно. Как и с какой целью ты его стащил? А?

— С–сумел, — уклонился от ответа Даниил. — Мы будем игр–рать.

— Прекрати рычать и коверкать дикцию. От этого твой голос не становится мужественнее.

— Стан–новится.

— И что у вас за игры — с бластером на людей! А если случайно спустишь с предохранителя, ты подумал?

— А я и так спущу. У него и батар–рея не зар–ряжена, и магазин я вытащил, пусть щелкает.

— Играй с чем–нибудь другим, — сказал папа Валентин Николаевич, снимая бластер с сына Даниила. — Чего у вас там Милора нового прочитала? Детектив?

— Вестер–рн, — ответил Даниил. — Тогда давай договоримся, а? Мы устр–роим погоню за р–роботами, а вы, если где увидите их, нам сразу сообщите, л–ладно?

— Ладно, — согласился папа Валентин. — Только говори нормально.

— Ер–рунда, — отмахнулся Даниил и пошагал прочь по тоннелю. Звездолет «Аввакум» летел в пустоте вот уже третью неделю, и детям, естественно, порядком наскучил однообразный полет. «Аввакум» направлялся от Земли к планете Пальмира, где имелось все, что могло сделать счастливым истинного ценителя красоты и первозданности: дикие, буйные джунгли, чистые леса, широкие прерии, горы до небес, облицованные тысячелетними ледниками, теплые моря, атоллы с бирюзовыми лагунами и прочее, прочее, прочее. Миллионы людей со всех трехсот освоенных миров Галактики летели на Пальмиру отдохнуть, загореть, поохотиться или просто побродить. И все эти миллионы растекались по планете, растворялись в необъятных просторах, и каждому новому пришельцу казалось, что он — первопроходец этих чащ, а это вселяло в избалованного цивилизацией, огражденного от всех бурь и катаклизмов, вооруженного самой совершенной техникой человека уверенность в себе и могучую бодрость. Но до Пальмиры оставалась еще целая неделя, и экипаж «Аввакума» развлекался, как мог.

На борту звездолета находилось восемь человек — пятеро взрослых, Даниил, Артем и Милора. Даниил и Артем летели с родителями, а Милора только с отцом, потому что мама Милоры — крупный специалист по окраске пестиков цветопауков с переменной Хлои — прислала телеграмму, будто цветопауки начали миграцию к полюсу, и пестики надо срочно опрыскивать раствором бромистого йода, а потому лететь на Пальмиру она, мама, ну никак не может. Отец Милоры — известный писатель–историк — день и ночь напролет работал над новым романом о героическом борце с пьянством конца XX века Аникее Мохнатове. Автор подходил к кульминационному моменту, когда Аникей Мохнатов раскрывает секрет подпольной школы самогонщиков и его вместе с председателем одного ферганского комбеда из–за куста саксаула убивает из обреза матерый взяточник и казнокрад Сахалинбабаев. Законченные эпизоды писатель зачитывал по вечерам в кают–компании. Мама Артема, которая писала диссертацию о системе сёгуната в Японии и поэтому тоже занималась историей, вела с папой Милоры долгие споры о том, правомочен ли автор устами Аникея Мохнатова, который бредил, рассказывать своему напарнику, раненному в голову председателю ферганского комбеда, о дальнейшем ходе антиалкогольной кампании, ведь Мохнатов к этому времени уже одиннадцатые сутки полз через раскаленные пески к райкому и тащил председателя комбеда на себе. Мама Даниила в дискуссии не участвовала, потому что по профессии была аквалангистка и теперь трудилась над разбором материалов своей последней экспедиции в море Бофорта. Папа Даниила занимался делами звездолета, потому что был капитаном, и в споре принимал пассивное участие; папа Артема вообще не появлялся на читках, так как, готовясь к испытаниям духа и тела на Пальмире, занимался хатха–йогой по системе Михаила Кузякина, потому что был толстый.

И вот теперь, обезоружив сына, капитан звездолета «Аввакум», он же папа Валентин Николаевич, шагал обратно на свой пост в ходовую рубку. Открыв дверь, папа–капитан сразу услышал голоса папы Милоры и мамы Артема, которые обсуждали очередной эпизод. Папа–капитан поставил бластер в угол, как швабру, и сказал:

— Знаешь, Джейк, твоя Милора подбивает наших с Мариной парней на новую авантюру с применением оружия. Я отобрал бластер у своего отпрыска.

— Ну что ты хочешь, — пожал плечами папа Джейк. — Это же дети! По струнке они тебе ходить не будут. Я же предупреждал, когда Борис отыскал в библиотеке вестерны для Милоры. Лучше бы он нашел что–нибудь о привидениях, тогда бы все ограничилось воплями и рваным бельем.

— Опять будет стрельба, да? — вздохнула мама Марина. — Господи, что за варварские игры! Две недели назад они охотились за скальпами, потом сражались на шпагах, потом брали рубку на абордаж… Я понимаю — игры, но почему же такие?!

— Ну что ты хочешь, Марина, — засмеялся папа Джейк. — Нормальные игры для парней, а свою Милору девчонкой я не считаю. Хорошо, что их всего трое. Сами себя вспомните–ка. Я как–то в их возрасте даже удрал с Марса на каком–то транспортнике — тогда это было еще возможно. Ну и что? Мы тоже играли в войну и выросли нормальными людьми, своих теперь воспитываем! В игре, понимаешь ли, основы души закладываются, надо чутко подходить. Тем более что времена меняются, а игры — нет… Черт, это мысль для романа!.. Чутко надо подходить, чутко!

А в это время в комнате Милоры дети готовились к новой заварухе. Даниил надел кожаные перчатки и стал боксировать сразу с двумя грушами, которые на гибких шнурах летали вокруг него по эллипсам и постоянно меняли орбиты. Даниил скакал между тяжелыми бомбами, коренастый, крепкий, как зеленое яблоко. Худенький Артем сидел за столом и молекулярным паяльником оттачивал контакты последнего, третьего блока хитрости для роботов, которые вскоре должны были стать бандой ночных грабителей. Чернокудрая, такая долговязая в своем красном комбинезоне Милора лежала с книжкой в руках на диване, водрузив ноги на стол Артема, и читала, время от времени разражаясь хохотом, воплями и салунными ругательствами. Всем троим было по десять лет, все трое знали друг друга как облупленных, и все трое готовились к баталии. Три робота, ожидая блоки хитрости, переминались с ноги на ногу у дверей.

— Готово! — сказал Артем и отключил паяльник. Даниил на мгновение отвлекся, получил грушей в лоб и упал. Артем встал, перешагнул через Даниила «и подошел к роботам.

— Дьявол! — воскликнула Милора. — Ну и хватка у этого Джо!

Роботы загремели кожухами. Артем помогал им подсоединить блоки к системе.

— Работает? — спросил Даниил и с кряхтеньем сел.

— Спрашиваешь!.. — ответил Артем с гордостью. Милора захлопнула книгу и уселась на диване. Лицо ее горело от возбуждения.

— Ну и что? — поинтересовалась она, взяла со стола паяльник и прицелилась в Артема.

— Сейчас начнем, — ответил Даниил, поднимаясь на ноги.

Деликатный Артем закрыл крышки кожухов на корпусах роботов и настойчиво спросил:

— Все поняли? Нужны разъяснения? Роботы закрутили головами.

— Значит, десять минут. — Артем постучал пальцем по часам на запястье. — И начинаем бой. Все.

Секунду роботы стояли без движения, потом молниеносно кинулись к двери и исчезли, только железный топот прогрохотал в коридоре.

— Долго ждать! — сказала азартная и нетерпеливая Милора, встала на диване и, как кошка, прыгнула на кольца, что висели под потолком. Кольца пронесли Милору по отсеку и ударили ногами в шкаф, из которого посыпались мячи, каски, какая–то рухлядь, а сверху, сминая все, упала еще и тяжеленная гиря Даниила. Даниил, рыча, бросился к Милоре, но та, засмеявшись, так же легко упорхнула обратно на диван. Артем в это время наполнял водой баллоны в игрушечных пистолетах. В баллоны Артем заранее насыпал краски, и теперь заряды станут разлетаться брызгами крови — так захотела кровожадная Милора.

Десять минут тянулись, как неделя. Артем успел прибрать на столе. Даниил ходил из угла в угол. Милора от нетерпения прыгала на диване, а потом пару раз пальнула в заляпанную краской мишень на стене. Но десять минут истекли, и дети вылетели в коридор.

И началась самая увлекательная охота. В один миг весь опостылевший мир взорвался дивными бешеными красками. Жизнь ускорила темп до бега, и в распахнутые, как рты, глаза неслись гнутые коридоры. Пела каждая струна души, натянулся каждый нерв. Здесь, в этой жизни, целью существования была сутулая спина робота; здесь любая сложность бытия была проста; здесь высшим наслаждением было ощущение власти собственной руки над двумя величайшими константами вселенной — жизнью и смертью, которыми раньше управляла природа, а теперь — человек; здесь самым страшным были малоосвещенные отсеки; здесь худшим горем было остановиться на бегу. Невозможно понять все чувства десятилетнего человека, с головой погрузившегося в яростный водоворот Большой Игры. Время, несущееся стремительным потоком, двумя рукавами обтекало эту Игру, и только папы и мамы изредка слышали за дверями и перегородками топот и крики.

Роботы воевали так, как могли воевать только роботы. Они не видели и не понимали иронии и полутонов. Первую стычку они устроили через двадцать минут. Даниил, Артем и Милора стояли на повороте, когда из–за стены высунулись три квадратные головы и целая туча алых стрел понеслась на детей. Артем сразу упал, Даниил бросился под защиту стены, а Милора, вскинув пистолет, всадила целую обойму в потолок.

И началось.

Выдавшие себя роботы уходили самыми мудреными путями, отстреливаясь и руша мебель. Они устраивали пальбу на каждом лестничном марше, на каждом повороте. Даже серьезный Артем, не говоря уже о Милоре, которая валилась, как сноп, улыбался, ибо за любым углом неизменно торчала засада. Засада разражалась сотней выстрелов и с грохотом бежала прочь, запинаясь о коврики.

— Что за глупости!.. — сказал папа Борис, попавшийся на пути погони, и пошел дальше, а на спине его пламенели три попадания.

К исходу второго часа раненный в плечо Даниил, невредимый Артем и смертельно раненная Милора страшно проголодались и сделали налет на камбуз, где, к их удивлению, никого не было, только остывали блины для всего экипажа,

— Забирай, — сказала Милора и стала пить из носика чайника.

Артем вывалил стопку блинов в пустую кастрюлю, и дети бросились наутек.

Они устроились в укромном уголке под лестницей, на втором ярусе, но едва Артем снял с кастрюли крышку, как здоровенный алый заряд шлепнулся в блины, разбросав брызги по лицам.

— Выследили! — крикнула Милора и исчезла. На лестнице послышались топот и выстрелы. И все понеслось по новому кругу.

Через полчаса Милора была убита попаданием в сердце, но возглавила погоню. Даниил подстрелил одного робота, и тот вышел из игры. Потом Артем предложил натянуть шнур на лестнице, чтобы свалить оставшихся. Шнур был натянут, но дети сами дважды просчитали ступеньки, прежде чем на шнур налетели роботы. Они грохочущей кучей покатились вниз, только замелькали руки и ноги, а Даниил, Милора и Артем сверху прикончили их.

Победа была одержана блистательно. Дети кричали, размахивали руками, стреляли вверх, а потом пошли в бассейн, чтобы смыть с себя краску и пот. Накупавшись в искусственном прибое, они полежали под искусственным солнцем и наконец решили вернуться к родителям. Шумно вспоминая битвы, дети направились в кают–компанию и на полпути были потрясены жутким зрелищем: в дальнем конце коридора, не заметив их, двое незнакомцев быстро протащили куда–то связанного по рукам и ногам папу–капитана.

У незнакомцев была типичная внешность пиратов.

Глава 2. Не встречайся с «Большой Медведицей»

Пиратский катер «Большая Медведица–4» висел в пустоте на пересечении оживленных трасс Земля — Пальмира и Квазар БВ — Пампуржак. Вторые сутки катер качали волны гравитационной нестабильности, шедшие от ближайшего коллапсара Сонор, и пираты надеялись, что транзитные звездолеты будут снижать ход. «Большая Медведица» шарила локаторами по пространству, но ни одного пеленга не вспыхивало на экранах. Пираты тосковали, круглые сутки не выключали миксер и слушали заигранную кассету Чайковского.

Пиратов было всего трое. Маловато, конечно, для крупной банды, но ровно столько, чтобы создать идеальный коллективчик, способный на самую дерзкую акцию. Этими тремя были: бывший землянин, а ныне космополит и предводитель банды Андраковский, немой клон с Семи Крестов по имени Бомбар и старый робот Катарсис модели СТРАГ–434. Бомбар варил курицу на камбузе, Катарсис сидел у приборов, а Андраковский писал маслом сплетение турбулентных потоков квазара Торпеда. В старом комбинезоне, заляпанном краской на локтях и груди, Андраковский стоял у подрамника с натянутым холстом напротив большого выпуклого иллюминатора рубки–салона и, глядя в темноту, чуть заметно качал кистью в такт мелодии Чайковского.

После долгих странствий Андраковский чувствовал, что вот уже второй год он счастлив. Его жизнь весьма напоминала авантюрный роман. Десяти лет от роду Андраковский — землянин по рождению — ступил на покатую тропу флибустьерства. Лайнер Земля — Петушиный Гребень был взят на абордаж бандой пирата Параллакса. Маленький Андраковский, польстившись на романтику, тайком перебрался на корсар Параллакса. Земля, слишком понятная и комфортная для ребенка, навсегда осталась за роем звезд.

Обнаружив зайца, свирепый Параллакс рычал от восторга, но расстрелял часового. Непривычными к педагогике руками он взялся за воспитание в Андраковском мужчины. Через год Андраковский уже не давал себя бить, не боялся крови, ценил деньги и власть. Параллакс, как талисман, носил на цепочке свой чуб, выбитый мальчишкой на одном из уроков. Но в туманности Аакселя корсар Параллакса нарвался на патруль. Подбитый корабль выбросился на ближайшую планету. Параллакс погиб. Оставшиеся в живых 116 человек побрели через болота и трясины за двести миль к спасательному маяку. Начались болезни, голод, и пираты взялись за людоедство. Андраковский бежал из обезумевшей шайки. С ножом в руке он отбился от стаи водяных павианов и добрался до маяка, а пираты были разорваны в клочки.

С маяка Андраковского забрал звездолет рабовладельческой империи Урион. На Урионе–II его продали на соляные копи. Здесь парень научился ценить свободу как высшее счастье. Андраковский пытался поднять восстание и был схвачен. Его товарищам отрубили головы, а его самого бросили в Горло Хасса — бездонный тоннель в никуда. Тоннель оказался лазейкой разведчиков с Праксителя, и Андраковский с рабского Уриона улетел в созвездие Скульптора, в мир утонченной поэзии.

Три года с огрубевшей души пирата стекали потоки кровавой грязи. Андраковский бродил по древним руинам Праксителя, читал слова, выбитые на копытах первобытных каменных быков, скитался в бесконечных колоннадах рухнувших храмов. Здесь, на Праксителе, Андраковский впервые влюбился. Но девушка, прекрасная, как богиня, спросила его, изумленно распахнув глаза: «Разве ты совершенство?..» Андраковский бежал прочь с Праксителя и, пустившись во все тяжкие, снова связался с пиратами.

Во всем скоплении Турбины не было пирата более дерзкого и злого. Мезозойская душа, взращенная Параллаксом, бурлила, как смола. Но внезапно кровавый туман разошелся перед глазами пирата, и, сидя у тела убитого им человека, в диком отчаянии Андраковский схватился за голову. Только поворачивать обратно было поздно. Банда Андраковского состояла сплошь из убийц, воров, изуверов и прочей мерзости. После первой попытки удержать их от разбоя Андраковский был избит, после второй — выброшен в космос в одном скафандре.

Семь дней — на столько был рассчитан паек скафандра — Андраковский летел в пустоте, взывая к Галактике, как к богу, о благодати для заблудших душ. На исходе седьмого дня его подобрал мусорщик. С мусорщика Андраковский перешел на базу крестоносцев.

Миссионером Андраковский прошел пять миров: предотвращал войны, поднимал падших, строил дома, лечил эпидемии. На шестой планете дикари архипелага Съеденного Капитана повесили Андраковского за ноги на дереве, остальных монахов сожгли живьем и их пеплом присыпали раны бывшего пирата, чтобы рубцы остались на всю жизнь. Ночью соседнее племя напало на мучителей Андраковского, и пират в заварухе бежал. Во Вселенной нет любви к человеку — вот что вынес Андраковский из всего этого.

Через месяц в составе наемных рот маршала Тарана Андраковский вернулся к дикарям и выбросил их в море. Наемники едва успевали справляться со всеми заказами Звездного Шара. Мыслительная деятельность Андраковского прекратилась, и жили только руки, которые давили мятежи на Булыжнике, травили сельву на Алмазной Игле, сражались с ордой Пустого Тифона. В лазерном бою в предгорьях Бушуя, пятый квадрант Оцеолы, танк Андраковского был подбит, сам он попал в плен, и его присудили к трем годам каторги сверх двух пожизненных сроков.

Приговор Андраковский воспринял стоически. Он твердо решил раскаяться и загладить вину перед самим собой. Его сослали на Двужильный Тягун в рубидиевые штреки. Через полгода каторги Андраковский озверел заново. Каторга и была каторгой, а вовсе не монастырем или скитом, где послушники умеренно умерщвляют плоть. Андраковский бежал, был пойман и месяц простоял в карцере. Выйдя, он снова бежал, был пойман и бит электробичом. Оправившись, он бежал в третий раз и снова был бы пойман, но его укрыл странствующий художник Афелий Пропан.

Несколько недель, пока Афелий вез его на станцию «Метеомиморит», Андраковский не отходил от картин. Станция «Метеомиморит» принадлежала Земле. Никогда еще Андраковский не был так близок к дому. Но все его мысли были поглощены живописью.

Он достал холсты и краски и начал писать. Первая картина — «Что я думаю о Галактике» — повергла всех в шок. Потрясенный собственным талантом, Андраковский не отходил от мольберта сутками. Через полгода по Галактике поползли слухи об удивительном художнике. А сам художник вдруг бросил живопись, влюбившись в метеоритчика Надежду. Но Надежда была женой начальника станции, и однажды Андраковский узнал, что станция вообще–то не рассчитана на пассажиров сверх персонала… Андраковский попросил не гнать его еще десять дней, и за эти дни он написал портрет Надежды. А после — разбитый, опустошенный и отчаявшийся — понесся куда глаза глядят и выбросился робинзоном на безлюдную и ласковую планету.

Целый год Андраковский провел в одиночестве и не писал картин. Он думал: если уж он сам не нужен никому, то кому нужны его картины? А через год ради интереса Андраковский на каноэ переплыл море и высадился на атолле, где, к своему изумлению, встретил такого же робинзона, как и он сам, но только не художника, а философа. Мы все, сказал философ, люди из разных времен, и если мы сумеем рассказать о себе своему времени, значит, жили не зря. Ты, похоже, человек из будущего, до которого сам не доживешь, — значит, пиши картины как письма на родину. Они дойдут до будущего вместо тебя. И Андраковский вернулся к мольберту. Еще год провел он наедине с холстами. В его сознании смутно вырисовывался идеал жизни, до этого неведомый ему: тихая музыка, переливы звезд и рождение красок. Андраковскому хотелось писать картины, а две трети времени у него уходило на сон и добывание пищи. Но все же он был доволен. А на третий год мимо планеты робинзонов пролетали механические орды роботов–кочевников хана Мехмата. Мехмат спустился посмотреть на картины, и по его корпусу текла скупая мужская смазка, выдавленная небывалыми чувствами. Мехмат увез Андраковского в космос. Андраковский подарил Мехмату картину «Мое мнение о смерти коллапсаров». Мехмат отдал Андраковскому новенькую станцию, четыре катера и пятьдесят роботов обслуживающего персонала, а сам, рыдая, скрылся вдали. Андраковский зажил, как царь. К нему прибился бедняга Бомбар, выброшенный самодуром капитаном за немоту и тупость — последствия неудачного клонирования в лаборатории Граненого Меридиана на Семи Крестах.

Андраковского выбрали секретарем галактической ассоциации живописцев, но сторонники школы маренго и хаки, заслоненные новым талантом, из зависти начали плести козни. За роковое прошлое Андраковский был исключен из ассоциации. У него даже хотели отнять подарок Мехмата — станцию, которую он назвал «Большая Медведица». Андраковский защищался, как мог. В бою погибли три катера и все роботы; из их останков Андраковский сам собрал Катарсиса. «Большая Медведица», отвоевавшая независимость, перекочевала на новую орбиту и вскоре была забыта всеми. Слава Андраковского развеялась без следа. Но Андраковский продолжал жить и творить. А чтобы не умереть с голоду и не остаться без энергии, он раз в месяц грабил пролетающие звездолеты. Его душа пришла в равновесие. Он обрел долгожданный покой и наслаждался звездами.

Правда, сейчас покоя не было. Неоконченное полотно тянуло к себе, но Андраковский, слушая музыку, стоял и думал, что если в хвостовую спираль потока, которую он сейчас заканчивал, добавить ультрамарина, а ядро из багрового сделать алым, искрящимся, то это будет картина о любви. Он назовет ее «О чем говорят турбулентные потоки».

Мысли Андраковского были прикованы к вечному вопросу не случайно. Ой как не случайно.

Два часа назад радар сообщил: приближается неизвестный корабль. Судя по размерам — в самый раз для грабежа. Катарсис включил дальний проектор, и на экране появился среднего тоннажа катер под названием «Санскрит». Вряд ли экипаж больше четырех. Андраковский оставил кисти и велел готовиться к абордажу.

А на «Санскрите» летели всего два человека. Это был свадебный круиз молодой супружеской пары из Сванетии — гляциолога Л алы и тренера школы юных альпинистов Аравиля Разарвидзе. Аравиль сидел в рубке в пилотском кресле перед пультом, а Лала сидела на коленях Аравиля, нежно обнимая его за шею. Аравиль гладил Лалу по волосам и ласково шептал:

— Ты прекрасней, чем самая высокая вершина в миг рассвета, когда все горы лежат в синеве, а она одна, алая, как тюльпан, плывет в мерцающем небе! Ты стройна, как кипарис, что вырос под сенью огромной скалы, защищающей его от бурь! Твои руки нежны, как шелковые шарфы! Я унесу тебя в горы на недоступные ледники любви, как снежный барс уносит искры солнца на изогнутой луком спине!..

И тут раздался стук по корпусу в районе шлюза.

— О небеса! — завопил Аравиль. — О несравненная Лала, прости мне мой уход, ибо, клянусь Эльбрусом, это какой–нибудь несчастный просит о помощи, и я помогу, чтобы восславить имя твое! Как ни долог будет мой путь, ты только жди и поклянись любить вечно!..

Лала прижалась к груди Аравиля. Аравиль застонал, подхватил любимую на руки, закружил по рубке и осторожно, как бесценный сосуд, опустил обратно в кресло, а сам бросился открывать.

Электронасосы быстро накачали в камеру воздух, и двери разъехались. В клубах морозного пара в коридор вошли Андраковский, Бомбар и Катарсис. Аравиль помог людям снять шлемы.

— Здравствуйте, — сказал Андраковский, пожал руку и деловито пошагал в рубку. Тактика нападения была отработана уже давно. Бомбар — детина огромного роста, но маленького ума — топал сзади, нависал над Андраковским. Катарсис, скрипя с холода и охая, шел третьим, а за пиратами бежал ничего не понимающий Аравиль Разарвидзе.

— Здравствуйте, — сказал Андраковский, увидев Лалу.

— Звезда очей! Мы потревожили тебя! — закричал из–за спин пришельцев Аравиль, рванулся к жене и, упав на колени, стал целовать ей руки. Катарсис несколько раз ткнул пальцем в кнопку общего сбора экипажа.

— Это жена моя, несравненная Лала, чей лик подобен сиянию льдов под луной, — ревниво сказал Аравиль, поднимаясь с колен. — Сам я — землянин, а кто вы?

— Есть еще на борту кто–нибудь? — спросил Андраковский, расстегивая куртку, под которой спрятал бластер.

— Мы думали, что мы вдвоем на миллион парсеков! — закричал Аравиль. — Но судьба послала нам трех попутчиков! О, если бы!..

Андраковский достал бластер и, виновато улыбаясь, уставил его в живот Аравиля. Аравиль мгновенно смолк, только глаза его, расширяясь, полезли из орбит. Бомбар поглядел в лицо Андраковского, обрадовано заулыбался и тоже достал бластер.

— Простите нас, бога ради, — сказал Андраковский и пожал плечами. — Но нам очень нужны продукты и энергия. Мы — пираты. Мы голодаем.

— Дорогой, ты меня хочешь убить? — свистящим шепотом спросил Аравиль.

Андраковский никого не хотел убивать. Его самого слишком много убивали, и он научился уважать любое существо.

— Нет, понимаете… — замялся Андраковский.

— И жену мою, блистательную Лалу, тоже хочешь убить! — утвердительно прошептал Аравиль, медленно закрыл глаза и сокрушенно покачал головой. Потом он поднял лицо к потолку, рот его приоткрылся, и вдруг яростный вопль вырвался наружу.

Аравиль подлетел в воздух, пинком выбив бластер из рук Андраковского, перевернулся через голову и вторым пинком — в челюсть — отбросил пирата в угол. Бомбар ухнул от восторга и бластером, как дубиной, хватил Аравиля по голове, но за миг до удара тот вывернулся из–под приклада и рванул Бомбара за руку. Бомбар, потеряв бластер, с грохотом распластался на полу. Катарсиса от неожиданности замкнуло, и Аравиль коротким толчком плеча откинул его на пульт. Что–то затрещало, и по дисплеям пронеслись желтые зигзаги. Бомбар со сведенными на переносице зрачками сел, хрустнув позвоночником, и Аравиль живо приставил к его виску дуло. Андраковский не шевелился. Катарсис, гремя, свалился с пульта. Лала лежала в обмороке. Глаза Бомбара вернулись на место, он взглянул на Аравиля, который был искренне убежден, что держит пирата под контролем, медленно сжал кулак и, занеся руку, засадил Аравилю в лоб. Аравиль перелетел через Андраковского, ударился в стенку и уснул. Секунду спустя Бомбар уже стремительно волочил Андраковского и Катарсиса к шлюзу — прочь от этого дикого горца.

Именно поэтому сейчас Андраковский думал о любви, рисуя турбулентные потоки. «Санскрит» скрылся во тьме, но челюсть болела. Краски сохли на палитре. И в это время Катарсис сообщил:

— Вижу новый звездолет. Большой, невооруженный… Грех пропустить, честное слово. Называется, э–э–э… «Аввакум»!

Глава 3. Самое время смыться

Погасив огни и включив электромагнитную защиту, никем не замеченная и не обнаруженная «Большая Медведица» подрулила к «Аввакуму». Пираты вышли в пустоту, Андраковский отмычкой ловко открыл люк, и все перебрались в шлюзовую камеру. Сам Андраковский был несколько удручен предстоящим злодейством; Бомбар смотрел на него, как на бога, но что делать — не знал. Катарсис кряхтел и охал, стучал себя по спине, где невыносимо искрил контакт, и вполголоса ворчал. С бластерами наперевес пираты выбрались из шлюза и побежали к рубке. По пути они никого не встретили. «Это знак! — тоскливо бормотал Катарсис, который верил в приметы. — Западня, как пить дать, западня! Надоело! Просить милостыню и безопаснее, и прибыльнее, маэстро!» Андраковский не отвечал ему. В рубке оказался один вахтенный папа Валентин Николаевич. Катарсис, ругаясь, зарядил бластер сонным пистоном и бесшумно выстрелил через замочную скважину. Папа Валентин Николаевич уронил голову на грудь. Пираты проникли в рубку. Бомбар встал на стреме у входа, Катарсис бросился к пульту, а Андраковский достал из пенала полетный журнал. Пока Катарсис переводил энергию в инвариантное состояние и выводил отсосный кабель на кибере, Андраковский установил, что на борту звездолета «Аввакум» летят восемь человек — пятеро взрослых и дети. Андраковский захлопнул журнал и кинул его на приборы.

— Надо еще от остальных отвязаться, — сказал он. — А то, сами понимаете, тревога, шум, погоня… Ты, Катарсис, останься, а мы с Бомбаром помчимся на камбуз. У них обед сейчас по расписанию.

— Правильно, маэстро! — воскликнул Катарсис. — Я самый старый, а мне всегда рисковать в одиночку!..

— Ничего! — примиряюще улыбнулся Андраковский. — Только ты не теряйся, старина. Если кто сунется, то сперва пугни, а потом сонными его. Но не калечь, Христа ради! А детей вообще отругай и прогони, а то я боюсь, что такое ущемление свободы, как насильственный сон, вызовет в их неокрепшей психике непоправимые сдвиги…

— Дети–то сейчас пошли, маэстро… — начал было Катарсис, но Андраковский и Бомбар уже бежали по коридорам.

На камбузе они нашли только четырех человек — дети играли в войну. «И бог с ними!..» — облегченно шепнул Андраковский. Пираты перезарядили бластеры и без промаха усыпили оставшихся.

— А теперь, дружище, перетащим их в кают–компанию, — сказал маэстро Бомбару, глядя на распростертые тела. — А то им здесь жестко.

Пираты примерились и, охнув, подняли тяжеленного папу Джейка.

Управившись со спящим экипажем, Андраковский и Бомбар прибежали в рубку за папой Валентином Николаевичем. Катарсис в это время завершал грабеж «Аввакума», отстреливая контейнер с продуктами.

— Кончаю, маэстро! — сказал Катарсис потному Андраковскому.

Андраковский кивнул, хватаясь за ноги капитана. Спустя три минуты пираты были замечены детьми. Даниил замычал, ухватил Милору и Артема за одежду и рванул назад, за угол.

— Пираты?! — восхищенно спросила Милора, и он захлопнул ей рот своей ладонью. Артем побелел и сел на пол.

Милора вывернулась из–под руки Даниила и выглянула в коридор. Пусто.

— А что делать? — шепотом спросил Артем.

— Будем брать! — сказала Милора, сузив глаза.

— Сперва к родителям, — угрюмо возразил Даниил.

— Зачем?! — изумилась Милора.

Даниил помялся и объяснил:

— Для очистки сов–вести…

И дети на цыпочках помчались в рубку. А там никого.

Даниил поскреб затылок.

— В кают–компанию?.. — предложила Милора. В кают–компании лежали все пятеро. Мамам под головы Андраковский заботливо сунул подушки с дивана. Папы Джейк и Борис храпели в креслах. А папа Валентин Николаевич, как капитан и наиболее волевой человек, сквозь сон почувствовал неладное, сполз с кресла и спал на полу.

— Та–ак!.. — сказала Милора, оглядывая кают–компанию. — Так и надо. Сами виноваты. Придется пиратов вязать в единому. Пусть потом завидуют.

Звездолет «Аввакум» был оснащен двумя скоростными катерами малого тоннажа. Назывались они соответственно «Аввакум–1» и «Аввакум–2». Милора выбрала второй, он был ближе. Даниил с отцовским ключом направился за бластерами, а Артема командировал за скафандрами. Милора сквозь шлюз, кессонный бокс, диафрагму и стыковочный тоннель пробралась в темный катер, где слабо и тускло тлели лишь огни аварийного освещения, и прошла в пустую рубку с огромным экраном. Звезды, как скифские костры на бесконечной полночной равнине, окатили лицо древним светом.

…Это было красивое зрелище: громада «Аввакума», плывущая в невесомости; распростертые крылья приемников гравитации; вращающиеся пластины радаров; решетчатые трубы генераторов; багровые жерла сопел; переливы алых и синих маршевых огней. И рядом, как при ките акула, хищный силуэт «Большой Медведицы» с раскрытыми створками грузового трюма. Трюм глотает последний ребристый контейнер с награбленным добром, створки опускаются; полыхнув бело–лазурным огнем, катер разворачивается, плавно набирает скорость и, словно монета в мутной воде, тает во мраке, уходя прочь. А через двадцать минут оживают кормовые отсеки «Аввакума», зажигаются алые предупредительные огни, штанги разводят броневые плиты, и из дымно освещенного ангара по стапелям выплывает другой катер. Ангар закрывается, катер, работая носовыми двигателями, ложится на крыло, делает пробный вираж вокруг звездолета и тоже уходит в темноту.

Безмолвие.

— Кажется, я нашел их, — неуверенно сказал Артем, управляющий локатором. На зеленом расчерченном поле дисплея светился желтый крестик.

Даниил, сидевший в пилотском кресле, перегнулся через подлокотник и внимательно поглядел на крестик.

— Они, — авторитетно сказал Даниил.

— Все равно больше никого поблизости нет, — рассудительно заметил Артем и покрутил какую–то ручку на пульте. — Я все обшарил.

— Тогда будем брать этих, — сказала Милора.

Даниил уселся прямо, немного подумал, потер в нерешительности переносицу и положил руки на панель управления.

«Большая Медведица» уходила не спеша. Пираты совсем не ждали погони. Андраковский в фартуке сидел перед горой консервов и сортировал коробки и банки.

— Это на вечер, — сказал он, нагружая Бомбара. — Отнеси на камбуз.

Бомбар поспешно бросился к двери.

— А это что? — задумчиво спросил себя маэстро и ногтем колупнул наклейку на банке. — Ка–пу–ста цветная, ат–лан–тическая… Чего ведь не придумают, а?..

Над головой пирата захрипел динамик и голосом Катарсиса сказал:

— Маэстро, здесь что–то подозрительное на экране…

— Что? — спросил Андраковский и чихнул, понюхав какой–то концентрат.

— Похоже, что нам в хвост кто–то пристроился, — сказал Катарсис. — Такой подозрительный курс…

— Не волнуйся, старина, — ответил Андраковский, складывая коробки в ящик. — Они все спят, какая может быть погоня?..

— Мало ли, — недоверчиво хмыкнул Катарсис. — Я все–таки прибавлю хода, а?

— Валяй, — согласился пират.

Через секунду катер дернулся. В коридоре с грохотом упал Бомбар.

— Ага! Удирают! — завопила Милора и трахнула кулаком по пульту. — Пираты! Точно — пираты!

Побледневший от волнения, Даниил вцепился в рычаги. На экране, как на мишени, вспыхнули концентрические круги. «Левым подрабатывай!» — шепнул Артем, Даниил чуть передвинул руку, и крошечный силуэт «Большой Медведицы» вошел в крест прицела. В окошечках на дальномере кривлялись светящиеся цифры, отмечая убывающее расстояние до пиратов. Милора стала хлопать ладонями по подлокотникам кресла, потом вскочила и, преодолевая легкую перегрузку, перебралась поближе к Даниилу. Артем, морщась от тяжести, надел наушники и, откинув панель радиоотсека, начал, щелкая тумблерами, тонко кричать в микрофон:

— Эй, впереди, на катере! Немедленно тормозите! Будем стрелять, слышите? Останавливайтесь!

— А где метеоритная пушка? — хрипло спросила Милора.

— Нету пушки, — сказал Даниил и облизал губы. — Но пираты же не знают…

А на «Большой Медведице» у Катарсиса от удивления лопнул маслопровод в колене. Андраковский прибежал на призыв друга и долго, внимательно слушал, как Артем взывает к пиратам.

— Это ребенок, — наконец сказал Андраковский.

— Он нас убьет, — прозорливо промолвил Катарсис. Андраковский помолчал.

— Значит, мы должны убедить его в его же неправоте, — убежденно сказал он через минуту.

— Ага! Испугались! — закричала Милора. Катер, что до этого момента уходил на всех парах, вдруг сбросил скорость и лег в свободный дрейф. Видимо, понял, что ему не уйти.

— Перестреливаться будем? — спросила Милора.

— С кем? — посмотрел на нее Даниил. — Они же сдаются!

Артем быстро пролистал справочник по навигации, до реформы Синайской конференции, — россыпь огней, что горела на корме врага, действительно означала сигнал о капитуляции.

В черном выпуклом аквариуме иллюминатора быстро росла приближающаяся «Большая Медведица». Даниил, осмелев, сделал крут и мягко подвел «Аввакум–2» к торчащему, словно рука для рукопожатия, буферу стыковочного узла.

— Берем бластеры, — сказала Милора.

Через десять минут дети, поставив оружие на боевой взвод, шагнули в шлюзовую камеру пиратов. Створки прохода с шипеньем разъехались, и в прямоугольнике света дети увидели три фигуры: угловатого старого робота, высокого худого человека и здоровенного сутулого детину. Бластеры моментально уставились на них, как стрелки компаса на север.

— Руки вверх! — сказал Даниил. Все трое послушно подняли руки.

— Вы пираты? — с надеждой спросила Милора.

— Нет, — честно соврал Андраковский и улыбнулся: — Здравствуйте, дети!

— Руки не опускать! — велела Милора.

— То есть как это не пираты? — удивился Даниил.

— А что вы имеете в виду? — миролюбиво поинтересовался Андраковский.

— Под термином «пираты» мы подразумеваем разумных существ, совершающих грабежи с целью наживы, — разъяснил Даниил.

— Ну какие же мы пираты! — малость покривил душой Андраковский.

— А кто вы?

— Художники, — ни с того ни с сего брякнул Катарсис.

Андраковский немного помолчал и сказал:

— Да–да.

— Сегодня было совершено бандитское нападение на лайнер «Аввакум» с Земли, — сказал Даниил. — Никого, кроме вас, в окрестностях нет.

— Странно! — изумился Катарсис,

— Гы–ы!.. — засмеялся Бомбар, посмотрел на Андраковского и снова стал строгим.

— Вы пройдите, осмотрите, — пригласил маэстро детей. — Не стесняйтесь, дело–то серьезное…

Даниил помялся, оглянулся на молчащих Милору с Артемом и неохотно согласился:

— Ладно, ведите… Но руки не опускать! Под конвоем детей, не опуская рук, Андраковский прошел по «Большой Медведице» и, кивая головой, надежно доказал, что никаких криминальных пиастров и дукатов, изумрудов и бриллиантов в отсеках и трюмах катера не содержится.

— Все равно подозрительно! — шепнула Милора Даниилу, но Даниил мрачный, как гроза, только показал кулак Артему.

— Да не мог я упустить! — отчаянным шепотом крикнул Артем.

— Ладно, руки–то это… — хмуро сказал Даниил пиратам. — Обознались.

— Ничего, — успокоил Андраковский. — Может, тогда чайку?..

— Некогда, — вздохнул Даниил и метнул в Артема тяжелый, испепеляющий взгляд.

— Давайте–давайте! — живо сказал Артем. Обняв Даниила и Артема за плечи, Андраковский повел всех в рубку. Бомбар притащил стол, отодвинул мольберт, расстелил скатерть; Катарсис принес из кладовки самовар и чашки, вытащил из шкафа огромный пряник и поставил кипятить воду. Все расселись вокруг стола.

— А что, ваш корабль сильно пострадал от пиратов? — осторожно поинтересовался Андраковский. — Может, помочь?

— Не знаю, — пожал плечами Даниил. — Мы решили сперва бандитов обезвредить.

— А где… — маэстро помялся. — Где ваши родители?

— Их пираты усыпили, — ответила Милора. — Там и спят, на звездолете.

— Значит, вы в одиночку полетели? — Андраковский покачал головой. — Думаете, справитесь?

— А что? — вызывающе спросил Даниил.

— Нет–нет, — быстро сказал Катарсис. — Ничего абсолютно!

— А почему вы считаете, что вы вправе наказывать этих несчастных? — печально полюбопытствовал маэстро.

— Возраст здесь ни при чем, — отрубил Даниил. — Мы — представители более высокоразвитой и гуманной цивилизации, поэтому имеем право.

— Конечно, так, — неохотно согласился Андраковский. — Но…

— Это логика воинствующей добродетели.

— Понятия добра и зла очень относительны. Нужен богатый опыт, чтобы верно разобраться.

— Все равно ни у кого нет морального права грабить.

— Но это же не детское дело — карать за проступки. Я всегда считал Землю очень гуманной планетой! У вас, кажется, был даже какой–то Христос, который завещал прощать падших.

— Христос — это легенда, бывший бог. И примитивно под гуманизмом понимать всепрощение.

— А милосердие? Будьте милосердны, дети! Вы идете по зыбкой трясине! Вам надо учиться милосердию и чуткости! Чутко надо подходить, чутко!.. Может, вас плохо воспитывают?

— Наши понятия о нравственности вполне сформировались, чтобы мы могли принимать самостоятельные обдуманные решения и строить свои отношения с людьми на объективных предпосылках! — громко, зло и официально заявил Даниил.

Андраковский ухватил себя за подбородок. Рассуждения этого маленького, самоуверенного землянина брали Я верх над его смутной системой человеколюбия, где одно противоречило другому, где творились письма для будущего и совершались грабежи. Катарсис разлил чай по чашкам, и Даниил, взяв чашку в обе руки, стал дуть, смешно округляя щеки. Милора грызла пряник, роняя крошки, и Артем краснел от стыда за нее и толкал ее ногой Под столом.

«В чем же загвоздка? — думал Андраковский. — Где проходит та эфемерная линия, что не бросает доброго и гуманного по натуре человека — а ведь даже давний воспитатель маэстро пират Параллакс был добр по–своему! — из одной крайности в другую? Где та система воспитания, что учит сильного, мужественного и стойкого землянина быть милосердным, чутким, умеющим прощать? А может, он и не прав вовсе? Может, это и есть доброта — объективная, целесообразная, расставляющая всех по местам и насылающая возмездие?»

Но пока Андраковский думал, в пустоте по направлению к двум катерам несся третий. Это разъяренный Аравиль Разарвидзе случайно обнаружил не подающий признаков жизни «Аввакум», а в нем — спящий экипаж и записку Даниила.

— Шакалы! — шипел Аравиль, форсируя скорость. — Гнусные твари! Подонки!

Катер трясся, двигатель ревел. На экранах иллюминаторов уже вырисовывалась страшная картина: беззащитные дети попались в плен к пиратам. Два состыковавшихся катера, словно вампир и его жертва.

И уютную тишину чаепития вдруг разорвал грохот включившегося динамика.

— Подлый пират, оборотень, садист! — заорал голос Аравиля. — Отпусти детей, слышишь, мерзавец!

Все вскочили, опрокинув чашки. Глаза Милоры полезли на лоб. Даниил ужаснулся. Артем позеленел. Минуты три длилось молчание, потом Андраковский достал бластер и сказал:

— Дети, уходите, пожалуйста…

Глава 4. Педагогическая заваруха

— Это знак, — говорил Катарсис, который верил в приметы. — Этот Аравиль Разарвидзе нам послан судьбой на горе. Чувствую, что нам будет очень плохо.

Андраковский сидел на ручке кресла, молчал и нервно курил сигарету за сигаретой, гася окурки в окошечке циферблата. Бомбар стоял, прислонясь к переборке, и дремал.

Отвязаться от Аравиля было легче, чем думали пираты, но Аравиль еще кричал по радио вслед уходящей «Большой Медведице», что дни ее сочтены и, шайтан их дери, он лично расправится с нею. Но не это удручало маэстро. Очень плохо получилось с детьми. Он едва–едва пошатнул непробиваемую стену справедливости в маленьких землянах, едва–едва попытался освободить окостеневшие души, как этот дурак врывается со своими ругательствами, выворачивая все наизнанку. Смогут ли дети отнестись милосердно к какому–нибудь малопонятному существу, когда первые же пираты на их пути гнусно их обманули, выдавая себя за людей честных и благородных?

Андраковский курил и кашлял, а в иллюминаторе росла громада приближающейся станции «Большая Медведица» — помесь железнодорожного моста, исполинского барабана и автомобильного мотора чудовищных размеров. Обойма из пяти гигантских труб–ангаров торчала, целясь в пустоту, как забытая артиллерийская батарея. Катер сбавил ход и, словно поршень в цилиндр, вплыл в ангар.

— Вошли, — сказал Артем Даниилу.

«Аввакум–2», с погашенными огнями и выключенной сигнализацией гнавшийся за «Большой Медведицей» на гравитационной тяге и потому невидимый, будто черная кошка в угольной яме, плавно замедлился перед пастью ангара. Ни Милора, ни Даниил, ни даже Артем не рассчитывали отпускать пиратов подобру–поздорову. Когда, услышав ругательства Аравиля, Андраковский отправил детей на их катер, Милора предложила этот план: выждать немного, погасить все огни, включить глушители и мчаться за маэстро в погоню, чтобы разведать местонахождение тайной пиратской базы и там прихлопнуть всю шайку, как шляпой тараканов. И Аравиль с Андраковским попались на удочку, разошлись в разные стороны, а потом «Аввакум–2» исчез прямо из–под носа «Санскрита».

Тем временем Андраковский поручил Бомбару перетащить награбленное добро, ушел в свой отсек, высыпал в ванну пакет хвои для аромата и залез в горячую воду.

Он подождал, пока тепло проберется внутрь и расслабит тело, как расслабляют подпруги у седел, взял в руки книжку стихов–танка и задремал. Он сам не заметил, что задремал, книжка поплыла по воде, но вдруг с треском и искрами над головой маэстро включился экран, и Катарсис крикнул:

— Я говорил, что не надо связываться!..

Андраковский от неожиданности хлебнул остывшей воды, закашлялся и погрозил роботу кулаком.

— Эти дети нашли станцию! — крикнул Катарсис. — И теперь — на, пожалуйста! — заходят в ангар! Через пять минут они нас перестреляют!

— Не волнуйся, ради бога, — ответил маэстро и выловил из ванны книжку. — По отношению к детям никакого насилия!

— Как же!.. — рассвирепел Катарсис, но маэстро прервал его:

— Значит, так… Раз уж они нас считают мерзавцами, надо с педагогическими целями таковыми и представиться. Мы должны дать понять детям, что такое истинное зло. Пусть они победят нас и зло в нашем лице, а потом мы как–нибудь уладим это дело… Если они потерпят поражение или впоследствии будут мучиться от совести, что наказали нас несправедливо, может развиться комплекс неполноценности, а это…

— А они уже взломали дверь шлюза, — желчно сказал Катарсис, следивший за детьми из рубки по монитору.

— Сделаем следующее, — Андраковский вылез из ванны и схватил полотенце. — Пусть они немного побродят по станции, а после мы их возьмем в плен. Я изображу из себя злодея, желающего уничтожить всю планету, а затем мы дадим им возможность бежать и расправиться с нами. Уж тогда–то они должны понять, что такое настоящее добро и зло, а, Катарсис?

Маэстро накинул халат, взял бластер и побежал в рубку, то и дело теряя тапочки. Он был вдохновлен своей новой идеей.

А дети перебежками двигались по станции. Со структурой помещений они, конечно, знакомы не были, а потому, попав в хозяйственный отсек, первым делом расстреляли два скафандра, приняв их за пиратов. Катарсис, следивший за детьми, скупо скрипнул. Потом дети выбрались в центральный тоннель и побежали к энергоогсекам, но отвлеклись на каюты экипажа. Затем, взломав дверь, они попали в помещение металлосвалки, откуда, проплавив стену, выбрались на лестничный марш второго внешнего обвода. Спустившись на две палубы вниз, они прошли сквозь мастерскую Андраковского и постояли у полотен. «Они умеют ценить искусство!» — растроганно шепнул маэстро Катарсису. Дети тем временем уже исследовали пустую багажную камеру, откуда по грузовому каналу проникли в жерло заброшенной катапульты и долго гадали, где же они очутились.

— Уже сорок минут прошло, — напомнил Катарсис. Андраковский вздохнул и стал вызывать Бомбара. Через пятнадцать минут дети, стоявшие у левой трахеи компрессора в агрегатном цехе, услышали деликатное покашливание и обернулись. На них смотрели стволы бластеров Андраковского и Бомбара.

— Руки вверх, дети, — сказал маэстро.

Артем выронил оружие. Даниил от неожиданности забыл, где гашетка. Пираты молниеносно упали на пол — это Милора огнем ответила на приглашение к сдаче. Сзади гулко лопнул газовый баллон. Бомбар на животе подъехал к Милоре и длиннющей рукой сгреб девчонку. Андраковский укоризненно поглядел на Артема с Даниилом и встал с пола.

Через минуту дети под конвоем Бомбара уже шагали в специально отведенный тюремный отсек. Андраковский для острастки связал им руки за спиной и убежал в медпункт, где нашел и съел таблетку ципромола, от которого любой голос становится рычащим и хриплым. Порычав для тренировки, маэстро стащил с себя куртку и бластером аккуратно выжег дыру на боку. Потом подумал, натер лицо кремом с Тальвикса, от которого очень быстро росла щетина, а после уже побежал к пленникам.

У тюремного отсека переминался с ноги на ногу стоявший на часах Катарсис. Андраковский сочувственно вздохнул и вошел внутрь.

Дети сидели на диване, лица у них были угрюмые и суровые. Они предчувствовали мучительную смерть в руках пиратов, но не желали терять гордого звания землянина.

Андраковский остановился посередине, оглядел их и сказал:

— Что ж, шутки в сторону. Пираты — не игрушки для детей. Мы рассчитывали захватить взрослых, но немного промахнулись…

— Вы от нас ничего не добьетесь, — сказала Милора.

— Через три дня здесь будет боевой крейсер с Земли, если вы нас не отпустите, — мрачно соврал Даниил.

Андраковский оглушительно расхохотался, сел в кресло и, достав нож, принялся чистить ногти.

— Значит, так, — сказал он. — Вам все равно умирать, и я расскажу. На вашей планете я закопал двенадцать мин, и если вы — я имею в виду землян — откажетесь выполнить мои условия, я их ужасно взорву.

— А какие условия? — спросил Артем и получил локтем в бок от Милоры.

— Совсем немного. Мне нужен новый, хорошо вооруженный корабль и пять миллионов в галактической валюте.

— А от нас что надо? — спросил Артем и получил второй раз локтем в бок.

— Вы ничего не дождетесь, — ответил Даниил и стиснул зубы.

— Вы должны сказать пароль, чтобы я прошел сквозь защитный экран Земли. Иначе, если я нажму красную кнопку — она, кстати, находится в верхнем ряду второй секции левого сегмента на главном пульте, — по не узнаю пароль, мины направят разряд в глубь земли, и никакою взрыва не будет.

— Нас не запугать! — отрезала Милора. — Мы ничего не скажем!

— Ладно, — Андраковский усмехнулся как можно кривее. — Не хотите — как хотите. Тогда сегодня после ужина я приду вас пытать, ясно?

Он встал, почесал грудь, плюнул в угол и вышел. Катарсис достал платок и вытер испарину со лба маэстро.

Половина дела была сделана. Андраковский считал, что ловко придумал ситуацию. Теперь дети, когда вырвутся из плена, нажмут дурацкую красную кнопку и будут уверены, что разрядили мины, спасли Землю и наказали зло в лице пиратов. По мнению Андраковского, в этой истории он верно ухватил суть истинного зла, к тому же дети, испытав близость смерти, начнут уважать жизнь человека и его свободу, поймут, как многое зависит от каждого их поступка. Вот только как потом выкрутиться из этой истории, маэстро пока еще не решил. Но до этого еще ой как далеко, и надо ждать вечера.

Однако планы маэстро были властно скорректированы чужой рукой. Бледный от волнения и злой, словно голодный беркут, с бластером наперевес по коридору крался Аравиль Разарвидзе.

Когда из–под носа «Санскрита» буквально исчез «Аввакум–2», Аравиль опешил. Он беспорядочно включал и выключал приборы, шарил локаторами, потом бегал по рубке, пока его не осенило: пираты! Да–да, кто же еще, пираты! Их козни, их дьявольский, зловещий замысел! И Аравиль развернул катер. Кое–как сориентировавшись, он долго летал по пространству, яростно буравя вакуум пламенем из сопел, пока индикатор едва слышно не пискнул — это на пределе дальности была обнаружена станция. Опасаясь ловушек, Аравиль подбирался чертовски осторожно. Как он и думал, «Аввакум–2» находился в пиратском ангаре. Аравиль хладнокровно приготовил бластер, три батареи боекомплекта, ввел «Санскрит» в ангар, пришлюзовался, расцеловав жену свою Лалу, и, незамеченный, выскользнул наружу, то есть внутрь станции.

Он крался, точно барс, умело используя любой поворот, любую нишу. Острый кинжальный взгляд бил не хуже молнии. Куда уж несчастному, старому, доверчивому Катарсису было соперничать с этим дьяволом во плоти!

Катарсис стоял на часах с бластером в руке. Дети сидели за дверью тихо, только что–то едва слышно настойчиво скрежетало — это Даниил карманным ножиком выпиливал замок. Аравиль затаился, незаметно выглядывая время от времени, и, когда Катарсис отвернулся, пружиной вылетел в коридор. Тяжелый приклад бластера обрушился на кубическую голову Катарсиса, грохнул металл, и робот с тихим мычанием опустился на пол. Аравиль пинком вышиб дверь, подбив глаз Даниилу, и чуть не завопил от восторга — дети были здесь!

— Ранен? — Аравиль бросился поднимать Даниила.

— Пустяки… — прокряхтел Даниил. — Все живы… Бежим…

Аравиль выглянул в коридор — никого.

— Бежим! — воскликнул он. — Но в сторону от меня ни шага!

Они выскочили в коридор. Даниил нагнулся за бластером, выпавшим из рук бесчувственного Катарсиса.

— Надо найти у пиратов рубку, — вдруг сказал Артем.

— Зачем? — спросил Аравиль.

Через минуту он понял, что освободить детей — это мало. Он понял, что эту пиратскую шайку, эту сорную траву на поле Галактики, надо выжечь на корню. Четыре решительных мстителя помчались по коридору.

— Как плохо–то все вокруг!.. — тоскливо прошептал Андраковский, который вместе с Бомбаром прятался за углом и видел все.

Пираты постояли еще минуту и вышли из укрытия. Андраковский склонился над Катарсисом.

— Ты жив, старина? — сострадательно спросил он. Катарсис со скрежетом сел.

— Козел, — с чувством сказал он. — Горец проклятый. Голову помял, в левом глазу цветное изображение отбил…

Маэстро и Бомбар с трудом поставили Катарсиса на ноги, но робот сразу же прислонился к стене.

— Ладно, дружище, мы тебя пока оставим, — подумав, сообщил Андраковский. — Они, значит, побежали в рубку? Делов натворят!.. Сделаем так. Обгоним их по второму ярусу и дождемся в аккумуляторном отсеке. Горца от детей отрежем дверью. Ты, Бомбар, возьмешь его на себя, А я — за детьми. Усвоил?

Бомбар кивнул.

Через секунду пираты уже летели на дело.

Андраковский имел в виду пустой энергоотсек. Там в полу была четырехугольная шахта глубиной метров в пять, куда маэстро посоветовал Бомбару спихнуть Аравиля.

Земляне, понятно, и не подозревали о готовящейся каверзе. Они находились уже в двух шагах от засады. Андраковский напрягся. В полутемном тоннеле зашевелились тени. Потом послышались шаги, и, пригибаясь, в проеме появился Аравиль с бластером. Постояв и оглядевшись, он шагнул в отсек.

Маэстро с силой толкнул от себя дверь на роликах. Металлическая пластина пронеслась за спиной Аравиля и грохнула в стену. Сработал замок. Бомбар выскочил из темноты и ногой очень ловко выбил оружие из рук Аравиля. Андраковский обрадованно улыбнулся и нырнул в горловину вентиляционного люка.

Едва не задохнувшись, он выбрался в тоннель. Дети колотили кулаками в запертую дверь. «Ау!» — крикнул им Андраковский и побежал прочь, громко топая. «Вот он!!» — завопила Милора, указывая на маэстро. Бластерная струя ударилась о переборку. Маэстро припустил, слыша за собой погоню.

Бомбар же, ухнув, ухватил Аравиля поперек туловища, поднял над головой, подумал и бросил на пол. Горец грянулся так, что сознание, как пух из подушки, выскочило из его головы. Бомбар подтащил Аравиля к шахте, схватив за ноги, опустил его вниз. Аравиль упал на дно, но не очнулся. Бомбар спихнул ему и выбитый бластер, ибо был существом незлым, честным и простодушным, постоял, почесал затылок и пошел искать своих.

А маэстро в это время убегал от погони.

Он летел по тоннелям и переходам, давно потеряв и направление, и благодушие. Он хрипло дышал, глаза выкатились, набрякли мешки. За спиной не стихал топот, и время от времени молнии били в стены, озаряя все алым светом. Андраковский бежал что было духу, бросался из стороны в сторону, сворачивал в боковые проходы и кувырком скатывался по лестницам. Люки, двери, огни, ступеньки — и все это по новому кругу. В боку страшно щемило, сердце тарахтело, как пишущая машинка. Маэстро убегал и страстно проклинал тот миг, когда в голову ему пришла идиотская затея с воспитанием землян. Какое, к черту, воспитание, когда учителя развалят на кусочки, если он чуть сбавит бег! Выжить, только бы убежать, о господи, если ты есть, не дай запнуться рабу твоему Андраковскому!..

Дети тоже изнемогали от бешеной погони, но Земля умела растить выносливых детей. Багровый Даниил бил ногами в пол, как бычок, Милора лишь раскраснелась, но Артем совсем спекся. Даниил ухватил его за плечо, но тут пират вдруг свернул в узкий проход.

Андраковский ворвался в собственную мастерскую. Еще один бросок через зал, и он нажмет на рычаг у распределительного щита, и бронированная дверь захлопнется перед носом преследователей. Но тут нога маэстро могуче врезалась в порог, и он с разгона стремительно полетел вперед, перевернувшись в воздухе. Колесом прокрутились светильники и полотна на подрамниках, и Андраковский упал вниз лицом у самой лучшей своей картины — «Автопортрет в эклиптике». Он хотел вскочить, но в этот же миг волна жара промчалась над его головой, и по натянутому полотну словно ударили молотком. Андраковский прикрыл затылок руками, и на руки упал горячий пепел. Маэстро расцепил пальцы и медленно поднял лицо. В картине, что стояла над ним, как парус, зияла огромная дыра с обугленными краями, и дыра эта еще расползалась, скручивая полотно в невесомые пепельные трубочки.

Дети стояли в трех шагах от распластавшегося на полу пирата и смутно чувствовали, что этот неудачный выстрел гораздо неудачнее на самом деле, чем им сперва показалось. Пират сел на корточки спиной к землянам, потрогал пальцем дыру и, обхватив голову руками, стал качаться из стороны в сторону. Вся его фигура выражала нестерпимую муку. Так он качался минут пять, но потом встал и, обратив к детям мокрое лицо, грустно сказал:

— Дети, это была игра. Мы просто тихие, мирные, нищие и безобидные пираты, не трогайте нас, пожалуйста. И нету никаких мин и никакой кнопки. Научитесь, дети, различать добро и зло. А пока уходите, я очень вас прошу. Уходите навсегда.

Глава 5. Пугающая игра

— Мы позволили, чтобы нас выставили со станции, как!.. — Даниил задохнулся, не найдя слов. — Мы собрались с корнем выдрать пиратов с галактической нивы, а нас сдвинули с дороги, как!.. В двух шагах от нас пиратское логово, где остался этот — как его? — Аравиль Разарвидзе, а мы ведем себя, как!..

— Но он же просил не приходить никогда… — робко заметил Артем.

Милора хмыкнула, а Даниил лишь выпучил глаза и стал багровым.

«Аввакум–2» третий час летал вокруг станции «Большая Медведица» Аравиль Разарвидзе, забытый пиратами, сидел на дне шахты и грыз ногти. Бобмар спал в каюте Андраковского. Маэстро глядел в иллюминатор и пальцем на стекле писал какие–то слова. Бессменный Катарсис нес вахту. Одна в пустом катере Аравиля тихо плакала Лала…

На тридцать четвертом витке «Аввакум–2» вдруг разразился огнем из сопел и вкось поплыл к ангару. Катарсис дождался, пока на пульте погаснет зеленый огонек, что означало стыковку, встал, вышел из рубки, запер дверь на замок и пошел искать маэстро.

— Они возвращаются, — услышал Андраковский за спиной и оглянулся, не вникнув в смысл слов. По лицу его бродили тени не угасших еще размышлений, глаза глядели неосмысленно.

— Дети возвращаются на станцию, — повторил Катарсис, открыл дверцу в груди и достал бластер. — Их надо убить.

На лице маэстро, словно из глубины, выплыло выражение озверелости. Побледнев, он с минуту бешено глядел на робота, пока тот не спрятал бластер, потом пошел в свою каюту. Там он поднял с койки Бомбара, вытащил белую простыню и стал рвать ее на флаг.

Через двадцать минут процессия пиратов, шедшая под белым флагом, была обстреляна в районе малого кубрика.

— Эй! — крикнул Андраковский из–за угла, где укрылся. — Дети! Мы идем с белым флагом! В нас нельзя стрелять! Мы хотим перемирия и переговоров.

В коридор вышел Даниил и остановился, всунув руки в карманы. Андраковский двинулся ему навстречу, подняв знамя повыше. Они сблизились, посмотрели друг на друга и по обоюдному молчаливому согласию сели на пол.

— Мы вернулись, чтобы арестовать вас, — сказал Даниил.

Маэстро тоскливо посмотрел на потолок.

— Пиратству — бой, — сказал Даниил. — Мы вас все равно арестуем.

Андраковский заворочался, достал сигарету, но спохватился и спрятал ее.

— А потом нас куда, в колонию? — спросил он. Даниил пожал плечами.

— А если мы дадим честное слово больше не пиратствовать? — с надеждой спросил Андраковский снова. Даниил подумал.

— Во–первых, мы вам не верим, потому что вы нас уже однажды обманули. Во–вторых, существует такое понятие, как расплата за прежние преступления.

— Это, в конце концов, негуманно! — в сердцах, но безнадежно сообщил маэстро.

— Гуманизм — растяжимое понятие, — возразил Даниил.

— А я слышал, что Земля — планета чуть ли не идеального гуманизма. Это мне один каторжник на Двужильном Тягуне говорил.

— Глупости он вам говорил, идеального гуманизма нет. Скажем, данная ситуация. Вы проповедуете гуманизм в отношении к одной личности без оглядки на все остальное общество. Мы же — наоборот. Что гуманно для общества — гуманно для личности.

— Но это исключает свободу!..

— Относительно. Если человек… — Даниил замолчал.

— Во–первых, это нивелирование духа; а во–вторых… Во–вторых, неужели Земля такая бедная планета, что, воспитав в человеке верные моральные принципы, она не может позволить ему идти своим путем, пусть и не таким, как все? Ваше добро несправедливо!

Маэстро увлекся пафосом беседы, как вдруг Даниил строго сказал:

— Не кажется ли вам, что мы уклонились от темы? Андраковский словно споткнулся на полуслове.

— Сдавайтесь, — жестко сказал Даниил, не дожидаясь ответа противника, и добавил: — Пока мы с вами разговаривали, Артем и Милора обошли ваших с тыла.

Маэстро изменился в лице, оглянулся, встал и побежал к своему укрытию. Но едва он завернул за угол, в живот ему уткнулся ствол бластера. Сердце пирата ёкнуло, тошнота подступила к горлу.

— Руки вверх, — сказала Милора. У стены под прицелом Артема лицом к пластику стояли Бомбар и Катарсис, заложив руки за головы.

— Это низко, — тихо сказал маэстро.

Через десять минут пиратов втолкнули в пустую каюту и захлопнули за ними дверь. Рыча, сработал мотор замка. Андраковский с досады пнул косяк и крикнул:

— Вот он, ваш гуманизм!..

Никто не ответил на выпад маэстро. Бомбар преданно глядел на него наивными глазами. Катарсис взял Андраковского за локоть и, попытавшись лукаво подмигнуть правым фотоэлементом, доверительно шепнул:

— А бластер–то у меня с собой!..

Он похлопал себя по дверце на груди.

Андраковский ничего не ответил, посопел, как бык, ушел в угол каюты и оттуда уже буркнул:

— Ладно, сейчас спим, а ночью вырежем дверь и убежим. Заведи будильник на четыре, старина.

До ночи дети занимались важными делами. Отлет с пленными пиратами был назначен на утро, и надо было успеть проверить версию с красной кнопкой и найти Аравиля Разарвидзе.

Красная кнопка действительно оказалась фикцией. На всякий случай Милора нажала на кое–какие другие красные кнопки, но ни к чему это не привело, если, конечно, не считать случайно отстрелившихся отсеков с туалетами. Аравиль тоже был найден быстро, но извлечь его из ямы дети не смогли. Ему сбросили матрац, подушку, одеяло и ужин и пообещали к утру чего–нибудь придумать. На ночь стоять на часах у пиратской каюты упросилась Милора. «Большая Медведица» погрузилась в сон, и автоматика выключила свет. Синий сумрак наполнил коридоры.

Пираты спали, когда раздался рокот замка, но маэстро моментально открыл глаза. В появившейся щели темнел силуэт ребенка. Маэстро тихонько толкнул ногой Катарсиса.

— Эй, пираты, — позвала девочка шепотом.

— Чего? — так же интимно ответил маэстро.

— Убегайте отсюда, — сказала Милора. Маэстро сел на койке.

— Как это? — тупо спросил он. В темноте заворочалось, и рядом выросли тени Бомбара и робота,

— Я вас выпускаю, — сказала Милора. — Бегите. Она открыла дверь пошире и отступила, давая проход. На плече у нее висел бластер.

— Маэстро!.. — страстно шепнул Катарсис, и в левом боку у него вдруг яростно затрещали блескучие искры. Андраковский еще не оценил ситуацию, как Катарсис вдруг рванулся и исчез, распахнув дверь настежь. Аквариумная синева ночного освещения плескалась в проеме. Бомбар посмотрел на маэстро, мигнул и тоже исчез. Только тут до пирата дошел весь смысл положения, и в груди его словно ударник клюнул в капсюль. Андраковский метнулся вслед, но внезапно какая–то сила развернула его и отбросила к молчаливо стоящей Милоре.

— Девочка, — свистящим шепотом спросил он. — А зачем ты это сделала?

Милора попятилась, перетягивая бластер.

— Вы — пираты… — сказала она. — Значит, вы убегаете… Давайте скорее… Через десять минут я объявлю тревогу, и будет погоня…

— Девочка!.. — выдавил маэстро, и голос его ушел куда–то в область ультразвука. — А ведь ты можешь нас убить!..

Милора еще попятилась.

— А ведь это плохая игра! — глаза Андраковского светились белым, тусклым светом.

— Маэстро!.. — донесся призывающий стон Катарсиса. Андраковский бросился на зов. Они мчались по ночным тоннелям, сворачивая куда попало; желтые светящиеся указатели молниями летели мимо.

— Катарсис, погоди! — крикнул наконец маэстро. — Я же не железный, я так быстро не могу!..

Катарсис остановился, и Андраковский едва не врезался в него. Тяжело дыша, маэстро сел на пол. Из тьмы появился Бомбар, убежавший далеко вперед и уже вернувшийся.

В наступившей тишине слышались лишь частые хрипы маэстро да очень далекий вой сирены.

— Ищут уже, — на выдохе сказал Андраковский и на другом выдохе добавил: — Прятки…

— Прятки — разорви штаны на тряпки, — зло ляпнул Катарсис.

— Куда бежим–то? — спросил маэстро. — Не бежать надо, а спрятаться получше.

— Зачем? — поинтересовался робот.

— Отдохнем, переждем и придумаем, как детей выжить.

— А где мы? — спросил Катарсис. — А, понял! Представляете, маэстро, это катапульта! Я здесь не был уже лет пять!

На гигантской станции «Большая Медведица» встречались такие закоулки, где Андраковский вообще ни разу не появлялся, поэтому слова Катарсиса он воспринял спокойно.

— Я предлагаю здесь и спрятаться, — сказал маэстро. И добавил: — Думаю, минут через сорок они нас найдут.

— Всего сорок?! — с ужасом воскликнул Катарсис.

— Они же пойдут с металлоискателем, — грустно пояснил маэстро. — А ты, старина, железный.

— Никель и хром, — из гордости поправил Катарсис.

— Тем более, — вздохнул маэстро. — Значит, твой изотопный след не растворяется в воздухе втрое дольше.

Маэстро встал и направился к ближайшему люку.

Пираты выбрались в причальный блок, перелезли компрессорные кофры, обойдя инерционный поршень, поднялись на грузовые аппарели и по пандусу сквозь раскрытый шлюз прошли в огромную шахту катапульты. Пока Андраковский закрывал люк и ставил блокировку, Катарсис забрался по лесенке на периметрический мостик и через темное маленькое окошко стал смотреть наружу. Андраковский на дне шахты сел на большую, бессильно лежащую лапу захвата и стал думать, как выпроводить детей. Маэстро перебрал множество вариантов, пока ему в голову не пришла такая мысль: надо подготовить «Аввакум–2» к отлету, заложив в киберштурмана программу поиска «Аввакума» — звездолета и стерев из его памяти координаты станции, а потом запихать детей на их же катер и отстрелить. Больше они не вернутся.

Но продумать детали операции не дал крик Катарсиса:

— Они идут!

— Вот они где укрылись, — сказал Даниил, встряхнув коробочку металлоискателя. — Думали, не найдем!..

— Дверь–то на блокировке, — тихо сказал Артем и вдруг неожиданно для себя зевнул.

— Сейчас мы эту дверь… — Милора подняла бластер.

— Она огнеупорная, — еще тише заметил Артем и снова зевнул.

— Подумаешь, блокировка!.. — хмыкнул Даниил и вытянул из стены маленький пульт на штангах. — Сейчас мы найдем кнопку, чтобы открыть… Артем, как ты думаешь, какая из этих?..

В жерле катапульты у окошка Андраковский в отчаянии ударил себя по голове: ну как он мог забыть такую банальную вещь!.. Но вдруг вся система катапульты ожила, точно вставший из вечной мерзлоты мамонт. Андраковский и Катарсис попятились, одинаково похолодев. Вспыхнули огни на стенах у рельсовых каналов шахты. С лязгом дернулись четырехпалые манипуляторы на дне и встали дыбом, точно кобры. Бомбар в ужасе бросился наверх. Зарокотали какие–то моторы, напряглись шланги, что–то зашипело, исполинские обручи выдвинулись из стен.

— Они пробуют кнопку за кнопкой! — закричал маэстро, выглянув в окошко, и волосы шевельнулись на его затылке: — Сейчас он даст команду о катапультировании…

В тот же миг взвыли сирены и вздрогнула вся махина.

— Он нажал кнопку… — прошептал маэстро и сполз вниз. По его побелевшему лбу покатился ледяной пот.

Днище вспучилось четырьмя телескопическими трубами стартовых упоров. Через три минуты несчастные пираты будут выброшены в открытый космос, как вишневые косточки.

— Выход!.. Я вижу выход!.. — завопил Катарсис и ухватил маэстро за плечо.

— Что это там гудит, а? — спросил Даниил Артема. Артем посмотрел вверх и пожал плечами.

А пираты огромными прыжками неслись по окружности балкона, потом с нечеловеческой ловкостью и быстротой полезли вверх по скобам. Металл грохотал, выла сирена, что–то свистело и рычало внизу. Катарсис с разгона ударил головой в вентиляционную решетку, и та сорвалась с ржавых петель, ухнула вниз, хватив Бомбара по спине, и исчезла. Круглый узкий тоннель с ревом всасывал воздух, и пираты нырнули в этот тоннель, покатились в яростном, могучем потоке по отполированной трубе к воющему компрессору, и Катарсис точно, как стрела в кольцо, вошел в сопло. Компрессор подавился, удушенно замолк и вдруг оглушительно не то взорвался, не то лопнул. Едва не отхватив пятки маэстро, сзади рухнула металлическая заслонка, но Андраковскому показалось на миг, что он увидел разошедшуюся диафрагму стартового ствола и ледяной перелив стылого огня на злых звездах открытого вакуума. Морозная волна прокатилась по тоннелю, осев кристаллами инея.

— А дети долго и бесплодно гадали, что же такое приключилось с этой странной катапультой?

— Может, мы их отстрелили? — задумчиво спросил Артем.

Милора, рассвирепев, только дергала дверь за ручку. Пираты, то и дело застревая, ползли к выходу по тесным трубам, а дети все искали объяснение таинственному грохоту в катапульте. Воздуховоды вывели беглецов в узкий тамбур между стенкой коллектора и глыбой редуктора. Катарсис сгрузил ослабевшего маэстро на пол и сказал:

— У вас что–то волосы заснежило… Андраковский вяло провел рукой по голове — ладонь осталась сухой.

И тут раздался торжествующий вопль:

— Ага! Вот они!

Маэстро вскочил, как пружина, вмиг превратившись в нервическое, дикое существо с расширенными зрачками. Катарсис зарычал и метнулся за какое–то укрытие, выставив бластер.

— Старина! — чуть не плача, закричал маэстро. — Я больше не могу! Спаси меня, ради бога!

— Уходи! — заорал Катарсис и пальнул в потолок. — Уходи отсюда, уходи в мастерскую! Бомбар, тащи его! Катарсис открыл беспорядочный, но ураганный огонь.

— Только не по детям! — тонко крикнул Андраковский, но тут Бомбар сгреб его, взвалил на плечо и поволок.

Они убегали, путая следы и все более запутываясь сами. Не выпуская маэстро, Бомбар прыгал в лестничные пролеты, карабкался по шахтам лифтов и трижды пролезал сквозь ледяные чрева рефрижераторов. В районе малой обсерватории их догнал Катарсис, но снова отстал, воздвигая баррикаду. Они пронеслись по пустой, как стадион, десантной палубе, где в выпуклых иллюминаторах ночными эскадрами горели звезды, проникли в черный, мрачный, глубокий трюм, набитый полумертвыми машинами, и протиснулись вдоль пластин большого аккумулятора, где Катарсиса так трахнуло током, что он разучился произносить гласные звуки. Но все уловки были бессмысленны.

— Значит, так, — сказал Даниил, когда Катарсис прекратил истребительную лавиноподобную пальбу и умчался вслед за маэстро. — Куда он крикнул–то? В мастерскую, да?

В отсеке было тихо, только звонко капал расплавленный металл. Милора и Артем осторожно выглянули из своих убежищ.

— Там и встретим, — решил Даниил.

Через полчаса дети вошли в мастерскую.

Никого.

В то же самое время Аравиль Разарвидзе, сидевший в своей яме, перестал скрипеть зубами и кричать в пустоту над головой, вытащил бластер и приметил один из углов шахты, чтобы расплавить лучом пол и выбраться на нижнюю палубу.

Дети прошлись по мастерской.

— И спрятаться–то негде, одни картины… — проворчал Даниил, оглядываясь.

— В каких мирах они столько награбили? — печально спросил Артем, переходя от одного полотна к другому.

— Тогда сделаем так, — решил Даниил. — Мы поставим у входа большую картину и прицепим к ней сзади инфразвуковую мину. Пираты придут — хвать за картину, тут–то она и сработает. Они сразу упадут в обморок, мы выскочим из засады и свяжем их. А, какова идея? Милора, давай быстро на катер за миной!

Милора, согласившись, молча вышла из мастерской.

— А картина–то ведь погибнет, — укоризненно сказал Артем.

— Выберем которая похуже, — ответил Даниил и прошелся по мастерской, прицениваясь. — Вот эту, например.

Он вынул старое полотно «Я нашел в своей груди маскон».

— Чушь какая–то, — резюмировал Даниил, еще раз оглядев картину. — Ничего не понятно.

И он потащил ее к проходу.

А пираты в это время, сами не зная для чего, устало брели к мастерской.

За пять минут до их появления вернулась Милора. Даниил быстро укрепил мину, завел взрыватель, и дети побежали прочь.

Лишь только они скрылись за поворотом, в коридор вошли Андраковский, Катарсис и Бомбар.

— Кжтс жв, — сказал Катарсис. — Здсь нет.

Он толкнул дверь.

Посреди мастерской одиноко торчала картина. Остальные были сдвинуты к стенам и навалены друг на друга. Катарсис и Бомбар посторонились, пропуская маэстро.

— Хозяйничали… — прошептал Андраковский, нервно передернув плечами, и направился к картине.

Он взялся за раму, и, едва он шевельнул полотно, рявкнул взрыв. Разорванная на лоскутья картина стаей птиц взлетела к потолку, а сам маэстро, разинув рот и вытаращив глаза, сел на пол и без звука повалился.

— Ы! — вскрикнул Бомбар от инфразвукового удара по голове.

Катарсис чуть присел от неожиданности и только дернулся на помощь маэстро, как услышал за спиной:

— Руки вверх!

В проеме входа стоял беспощадный Даниил. Катарсис медленно развернулся, и бластер со стуком выпал из его рук.

— Руки вверх, — повторил Даниил.

Катарсис понял, что это конец.

Самый настоящий.

Маэстро конвульсивно шевелился на полу.

— Руки вверх, — в третий раз сказал Даниил и улыбнулся — искренне и отнюдь не злорадно.

И вдруг за спиной Даниила на потолке с треском лопнул пластик, брызнул яростный луч, и раскаленная, оплавленная квадратная пластина, вывернувшись, полетела вниз. Черное как ночь, закопченное существо вывалилось из дыры, рухнуло на пол и тотчас вскочило, но за мгновение до этого Даниил развернулся лицом к неведомой опасности.

Катарсис остолбенел, а существо, взметнув хлопья сажи, завопило, словно паровоз:

— Шайтан подери все эти звездолеты вместе с пиратами, где все шиворот–навы..!

Катарсис икнул и в великолепном прыжке достал ногою дверь мастерской. Дверь отскочила от стены и, точно громовой аплодисмент Случаю, захлопнулась, сотрясая косяк. Катарсис рванул запор.

Даниил метнулся к двери и стал колотить в нее кулаками.

— Что вы наделали! — с отчаяньем крикнул он Аравилю. — Они опять ушли!..

— Послушай, дорогой! — взъярился Аравиль. — Я говорю, что хватит с вас пиратов! Домой на катер, бегом! Слышите, а?!

Катарсис под ругательства Аравиля побежал к Андраковскому. У маэстро из ушей текла кровь. В каком–то бреду, сжав в кулаке обрывок картины, он шептал, ворочаясь и силясь встать:

— Уходите, уходите, боже мой, как я хочу, чтобы вы ушли, глупые, неразумные дети Земли… Я не могу играть с вами в эту игру, это очень страшная игра, не надо играть в эту игру, кто научил вас этой игре?..

Катарсис присел рядом и, отлично выговаривая гласные, сказал:

— Они уходят, маэстро, успокойтесь, они уходят. Они больше не будут стрелять в вас и рвать ваши картины…

Глава 6. Пожар

Пираты крались за Аравилем Разарвидзе, который конвоировал детей к катеру. Они сами, своими глазами должны были увидеть, что дети покинули борт станции. Андраковский крался самым последним. Любой шорох, неловкое движение, бегущая тень на стене дергали за нервы несчастного маэстро, и все его тело казалось разлаженным механизмом: то тряслись руки, то вздрагивали плечи, то прошибал пот — покоя уже не было. Аравиль Разарвидзе смутно чувствовал, что пираты где–то рядом, но неведомая интуиция подсказывала ему, что пока ожидать нападения нечего. Дети же шагали угрюмо и мрачно, придерживая болтающиеся на ремнях тяжелые боевые бластеры.

Актом величайшего гуманизма в глазах пиратов выглядела посадка детей в катер. Последним в бокс вошел Даниил и, не оглядываясь, захлопнул дверь. Аравиль, не обидевшись, повернул штурвал. Заработали моторы. Пираты и Аравиль с трепетом наблюдали на дисплее, как механика выдвинула «Аввакум–2» из ангара в космос и дала хороший толчок. В душе Андраковского текли какие–то светлые потоки.

Аравиль повернулся спиной к экрану и взял бластер наперевес.

— Эй, пираты! — крикнул он. — Выходите, я вас чую! Пираты, засевшие в темном тупиковом коридоре, заворочались.

— Только поосторожнее, бога ради! — полуплача, умолял маэстро.

— Чего уж!.. — махнул рукой Катарсис. И Аравиль увидел, как пираты выходят из укрытия. За глыбой робота прятался дюжий детина, и бластером их обоих было не пронять. Аравиль быстро перевернул оружие и взял его за ствол, как дубину. Робот, чуть присев, растопырил руки, как вратарь во время пенальти. Детина радостно выбежал и с хрустом выломал из ближайшей стены металлическую трубу. Аравиль облизал губы. Маэстро опустил пульсирующие веки.

Бой был молниеносным.

Бомбар обрушил дубину туда, где только что стоял Аравиль, и получил прикладом по затылку. Могучим прыжком Аравиль сокрушил Катарсиса, оставив вмятину на его корпусе. Бомбар лежа сделал круг дубиной над головой и поперек живота перегнул Аравиля. Тот выронил бластер. Бомбар сделал круг в другую сторону и ударом по симметричной части тела сбил Аравиля с ног. Через минуту, связанный по рукам и ногам, Аравиль лежал у шлюза. Во рту у него торчал кляп.

Маэстро боком приблизился к Аравилю, дико вращающему глазами, постоял и присел рядом.

— Может, вы оставите нас в покое? — робко спросил он.

Аравиль наморщил нос.

— Будьте же гуманны, умоляю вас, забудьте о нашем существовании, не возвращайтесь, не сообщайте никому о нас, а я даю вам обещание, что больше ни одно существо в Галактике не пострадает от нас, у вас ведь нет оснований не верить нам?

Аравиль скривил рот.

Маэстро затосковал.

— Все мы рождаемся одинаковыми, все мы братья, все должны любить друг друга! Мы появляемся из любви, в нас основа — доброта, так обнажите ее, не прячьте, станьте человечными… Неужели беды должны сдирать с нас плоть нашей натуры, чтобы обнажить доброту, как кости под мясом? У вас были беды, а?

Аравиль отвернул лицо.

Маэстро помолчал и встал. В глазах у него было написано сострадание.

— Тогда мы оставим вас так, — сказал он. — Катарсис, старина, пошли в рубку, я хочу увидеть, куда делись эти дети…

Аравиль, протестуя, дернулся, но пираты не обратили внимания на его протест, направляясь к проходу. По пути к рубке Андраковский на миг почувствовал себя счастливым.

И зря. Весь белый от упрямства и злости Даниил вытягивал рычаги на себя. «Аввакум–2» в пике несся к — ангару «Большой Медведицы».

Катарсис первым вошел в рубку и первым обнаружил пропажу катера детей со звездной сферы.

— Где это они, а? — тихо спросил Андраковский, и губы его задрожали. Катарсис навис над пультом и издал какой–то звук, напоминающий хрюк. Маэстро побледнел и стал, шатаясь, хвататься за ворот комбинезона.

А дети, выбравшись из люка, уже стояли на палубе и перешептывались, издали глядя на связанного Аравиля. Тот их не видел.

— Может, развязать?.. — робко спросил Артем.

— Чтобы нас снова прогнали? — зло осведомилась Милора.

— А пиратов сейчас не найти, — озадаченно произнес Даниил, не обращая внимания ни на слова Артема, ни на Аравиля. — Уж теперь–то они спрячутся получше…

Даниил глубоко задумался, вцепившись себе в волосы.

— Сделаем так, — решил он. — Мы уйдем на дальний конец станции и там подожжем ее. Вернемся сюда и будем ждать. Когда огонь припечет пиратов, они побегут на свой катер спасаться, тут–то их и загребем…

— А станция… погибнет? — ошарашенно прошептал Артем.

— А кому она нужна? Пиратов все равно в колонию…

— Ну тогда идем! — сразу загорелась идеей Милора. Даниил закинул бластер за спину и сказал:

— Погоди, давай захватим термос и курицу на обед… Спустя двадцать минут дети уже шагали по бесчисленным галереям огромной станции, а Бомбар и Катарсис, опасаясь выстрелов, прыжками и перебежками добрались до шлюза и штурмом взяли пустой катер.

— Дети ушли, — огорченно сказал Катарсис подоспевшему Андраковскому.

Маэстро прислонился к переборке и сгорбился. Пираты ума не могли приложить, куда подевались дети.

Катарсис обнял маэстро за плечи и сочувственно предложил:

— Пойдемте в рубку, я попробую мониторами обшарить помещения, может, и найдем их…

А Даниил упрямо уводил товарищей в глубь станции. Не один десяток прямоугольных и круглых тоннелей, залитых светом, и зловеще–мрачных коридоров, застывших эскалаторов и пандусов миновали они, уже и сами забыв обратный путь. Даниил рассчитывал добраться до другого конца станции, к маневровым двигателям, но сам запутался в собственных расчетах.

— Может, хватит? — нерешительно спросил Артем, но Даниил отмахнулся.

Через десять минут Артем спросил снова, и теперь Даниил что–то прорычал в ответ, но на третий раз он уже и сам понял, что пора прекращать хождения.

Он остановился посреди коридора, потер лоб и сказал:

— Ладно, наверное, хватит. Сейчас всем привал, а потом начнем…

Дети повалились на пол.

Отдохнув, они покончили с обедом и снова растянулись на мягких ковриках. Даниил поднес к глазам руку с часами и решил, что есть еще время поваляться.

Катарсис в это время безуспешно обшаривал телекамерами обитаемые отсеки. Маэстро, заперев дверь рубки, нервно бегал за спиной робота от стенки к стенке и кусал губы, прижимая руки к груди.

— Нету их!.. — отчаявшись, сказал Катарсис.

— Подъем! — бодро крикнул Даниил. Артем и Милора, вздыхая, встали.

— Сейчас, значит, поджигаем этот коридор, — разъяснил Даниил. — Делаем круг, — Даниил неопределенно махнул рукой. — Поджигаем еще в нескольких местах и уходим. Только быстро. Надо успеть.

Он отщелкнул крышку с контрольного щитка своего бластера и перевел оружие на веерный луч. Милора сделала то же самое. Артем отошел подальше. Даниил направил бластер на стену. Раскаленная струя окатила пластик, и он сразу пополз жирными потеками. Даниил поводил стволом справа налево и обратно, и первые робкие язычки полупрозрачного пламени вынырнули из пластиковой каши. Милора окольцевала коридор широкой полосой. Ядовито запахло паленой пластмассой, бурый дым бледными прядями струился под потолок. Даниил и Милора опустили бластеры и отошли. Костер разгорался, трещал, жар лизнул лица. Гулко лопнул длинный плафон, и в короткой зоне полумрака хищно и жадно замерцал живой кровавый свет.

— Началось, — произнес Даниил, и Милора пододвинулась ближе к нему в каком–то еле ощутимом трепетном преклонении перед грядущим пожаром. Глаза ее, в которых разгорались угли, были похожи на две пробоины в будущее.

— Надо идти, — позвал издали Артем, и Даниил, еще мгновение глядя в огонь, оторвался от гипнотического танца бестелесных невесомых змей, развернулся и пошагал прочь. Милора и Артем пошли за ним вслед и часто оглядывались, одна — с восхищением, другой — со страхом.

Даниил спустился на четыре палубы ниже и приметил коридор для второго очага.

— Хочешь? — спросил он, пододвинув бластер Артему, но тот суеверно закрылся руками.

Милора радостно ударила огнем по стенам. Третьим очагом стала какая–то большая каюта с экранами по стенам. Обшивка и мебель вспыхнули, как бумага, и, уходя, дети слышали выстрелы лопающихся ламп.

— Поехало дело! — сказал Даниил Милоре и получил в ответ блеснувшую на закопченном лице улыбку.

У четвертого очага они напоролись на полуживую пожарную систему, которая, почуяв тепло, лишь бессильно вывалила из люков и воронок пару хлопьев ржавой пены и погнутые манипуляторы.

У пятого очага они впервые услышали тревожный вой сирен.

— Пора уходить, — полуутвердительно заметил Артем, но Даниил не согласился, желая организовать еще штук пять новых костров. Милора ничего не сказала, только засмеялась и утерлась рукавом.

На повороте, где был устроен шестой очаг, они почувствовали запах дыма, а на седьмом очаге Артем ухватил Даниила за локоть. Даниил оглянулся — дым висел тучей — и согласно кивнул. Пожар, бесспорно, начался. Надо уходить.

Дети побежали по коридорам.

А пожар, как волк в овчарне, ворочался, рычал, клокотал. Он разбухал, выбрасывал прожорливые стаи по этажам и тоннелям. Ручьи пластика текли по палубам, дым клубился, лез во все щели, жар накатывал волнами. Один за другим отсеки и галереи, каюты и лестничные марши оказывались объяты пламенем. В переплетениях убивающего света и удушающей тьмы корчились стены и потолки, свивались в петли трубы и сворачивались кольцами кабели. Все, что было неподвижно, статично, вдруг ожило, как оживают мертвецы в крематориях, зашевелилось, задвигалось, обнажая черные балки и стропила опорных конструкций. Включались выжившие после долгих лет молчания и бездействия противопожарные посты; вспыхивали, чтобы тотчас взорваться, аварийные огни; разевали пасти сирены; рычащие потоки вскипающей белей пены рушились в пекло, где, крича, тотчас обращались в пар или переплавлялись в странную субстанцию, которая белыми булькающими сугробами ползла по умирающим коридорам.

— Горим! — завопил в рубке Катарсис, увидев зловещий перелив аварийных огней на пульте, а маэстро, вцепившись побелевшими пальцами в спинку кресла, осевшим голосом шептал:

— Это дети, Катарсис, слышишь, это дети!.. Ничего не знающий Аравиль Разарвидзе перетирал веревки о какой–то угол.

Дети бежали по безлюдным помещениям, чувствуя, как близок посеянный ими огонь. Всюду уже плыли струи ядовитого дыма, Артем и Милора кашляли, а Даниил сплевывал тягучую зеленую слюну. Разбухшие сердца перекачивали тяжелую, жидкую кровь. В сжатых спазмами глотках хрипел отравленный воздух.

— Сюда! — крикнул Даниил, сворачивая в проход слева.

Даниил и сам не знал, куда надо бежать, он просто вел товарищей туда, где еще не появился огонь. Дважды им приходилось поворачивать назад, так как дорога впереди вдруг вспучивалась и выплескивала пламя; один раз от сотрясения из–за шагов сзади рухнула тлевшая изнутри пластиковая плита потолка. Ноги вынесли детей в черный, обугленный, уже прогоревший тоннель, и здесь Артем упал от изнеможения. Милора рухнула рядом, и Даниил, шатаясь, прислонился к балке. Было очень душно.

— Много еще осталось? — едва слышно спросил Артем сдавленным голосом. Даниил без сил помотал головой, а сам подумал: «Мы в сгоревшем тоннеле — значит, мы бегаем кругами… Мы заблудились. Бежать дальше — сгорим, останемся — задохнемся…»

А пираты в это время рвались навстречу пожару. Катарсис за мгновение до того, как экран погас, увидел промелькнувшие живые тени в пелене дыма и шевелящемся зареве. Пожар встретил пиратов ревом, словно зверь, завидевший охотника. Катарсис пробивался напролом, ему был не страшен жар. Маэстро натянул на голову куртку, и Бомбар, который снова вооружился дубиной, охранял спину Андраковского.

Стены тоннеля, подточенные огнем из других помещений, разваливались, и дети снова побежали неведомо куда. Воздух становился все горячее, от дыма в ушах звонили колокола. Это страшно, когда на закупоренных, как консервы, звездолетах начинается пожар. Здесь не выживает никто. И люди, и пламя гибнут от удушья. Станция напоминала модель кристаллической решетки с уроков химии, где стерженьки–балки вдруг оказались влиты в горящие плоскости потолков, полов и стен. Запнувшись обо что–то, Даниил полетел на пол и закричал, угодив рукой в раскаленную лужу. Милора вцепилась в комбинезон Даниила, а Артем, остановившись, прошептал:

— Я не могу больше… Я не могу…

Даниил, прижав обожженную руку к ребрам, другой рукой ухватил Артема под локоть.

Пираты бежали спасать детей, длинный тоннель был пуст, только раскатами звучал топот, как вдруг Андраковский дико вскрикнул: «Стреляют!..» — и шарахнулся к стене, вжавшись в нее и задрав подбородок. Катарсис споткнулся от удивления.

— Нету никого! — крикнул он в ответ, и где–то в переплетении проводов и схем в его груди что–то защемило и застонало при мысли о маэстро.

А дети все брели куда–то во мгле и тумане. На их измазанных сажей лицах слезы от злого дыма промыли светлые полосы. Милора несла на плече два бластера, а Даниил тащил Артема, перекинув его руку себе на шею. Головы мучительно ныли от угара, а в глазах мерцали оранжевые кольца в белых звездах. Артем плакал, как малыш–трехлетка. Даниил наливался ртутной злобой, и будь он один, он пошел бы напролом, руками разрывая стены. Милора молчала, скрутив в узел боль, страх и отчаянье, только непривычно огромные глаза на ее осунувшемся лице выдавали жуткие немые переживания. Все вокруг было наполнено гулом, огнем, вспышками, копотью, треском, мраком и искореженным металлом в черной окалине.

Четыре человека, клон и робот сближались друг с другом в рушащемся, горящем лабиринте космического пожарища. Пираты прокладывали себе дорогу сквозь воющий огонь, облака ядовитого газа, груды обломков и углей, сквозь горы пены и бурлящие озера пластика. Но внезапно маэстро снова оборвал общий бег. Как робот, которого отключили в прыжке, он пластом рухнул на пол. Катарсис снова затормозил и развернулся, но Андраковский уже пытался встать. Руку он прижимал к груди, а в лице не было ни кровинки.

— Что случилось? — помертвев, спросил Катарсис.

— Сердце, — сквозь боль виновато улыбнулся маэстро. И дети тоже едва не валились с ног. Артем висел на Данииле и просил бросить его, но Даниил дышал, как собака, и молчал, только Милора скосила глаза.

Пираты уже достигли тех помещений, где должны были находиться дети. Маэстро, проглотив три таблетки, шел по галереям, держась за стены, а Катарсис и Бомбар носились по боковым ходам и каютам в поисках землян.

— Пираты! — прошептал Даниил, увидев за дымом знакомые силуэты, опустил Артема на пол и потянулся к Милоре за бластером.

— Маэстро! Вот они! — заорал Катарсис из темноты, и тотчас проблеск выстрела пронзил сумрак. Какой–то ком изнутри ткнулся в горло маэстро.

— Не стреляйте! — отчаянно закричал Андраковский, устремляясь на выстрел. — Не стреляйте! Все люди братья!!

Дети восприняли его крик как боевой клич.

Андраковский налетел на Даниила и схватил его обеими руками. Даниил слабо трепыхался в объятиях пирата. Из дымового облака вынырнули Катарсис и Бомбар. Бомбар схватил Милору, а Катарсис — потерявшего сознание Артема.

— Живы! — воскликнул маэстро, и по лицу его заструились радостные, прозрачные слезы.

Даниил тускнеющим взглядом смотрел на Андраковского — сознание его медленно уплывало. И Милора, словно сговорившись с Даниилом, вдруг ослабла в лапах Бомбара, а тот, не поняв, что случилось, потряс ее, как копилку с монетами.

— Уходим! — сказал Катарсис.

Маэстро поудобнее перехватил мальчика.

Пираты пустились в обратный путь по мертвым или умирающим коридорам. Света здесь не было. Угольная тьма расцвечивалась галактиками крошечных багровых, еле тлеющих огоньков. Едва видимая в полумраке дорога петляла, вся загроможденная погибшими конструкциями. Словно сети, путь преграждали лопнувшие кабели. Стены напоминали драные лохмотья, в полу зияли дыры. Один раз пиратам пришлось прыгать по балкам над пропастью огромного трюма, в котором переливалась алым живая скатерть пожара. Потом потянулись пространства, где было еще чем поживиться, и языки пламени, как мародеры, еще плясали над развалинами. Здесь пожар не обращал на людей внимания, как промчавшаяся конница не видит отставших лошадей с порубленными седоками. Пираты пробирались мимо костров, и тени их ломались на стенах, кривляясь, точно шаманы. А затем огонь вновь разросся, встал аркой над каждой дверью и бил людей протуберанцами пламени. Пираты то попадали в самое горнило, где начинала тлеть одежда, то вылетали на пустое, чистое пространство — островок покоя среди урагана. Прежнюю дорогу отрезала горящая лавина, ползущая вверх по лестнице, и пираты помчались обходными путями сквозь руины и перекрещивающиеся струи пены, сквозь душный пар и дым, по малознакомым тоннелям, где рушились потолки и огонь пожирал сразу обе стены. Маэстро думал, что все они обречены, что им никогда не выбраться из этого пылающего кишечника, но все равно бежал, прижимая к хрипящей груди ребенка. Маэстро казалось, что упади он или остановись — и вспыхнет сразу со всех сторон и изнутри, да так, что снопы пламени вырвутся изо рта и глазниц. Маэстро бежал, ориентируясь по квадратной спине Катарсиса, и вдруг осознал, что эта металлическая спина, окрашенная отраженным смертоносным светом, гаснет, как закат. Это пираты выходили из пожара.

Качаясь, они добрались до шлюзов и бережно положили детей на пол. Маэстро сел, привалившись спиной к стене, и уронил голову.

— Маэстро, у вас голова в пепле, — сказал Катарсис. Андраковский совершенно равнодушно провел рукой по волосам — ладонь осталась чистой.

Минут пять длилась тишина, потом маэстро с трудом встал и спросил:

— Послушай, старина, а где этот связанный горец? Катарсис оглянулся и ответил печально:

— Значит, убежал…

— Сгорит, дуралей… — тихонько пожалел маэстро.

Но Аравиль Разарвидзе не сгорел.

Аравиль Разарвидзе спасал картины.

Глава 7. Репрессоры

Во время пожаров всегда горят картины — эту истину маэстро знал и раньше. Знал он и то, что гораздо чаще картины жгут. Случалось ему сталкиваться с жуткой, несокрушимой силой, тупо и беспощадно разрушающей все, что существует иначе. Но чтобы эта сила воплощалась в представителях той планеты, о которой в самых тайных из сокровеннейших своих мыслей маэстро мечтал как о наилучшем для себя пристанище и финише, — такого в его жизни не было.

Андраковский, естественно, не мог знать, где Аравиль Разарвидзе. А тот, перепилив веревки, точно пес с цепи, рванулся к мастерской маэстро, ибо уже заметил, что именно ее пираты почему–то облюбовали для встреч, укрытий и, вероятно, мест дележа и оргий. Аравиль с трудом нашел дорогу, но не встретил вокруг мастерской никого. Тогда он осторожно приоткрыл дверь и просунул в щель голову. В лицо ему ударил клуб огня.

Через три секунды Аравиль уже понял, что мастерская пуста, как выеденное яйцо. Но там, внутри, в неведомо как начавшемся пожаре гибли удивительные картины. Аравиль не знал таинственных живописцев, чья кисть породила это торжество чистых красок. Но картины гибли, и Аравиль, не раздумывая, яростно рванулся в пекло.

Он срывал твердые полотна с подрамников, а вокруг пузырился пластик, и рыжий, ядовитый огонь копьями вонзался в одежду. Аравиль на ощупь искал в дыму картины и тащил их к выходу, а некоторые уже горели в его руках. После пятой атаки на Аравиле вспыхнула куртка, и он долго катался по коридорам, сбивая пламя. Когда он встал, спасать было больше нечего.

В это же время, оставив детей на попечение Катарсиса и Бомбара, маэстро бежал к мастерской. Душа маэстро, скрученная, словно ее выжимали, и ветхая от страданий, как рубище паломника, истекала кровью. Андраковскому казалось, что мир уходит из–под ног, что само мироздание разваливается на куски. То, во что он верил, не признаваясь даже себе, оборачивалось стреляющей, жестокой изнанкой. То, что осталось бы от него, когда он в последний раз покажет звездам живое лицо, горело и умирало. Письма в будущее, точно почтовые голуби, были сбиты пулями. У маэстро тряслись руки, а самого его бросало на бегу от стены к стене, пока он вдруг не увидел Аравиля, и ноги его ослабли в коленях.

Аравиль в прожженной рубашке стоял посреди коридора, держа в руках скрученные рулоном полотна. Маэстро сразу узнал их по торчащим краям — «Альбедо беды», «Война глобул и цефеид», «Почему я боюсь надира», «Не хочу быть гномоном». Многих полотен здесь не было, но и эти остались бы для маэстро мостиком к своему времени. Окаменевшее было лицо Андраковского вдруг неуловимо сдвинулось, как плоскость Зодиака, и его медленно разрезала робкая улыбка, тонкая, словно первая трещина начинающегося ледохода. Маэстро, протянув руки, стал благоговейно приближаться к Аравилю.

— Мои картины!.. — прошептал он.

Аравиль выдвинул голову подбородком вперед, навстречу маэстро, и на шее вспухли вены. Пальцы маэстро легли на край рулона.

— Отдай, — умоляюще попросил маэстро. И тут Аравиль выдернул из–под его рук рулон и другим концом ударил Андраковского. Тот повалился, цепляясь за картины.

— Отдай?! — закричал Аравиль, став красным, как семафор. — Это ты за них лез в огонь, подонок?! Это ты их создал, а?!

— Да!!! — отчаянно выкрикнул маэстро.

— Ты грабитель!!! Ты разорял великих мастеров!!! Ты не можешь даже стоять рядом с искусством, потому что ты пират, слышишь, пират!!!

Концом рулона Аравиль подцепил маэстро, как вилкой подцепляют спагетти, и отбросил его к стенке.

— Но ведь все люди братья!.. — выдохнул маэстро.

Это был уже не тот маэстро, что поднимал рабов на Урионе, бежал с каторги на Двужильном Тягуне и дрался со штурмовиками Пустого Тифона. Это был маэстро, который прижимался к стене и плакал, потому что Аравиль Разарвидзе по праву сильного не верил ему.

— Воооон отсюда!!! — орал Аравиль. — Воооон, или я раздавлю тебя!!!

И, получив третий удар, маэстро покатился по коридору, вскочил и побежал обратно. Внутри него не осталось ничего, кроме хрупкой, нежной, стеклянной веры, облитой слезами, как грибным дождем. «Улетим, мы улетим отсюда навсегда, — шептал себе маэстро. — Здесь люди не верят, что любят друг друга, и мы уйдем в другой, лучший мир, где я напишу новые картины, и меня никогда не будут убивать!..»

А в это время Катарсис бился головой о дверцу шлюза. Делал это он осознанно и мощно, но в дикой тоске.

Когда Андраковский побежал, дети уже приходили в себя после злосчастного пожара. Катарсис велел Бомбару притащить аптечку, и вскоре маленькие земляне уже могли сесть. Они сидели и из–под опущенных век глядели на Катарсиса.

— Пираты… — тихо сказал Даниил.

Артем совсем закрыл глаза.

Милора незаметно обвела взглядом отсек и осторожно толкнула плечом Даниила. Бластеры стояли в углу.

Катарсис возился с какими–то склянками, повернувшись к детям спиной. Бомбар восхищенно смотрел на руки Катарсиса и тоже ничего не замечал. Но тут по коммуникациям внутри робота словно ударили холодным током, и Катарсис медленно оглянулся.

Дети на цыпочках крались к оружию.

На мгновение все замерли, а затем Катарсис, Даниил, Милора и Артем одновременно прыгнули к бластерам, издав совместный дикий вопль. Они столкнулись в воздухе и упали на пол сплетенным, кричащим комом. Даниил рванулся из общей свалки, и ладони его легли на рукояти бластера. Катарсис неимоверным усилием вытянул одну руку и перехватил оружие. Они — Даниил и Катарсис — молча и свирепо боролись, и Даниил, почуяв грядущий проигрыш, нажал на гашетку. Алый луч вонзился в потолок и принялся выписывать узоры углем по белизне. Даниил висел на бластере, словно бульдог, и Катарсис, вырвав другую руку, сбил Даниила на пол ударом кулака. Луч погас, но внутри робота все тряслось и вибрировало.

Дети медленно отползали от Катарсиса.

Катарсис поднялся с пола. В нем что–то гулко гремело, как язык в колоколе.

— Так, да? — спросил Катарсис и, набравшись сил, заорал с такой мощью, что замигали лампы: — Таааак, дааа?!! Стреляааааать?!!

Дети побледнели.

— Встать!!! — взревел Катарсис, и дети, изведав власть бластера, послушно поднялись, держась подальше от разъяренного, взбесившегося робота. — Руки за голову!!! Живо!!!

Дети развернулись лицом к стене, подняли руки и уткнулись лбами и локтями в пластик.

Но Катарсис и думать забыл о бластере. Он метнулся к Бомбару и вцепился в его ремень. Даниил оглянулся из–под руки, и взгляд его полоснул, как нож.

— За это Земля не наградит вас амнистией, — зло сказал Даниил, и Катарсис замер с ремнем в руке.

Бомбар держал штаны.

Прошло пять секунд, и тут Катарсис, швырнув ремень, завопил, пальцем указывая на люк:

— Прооооочь!!! В катер!!! Всееееее!!!

Дети опрометью бросились к люку. Они попрыгали в шлюз, как горох, Артем захлопнул крышку и привалился к ней плечом. Катарсис со своей стороны так завинтил штурвал, что даже металл застонал, и тут же, не медля ни наносекунды, дернул рычаг. Дети упали от толчка — это стартовые устройства вышибли «Аввакум–2» в космос, как пробку из бутылки.

Катарсис сел на пол и подумал, что теперь дети никогда, никогда, никогда не помирятся с пиратами и не оставят их в покое. Вот тут–то он и начал биться головой.

Андраковский появился из коридора, как Христос во втором пришествии. Он обнял Катарсиса за плечи и приник к корпусу мокрым лицом.

— Они пытались схватить бластеры, а я едва не побил их ремнем, — сдавленно промолвил Катарсис и как–то по–водопроводному булькнул. — Я их выбросил на катер, и когда они вернутся, они нас убьют…

Андраковский прижал к роботу другую сторону лица и, помолчав, сказал:

— Я потерял свои картины, старина…

У Катарсиса в груди горько заскрежетало, плечи маэстро запрыгали, Катарсис обнял его, и они стали качаться, слив свою тоску воедино.

— Мы уйдем отсюда навсегда, — заговорил маэстро. — Станция на три четверти сгорела, наши координаты станут всем известны… Сейчас мы залезем в катер этого горца, а свою «Большую Медведицу» отстрелим пустую и взорвем ракетами на глазах у детей — пусть думают, что пираты погибли от руки горца. Горец сумеет выбраться со станции, но не скоро, и дети вернутся к родителям…

— Лучше я сам полечу на нашей «Медведице», — сказал Катарсис. — Иначе дети поймут, что катер пуст, А потом я выброшусь за борт, и вы меня незаметно подберете…

Андраковский помолчал, благодарно сжав Катарсиса.

— Бомбар, — позвал он стоявшего в стороне Бомбара. — Беги, Бомбар, в наш арсенал и притащи четыре ракеты…

Уже через десять минут с четырьмя длинными красными ракетами Бомбар вновь появился перед маэстро. Андраковский вытер лицо рукавом и взял пару ракет, как младенцев. Катарсис направился к люку, за которым находился переходник в катер Аравиля, и, открыв замок, распахнул дверцу. Маэстро, нагнувшись, вошел в тесный и низкий тамбур, еле освещенный потускневшими лампами, и, перешагнув комингс герметизационной муфты, толкнул головой другую дверь, что вела во внутренние помещения «Санскрита». Дверца открылась, и ракеты вдруг полетели из рук маэстро, а сам он вскрикнул, отшатнувшись назад: в коридоре стояла и глядела на него огромными, в темных кругах, глазами похожая на приведение Лала.

— Где Аравиль? — тихо, как листопад, спросила она. Маэстро долго глотал слюну с железным привкусом и успокаивал прыгающее мячом сердце, прежде чем сумел ответить:

— Он там, на станции…

Из переходника выбрались Бомбар с Катарсисом и тоже молча застыли за спиной маэстро.

— А вы… — Андраковский вдруг начал дергать головой. — Уходите… Идите на станцию…

— Это велел он? — спросила Лала.

— Да! — неожиданно громко выпалил Катарсис, и маэстро чуть не подскочил, перестав дергать головой, — вместо этого щеку его начал бить тик.

Пираты безмолвно раздвинулись, Лала тихо прошла в переходник и исчезла, только через полминуты хлопнул люк.

— Она его любит, да? — шепотом спросил маэстро у Катарсиса. — А если бы он велел ей умереть, она бы умерла? Это тоже любовь, да?..

Катарсис без слов повлек потрясенного маэстро в рубку.

Там Андраковский задумчиво опустился в кресло, а робот быстро привел в готовность все системы «Санскрита» и вместе с Бомбаром зарядил ракеты в кассету для противометеоритной пушки.

— Ну, стартуйте, — прощаясь, сказал Катарсис. — Давайте побыстрее, чтобы дети не успели вернуться. Вы ничего не забыли, маэстро?

— Конечно же, нет, старина, — отрешенно ответил маэстро. — Иди, счастья тебе…

Катарсис пошел к шлюзу, но вдруг подпрыгнул от дикого вопля:

— Стой!!!

Маэстро глядел на него расширенными, сумасшедшими глазами, вцепившись в спинку кресла белыми пальцами.

— Вы чего? — ошарашенно спросил Катарсис. Глаза маэстро медленно погасли.

— Просто посмотрел… — вяло ответил Андраковский.

Катарсис вышел из катера, задраив оба люка, и постоял, пока дисплей у шлюза не показал, что «Санскрит» вышел в космос.

А маэстро совершенно новым, изумленным взглядом озирал распахнувшуюся пустоту, чудовищный холодный океан, полный призрачных огней.

В боковом иллюминаторе маячила переливчатая рыбка «Аввакума–2». Дети не ушли. Дети ждали момента, чтобы вернуться.

Бросив рулон с картинами, на стартовой палубе Аравиль Разарвидзе держал на руках плачущую от счастья Лалу. Она обхватила его шею руками, а он целовал ее в висок, и сквозь ее волосы горел его глаз, видевший, что пираты угнали катер.

На «Большой Медведице» Катарсис, охая, ходил по отсекам, собирал в мешок брошенные вещи и стонал в душе, сделавшись убийцей своего дома. Катарсис чувствовал в любом другом механизме нечто родственное себе и теперь бродил и гладил стены, стирая пыль с приборов, прощаясь и прося прощения у катера. Катер молчал, и робот тосковал еще больше, вспоминая, как раньше тот разговаривал, как по игре огней на пульте можно было угадывать его настроение, как катер веселился, захлопывая двери перед носом, или пугался, дрожа переборками, или замирал в восторге, словно гепард в прыжке.

А в шлюзе «Большой Медведицы» уже таились шаги людей, о которых Катарсис и думать забыл. Аравиль Разарвидзе, оставив Лалу в тамбуре катера, крался в рубку.

Катарсис сел в кресло, посидел в размышлении и включил шлюзование, дав обратный счет расстыковке. В иллюминатор видно было, как расходились лепестки ангарных створок, и свет звезд заливал ангар. А в следующий миг все взорвалось бешеным блеском и искрами, приборная панель прыгнула в глаза, и Катарсис потерял сознание.

Аравиль Разарвидзе отбросил железяку, которой ударил робота по голове. Робот лежал лицом на пульте, и в черепе у него зияла дыра. Аравиль, развернув кресло, вывалял Катарсиса на пол и бросился за Лалой. «Большая Медведица» выходила в космос.

— Теперь это наш катер! — шептал Аравиль, целуя Лалу. — Любимая моя, бесценная моя, теперь нам не страшны пираты!..

— Пираты! — закричала Милора, ткнув пальцем в стекло.

Дети уставились в иллюминатор. Вслед за катером Аравиля Разарвидзе из ангара выплывала и пиратская «Большая Медведица».

— Туда! — сам себе сказал Даниил.

Три катера стягивались к одной точке пространства.

— Дети увидели Катарсиса, — сказал маэстро Бомбару, когда «Аввакум–2» пошел на разворот.

Катарсис очнулся — это в голове при толчке слиплись контакты — и почувствовал, что его куда–то тащат. Глаза робота были разбиты и слепы.

Аравиль Разарвидзе, поднатужившись, перевалил тело Катарсиса через бортик утиль–камеры. Робот ударился о днище и понял, что сейчас его выбросят в космос.

Аравиль дернул рычаг,

— Что там? — спросил Артем очень тихо, и его никто не услышал.

Дети сидели за пультом и глядели в иллюминатор, как путник смотрит на тучу в ожидании ливня.

Андраковский тоже видел, как Катарсис выпал через мусорный люк. Но он не мог понять, почему робот не улетает прочь от катера, который через пять минут будет взорван.

Аравиль, забыв о детях и пиратах, вновь целовал Лалу.

А Катарсис вслепую цеплялся за корпус катера, и душа у него кричала. Сейчас маэстро нажмет кнопку, и «Большая Медведица» станет гробом на двоих. Ноги у Катарсиса парализовало, но руки еще действовали, и, прижимаясь локтевыми магнитами к шершавому, потрепанному корпусу, Катарсис полз по катеру к светящемуся выпуклому стеклу рубки, где его распластанный силуэт будет виден маэстро — и маэстро не станет стрелять. Катарсис полз медленно, страшно медленно, и глаза его были двумя пробоинами в черепе. В разладившемся механизме робота лопались и плавились какие–то провода, искрили контакты и схемы одевались ореолами плывущих токов. Катарсис направил всю свою волю на то, чтобы удержать скачущее сознание, чтобы не прервать свое движение, иначе тому глупому, вспыльчивому землянину и его преданной девушке грозит гибель.

Взгляды пятерых были как нити, на которых марионеткой висел и корчился робот.

Пальцы маэстро лежали на клавише, и ракеты напрягли стальные клювы и мышцы. Маэстро никак не мог понять, почему Катарсис ползет по катеру, ведь уже пора, уже пора стрелять!

А лицо Бомбара вдруг смялось в жуткой муке, и непослушные челюсти, неверный, неумелый язык тянули из горла слова. На Семи Крестах в лаборатории Граненого Меридиана Бомбар был клонирован немым, он молчал все свои 164 года, но теперь слова выдавливались наружу.

— Не надо!.. — простонал Бомбар.

Маэстро скосил на него огромные, затянутые дымом глаза, в которых непостижимыми изломами отразилась какая–то мысль, и вдавил клавишу в панель пульта.

Ракеты пронзили пустоту и ударили в лоб «Большой Медведице».

Катер на миг окутало пламя, и тут же оно исчезло.

Катарсис, растопырив руки, летел в пустоте, как кленовый лист.

Рубка пиратского катера была расколота пополам.

Все долго–долго смотрели на эту широкую, черную трещину.

А Лала и Аравиль Разарвидзе ничего не успели понять.

Все глядели на черную трещину в крышке рубки, пока из нее медленно–медленно не выплыли два белых, ледяных трупа.

Маэстро Андраковский беззвучно завизжал, царапая пульт ногтями.

Два трупа плыли в невесомых волнах Вселенной, тонули, купались в стылых, прозрачных струях мерцающего звездного света, как бакены на трудном фарватере.

На очень трудном.

Корабли и Галактика

Глава 1. ДЬЯРВЫ

У Галактики было шесть полюсов. Авл и Евл венчали исполинский сплюснутый шар ядра, а Сбет, Гвит, Скут и Зарват находились на четырех наиболее удаленных точках диска, образованного могучими спиралями разбегающегося звездного вещества. От полюсов, укрытых лишь скудным свечением разреженного межгалактического газа, расстилался бесконечный пустой, неподвижный и мрачный простор Орпокены — океана, разделяющего галактики.

Злой полюс Скут находился в устье звездного рукава, прозванного Мертвой Норой, в центре скопления Ящера — плотного роя гигантских багровых звезд, остывающих в смертоносном прибое Орпокены. Через него текло Большое Галактическое Скут–Евловое течение, пересекающее пустошь Смертный Грех, скопление Инквизитора, туманность Пцеру и вдоль звездной аллеи Яркий Строй уходящее дальше, к полюсу Евл. Используя силу этого течения, большой караван грузовых судов стремительно огибал жуткую Пцеру, рассчитывая через месяц прибыть к причалам урановых компаний Скут–порта. Но прогорел реактор самого старого транспорта № 23, и всему каравану пришлось лечь в дрейф.

Положение осложнялось тем, что авария произошла вблизи Дикого Улова — области астероидных полей, где гнездились дьярвы, пожиратели металла. Ветхий транспорт ставил всю флотилию под угрозу атаки из Дикого Улова.

На борту потерпевшего аварию корабля находилось два разумных существа. Первым из них был пилот–механоид. Все корабли Млечного Пути после разгрома монастыря Инквизиторов теперь принадлежали победителям — Корабельной Корпорации Сатара. С самого возникновения Корпорации ее учредитель — Сатар — записал в Корабельном Уставе, что во избежание повторения ига монахов–инквизиторов, завладевших сперва всеми кораблями, а потом всей Галактикой, управление и Корпорацией, и кораблями передается специальным автоматам — механоидам. И это было справедливо, потому что режим Энергетического Неблагополучия, царивший во Млечном Пути, всегда и везде грозил людям гибелью от неисчислимых опасностей, к примеру, тех же дьярв.

Вторым разумным существом был молодой человек по имени Навк. Он стремился успеть ко вступительным экзаменам в Музыкальную Академию в столице Скут–сектора Рамадарии и поэтому решился лететь не на пассажирском лайнере, а с грузовым караваном. Он с отличием закончил Музыкальный Лицей на провинциальной планете Пандадион. В дороге, скучая, он осматривал корабли, пока не очутился на борту транспорта № 23. Корабли были увлечением Навка, хотя в Галактике это считалось непрестижным, почти порочным. Транспорт № 23 сильно заинтересовал Навка. Корабль этот был построен еще до еретической войны с монахами и до штурма монастыря Нанарбек. Навк, вспоминая жуткие сказки о злодеяниях Изуверов, с жадным любопытством осматривал корабль, этими Изуверами и построенный. На рулях корабля он обнаружил даже вычеканенное название — «Ультар». Ни один корабль Корпорации Сатара не имел имени — это приравнивалось к осквернению, к глумлению над человеческим достоинством. Навк остался на борту «Ультара», переоборудованного под рудовоз. Здесь его и застигла авария.

Пока весь караван, сжавшись в ожидании дьярв, лежал в дрейфе, Навк и механоид два часа ползали по двигательному отсеку. Наконец, масштаб разрушений стал ясен, и пилот с пассажиром вернулись в рубку.

— Докладывает пилот–механоид транспорта № 23, — сказал пилот лидер–механоиду каравана, ожидавшему на связи. — Срок ремонта оцениваю в двенадцать часов.

— По сообщению наблюдателей, из Дикого Улова вышли стаи дьярв, — ответил лидер–механоид.

— Объявляю тревогу всему каравану. Через три часа дьярвы настигнут караван. Требую немедленной эвакуации пилота и пассажира на борт транспорта № 22.

— Подождите, лидер–механоид, — горячо возразил Навк. — Понимаете, этот корабль — очень древний. Для нас, для людей, он представляет историческую ценность. Нельзя его бросить здесь! Я сумею починить его за три часа, я немного разбираюсь в этом:

— Понятие «историческая ценность» в моей памяти не содержится, — бесстрастно сказал лидер–механоид. — Сожалею, но транспорт № 23 будет оставлен здесь.

— А если я не покину борт корабля? — разозлился Навк.

— В таком случае караван уйдет без вас. Согласно Уставу Корабельной Корпорации Сатара, для экипажа корабля приоритетными представляются его прямые функции. Мои прямые функции — спасти корабли и груз ценой наименьших потерь.

— Ну и черт с вами, — в сердцах сказал Навк. — Летите, сколько влезет. Вот увидите, я догоню вас.

— Скорость транспорта № 23 не позволит вам догнать нас.

— Пока вы по дуге огибаете туманность Пцеру, я пролечу ее насквозь и встречу вас по другую ее сторону.

— Полеты в туманности Пцера категорически запрещены, — напомнил лидер–механоид. — Туманность Пцера — зона смертельного риска.

— Ну и наплевать, — сказал Навк. — Проскочу.

— Прошу подтвердить ваш окончательный отказ оставить корабль, — подведя итог, произнес лидер–механоид.

— Отказ подтверждаю, — хмуро ответил Навк.

— Благодарю вас, — сказал лидер–механоид. — Пилот–механоид может покинуть борт корабля. До свидания, пассажир Навк. Желаю удачи.

— Проваливайте, — ответил пассажир Навк.

Пилот–механоид — двухметровый металлический скелет, набитый приборами и опутанный проводами — не прощаясь, ушел в тоннель. Навк слышал, как он скрежещет дверью заржавевшего шлюза, как хлопает воздух, вырывающийся наружу, и с лязгом отталкиваются ноги механоида от обшивки корабля. Через пять минут сквозь иллюминатор Навк увидал, как дрейфующий в черном объеме космоса косяк серебристых рыб — его караван — осветился россыпью маршевых огней. Тонкие струи пламени ударили из сопел. Караван беззвучно и слаженно сдвинулся с места, навалился на одно крыло и поплыл, поплыл все быстрее и быстрее в радостное созвездие Кливеров.

— Предатели электрические!.. — вслед им зло сказал Навк.

В мрачном настроении он угрюмо побрел в инструментальный отсек, а оттуда, отягощенный объемистой сумкой, — в двигательный, чтобы ремонтировать реактор.

Через два часа Навк вернулся в рубку, включил проклятый реактор на прогревание, посидел в кресле, отдыхая, потом вытащил скафандр, влез в него и отправился за борт, вооружившись плазменным резаком. Он собирался отсечь от корабля огромный, раз в десять больше самого «Ультара», тендер, доверху загруженный урановой рудой. Тендер крепился к корме «Ультара» тремя двойными фермами, которые Навку предстояло перерезать.

Ступив на обшивку корабля, он задрал голову и сощурился от дробного, многомерного, беспокойного звездного света. К корме вели монтажные пути — ряд металлических обручей, соединенных длинными штангами. Навк пополз сквозь них, цепляясь рукояткой резака. Поверхность корабля ярко и мертвенно–бело блестела в звездном сиянии, и за космическими огнями стеной стояла неразбавленная тьма мироздания.

Выбравшись на шершавую, бурую броню кожуха двигательного отсека, Навк увидел за кормой корабля огромную цистерну грузового тендера. Он подобрался к ближайшей паре дырчатых ферм–консолей и устроился поудобнее. Штык плазмы вонзился в металл, и металл начал краснеть, дрожать и рваться, как мокрая бумага. Навк распилил первую консоль, вторую и, моргая от напряжения, оглянулся. И едва не закричал от ужаса — сверху на корабль пикировала дьярва.

Дьярвы были закованными в пупырчатый панцирь чудовищами, каждое размером с «Ультар». Формой они напоминали трехгранную пирамиду, в основании которой находилось сопло их внутреннего реактора, а острие представляло собой клюв. По углам у основания, занесенные для удара, дыбились три огромные клешни–кувалды.

Навк увидел, как передняя тварь врезалась клювом в тендер, насквозь пробивая корпус, а сверху еще рухнули клешни, сминая металл гармошкой, вздернулись снова и начали бить. Клюв раскрылся, и ядерный моллюск, роняя клочья плазмы, погрузил свои псевдоподии в содержимое тендера, как пиявка, высасывая расплавленную руду.

Из глубин космоса летели все новые и новые чудовища, вонзались в тендер. Корабль качался от их ударов. Это спасло его, когда одна из дьярв ринулась прямо на рубку. Ее отбросило, и она, раскрыв клюв в космической пустоте, словно взорвалась от внутреннего давления, выплюнув сгусток огня и сумасшедше завертев клешнями.

Замирая от страха, Навк пополз по сотрясающемуся корпусу к следующим консолям.

Он принялся пилить другую ферму, вполглаза следя, как новая дьярва спикировала на корабль, но не смогла пробить обшивку и лишь оставила в ней глубокую вмятину.

Консоль, наконец, лопнула, и Навк полез к последней ферме. Дьярвы носились вокруг «Ультара», сшибались, взрывались, пикировали. Над головой Навка полыхали огненные всплески и бесновались тени. Тендер уже превратился в неописуемое месиво из космических хищников, которые врезались в него, втискиваясь между собратьями, и тут же лопались, раздробленные кувалдами соседей. На место взорвавшихся сразу приносились новые. Вся стая клокотала, бурлила вокруг тендера, расшвыривая куски ядерных моллюсков, скорлупу панцирей и отломленные клешни.

Третья консоль отделилась от брони корпуса и поплыла в сторону, пройдя над самой головой Навка. Почти не дыша от ужаса, Навк нырнул в уцелевший монтажный тоннель и сквозь обручи на четвереньках заспешил к шлюзу. Маленький корабль привлекал чудовищ гораздо меньше, чем огромный, легкодоступный тендер, и это его уберегало; но очередная тварь все же впилась в него и исступленно колотила клешнями. Навк, проползая в опасной близости от летающих молотов, чувствовал, как весь «Ультар» ходит ходуном.

Добравшись до шлюза, Навк втиснулся в люк по пояс, нацелил раструб резака и дал выстрел в полную мощь батарей. Плазменное копье вонзилось в бок вгрызавшейся дьярве и вылетело с другой стороны. Тотчас из пробоины ударил раскаленный фонтан выброшенных внутренностей чудовища. Навк упал в шлюз, выскочил в тоннель и, выбравшись из скафандра, припустил к рубке. Он свалился в пилотское кресло; не теряя времени, дал старт, с ходу загрузив реактор на полную мощность. В корме глухо заворчало, а потом заревело. По переборкам поползла вибрация. Ускорение мягко завалило Навка на спину. В реакторе снова горели предохранители, насосы снова не справлялись с дейтериевой водой, а жестокое напряжение рвало процессорные цепи, но теперь уже некогда было щадить двигатель. «Ультар», дрожа, все убыстрял ход. Реактор вошел в маршевый режим. По дуге обойдя другую стаю дьярв, несущуюся к месту побоища, корабль помчался к туманности Пцера.

Глава 2. ПЦЕРА

Сначала как–то незаметно гасли звезды; впереди, по курсу — быстрее, а по сторонам — медленно и неохотно. Тьма охватывала со всех сторон, и ощущение движения исчезало. Корабль ровно, без единого толчка, висел в пустой черноте. Но потом впереди во тьме стали проступать смутные светлеющие тени, какое–то внутреннее волнение, неоднородность мрака. Наконец обостренное зрение нашарило зыбкую границу туманности, выпуклые объемы ее масс. И вскоре во всю ширь вселенной растеклось холмистое поле скопления космических газов. Оно таяло, меркло вдали и дымно отсвечивало прямо по курсу.

И тогда Навку по–настоящему стало страшно. Что он для вселенной? Металлическое зернышко с искоркой внутри — что он со своим кораблем может противопоставить исполинским концентрациям масс, астрономическим величинам сил, неумолимым океанам энергии, не поддающемуся осмыслению ходу времен? Караван ушел, оставив Навка наедине с вечностью, он словно по широкой дуге обогнул вечные вопросы, и те с неизрасходованной страстью набросились на Навка, приняв облик космических чудовищ, пожирающих звездолеты, запретных миров, где тайный нечеловеческий замысел ломает человеческую природу, призраков великих, но погребенных в веках цивилизаций, истлевшая древность которых сквозит в бледном свете ветхих звезд, и тех жгучих смертоносных загадок, что мерцанием запредельного знания приваживают и губят отбившихся одиночек.

Неизбывное, беспросветное одиночество корабля, затонувшего и погрузившегося на самое дно, пронзило Навка. Спасаясь от тоскливой неприкаянности, Навк попытался вспомнить что–нибудь радостное из жизни кораблей. Но такого не вспоминалось.

Заводы–автоматы собирали серийные звездолеты и с клеймом «Корабельные верфи Сатара» спускали по стапелям в космос. Корабль служил свой срок в однообразных, как пустыня, рейсах, сходил с трассы и кончал жизнь в деструктурных цехах той же самой Корабельной Корпорации. Одиночество не разбавлялось даже смутной романтикой космических дорог. А если эта романтика и вторгалась в виде аварий, метеоритных атак, судорог силовых полей или космических чудовищ, то все это лишь приближало деструктурный цех и лазерные пилы. Навк больше не мог думать о кораблях.

Он долго глядел в непроглядную тьму Пцеры, и вдруг ему начало казаться, что гигантские невидимые призраки обступают его со всех сторон. Навк включил мощный прожектор. Луч его, колесом прокатившись вокруг «Ультара», вырвал из тьмы ее тайную начинку — три трансгалактических крейсера взяли кораблик в кольцо. Три сизые бронированные громады висели справа, слева и сверху над «Ультаром». И когда их секрет был раскрыт прожектором Навка, они, не таясь, зажгли полную иллюминацию. Целое облако света заклубились вокруг.

Каждый крейсер был раз в тридцать длиннее «Ультара». Их выпуклые борта покрывал синеватый космический иней. Навк с трепетом глядел на боевые башни, высоко встающие над палубой, на покатые, приземистые, влезающие друг на друга надстройки, сверху заросшие черной арматурой, среди которой торчали решетки радаров, медленно крутились лопасти локаторов. Навк смотрел на широкий пролет капитанского мостика, где в крошечных тусклых иллюминаторах изредка вспыхивал слабый отблеск. Навк видел направленные в темные тучи ракетные посты и красные стартовые сигналы на хвостовиках космических торпед, вытянувшихся вдоль бортов.

Массивное брюхо ближайшего, верхнего крейсера было обнажено, броневой кожух разошелся, как две челюсти, и Навк видел зловещий улей в чреве титана — стальные соты, где гнездились боевые катера. Жуть продрала Навка, когда он ощутил все неизмеримое могущество этих хищников, чью мрачную тропу он по неведению пересек.

В сотах над «Ультаром» полыхнуло. Из темных ячеек в космос выпало несколько «складных ножей, или «псаев» — так в космопортах называли боевые катера марки ПСАИ: патрульно–сторожевой автоматический истребитель. На борту каждого псая был пилот–механоид. Выпавшие в пустоту узкие контейнеры «складных ножей» сразу начали раскрываться, приобретая вид катера. Отстрелялись и заняли нужную позицию короткие крылья, корпус разломился на три части и состыковался в фюзеляж, из которого на штанге выехал кормовой двигательный блок и вывинтился маячок автоматического лучемета.

Навк услышал, как заработал шлюз «Ультара», как механоиды загремели в тоннелях, и наконец один из них, вооруженный лучеметом, шагнул в рубку.

— Кто вы такой? — спросил он. — Объясните ваше присутствие в этой точке Галактики. При попытке разрушить меня и моих спутников ваш корабль будет немедленно торпедирован и уничтожен.

У Навка пропал голос.

— Я — пассажир Навк. Летел на борту транспорта № 23 каравана Пандадион — Скут–порт, 47. В районе Дикого Улова при атаке дьярв отстал от каравана и сейчас догоняю его:

Механоид долго молчал, ожидая связи с центром.

— В караване № 47 нет транспорта № 23, — сказал он. — Корабельный Регистр Сатара дает информацию, что он считается погибшим на трассе.

— А мой корабль и есть: — начал было Навк.

— Ваш корабль идентифицирован нами с транспортом № 23, — перебил механоид. — Совпадение по всем параметрам полное, кроме степени износа двигателя и корпуса. Также в Регистре не содержится сведений об обломках клюва космического хищника дьярвы, торчащих из корпуса.

— Это мое свежее приобретение, — мрачно сказал Навк.

— А что в Регистре говорится о пассажире Навке?

— Пассажир транспорта № 23 Навк считается погибшим.

— Но я жив, — неуверенно сказал Навк.

— Для идентификации вас с пассажиром Навком прошу вашего разрешения на проведение полного экспресс–анализа.

— Почему обязательно полного? — подозрительно спросил Навк.

— Чтобы определить степень вашего здоровья. Патруль Корабельной Корпорации Сатара в районе туманности Пцера разыскивает человека, больного опаснейшим психическим расстройством — кораблевой болезнью. Этот человек считает себя силантом из галактики Цветущий Куст.

— И для поисков одного сумасшедшего Корабельная Корпорация Сатара отрядила три трансгалактических крейсера? — съязвил Навк.

— Нет, — бесстрастно ответил механоид.

— Приказываете мне не верить своим глазам?

— На поиски человека, считающего себя силантом, Корабельная Корпорация Сатара направила триста шесть патрульных групп, насчитывающих восемьсот двадцать два трансгалактических крейсера–носителя, двести восемьдесят три сверхтяжелых фрегата, вооруженных планетарными аннигиляторами, пятьсот сорок сторожевых станций на внешних подступах к Галактике в Скут–зоне, четыре космических цитадели высшей защиты и двадцать пять тысяч семьсот сорок боевых модулей для усиления охраны туманности Пцера.

Навк потерял дар речи. Подавленный, он покорно подвергся анализу.

— По картотеке пассажирского регистра Сатара вы идентифицируетесь как пассажир Навк, — сообщил результат механоид.

— А кораблевой болезнью я не болею? — спросил на всякий случай Навк.

— Нет. Ваши психические реакции в пределах нормы. К сожалению, у нас пока нет возможности внести коррективы в регистры Сатара ввиду того, что релейная станция Скут–сектора в результате массированных поисков больного человека полностью загружена. До того времени, пока больной не будет обнаружен, вы будете считаться погибшим.

— Ничего, побуду покойником, — ответил Навк.

— Надеюсь, это не приведет к какой–нибудь катастрофе?

— Ваш корабль всеми следящими системами будет идентифицирован как космическое тело, например, астероид. Вас могут расстрелять траловые суда Службы борьбы с космическим мусором.

— И что же мне делать? — озадачился Навк.

— Мы можем сообщить о вас на все траловые станции по пути вашего следования. Назовите ваш маршрут.

— Вообще–то я собирался лететь через Пцеру: — начал Навк.

— Полеты сквозь туманность Пцера категорически запрещены. Туманность Пцера признана зоной высочайшего риска. Она охраняется системой боевых модулей, усиленной в связи с поиском сумасшедшего. При попытке проникнуть в туманность Пцера боевые модули открывают огонь на уничтожение по любому кораблю.

— Вот как! — воскликнул Навк. — Чтобы ты не погиб там, убьют здесь!

— Это нелогично, — возразил механоид. — В туманности Пцера опасно, поэтому па полеты в ней наложен запрет. А уничтожение, согласно Кодексу Сатара, производится при попытке нарушить запрет.

— Но если я полечу в обход Пцеры вслед за караваном, то я погибну!.. — закричал Навк.

— Очень сожалею.

Навк разозлился. «Пока меня считают погибшим, я буду признан астероидом и пройду в Пцеру под носом у их усиленной защиты. Вот так», — сказал он сам себе, глядя, как механоиды, покинув «Ультар», забираются в катера. Псаи взлетели, сложились и вошли в свои ячейки. Челюсти кожуха закрыли улей в брюхе верхнего крейсера.

Корабли тронулись, плавно прошли мимо, погасили огни и скоро растаяли во мраке.

Навк выждал, пока они уйдут подальше, развернул «Ультар» и бесшабашно направил его в пучину тьмы.

Линию, на которой висели боевые модули, Навк прополз очень медленно. В боковом иллюминаторе он видел затаившееся звездное страшилище — массивный ящик, меланхолично мигающий маячком. На торце ящика, как исполинская бабочка, сидела ажурная чаша рефлектора сверхдальнего излучателя. Неусыпный страж Пцеры не обратил внимания на «Ультар», и Навк, ликуя, повел корабль туда, где смутно, могуче, медленно и грозно выступали из черного небытия гигантские завихрения, пласты, валы мрака, где плотный газовый слой скрывал от мира древнюю и страшную звездную россыпь Пцеры.

«Ультар» в безмолвии промчался невидимым меридианом модуля и вошел в густые газовые слои. Опрокинутый в кресле, Навк несся в толщах неимоверной массы космической материи. Капля горячего металла, какою был «Ультар», бесконечно долго падала, падала, падала сквозь захлебывающуюся дробь галактических верст, где не то чтобы одна походила на другую, а миллион их ничем не отличался от другого миллиона. Навк потерял ощущение времени.

Но вдруг в мгновение ока «Ультар» вырвался из душной тьмы газовых глубин в черную хрустальную пустоту. Навк успел подумать, что это стремнина Скут–Евлового течения отмахнула вязкие туманные топи в сторону. На дне ослепительно–чистого потока Навк увидел нежно переливающийся венец далеких и неведомых звезд Пцеры.

Навк охватил это все одним взглядом в единый миг, а справа и слева от «Ультара», на одной скорости с ним, из тумана вырвались два боевых крейсера.

Глава 3. ИИЛАХ

С того момента, как вооруженные лучеметами механоиды ворвались в рубку «Ультара», Навк был пленником. Участь пленника оказалась весьма плачевной. Навк понимал, что ему не поздоровится, но не думал, что высшим наказанием будет полное равнодушие лишенных чувств механоидов. Для Навка на крейсере не нашлось даже каюты.

Его посадили в прозрачную пластиковую банку высотой в его рост и шириной в один шаг. Банка эта, которую Навк окрестил для себя «термосом», стояла в специальном станке, прикрепленном к палубе. Целыми днями Навк сидел на откидной скамеечке, слушая, как над его головой сопят резиновые трубы. На ночь «термос» автоматически опрокидывался набок, и Навку волей–неволей приходилось засыпать.

Обиднее же всего было то, что «термос» стоял посреди темного грузового трюма крейсера.

Но вот однажды, когда Навк спал, кабина «термоса» вдруг поднялась вертикально.

Навк сполз на дно и очнулся. Трюм был полон механоидов, которые закрепляли грузы. Навк понял, что крейсер достиг базы. На всех базах Сатара корабли входили в защитное поле станции с раскрытыми трюмами. Это делалось для того, чтобы за линию защиты в трюмах не проникла какая–нибудь космическая тварь, вроде пыльных тарантулов или лунных макак, не говоря уже о Черных Пиявках. Навк задрал голову.

Две огромные створки грузового трюма вдруг осветились проникшим внутрь звездным отблеском и медленно, тяжело открылись, распахивая над глубокой стальной могилой трюма сияющие просторы вселенной. Неведомые звезды туманности Пцера ярко и светло горели в немыслимой вышине, и Навк обрадовался им, как люди радуются радуге после долгой грозы.

Сторожевой спутник, раскинув воронки излучателей, парил над разъятым трюмом, перемигиваясь зелеными огоньками. Но Навк не разглядывал этого цепного пса Сатара. С изумлением он смотрел на саму станцию, висевшую невдалеке, словно чудовищный плод. Навк никогда не встречал таких станций: это была древняя космическая крепость. Стены ее, выложенные из массивных валунов, обросли ледяным мхом. Кое–где строители вмуровали грубо обтесанные каменные плиты. На своем суровом лике крепость несла следы былых осад и штурмов — выбоины и трещины, проломы от ударов тарана, закрытые ржавыми металлическими щитами. Местами камни были расколоты и соединены огромными скобами, местами поверх сокрушенных валунов лежал слой кирпичной кладки. Башни и бастионы были усилены контрфорсами. Кое–где камни облизала копоть пожаров, торчали обломанные зубцы парапетов. В брусья бастиона, служившего строителям цитадели причалом, были ввинчены тяжелые толстые кольца. Но Корабельная Корпорация Сатара переоборудовала древнюю твердыню. С некоторых башен срезали своды, и в них установили лучебои. Толщу стен просверлили лазерные бойницы. Подъемный мост на цепях был снят, а широкий портал перекрыли створки ворот новейшей конструкции.

Крейсер, пройдя досмотр, поплыл дальше, и грозная цитадель опустилась за урез трюма. А затем крейсер вошел в ангар, и потолок наехал сверху, закрывая звезды.

«Термос» с Навком перегрузили на самоходную платформу и по аппарели повезли внутрь станции. Навк во все глаза рассматривал длинные и темные коридоры, заполненные механоидами всех марок и классов. Платформа сновала между ними, то и дело сворачивала в боковые ответвления, опускалась и поднималась по квадратным шахтам, где некогда были винтовые лестницы, демонтированные новыми хозяевами.

Тоннели были разные — широкие и узкие, перекрытые плоскими плитами, цилиндрическими сводами или стрельчатыми арками. Кое–где висели растрескавшиеся каменные щиты с вырезанными на них геральдическими чудовищами. Из стен еще торчали держалки для факелов. В темных нишах ржавели какие–то доспехи или штурмовые механизмы. Наконец платформа остановилась у шлюза. Механоиды повалили «термос» с Навком набок и пристыковали к люку, из которого Навк выполз на четвереньках. За шлюзом его поджидали два могучих страж–механоида с лучеметами.

Под их зловещим конвоем Навк зашагал дальше. В крепости было холодно, дул ветер, пахло железом. Навка, привыкшего к плотной тишине своего плена в «термосе», крепость оглушила многослойным гулом, дальним лязгом, механическим воем.

Железный конвой молча доставил Навка в большой зал, все стены которого были заняты пультами. Посреди зала на квадратном подиуме сидел огромный металлический краб. Навк остановился. Краб молчал и смотрел на Навка зелеными выпуклыми глазами. Наконец какой–то новый свет полыхнул в его пустых зрачках, и он глухо проскрипел:

— Перед тобой супермозг Корморан Корабельной Корпорации Сатара, главнокомандующий боевой станцией Иилах спецфлота Иилаха, прокуратор туманности Пцера. Отвечай, пассажир Навк, зачем ты желал спасти свой корабль? Ты сожалел о его стоимости? О стоимости груза? Ты знаешь, что ты одушевил корабль своим нежеланием бросить его?

— А разве это запрещено? — хрипло спросил Навк.

— Кто тебе внушил, что корабль может быть одушевлен?

— Никто: Я и не задумывался об этом. — Навку стало жутко.

— Зачем тебе надо было попасть в Пцеру? Знал ли ты человека по имени Корабельщик? Знал ли ты о войне Кораблей и Мамбетов? Знал ли ты об учении Полночи в Мироздании? Знал ли ты об идеях монахов Нанарбека? Знал ли ты правду о Ереси? Знал ли ты о Галактическом Тормозе?

— Как много вы всего спросили? — запинаясь, сказал Навк. — Корабельщик — это предводитель монахов–Изуверов, Нанарбек — их столица. Ересь — всенародное движение против владычества Изуверов в Галактике, возглавленное Сатаром: Но это известно всем со школы из Великого Галактического Эпоса «Сатариада» и было давно, несколько веков назад: А больше я ничего не знаю.

— Значит, ты по своей воле одушевил корабль, — сделал вывод прокуратор. — Признаю тебя психически больным. Ты сумасшедший. Твой разум поражен кораблевой болезнью. Приговариваю тебя к пожизненной терапии в колонии на планете Калаат. Твой корабль отправляю в деструктурный цех для уничтожения. Именем Сатара, да будет так.

— Нет, погодите!.. — закричал Навк, перепугавшись, но страж–механоид моментально ткнул его в затылок стволом парализатора. Яростная вспышка словно огнем продула Навка насквозь:

Очнулся он оттого, что кто–то довольно сильно бил его по лицу.

Навк разлепил веки и увидел, что лежит в просторном темном помещении. Стены и своды его, сложенные из огромных кирпичей, покрывала плесень. Столбы и пологие арки поддерживали низкий потолок каземата. Единственная лампа над маленькой стальной дверью мрачным багровым светом озаряла щербатый пол с черными трещинами. Угрюмые дальние пространства терялись во мраке. Кое–где вдали Навк с ужасом различал висевших под потолком нетопырей, обросших бурой шерстью. А по щекам Навка бил огромный старик, сидевший перед ним.

Он был необыкновенно худ, широкоплеч и сутул. Одежду его составляли рубаха с разорванным воротом и истрепанные штаны, заправленные в высокие ботинки. Лицо у старика было каким–то пепельным — так темнеет кожа от космического излучения, — в его выражении было что–то сумасшедшее, хищное, безжалостное и измученное.

Морщины изрубили лицо, как сабельные удары. Взгляд запавших глаз был исполнен такой силы, что ощущался как прикосновение. У старика была огромная шапка седых волос, которые спутанными кольцами падали на плечи, и такая же взрытая борода.

— Ты — силант из Цветущего Куста? — спросил старик.

Навк промычал что–то в ответ, ничего не понимая.

— Че–ло–век!.. — с непонятной ненавистью воскликнул старик и сказал неизвестно кому: — Это человек, Дождилика: Силанта еще нет:

— А где мы? — с трудом спросил Навк. — Уже на этом: как его?.. на Калаате?.. — Навк подумал, что сумасшедший старик очень похож на обитателя колонии Калаата.

— Нет, — грубо ответил старик. — Это застенки Иилаха. А ты сослан на каторгу? За что?

— Не знаю, — пожал плечами Навк. — Понимаете, как было…

И Навк пересказал свою историю.

— А почему ты пожалел корабль? Ты пилот?

— Нет. Пилотами бывают только механоиды. Человеку слишком опасно выходить в космос, это делают немногие, да и то в случае крайней необходимости. Я вообще–то музыкант. Мои родители погибли, и меня отдали в Музыкальный Лицей на Пандадионе:

— А откуда ты умеешь водить корабль? — не дослушав, спросил старик.

— Видите ли, мои родители работали в лаборатории космических феноменов в Астрофизической Академии Пандадиона. Отца звали Нордаль, а маму Ольга. Они пропали в космосе во время каких–то опасных исследований. От них остались книги, одна была по пилотированию. А тот корабль, ну, на котором я летел, к тому же еще был очень древний. Его бы в музей экспонатом. Жалко, если он погибнет. Пусть его построили и Изуверы — все равно это история нашей Галактики:

— А как он назывался? — Старик, не мигая, уставился на Навка.

— «Ультар».

Старик отшатнулся, точно от удара.

— «Ультар»?! — в страшном возбуждении повторил он, хватая Навка за плечи и глядя в глаза. — Точно — «Ультар»?

— Н–не знаю: — испугавшись, пробормотал Навк. — На рулях отчеканено было — «Ультар»:

— Дождилика, девочка моя! — вдруг почти закричал сумасшедший старик. — Я нашел «Ультар»! Он здесь, на Иилахе! Не выходи из Фокуса, мы с силантом прилетим на «Ультаре»! Береги Парусник, девочка!..

— «Ультар» все равно отправили под лазерную пилу, — сказал Навк, вдруг испытав ревность за свой корабль.

Старик зарычал, сжав кулаки.

— Силант должен успеть! — повторил он упрямо.

Навк пожал плечами. «Какой силант, какая Дождилика? — подумал он. — Бедный старик свихнулся от одиночества:»

Старик нервно зашагал по каземату, запустив пальцы в свои кудри. Тень его металась по стене.

— А что это за станция — Иилах? — спросил его Навк.

— Это не станция. Это космическая крепость древней цивилизации Всадников, изуродованная Сатаром.

— Никогда не слыхал о такой цивилизации:

— А о каких ты вообще слыхал? — с презрением спросил старик.

— Ну, мы проходили в школе древние цивилизации Галактики — Миротворцев, Тружеников, Умельцев: Вот и Изуверов потом.

— Не было таких цивилизаций! Были великие галактические расы, знание о которых дошло и до других галактик, хотя океан Орпокены и непреодолим. Были Первые Люди, были Зодчие, Всадники, Хозяева, Пахари, Воители, Монахи: Все, что ты знаешь о Галактике — ложь, сочиненная Сатаром для того, чтобы лишить людей кораблей и космоса!

— Никто нас кораблей не лишает, — обидевшись, заявил Навк. — Хочешь — лети в космос на здоровье. Только это очень опасно, и Сатар, то есть Корабельная Корпорация Сатара, оберегает нас. И хорошо, что весь флот автоматизирован, что корабли водят механоиды — меньше жертв будет. Мои родители погибли из–за собственного упрямства, и надо мной весь наш интернат смеялся:

Старик очень внимательно слушал Навка.

— Дождилика, — произнес он, когда Навк кончил. — Девочка моя: Когда я умру, не возвращайся к людям. Теперь это такая гадость.

И тут дверь в каземат, лязгнув, открылась. В узкий проем въехала гусеничная платформа с непонятной конструкцией наверху. Четыре прожекторных луча ударили с платформы в старика. Его седые кудри пронзительно заблистали. Непонятная конструкция задвигалась, поднимаясь, и с платформы встал могучий террор–механоид в броне. Жерло его лучебоя, телескопически вывинчиваясь, нацелилось на старика.

— По приказу Сатара ты должен быть уничтожен, — хрипло прорычал он и сам себе дал команду: — Огонь!

Глава 4. СИЛАНТ

Удар встряхнул весь каземат так, что упыри посыпались с потолка. Проломив противоположную стену, по каземату стремительно прокатился грохочущий огненный шар. Он ударился в террор–механоида и лопнул, разлетевшись на клочья.

Террор–механоид застыл у двери оплавленной покосившейся болванкой. Пламя плясало на его плечах, на камнях вокруг него. Навка и старика сбило с ног, но старик моментально вскочил. В пролом стены пролезал широкоплечий горбатый карлик. От него словно исходила какая–то энергия. Навк почти физически ощутил, как опасна близость к нему.

— Силант? — хрипло спросил старик.

— Галактика Цветущий Куст приветствует Королеву Миров, — складывая руки на груди, глухим, но сильным голосом сказал горбун.

— Млечный Путь во мгле, — произнес старик, пристально глядя на пришельца. — Но с твоей помощью мне будет легче закрутить Валатурб.

— Для этого я шел сорок четыре таланта времени. Что сделал для Млечного Пути мой брат Ребран?

— Он погиб, — отрывисто ответил старик.

— Мы сами избрали свою судьбу. Я счастлив, что брат Ребран выполнил свой долг. Что предстоит мне?

— Ты должен помочь мне выбраться с Иилаха.

Разбитая конструкция у входа вдруг отлетела в сторону, и в проеме показался другой террор–механоид. Он едва успел подняться и выставить лучебой, когда словно бы огромный невидимый каблук наступил на него и с хрустом раздавил.

Старик и силант нырнули в освободившийся проход и исчезли, оставив Навка одного.

И сразу после этого свод над головой Навка просел и осыпался.

Оглушенного и полузадохнувшегося, отчаянно кашляющего Навка выволок из обвалившегося каземата третий террор–механоид. Безжалостные стальные манипуляторы бросили Навка в клетку на корме механодонта. Юркий механэрикс, летевший под потолком, кинулся вперед, завывая басовитой сиреной, чтобы освободить дорогу. Тяжелый механодонт побежал по тоннелю вслед за ним, унося на спине Навка.

Навк трясся, цепляясь за прутья клетки, и видел, как переполошились все механические бестии Иилаха. Шагали тяжеловооруженные механозавры, гренадер–механоиды мчались по боковым ходам.

Навка вытащили из клетки у самых дверей прокуратора и втолкнули в зал, где на подиуме все так же восседал металлический краб.

— Кто освободил старика? Силант? — прорычал прокуратор.

— Старик называл его силантом, — растерянно ответил Навк.

— Куда они направились?

— Не знаю, — соврал Навк. Он догадывался, что старик и силант пошли на «Ультар».

«Зачем я прикрываю их? — быстро подумал Навк. — В их схватке я — мелкая сошка, разменная монета: Со мной никто не будет церемониться: К тому же они–то меня бросили:» Но смутное чувство солидарности с тем, кто, как и он, сидел в застенке Иилаха, побуждало Навка молчать.

— Если ты не скажешь, то умрешь! — грозно проревел краб.

Навк молчал, затравленно глядя на прокуратора.

Но вдруг каменная плита в полу треснула и провалилась вниз, а из пылающей дыры с грохотом, как из преисподней, поднялся силант. Он тут же обеими руками схватил краба за клешню, легко сдернул с места и, махнув им над Навком, швырнул в глубину зала. Корпус прокуратора лопнул от удара о стену, из пробоины повалил дым и посыпались мелкие, как орехи, шарики электричества. Четыре лапы Корморана конвульсивно проскребли по полу и, скрючившись, замерли.

— Учитель послал меня за тобой, — сказал силант Навку, окаменевшему от потрясения. — Твой корабль не хочет улетать без тебя.

— Мой корабль?.. — тупо повторил Навк. — Без меня?..

— Я донесу тебя, — сказал силант.

— Донесете? — ошалело переспросил Навк. Внезапно стены, пол, потолок колесом прокрутились в его глазах. Это силант, ухватив Навка мощными руками, перевернул его в воздухе и усадил на свой горб.

— Держись за волосы, — велел он, и Навк едва успел ухватиться.

С непостижимой скоростью силант промчался по залу и нырнул в проход. Навк инстинктивно пригнулся, чтобы не разбить лоб о какую–нибудь арку. Силант вылетел в тоннель и понесся вперед.

Замелькали кирпичи, стены, ниши. В ушах засвистело. Силант пулей преодолевал расстояния. У Навка все внутренности подскакивали к горлу, когда силант кидался в повороты ходов. Механоид, попавшийся им на пути, был мгновенно сбит с ног.

Навк еще успел услышать, как тот громыхает, катясь по камням вслед беглецам.

Другой механоид только вздернул лучемет, как силант уже проскочил мимо, отшвырнув его к стене. В руке силанта остался вырванный из плеча с проводами, манипулятор механоида, в котором было зажато оружие. Не замедляя бега, силант открыл из него огонь по встречным механоидам. Навка охватил почти суеверный ужас, когда он увидел, как стрелы лучей уносятся вперед, прожигая врагов, а силант бежит мимо горящих механоидов, словно мимо горящих деревьев. Израсходовав батарею, силант выбросил лучемет. Когда новые стальные твари кинулись ему навстречу, он прогнал перед собою огненный шар, в котором механоиды плавились, застывая на полушаге перекошенными скелетами. Выбив в броске двери в конце тоннеля, силант с Навком на плечах вылетел в пустоту.

Они оказались в гигантской галерее, по дну которой на транспортере ехал целый вал железных обломков. Далеко впереди эти обломки рушились в вертикальную шахту.

Над шахтой, как над кратером вулкана, освещая дикие камни стен, стояло яркое зарево — там находились сверхмощные лазерные пилы. «Ультар», криво лежащий на конвейере, медленно приближался к роковой пропасти.

Силант понесся к нему прямо по воздуху. Между тем «Ультар» качнулся, накренился и вдруг нырнул в шахту, взмахнув хвостом. Силант в отчаянном пике настиг его и рукой вцепился в элерон хвостового руля. Его могуче рвануло вниз, а Навк едва не соскочил с плеч силанта — все его тело вмиг раскалилось от напряжения. Силант, повиснув в пустоте, держал целый корабль над сияющей пропастью, из которой поднимался кипящий воздух.

— Корабль не включит двигатели без твоего приказа, — утробно прогудел силант, и Навк его понял.

Он перекинул ногу через лобастую голову силанта, по его раскаленной руке съехал вниз и перебрался на хвост корабля. По кромке хвоста, раздирая комбинезон и живот, Навк сполз на крышу, а затем в раскрытый кормовой люк. Он кувырком докатился до рубки, упал на пульт и вдавил штурвал в панель. Старик, пристегнувшийся к пилотскому креслу, с ненавистью полоснул по Навку из–под бровей взглядом побелевших глаз. Турбины «Ультара» синхронно взвыли, и корабль подался вверх, прочь от страшной глотки Иилаха.

— Теперь лети над транспортером и вышибай створки, — велел старик. — Нам надо в космос.

«Ультар», как луч света, пронзил всю длину галереи, сбил, точно сухие ветви, манипуляторы, которые заботливо укладывали обломки на конвейер, и таранил металлические ворота. Квадратная пластина вырвалась из креплений и, вертясь, затанцевала в распахнувшемся звездном просторе, куда вынесло и «Ультар». По напружиненной дуге кораблик обогнул мрачную глыбу Иилаха, и угрюмый гигант, покорно поворачивающийся внизу, вдруг показался Навку быком, целиком насаженным на вертел его победы.

Тяжелые шаги в глубине корабля заставили Навка оглянуться. Это возвращался силант. Волосы колыхнулись на голове Навка. Вместо глаз силанта бугрились узлы черной плоти. Вместо ноги, оторванной по колено, в палубу упирался заостренный металлический стержень. Вместо ладоней из окровавленных запястий торчали два крюка.

— Меня ударило о створку ворот, — глухо произнес силант. — Но это не лишило меня моей силы. Что надо сделать еще? Я могу выполнить все, учитель.

— Хорошо, — жестко сказал старик. — Я знаю, как велика сила силанта. — Лицо старика было безжалостно. — В крепости Иилах, построенной Всадниками, есть огромная пещера. Раньше от битв и ураганов Всадники укрывали там оцерга — межзвездного вола, который таскал их крепость по всей Галактике. В этой пещере сейчас Сатар.

— Я понял, учитель, — ответил силант. — Я погибну, но разрушу Иилах и убью Великого Мамбета. Это долг галактик перед Королевой.

На лбу его запульсировала кожа, надулась волдырем и вдруг лопнула. Циклопический глаз открылся на челе силанта.

— Мне хватит силы, — уже другим голосом сказал силант. — Я буду счастлив, если мой огонь осветит Млечный Путь. Королева Миров взойдет на небосводе вселенной. Запомни мое имя, учитель, и назови его другим силантам — Зелва.

— Прощай, Зелва, — произнес старик.

Силант развернулся и вышел из рубки. Шаги его стихли, вздохнул шлюз и хлопнул люк. Маленькая искорка, выйдя из–за уреза иллюминатора, стала, как снежинка, падать на Иилах. И в холодной глубине пространства узловатый орех цитадели вдруг треснул. Вихорек яркого пламени завертелся на его скорлупе, заметался, раскручивая спираль, и наконец яростный огонь охватил Иилах со всех сторон, пожирая его. Пылающая роза поплыла по мирозданию, шевелясь, как клубок змей, клокоча, бурля, рассыпая по мраку искры, точно капли крови.

— Смотри!.. — вдруг закричал старик, хватая Навка за рукав.

Словно кто–то живой метался в пожарище, как скорпион, брошенный в костер. Черная змейка, извиваясь, скользнула прочь от огненной розы.

— Это Сатар!.. — прошептал старик. — Он опять спасся: Он успел, проклятый Мамбет!.. Значит, я даром убил силанта!.. Надо уходить. Мы спрячемся на Фокусе. Но Сатар будет искать нас.

«Ультар» понесся в пустоте, и она объяла его, как океан.

Они вышли к Фокусу — точке, где свет ближних звезд накладывался друг на друга, укрывая все, что здесь находится, от любопытного взора. Навк обомлел. Над звездным озером Пцеры плыл гигантский голубой диск, а посреди него росло белоснежное дерево. Ветви его выгибались, листва была надута, мерцание и всплески света волнами проносились в его сияющих трепещущих купах. Навк глядел, не отрывая глаз, и вдруг понял, что это не дерево, а корабль, парусный корабль, стоящий над диском на тонкой игле. Его паруса невесомым воздушным утесом парили над точеным корпусом, кливера рвались с бушприта. «Ультар» опустился на плоскость диска, и от парусника к нему побежала девушка. У нее была такая же шапка растрепанных кудрей, как у старика, спускавшегося по трапу ей навстречу, но кудри эти были золотыми — солнечные паруса над серыми раскосыми глазами.

Старик обхватил девушку и закружил, а она, плача, спрятала лицо в его бороде.

Навк, робея, встал за спиной старика.

Старик оглянулся на Навка и сказал ему:

— Знакомься, парень. Это моя дочь. Ее зовут Дождилика, что значит Рожденная В Звездную Непогоду. А это ее корабль, лучший корабль в Галактике, который я для нее построил — Парусник.

— А кто ты? — уже улыбаясь сквозь слезы, спросила девушка.

— Меня зовут Навк. Я…

— Навк?!.. — вытаращив глаза, вдруг почти с ужасом переспросил старик.

— Ты сказал — Навк?!.. — Он помолчал, пристально глядя на Навка, и протянул ему руку:

— Можешь называть меня Корабельщиком.

Глава 5. РАКАЙ

Они вышли в путь в тайфун. Тайфун, ослабленный вязкими полями пустоши Смертный Грех, прикатил через весь Скут–сектор от скопления Лучника. Оставляя за собой клочья развеянных туманностей, лопнувшие звезды, разбросанные по космосу астероиды, он вторгся в Пцеру и был снесен к ее внутреннему краю Большим Скут–Евловым течением.

Крейсера Сатара, стянутые со всей Пцеры к месту сокрушительной гибели Иилаха, тяжело мотало из стороны в сторону, переваливало с борта на борт. Навк видел их желтые хищные огни.

Старик летел на «Ультаре» вместе с Навком. Ребра кораблика потрескивали, переборки глухо стонали. Навк чувствовал, как буря наваливается на крылья и хвостовую лопасть «Ультара», стремясь столкнуть корабль с курса. Парусник, державшийся по левому борту, шел с сильным креном. Его растрепанное оперенье сгибало мачты, и они дрожали, как чуткие струны лиры под грубыми пальцами варвара. Всякий раз при виде этой картины — кипящие непогодой просторы, дальние звезды, почти затянутые мглою, волчьи глаза крейсеров и сияющий Парусник в облаке тьмы — Навк представлял, как там, в рубке этой прекрасной птицы, стоит у штурвала Дождилика, которая родилась, видно, в такой же ураган.

— Крейсера не догонят нас, — сказал Навк Корабельщику.

Старик промолчал. Желтые огни отчаянно боролись с несущимися на них рядами озверевших валов. Зыбь колеблющегося пространства словила их, не давая вырваться из свирепого противотока.

— Мы в школе изучали Великий Галактический Эпос «Сатариада», — осторожно начал Навк, обращаясь к Корабельщику. — Там рассказывается о монастыре Нанарбек, который владел всей Галактикой. Монахи–инквизиторы придумали теорию, что люди являются детьми самой первой цивилизация Млечного Пути — цивилизации Кораблей. А вы, то есть Корабельщик, были Верховным Магистром Нанарбека. Одураченные люди верили Изуверам, а вы изобрели машину, которая превращала людей в корабли. Из таких кораблей монахи собирали гигантский флот, чтобы преодолеть Орпокену и покорить соседнюю галактику Цветущий Куст. Это были корабли–вампиры. В них загоняли людей, и корабли высасывали из них жизнь, чтобы иметь энергию для полетов. Но в Галактике родился человек по имени Сатар. В Цветущем Кусте был создан орден силантов, который посвятил себя борьбе с Нанарбеком, чтобы не было нашествия Изуверов на кораблях–вампирах. Силант Ребран пересек Орпокену, достиг Млечного Пути, нашел Сатара и дал ему испить воды из волшебного источника Синистер. Сатар стал бессмертен. Силант поведал ему правду о Нанарбеке. Чтобы проверить слова силанта, Сатар совершил паломничество в Нанарбек. Перевозчиком на планету Эрия, где стоял монастырь, был сам Корабельщик. Корабль–вампир попытался высосать жизнь из Сатара, пока Корабельщик вез его, но Сатар был бессмертен, и Корабельщик не смог причинить ему вреда. В сражении силант пленил Корабельщика, а Сатар отправился по всей Галактике разносить правду о Нанарбеке.

Эту правду люди назвали Священной Ересью, и вскоре вся Галактика восстала.

Отряды еретиков штурмом взяли монастырь, и владычеству Изуверов пришел конец.

Все корабли–вампиры были уничтожены. Сатар учредил Корабельную Корпорацию и встал во главе ее на страже, чтобы корабли больше никогда не угрожали людям. А Корабельщик бежал из плена, убив силанта Ребрана, и скрылся на просторах Галактики. Вот такой эпос — «Сатариада».

Старик молчал с каменным лицом.

— Так я не понял, — робко продолжил Навк. — Вы и вправду тот Корабельщик, бывший Магистр Нанарбека? Но почему тогда другой силант спасал вас? Почему вы говорите, что Сатар — это какой–то Мамбет?..

— Послушай, мальчик, — сказал Корабельщик. — Я отдам тебе твой корабль. Я научу тебя, как выбраться из Пцеры. Ты улетишь, спрячешься на планетах, поступишь в свою Академию, и никакой Сатар не найдет тебя. Если ты сейчас счастлив и свободен, зачем ты желаешь знать истину? Познать истину — значит, вечно зависеть от нее и потерять радость. Наша встреча — случайность. Ты мне не нужен. Все, что ты знаешь — это ложь, но у меня нет ни сил, ни времени рассказывать тебе обо всем, да и к чему это? Замолчи, я не хочу слушать твои бредни. Верь во что хочешь, но не вставай на моей дороге.

— Больно мне надо знать ваши секреты, — обидевшись, ответил Навк. — У меня и без вас дел по горло. Как отдадите корабль, так больше меня и не увидите. А вообще–то куда мы сейчас летим, а?

— На планету Ракай, — кратко сказал старик.

— Здесь должен быть выход к Ракаю. Надо ждать, когда он появится.

Навк молча сбросил скорость и безнадежно уставился в окно.

Крейсера подходили все ближе. Их мрачные огни рассыпались на более мелкие — каждый стал словно маленькое созвездие. Наконец вдали Навк различил корпуса, слабо освещенные маршевыми сигналами.

— Предлагаю уходить, — сказал Навк. — Они уже на дистанции огня.

— Ракайский Ключ! — подавшись вперед, вдруг воскликнул Корабельщик. — Лети навстречу!

Из звездной пропасти к «Ультару» приближалась искорка. Чем ближе она подходила, тем явственнее Навк видел, что это было какое–то странное космическое образование, напоминающее пружину.

И едва «Ультар» скользнул вперед, пружина начала вращаться вокруг своей оси, все быстрее, быстрее, и наконец ее спираль, раскручиваясь, образовала кольцо.

Крейсера рванулись к «Ультару», почуяв, что беглецы ускользают. Стрелы лучевых ударов скрестились над корабликом.

— Дождилика, проходи первой!.. — крикнул старик. Тотчас снежная громада Парусника в плавном вираже обогнула «Ультар», качнулась, устремляясь в круглое окно, как в полынью. Тьма зарябила от частых лучей, целым снопом выпущенных с крейсеров.

— Давай! — рявкнул старик. Навк кинул корабль в обруч, промчавшись сквозь него, как стрела сквозь кольцо.

И сразу за кормой «Ультара» обруч превратился в спираль, замедляя бег, потом скрутился в пружину и наконец сжался узлом перед бронированными рылами крейсеров Сатара. «Ультар» и Парусник парили в полной темноте. Прямо перед ними висела огромная планета.

— Это и есть Ракай? — спросил Навк. — А что за спираль там была?

— Корабли поместили Ракай в пространственный мешок, — пояснил старик. — А вход лишь один — через Ракайский Ключ. Он раскрывается только перед тем кораблем, который может назвать свое имя. «Ультар» и Парусник — наверное, последние корабли в Галактике, имеющие свои имена. Разве что где–нибудь в обвалившихся пещерах, в забытых убежищах еще ждут капитанов старые корабли монахов Нанарбека.

А крейсера Сатара имен не имеют, поэтому им сюда дороги нет.

«Ультар» и Парусник опустились на Ракай там, где среди высоких скал простерлась огромная площадь. Когда Навк по трапу спустился на древние плиты, ветер, бушующий под низким серым небом Ракая, резанул лицо, выбив слезы. Вдали высилось огромное кубическое здание.

Старик молча пошагал вперед. Ветер трепал его кудри и бороду. Навк и Дождилика, переглянувшись, поспешили за ним.

— Что там впереди? — спросил Навк, догоняя старика.

— Это Храм Мироздания, — ответил тот. — Его построили еще Корабли. В нем хранятся перлиор, за которым мы сюда прилетели.

Странность, загадочность слов Корабельщика сильно подействовала на Навка. Со смутным ощущением нечеловеческого величия зодчих, воздвигших в тайном уголке Галактики грандиозный храм, Навк словно коснулся тонкого стекла, льда, покрывающего толщу неизведанной, могучей, но уже отшумевшей жизни, былых империй, войн, звезд, от которых теперь остался лишь светящийся песок.

Они вошли под гигантский купол храма, как под гранитный небосвод. Не поддерживаемый ничем, он парил в вышине. От обнаженного, чистого, пустого объема храма закружилась голова. Изнутри купол переливчато мерцал золотисто–синеватыми волнами, и Навк, приглядевшись, понял, что он весь расписан линиями, иероглифами, концентрическими окружностями. Эти фрески и излучали тонкое сияние.

— Система мира: — подняв лицо, негромко произнес Корабельщик.

Седина его в отсвете фресок отливала синевой. Лицо Дождилики стало словно из серебра, а кудри — с прозеленью.

В стенах храма темнели полуциркульные ниши, посреди на странном ступенчатом пьедестале стояла чаша. Больше ничего здесь не было. Навк медленно двинулся по тонкой пыли, покрывающей пол, чтобы узнать, что находится в арках, но остановился на полпути у большого черного пятна, просвечивающего сквозь пыль.

— Тут Навага ударил меня ножом, — сказал Старик. — Это моя кровь.

Навк не решился переступить страшный знак преступления. Со своего места он видел, что во всех нишах стоят странные фигуры — черные, напоминающие скелеты.

Навк содрогнулся, взглянув на их совсем человеческие лица с закрытыми глазами и печатью нерушимого покоя.

— Это чаморы, хранители жемчужины, — сказал Корабельщик. — Вечно живые мумии.

Корабли вложили в них сердца межзвездных варалов.

Старик и девушка направились к постаменту с чашей. Обойдя пятно, Навк пошел вслед за ними, с тревогой оглядываясь на чамор.

Постамент представлял собой толстый каменный диск, на котором покоился такой же массивный каменный квадрат, а на квадрате — треугольник. Сверху стояла резная чаша. Пришельцы осторожно поднялись к ней. Навк увидел, что на дне чаши лежит пылающая жемчужина.

— Это и есть перлиор, — сказал Корабельщик.

— Слеза Вселенной. Его оставили нам Корабли, чтобы мы запустили Валатурб.

Постамент заключает в себе секрет запуска. Когда я бедствовал на Ракае после предательства Наваги и Кромлеха, я долго размышлял и отыскал ключ к пониманию.

Древняя система знаков гласит, что треугольник — символ песчинки, квадрат — искры, круг — зерна. На каждой ступени этого постамента написано название. На треугольнике — «Джизирак», на квадрате — «Сингуль», на круге

— «Вольтан». Я знаю во Пцере белый карлик Джизирак, знаю мертвую звезду

Сингуль, но Вольтана не знаю. Надо понимать так, что у Джизирака перлиор будет песчинкой, у Сингуля — искрой, а у неведомого мне Вольтана — зерном. В этом секрет Валатурба. Сатар отдал бы все, чтобы знать его.

— А что за иероглифы написаны на ступенях? — спросил Навк, стирая ногой пыль. — И почему они светятся?

— Все росписи сделаны кровью древнего космического вепря Уруха, — пояснил Корабельщик. — А иероглифы начертаны, чтобы знать свою судьбу. Перлиор прокатится по ступеням, и знак, который он заденет, предскажет вам будущее у Джизирака или Сингуля. Я же беру себе Вольтан. Я хочу знать, чем кончится для меня запуск Валатурба.

— Тогда Сингуль будет моим, — решила девушка.

— Сойдите вниз, — велел Корабельщик. Когда он один остался наверху, он качнул чашу и закрутил ее. И тотчас все три ступени постамента начали с шорохом вращаться. Жемчужина, лежавшая на дне чаши, побежала, покатилась по спирали, набирая скорость, взлетела на кромку чаши, спрыгнула вниз, прочертила все три ступеньки, оказалась на полу и помчалась дальше в пыли.

Корабельщик медленно спустился, глядя под ноги на иероглифы — Навк, — сказал он. — Тебе у Джизирака выпала кровь: Дождилика, девочка: — Старик пошатнулся. — Перлиор коснулся знака смерти на Сингуле: А мне на Вольтане — покой.

— Я должна погибнуть? — дрожащим голосом спросила девушка.

— Не знаю, — задумавшись, сказал старик. — Но если ты будешь со мной у Сингуля, ты встретишься со смертью.

Волна горечи захлестнула Навка, и он, отвернувшись, пошел по следу жемчужины, чтобы подобрать ее. След вел прямо к стене, и Навк увидел в пыли огонек перлиора. Он нагнулся за жемчужиной, а выпрямившись, в ужасе отлетел назад.

Прямо перед ним была ниша, и чаморы в ней глядели на Навка светящимися багровыми глазами.

— 0–о–они ожили!.. — заикаясь, крикнул Навк, отступая спиной вперед. — Му–мумии!..

Корабельщик быстро глянул в его сторону. Дождилика первой побежала к выходу.

Навк — за ней. Последним, задумавшись, шагал старик. Они покинули темный храм и вышли на просторную площадь.

— Мы забрали перлиор, и энергия Ракая высвобождается, — произнес Корабельщик. — Скоро Ракайский тоннель откроется, но только для одного корабля. Ты не полетишь со мной, Дождилика. Жди меня в Фокусе.

— Нет, — покачала головой девушка. — Я не боюсь смерти.

— Перестань, — вдруг сказал Навк Дождилике, и девушка со стариком изумленно оглянулись на него. — Миллион лет назад кто–то нарисовал иероглиф, а ты уже умираешь: Сейчас уже все иначе.

— Иначе?! — Дождилика, казалось, разозлилась. — Что ты понимаешь в этом? Как ты можешь судить о мудрости древних цивилизаций, не зная даже, что представляет твоя собственная?.. Папа, — устало обратилась девушка к Корабельщику. — Он же все равно полетит с тобой. Пока Ракайский тоннель не открылся, расскажи ему о Кораблях.

— О Кораблях? — усмехнулся старик. — Хорошо.

Глава 6. МАМБЕТЫ

— Учение Нанарбека, которое называется «Полночь в Мироздании», утверждает: материя одухотворена насквозь. А в чем самая высокая концентрация одухотворенности? В той вещи, стихия которой — свободное движение. В той, которая, единственная из всех, не входит в сочетание со средой своего обитания, а противостоит ей, обрекая себя на вечные странствия, одиночество и гибель.

Мудрецы Нанарбека называли такую вещь словом «пталь». Они знали несколько категорий пталь: по категории разума — Познание, по категории духа — Талант, по категории чувства — Любовь, а по категории материи — Корабль. Корабль! Именно в нем воплотилось одухотворение материи с небывалой силой! Да и как может быть иначе? Кто ритмом своих линий, стремительностью движения являет нам образ совершенной красоты? Кто извечно будоражит наше воображение тайной своих странствий, высокой трагедией своего изгнания, силою самоотречения, бедой неприкаянности? Чье магическое притяжение срывает нас с мест и несет по вселенной? Где мы живем тысячью жизней сразу, не доживая и одной? Произнеси это емкое, звучное, вытянутое вверх слово — корабль!

Кораблями была и великая первоцивилизация галактики Млечный Путь. Настоящими Кораблями, летающими в космическом просторе. Откуда они пришли

— неизвестно, они не строили памятников. Они построили для нас нечто большее — они построили Галактику.

Вселенная находится в безостановочном движении, и галактики несутся в космосе по своим орбитам. Преодолеть расстояние от одной галактики до другой, преодолеть Орпокену — очень трудно, а единичная победа почти ничего не значит для двух гигантских миров. И тогда великие мегацивилизации, рожденные еще Первогалактикой Талант, так организовали движение своих галактик, что они сами плыли навстречу друг другу. И все многообразное перемещение галактик было рассчитано так, что они, сменяя друг друга, вечно сходились и расходились, проницая самих себя, пролетая одна сквозь другую, как две птичьи стаи. Такой порядок во вселенной называется Хоровод Миров — бесконечный круговорот галактик, который для каждой отдельной из них делает доступным все мироздание.

А на окраине этого вселенского вальса кособоко тащилось скопление Куча, служившее свалкой космического мусора, пока в недрах его не появились первые Корабли. Сотни тысяч лет длилась их работа. Но они построили лучшую галактику в мироздании. Они дали ей нежное и загадочное имя — Млечный Путь, и она поплыла в прозрачной тьме, как ладья, как алмазная диадема, покатилась по сверкающей во мраке вселенской дороге, словно хрустальное колесо, полетела в душах всех, кого постигла беда в полночь увидеть ее на небосводе, точно несбыточный и мучительно–прекрасный сон, зовущий и неуловимый. Траектории всех других галактик сошлись на ней, и она стала центром мира — Королевой Миров.

Гений Кораблей создал великое звездное чудо, в сердце которого пылало небывалое, ослепительно–зеленое светило Таэра. Но собственное совершенство и сгубило Млечный Путь. Среди межзвездного вещества, которое пошло на строительство, были клочья мертвой, вырожденной материи — материи, лишенной одухотворенности.

Неизвестно, в каких космических катаклизмах она претерпела такую ужасную метаморфозу. В любой галактике имеется такой мусор, но нигде он не был столь сконцентрирован. Млечный Путь Корабли вычистили насквозь, а вырожденную материю в коконе силовых полей, называемом Урва, подвесили в пустоте далеко за полюсом Скут. Там–то и завелись бестии, которые потом получили имя Мамбеты.

Подобно Кораблям, они обитали в космосе. Когда вся Урва переродилась в единую злобную стаю, они ринулись в Галактику. Взрывая звезды, ломая системы, изгибая линии эклиптики, свирепые орды Мамбетов рвались к власти над Млечным Путем. И Корабли, застигнутые врасплох, не могли отбить их атаки.

Могучие и древние Корабли сражались насмерть. Но по природе своей они были одиночки, и хищные стаи Мамбетов уничтожали их по одному. Вся Галактика закипела великой войной Кораблей и Мамбетов. Все просторы Млечного Пути были усыпаны обломками Кораблей. В пыли сражений гасли, меняли цвет, загнивали звезды.

Скопища метеоритных туч перекрывали прежние пути. Ширились гибельные ямы гравитационных ловушек и смертоносные завихрения энергопотоков. Странные и жуткие твари расплодились в пространстве. Стройные эллипсы орбит бесчисленных планет и лун искажались, увлекая их к столкновениям и катастрофам. Звездные трясины — Вырла — укрыли великолепную Таэру. Но хотя мрачная тень крушения и нависла над Млечным Путем, с иных берегов Орпокены чудо–галактика сияла все так же ярко и нежно, и другие галактики по–прежнему стремились на встречу с ней. На это и рассчитывали Мамбеты. Овладев своей Галактикой, они, благодаря Хороводу Миров, перейдут на другую, потом на третью, на пятую, десятую, и так до бесконечности, пока вся вселенная не покорится их игу:

Оставшиеся в живых Корабли собрались, наконец, воедино и создали флот, вспомнив навыки боя своих далеких предков и воодушевившись их грозной силой, которая просочилась сквозь плотные слои тысячелетий. Флот Кораблей начал бить стаи Мамбетов, одерживая победу за победой. Но и Мамбеты учились драться с непокорными Кораблями. У них появилось новое оружие, которое несло Кораблям погибель — оно выжигало из материи ее одухотворенность, и лишенный одухотворенности Корабль сам превращался в Мамбета.

Корабли все равно продолжали войну, пусть и обреченную на поражение. Но теперь, предпочитая гибель существованию в облике Мамбета, они создали механизм самоуничтожения. Это был объект, в котором заключался и разум, и дух Корабля. Он управлял Кораблем и пребывал с ним в симбиозе, однако был слаб настолько, что если в нем выжигали одухотворенность, то он погибал. Вместе с ним погибал и Корабль, не превращаясь больше в Мамбета. Объект этот Корабли назвали Человеком.

Создание Человека ненадолго продлило эпоху Кораблей. Их раса истекала кровью. В живых после тысяч лет войны с Мамбетами остались лишь самые старые, самые опытные, самые могучие воины. Взятые в кольцо осады, они уже почти ничего не значили для Галактики. Черный день взошел над Млечным Путем. Иго живых мертвецов охватило Галактику, и венцом творения стал вампир. А тем временем через пучину Орпокены другие звездные острова плыли на воссоединение с собратом. Они все еще не знали о чуме, поразившей Королеву Миров. Мамбеты же были готовы с Млечного Пути перескочить в галактику Цветущий Куст, а дальше подходили галактики Гейзер, Форштевень, Морозный Ключ, Гроза, Райская Птица, Фонарь, а еще дальше — другие галактики:

И тогда Корабли, оценив угрозу, которую их мир представлял для вселенной, решили последним усилием перекрыть Мамбетам выход в нее, сделать невозможной встречу галактик, сколлапсировать Млечный Путь. Они разделились на две группы. Одна из них прорвалась к полюсу Зарват и подожгла огромное облако межзвездного газа, взрыв которого закрутил Галактику вокруг своей оси, как волчок. Теперь никакая иная галактика не смогла бы пройти сквозь Млечный Путь, ибо эта встреча была чревата гибелью. Королева Миров покинула великий Хоровод. Разделенные Орпокеной, другие галактики, и в первую очередь Цветущий Куст, были спасены от нашествия Мамбетов. Сила взрыва оказалась такова, что вращение Млечного Пути само по себе прекратилось бы только через миллиард лет. За такой огромный срок Мамбеты вымерли бы, и даже слова о них не сохранилось бы на скрижалях вечности.

Однако Корабли даже перед лицом гибели не верили в свой безвозвратный уход. На тот час, когда их род воспрянет из пепла, у злого полюса Скут в туманности Пцера они — вторая группа Кораблей — построили Галактический Тормоз, или Валатурб, который мог остановить вращение Млечного Пути в любой момент, ибо нельзя жить на острове, даже если он — галактика. Мамбет не мог запустить Валатурб. Запустить его мог только Корабль. А построив Валатурб, последние Корабли вышли из Пцеры и приняли бой, в котором погибли все до единого среди несметных полчищ Мамбетов.

Но хотя Галактика и была отрезана от вселенной, война с Мамбетами еще не кончилась, ибо после Кораблей остались Люди. Жалкие, голые, неумелые, они выползали из–под обломков Кораблей, рухнувших на скалы неизвестных планет. Много тысяч лет прошло, прежде чем они окрепли, собрались сперва в стада, затем в племена, покорили горы и равнины, овладели огнем и осознали, что они — Люди, дети Кораблей, а значит, им и принадлежит весь звездный свод.

Люди стали выходить в космос. Они ловили огромных космических улитов, которые изредка опускались в луга за свежей сочной травой, приручали их, забирались внутрь, в раковину, и так путешествовали. Сперва — на соседние планеты, потом — в соседние звездные системы, а после, когда научились управлять улитами, и по всей Галактике. Мамбеты даже не заметили, как со всех сторон их оплела упрямая и живучая жизнь. И люди, осмелев, растревожили мрачный покой угрюмых космических чудовищ.

Люди первыми вступили в войну с Мамбетами. Их память несла в себе образ врага, и они принялись уничтожать Мамбетов, где только могли. Когда целенаправленная и хладнокровная бойня стала очевидной, словно грозная тень Кораблей снова надвинулась на Мамбетов. Но люди были не такими противниками, как Корабли. К отваге и доблести Кораблей люди добавили расчет, хитрость, сплоченность и дерзость. Война в Галактике совершила новый виток. Неукротимый дух древних Кораблей кипел в человеческой крови страстью к мщению и тоской по красоте.

Люди, выстраивая фальшивые города, заманивали Мамбетов на просторы своих планет.

Едва Мамбет опускался, в него летели крючья и якоря. Притянув Мамбета вниз, люди били его камнями и топорами, рвали бивнями и топтали ногами исполинских животных. Мамбетов приманивали на хищные болота, а как только хоть один из них опускался, прожорливые трясинные спруты обвивали его щупальцами и утаскивали на дно. На своих улитах люди убивали в космосе любого одиночного Мамбета, и те привыкли держаться стаями. На ледяных планетах, поливая вечную мерзлоту кровью жертвенных коров, люди выращивали Хрустальные Хризантемы, а потом обламывали стеклянные соцветия и вставляли в прорези на панцирях улитов. Собирая свет факелов. Хризантемы жгли Мамбетов лазерными иглами. Люди посылали в запретные пространства тучи межпланетных жуков–камнеедов, и те прилетали обратно с крупицей бесценного металла в брюшке. Металл этот не притягивался к массе, а отталкивался. Люди ковали из него особые щиты. Из ребер животных и глины они строили летучие крепости — традеры, закрывали их латами чудесного металла и поднимались в космос. Они ловили глубоководную рыбу го, сушили ее жабры и толкли в ступах, а потом в каменных ядрах пробивали отверстия, засыпали их толчеными жабрами и поджигали. Пылающие бомбы сыпались с космических крепостей, круша Мамбетов направо и налево. В черепах многоглавого чудовища Сзевра люди вылетали из традеров прямо в гущу Мамбетов. В этих черепах в особых мешках лежал электрический мозг Сзевра, и между двух чудовищных клыков, торчащих из челюстей, сияла электрическая дуга, разрезавшая Мамбетов пополам. Покрыв свои тела слоем сала кротов из пещер насквозь промороженных планет, которое, застывая в космической стуже, превращалось в гибкий скафандр, и взяв в зубы губку из солнечных атоллов планеты Пелла, способную еще целых полчаса выделять чистый воздух, люди выходили в пустоту драться с Мамбетами один на один. В руках они держали пики, на которые были насажены вырванные из тел огненных ящеров планеты Юкла плазмотворные железы — с них каждую секунду срывалась шаровая молния, прожигавшая любого Мамбета насквозь.

Изнурительная война шла тысячи лет, и конца ей не было видно, ибо никто не мог одолеть врага. Сама Галактика, пришедшая в полный упадок, утратившая все былое величие, опустошенная, замусоренная, полуразрушенная, казалось, взмолилась о пощаде. И наконец Мамбеты решили взять хитростью там, где невозможно было взять силой.

Сколько еще надо ждать, чтобы остановила свое вращение Галактика? И не придут ли на смену Людям еще более опасные враги? И можно ли за миллиард лет сохранить цель? Мамбеты не знали ответов на эти вопросы. И тогда они решили просто уйти в летаргию до нужного срока. Они больше не будут воевать. Они заберутся в недра планет и уснут, чтобы проснуться через миллиард лет. Об их существовании уже никто не вспомнит, и они завоюют Галактику одним внезапным ударом. А другие галактики тем временем уже возьмут курс на Млечный Путь, и Мамбеты пройдут по ним, как по мостам над Орпокеной, чтобы после смертельно долгого ожидания все же обрести невиданную власть.

И план этот во всем устраивал Мамбетов, кроме одного. Вся вселенная была одухотворена, ее пронизывало единое излучение, которое поддерживало жизнь во всех живущих, даже в самих Мамбетах. Но если Мамбет облачался в цисту и залегал в спячку, это же излучение его убивало. После того, как Корабли закрутили Галактику, излучение вселенной в нее не проникало, а тот объем его, который остался внутри Млечного Пути, лишенный органичной связи со всеобщей одухотворенностью вселенной, постепенно выродился. Вырожденная одухотворенность — излишняя энергия Галактики — стала причиной бесконечных энергетических бурь и катаклизмов. Она окостеневала в гравитационные мели, перегнивала в звездные трясины, загнаивалась черными дырами, пульсировала нестабильностью тяготения, обращалась в области анизотропного пространства. Она вращала волчки выворотней, раздувала ураганы, гнала световые и магнитные цунами, раздирала космос провалами. Режим переполненности Галактики вырожденной энергией вселенной и называется режимом Энергетического Неблагополучия Млечного Пути. Личинки Мамбетов без вреда пережили бы миллиард лет, но ведь Люди могли возродить цивилизацию Кораблей, а те могли запустить Галактический Тормоз Валатурб. В таком случае Галактика прекратит вращение, остановится, и энергия вселенной хлынет внутрь, уничтожая спящих Мамбетов. Чтобы этого не случилось, Мамбеты решили оставить наблюдателем самого мудрого и самого сильного из них — Великого Мамбета Сатара. Он не должен допустить возрождения Кораблей.

И, приняв решение, орды Мамбетов разлетелись по Галактике. Облачившись в непроницаемые черные цисты, Мамбеты из космоса выбросились на планеты, ввинтились в грунт, поползли все глубже и глубже и, наконец, достигнув безопасной глубины, заснули в смертельной летаргии. А Сатар остался. Остался следить, чтобы у кораблей никогда не появилась душа.

Глава 7. НАУРИЯ

Седые кудри Корабельщика словно кипели под сильным и холодным ветром Ракая.

Навк, взбежав по ступенькам трапа к люку «Ультара», ожидал старика, который разговаривал с Дождиликой.

— Папочка, — улыбаясь, говорила девушка. — Парусник — лучший корабль во Млечном Пути. На нем я прорвусь через блокаду у Ракайского Ключа и уйду от любой погони.

Ты не виноват, что Ракайский тоннель открыт лишь для одного корабля: Лучше поспешите, ведь и в планетарных недрах энергия не бесконечна:

— Хорошо, — нахмурившись, тяжело согласился Корабельщик.

Через пять минут пространство дрогнуло от рева турбин «Ультара». Копья плазмы вонзились в древние плиты. «Ультар» медленно поднимался над полем. Навк увидел в иллюминаторах, как по равнине, местами проломленной метеоритами, бегут смутные и неровные тени облаков, а вдали бледно светится первый магический знак Кораблей.

Неяркая золотая полоска прямо по курсу постепенно превратилась в исполинскую оперенную стрелу, указывающую путь «Ультару». Кораблик пронесся над ней, и впереди появилось свечение следующего знака. Вскоре в иллюминаторах внизу мощным изгибом тела блеснул Рак, вытянув вперед клешню. Потом под днищем вспыхнул знак Рыбы, потом — Кувшин.

— Что они означают? — спросил Навк, перекрикивая гул двигателя.

— Не знаю, — ответил старик. — Я уже забыл. Ты лучше гляди вперед. Видишь, темные тучи поднимаются из–за горизонта: Это открылись главные вулканы Ракая.

Энергия стекается к тоннелю. Нельзя опоздать.

В глаза прыгнул знак Рога, вслед за ним — Солнечное Колесо. Вдали поднимались черные скалы, сгущалась угрюмая тень, и в ней засветился последний загадочный символ — Огненная Комета.

Она пронеслась внизу, как сноп искр. Навк потянул на себя рули, и кораблик опустился почти к самым плитам. В сумраке, который делался все плотнее, Навк увидел, как стремительно приближаются горы на окраине равнины. У подножия самой большой зиял портал тоннеля.

«Ультар» вонзился в его тьму. Впереди на дне тоннеля алым огнем, переливчатые, как рубины, заиграли непонятные иероглифы, начертанные Кораблями для тех, кто пройдет этим путем. Навк, окостенев от напряжения, вел «Ультар» по их ленте.

Но вот линия иероглифов оборвалась. Несколько мгновений корабль мчался во тьме, и вдруг слева вспыхнула нарисованная тем же светящимся золотом фигура человека.

Навк скосил на нее глаза, не понимая, почему она не исчезает, но потом до него дошло, что он видит суммированную проекцию многократно повторенного, точно кадр кинопленки, изображения. А светящийся человек на стене вдруг вздрогнул, словно проснулся, изменил позу и сделал шаг. Потом другой, третий, пошел, быстрее, еще быстрее, и наконец побежал, неестественно–медленно взлетая в прыжках. Навк понял, что из мглы тысячелетий Корабли дают ему знать, какой скорости надо держаться, и прибавил ходу, чтобы нарисованный человек бежал естественно.

«Ультар» летел сквозь бесконечный тоннель, а рядом с ним бежал нарисованный человек, который, как коня под уздцы, вел его, все ускоряя и ускоряя свой бег.

Навк не снимал руки с панели скоростей, и «Ультар», сотрясая скалы над собой, спуская лавины по их склонам, словно демон из недр земли, рвался к выходу в свою стихию.

Прорыв сквозь барьер, разделяющий Ракай и неведомую еще точку

Галактики, намеченную Кораблями, отозвался в голове Навка вспышкой огня и боли, скорчившей его, как электрический разряд. Когда же Навк очнулся, расцепил скрюченные пальцы и разлепил веки, «Ультар» безвольно кувыркался в чистом космосе, окруженный неизвестными светилами.

— Дождилика, ты меня слышишь?.. — бормотал рядом старик, закрыв глаза.

— Они тебя не догонят. Неужели ты сомневаешься в Паруснике? «Ультар» возле Оверка, мы называем его Большой Выворотень: Это не так уж и далеко от Ракая. Когда Корабли построили Ракай, между ним и Оверком лежал огромный массив гравитационных мелей, поэтому они пробили тоннель: А после взрыва сверхновой Фарлинги, которым Мамбеты хотели запереть от людей Пцеру, мели откочевали на Гвит–Евл–Евл–Зарват и были размыты Большим Скут–Евловым течением, оставив на месте себя пороги Верхний и Нижний Бантага–Ул и

Тхаса: Держи курс на Скут–полюс, Дождилика, а мы пойдем тебе навстречу: «Как они разговаривают?» — подумал Навк. — Что это за связь, которой не

страшны парсеки?..»

— А скоро мы встретимся с Парусником? — спросил он вслух.

— Нет, — сердито ответил старик.

Навк не стал больше расспрашивать хмурого Корабельщика и решил вздремнуть. Он откинул спинку кресла и вытянул ноги.

— Иди спать в каюту, — неожиданно грубо сказал ему старик.

— А почему это я не могу спать здесь? — удивился Навк и почти сразу же возмутился: — И почему это вы так мне говорите?

— Потому что мне надо остаться один на один с «Ультаром». Он был моим кораблем триста лет. А ты мне мешаешь.

Навк, сдержавшись, встал и вышел из рубки, яростно хлопнув дверью. Он ушел в каюту, повалился в гамак, злорадно размышляя о том, как совершит какой–нибудь героический поступок, от которого старику станет стыдно, и с этими размышлениями уснул.

Он не знал, сколько проспал. Резкий толчок экстренного торможения кинул его гамак на стену. Навк вскочил и увидел в иллюминатор, что крыло корабля освещено каким–то непонятным жемчужным светом. Навк бросился в рубку.

— Дождилика!.. — услышал он еще в коридоре голос Корабельщика. —

Девочка моя, что случилось?..

— Папа!.. — раздался вдруг голос Дождилики в голове Навка, и он, пораженный, споткнулся. — Папа! Парусник словно обезумел! Я никогда не видела его таким! Я боюсь, папа!.. Он забрался прямо в чащу и весь дрожит!..

Навк влетел в рубку и остановился. Впереди по курсу «Ультара» парил в пустоте гигантский, величиной с большую планету, спутанный клубок каких–то растений.

Тонкие, гибкие ветви сплетались и скручивались. Трепетали длинные и узкие бирюзовые листья. Огромные цветы–колокольчики розового, алого, малинового цвета были окутаны мохнатыми, струящимися облаками пыльцы. В глубине соцветий тлели багряные огни. Жемчужные и голубые плоды, как фонари, висели в недрах этого куста, озаряя все вокруг изумительно–чистым, нежным сиянием. Роем кружили мотыльки с шелковыми расписными крыльями. Навк почувствовал непреодолимое, гипнотически властное влечение к этим райским кущам и качнулся вперед.

— Наурия!.. — закрывая лицо руками, прошептал Корабельщик. — Легендарные звездные цветники Кораблей, окружавшие Таэру! Вечная радость Кораблей — наурия, которая дарит покой!.. Я не знал, что от тех садов уцелело хоть что–то!..

— Папа, что мне делать?.. — плакала Дождилика. — Парусник словно заснул среди этих листьев!.. Он больше не слушает меня!.. Я уже вижу крейсера механоидов!.. Папа, не молчи, отвечай мне!..

— Наурия!.. — сжав руками виски, как безумный повторял Корабельщик, потрясено глядя в иллюминатор. Глаза его были слепыми от серебряного огня.

— Д–дождилика: — охрипнув, вслух произнес Навк. — Ты слышишь меня?..

Это Навк.

— Папа, почему ты молчишь?! — надрывалась девушка.

— Он тоже как загипнотизированный, — продолжал Навк, не зная, слышит его девушка или нет.

— Папа! Крейсера Сатара уже со всех сторон!..

— Дождилика, он не отзовется. Слушай меня внимательно: Я уверен, что это сделал Мамбет, ну, Сатар, ведь только он мог знать, что наурия способна зачаровывать Корабли!.. Оставайся в Паруснике, не покидай его ни в каком случае!.. Пусть механоиды возьмут вас в плен: Я сейчас уведу «Ультар» от наурии, тогда твой отец очнется, и мы тебя выручим!.. Слышишь меня, Дождилика?!

— Слышу: — сквозь пространство и беду донеслось до Навка.

Глава 8. ВЫВОРОТЕНЬ

Выворотень представлял собою область движущегося пространства посреди статичного, неподвижного. Область эта могла иметь форму любого тела вращения. В Галактике встречались самые причудливые выворотни, напоминающие то рюмку, то песочные часы, то гриб, то шахматную фигуру. Если выворотень вращался вокруг своей оси медленно, то для корабля был досадным, однако почти безопасным космическим ухабом. Но если скорость этого вращения была велика — кораблю могла угрожать неминуемая гибель.

Большой выворотень Пцеры, называющийся Оверком, был быстро–вращающимся коническим выворотнем. Особенность его заключалась в том, что подошвой он стоял на массиве непроходимой гравитационной мели, а единственный вход внутрь — горло в острие конуса — был перекрыт белым карликом. Белый карлик — крохотная звезда–коллапсар, отталкивающая от себя все, что есть в мироздании, подобно тому, как черный карлик, Черная Дыра, все притягивает к себе. Свет огибал эту звезду, и она казалась пятном сверхъестественной темноты в космическом мраке.

Сила отталкивания белого карлика постоянно менялась, звезда неритмично пульсировала. Имя ей было Джизирак. В прочно закупоренном мешке выворотня находился один из механизмов древнего Валатурба, и ключиком к нему служила песчинка перлиора.

— Дождилика, положись на силу Парусника, — говорил Корабельщик. — Я не знаю корабля сильнее его. Когда вы окажетесь в сфере действия Джизирака, прикажи ему идти вперед не смотря ни на что — я уверен, что он сможет продержаться до тех пор, пока врагов не сорвет с него, как в бурю срывает листву с деревьев!..

Маленький «Ультар» мчался к черному провалу, а за ним рвалась свора мощных кораблей механоидов. В центре этой своры, завязанный в узел силовых полей четырех крейсеров, бессильно летел плененный Парусник. Лазерные дальнобои насторожились в своих гнездах, но убийственный луч не гнался за Корабельщиком, ибо Сатару нужно было уничтожить не Корабельщика, а Валатурб; без Корабельщика же Сатар не смог бы этого сделать.

— Пусти мена к пульту, — велел Корабельщик Навку.

— Нет, — сказал Навк, краснея. Он чувствовал, что ужасно глупо спорить с самим Корабельщиком, но покориться ему было нестерпимо обидно. — Это мой корабль. Его капитан — я, и я буду у штурвала.

Эскадра крейсеров в безмолвии и напряжении стремительно летела навстречу невидимому врагу. Навк, возглавляя эту эскадру, взял курс точно посредине зазора между звездой и первой концентрической зоной выворотня. Зловещий пульсар затаился, заманивая кажущейся легкостью прохода. «Ультар» вторгся в пределы антитяготения Джизирака, и Навк включил гравитационный экран. В кромешном мраке пространства вспыхнул, словно вырвался из преисподней, чудовищный шар белого карлика, покрытый какими–то пятнами, будто лишаями. Жуть продрала Навка.

Он не осознал того, как ревущий прибой космического отторжения накатил на него, но уже в следующий миг в тисках перегрузок Навк все–таки висел на штурвале бьющегося в урагане «Ультара», удерживая равновесие корабля. Белый карлик единым движением разметал эскадру. Крейсера разлетелись, кувыркаясь в бешеном потоке.

При этом один из них разломился, еще один — просто рассыпался.

«Вперед! — подумал Навк. — Вперед, пока до следующей волны далеко!..» Но от Джизирака мерно «дуло» антигравитацией, и «Ультар» сносило назад. Навк дал реактору полную тягу. Застонав, кораблик остановился, потом медленно двинулся вперед.

А Джизирак вдруг заиграл перепадами сил давления, испытывая противника на прочность. «Ультар» то бросало вперед, то останавливало. Корпус его хрустел и трещал, все лампы мигали, с потолка что–то сыпалось. Вдали беззвучно взорвался один из крейсеров, изнуренный атакой, но его яркая вспышка сквозь лавину антигравитации добралась до Джизирака лишь угрюмо–багровым отсветом на лишаях звезды. И тогда Джизирак новым ударом смел все корабли. Навк почувствовал, как «Ультар» несется задом наперед. Два крейсера лопнули, один расплющился, а еще один угодил в выворотень, и его по гигантской дуге понесло в сторону, чтобы через два–три оборота, как камень из пращи, метнуть во вселенную:

«И все же я пройду его!» — зверея, подумал Навк и включил резервные, аварийные мощности реактора. Крейсера отстали, опасаясь гнева белого карлика, а «Ультар»

снова двинулся па прорыв: и снова его отнесло в сторону. Потом все повторилось, и повторялось опять и опять — Навк в одиночку упрямо ломился в запертые ворота вечности. Эскадра механоидов, обессиленная и поредевшая, висела вдали, безучастно покачиваясь на мертвой зыби галактической непогоды.

Джизирак вращался вокруг своей оси. Его лишаи ползли по массивному выпуклому боку: И вдруг не на гравитационном экране, а в иллюминаторе Навк заметил, как слабое свечение острым серпом озаряет его край и на фоне тьмы вырисовывается часть контура небольшого диска. Навк растерялся, не понимая, откуда взялся этот свет. А свечение усиливалось, и вот горб черной сферы, угрюмо высунувшейся из мрака, прочертили огненные линии. Джизирак неохотно разворачивался, и на его сумрачном челе потрясенный Навк увидел огненное клеймо Кораблей. На лике звезды пылал иероглиф: крест, три кольца и семь дуг радугой.

— Что это значит?.. — взволнованно спросил Навк Корабельщика.

— Иероглиф означает Таэру, — помолчав, ответил старик. — Корабли дают тебе ориентир. Держи направление к центру Галактики:

Но тьма стояла вокруг выворотня — Джизирак, звезда ненависти, выжил звездный свет из своих владений.

— «Ультар», кораблик, — взмолился Навк. — Ты должен помнить, где в звездных трясинах Вырлах сияет Таэра!.. Найди ее!.. Дождилика! — позвал Навк. — Я знаю проход! Пусть Парусник сбрасывает конвой и держит курс на Таэру!..

Навк дал ход «Ультару» и снял руки со штурвала. Вращался выворотень Оверк и гравитационные мели, вращалась туманность Пцера, вращались спирали внешнего обода Галактики, в котором находилась туманность, вращались семь колец ее диска, вращался вокруг центра сам массив ядра Млечного Пути, и в этом всеобщем, многократном, многомерном, безостановочном движении кораблик нацелился на Таэру и пошел вперед плавно и ровно. Навк сначала даже не поверил — действительно ли он попал в неведомый фарватер, или это на время утих Джизирак? Но едва он коснулся штурвала и ось корабля отклонилась, беспощадный кулак антитяготения врезал по «Ультару», предупреждая об узости пути.

Тем временем Парусник, повинуясь воле Дождилики и напрягая все силы, двинулся прямо на звезду, наперерез гравитационным вихрям, забурлившим вокруг него.

Четыре крейсера конвоя повисли на нем, как псы на поднятом из берлоги медведе.

Антитяготение сплошной стеной ринулось на Парусник. Четыре крейсера, помогая пульсару, работали двигателями в обратном направлении, удерживая корабль на месте. Но раздираемый, раздавливаемый ими Парусник упрямо и непреклонно тянул вперед, навстречу Джизираку. И тогда, не выдержав напора, гордиев узел силовых полей начал развязываться. В единый миг Джизирак оторвал крейсера от Парусника — смял, точно они были из фольги, и швырнул прочь. В страшном усилии Парусник валко развернулся бушпритом к Таэре, и благодать звездного облегчения обрушилась на его изнуренные борта.

Только тут Навк заметил, что за ними следует крейсер механоидов. Он пристроился в кильватере и, затаившись, повторял каждый маневр «Ультара». Механоиды не понимали, каким образом кораблик отыскивает брод в бурлящем потоке, но слепо двигались вслед за ним, выкрадывая у Джизирака его сокровенную тайну.

— Берегитесь, — сказал Навк Корабельщику. — Сейчас будет тяжело:

Он осторожно положил руки на штурвал и чуть качнул его. «Ультар» лишь дрогнул, но гравитационная оплеуха ударила по нему так, что у Навка затрещали виски, полезли из орбит глаза и кровь хлынула носом. Кораблик захрустел, словно кость на зубах дракона. Крейсер же с точностью тупицы воспроизвел его движение, переложив рули на сторону. Но то, что для маленького «Ультара» было мимолетным отклонением, для корабля–гиганта обернулось поворотом всего корпуса. И в этот корпус, словно тайфун в волнорез, врезалось антитяготение белого карлика, сплющив его и разорвав на лохмотья.

Два корабля — «Ультар» и Парусник — по пути, доступному лишь тем, кто пришел запустить Валатурб, медленно прошли мимо смертоносного Джизирака и вступили в заповедные пределы выворотня. Но тотчас огромный космический хищник, не знающий ни закона, ни пощады, промчавшись перед самым бушпритом Парусника, вцепился щупальцами в обескровленный «Ультар», как ястреб в голубя, и унес его, сорвав с трассы.

Глава 9. ОЛБЕРАН

— Ваш корабль тащит какое–то чудовище! Что мне делать, папа?!.. — кричала Дождилика.

— Как оно выглядит? Говори скорее!..

— Оно?.. Оно в пять раз длиннее «Ультара», его тело — как столб, толщиной с корпус корабля, к концу оно утолщается, а в середине огромное вздутие: Впереди костяной клюв из трех челюстей, а сзади целый пучок щупалец, которыми оно вас держит!..

— А на выпуклости посередке торчат, как сучья, прямые отростки с шариками на концах, и три глаза в кожистых мешках, накрытые кварцевыми роговицами, так, Дождилика, да?.. Это скут–мханг! Не вздумай преследовать его, Дождилика!.. Мы вырвемся!..

Темная планета выплывала из–под нижнего края иллюминатора.

— Это Олберан, планета мхангов, — сказал старик, глядя на нее.

Сквозь атмосферу Навк видел множество больших круглых кратеров, где мерцали слабые огни. Неведомый мханг стал опускаться к одному из них, и тот медленно разросся, зубцами гребня перекрыв горизонт.

Корабельщик побежал в инструментальный отсек и принес ломик и широкий тесак, которым в пустоте перерубали провода, тросы или тонкие обшивочные листы. Махнув пару раз тесаком, он сказал Навку:

— Годится! Ты бери лом. Я пойду к шлюзу, а ты оставайся здесь. Выключи освещение. Сейчас к нам ворвутся склиты — убивай их всех до единого. Иначе нам не уйти с Олберана.

Не выбирая места, мханг грубо свалил «Ультар» на грунт. Грохот, скрежет и гул прокатились по кораблю. Палуба перекосилась, и Навк едва не упал. Из глубины тоннеля донесся хлопок — это Корабельщик открыл шлюз. Навк отключил свет, и все погрузилось в темноту. Было тихо. Сжимая лом, Навк напряженно вглядывался во мрак тоннеля.

Клацанье, повизгивание, шорох и треск раздались вдруг у шлюза. Навк струхнул.

Какие–то темные, почти неразличимые тени замелькали в тоннеле.

Внезапная боль пронзила ногу Навка. Взвыв от этой неожиданной боли, он ударил своим оружием по какому–то существу величиной с собаку, которое зубами впилось в его колено.

Ломик свалил сразу двух тварей, и Навк в непонятном озарении понял, что весь тоннель и вся рубка за его спиной уже заполнены склитами.

Высоко подпрыгивая, содрогаясь от ужаса и омерзения, Навк затанцевал на месте, махая ломом во все стороны. Каждый его удар попадал по упругим телам или по орехам голов. Он крушил переборки и топтал врагов, которые подняли пронзительный визг и заметались. Хлопок закрывшегося шлюза оповестил, что склиты в ловушке, и оттуда донесся такой же визг.

Обезумев, Навк давил склитов. Они вгрызались ему в ноги, в руки, прыгали на спину, повисали на ломике. Под ногами стало скользко. Горячая кровь забрызгала лицо и комбинезон: Навк не понял, в какой момент склитов больше не осталось, и еще некоторое время плясал по их трупам.

— Бери фонарь! — врываясь в рубку, крикнул Корабельщик. — Они разбежались! Их надо добить! Если хоть один из них выберется из корабля, он взбаламутит всех склитов и мхангов Олберана!..

— Они что, разумные? — с ужасом спросил Навк.

— У них совершенный инстинкт добывания огня. Они могут запустить любой исправный двигатель, чтобы он давал тепло — будь то паровая машина или атомный реактор. Но все остальное, присущее человеку, им не свойственно.

— А зачем им огонь?

— Мханги сносят яйца. Каждое в цисте из склитов. Склиты должны эти яйца греть, чтобы вылупились птенцы. Для этого они и созданы природой. На костре яйцо греется двадцать лет, в струе плазмы из сопел корабельного двигателя — два часа:

С фонарями в руках Навк и Корабельщик обшарили все закоулки корабля, добивая разбежавшихся склитов. Потом Корабельщик сказал:

— Так: Теперь найди тонкую цепь подлиннее, якорь–кошку, моток троса: ну, и каких–нибудь железяк вместо дротиков. Надо выбираться с Олберана. На «Ультаре»

нам не взлететь — все мханги бросятся за ним в погоню. Оставим его здесь, а потом вытащим.

Навк не стал спорить, испуганный серьезностью старика, и молча отправился в инструментальный отсек. Забравшись в скафандры и навьючившись, они протиснулись в шлюз и спрыгнули на грунт.

— Олберан!.. — оглядываясь, тихо и загадочно сказал старик.

Навк тоже огляделся и поразился. Кратер был завален мертвыми кораблями. Они со всех сторон окружали «Ультар». Искореженные, разбитые, они громоздились повсюду, задирая ввысь ободранные крылья, мачты, хвосты. Зияли дыры и трещины в их помятых корпусах — темных и пустых. Под ногами был толстый слой пепла. Пепел целыми кучами собирался у бортов кораблей и затоплял вскрытые палубы. Жирная белесая плесть оплетала погибшие корабли, бородами висела на антеннах. Желтые светящиеся грибы упруго покачивались на складках вспоротой обшивки, угнездившись целыми кустами. В разъятых трюмах виднелась зеленоватая паутина.

И всюду из пепла торчали длинные и тонкие многосуставчатые шесты — хилая поросль Олберана. Навк был подавлен.

— Вперед! — тихо приказал Корабельщик. По колено в пепле, они побрели среди развалин, спотыкаясь на скрытых камнях.

Дно котлована постепенно поднималось. Стали попадаться скальные выходы.

Корабельщик повел Навка по валунам. В руках у них были копья — сварочные электроды, которыми они простукивали дорогу. Везде валялись какие–то изуродованные конструкции, обломки, ржавые механизмы. Изредка взблескивало стекло. Темное небо с багровыми звездами бесстрастно и туманно светилось над котловиной.

— Откуда здесь столько кораблей? — спросил Навк у старика. — Ведь в Оверк невозможно проникнуть:

— Это еще не слишком много кораблей, — ворчливо отозвался Корабельщик.

— Не видал ты настоящих кладбищ, где они в семь слоев навалены до горизонта: Эти корабли сюда не одну тысячу лет стаскивали мханги. Их, пережевав, выплевывали гравитационные мели.

Острые зубцы гребня кратера и косые мачты кораблей с лохмотьями такелажа и плесени были словно тушью прочерчены по тусклому багрянцу небосвода.

— Мханги живут здесь уже тысячи лет, и склиты все это время жгут костры, отсюда столько пепла. Видишь, как все корабли раскурочены? Это склиты снимали двигательные установки для обжига яиц. А для самих мхангов Джизирак с его дармовой энергией, которой они питаются — неистощимая кормушка. Поэтому их так много и развелось на Олберане.

— А как вы все это узнали? — с уважением спросил Навк.

— Не привидись тебе испытать, как получают такие знания, — мрачно ответил Корабельщик.

— А почему тут звезды красные? — не унимался Навк.

— Их свет из–за вращения выворотня смещается в инфракрасную область спектра: А лучше бы ты молчал. Можно снова нарваться на склитов.

— А у вас есть план спасения, или мы так, наобум идем? — напоследок поинтересовался Навк.

— Дурак, — разозлившись, ответил Корабельщик.

Глава 10. МХАНГ

Надрывный, тоскливый, леденящий душу вой пронесся над кратером. Волосы шевельнулись на голове у Навка. Они вышли из–за полуразрушенного корпуса почтового курьера и увидели невдалеке, на валунной насыпи, сидящего мханга.

Мханг спал. Щупальца его горбились неподвижными кольцами. Огромное тело напоминало башню, покрытую, как корой, бурой бронею, по бороздам которой текла какая–то слизь. Растопыренные отростки, торчащие на вспученном горбу, искрили.

Кожаные складки закрыли глаза. Трехчелюстной клюв, задранный к небу, безвольно раскрылся.

Но тут дикий вой снова промчался над котловиной. Навк перебросил взгляд в сторону. У самого гребня кратера виднелся второй мханг. Тело его корчилось и изгибалось, клюв был стиснут, глаза вытаращены, а со страдальчески дрожащих отростков сыпались молнии. Щупальца били по валунам, то скручиваясь, то распускаясь. Клюв мханга разошелся, и новый вопль потряс котловину. Мханг вытянулся в струну. Щупальца, собравшись, подняли его в воздухе над гнездом, как дерево, из–под которого паводком вымыло почву. В гнезде под мхангом лежала омерзительная шевелящаяся гора. Кипение медленно оползало по ней вниз. Навк разглядел, что это свежее серое яйцо исполинских размеров, облепленное новорожденными склитами.

Корабельщик молча двинулся вперед. Навк пошагал за ним.

— Смотри, — через некоторое время сказал старик, останавливаясь и хватая Навка за плечо. — Вон там лежит драккар вторженцев:

— Каких вторженцев?.. — растерянно спросил Навк, видя лишь вздыбленный нос и ребра остова, обросшие плесенью.

— Вторженцев из иномира. Из Прорехи Мироздания их вошло к нам семь легионов. Они утаскивали наши корабли в силовых коконах на Озарение, но у звезды Никин были разбиты Сбет–армадой и утоплены в Едкой Хляби: А вон древний ковчег, из тех, на каких спасались люди во время Третьего Энергетического Потопа:

Навк, развернувшись, увидел угловатую дырявую коробку, из которой росли суставчатые шесты.

— Смотри дальше, — велел старик. — Вот лежит броненосец времен Великой Войны с Роботами:

Перед Навком была бесформенная мрачная груда железа, среди прочих обломков расползшаяся под собственной тяжестью.

— А теперь погляди сюда: Вот редкая находка: Первые Человеческие корабли были такими:

Навк увидел грубое колоколообразное сооружение, прочно высившееся среди обветшалых конструкций. Оно было обшито толстенной броней, из которой торчали какие–то кованые трубы и обрубленные балки. Несколько броневых листов отвалилось, и внутри темнели закопченные шестерни, коленчатые шкивы и оси первобытного двигателя.

— Это были космические машины императора Хенумека–2, чья рабовладельческая держава простиралась на сорок планетных систем шестого кольца Гвит–сектора. При Хенумеке–2 кузнец Пепенусика построил первый ядерный реактор на сыром тарзолевом угле: А вон изглоданный истребитель времен Паучьей Эпидемии: — снова начал Корабельщик, но осекся, потому что Навк дернул его за руку.

— Человек!.. — сказал Навк, показывая в сторону.

Они подбежали к человеку в скафандре, лежавшему под бортом хорошо сохранившегося катера совсем недавних времен. Навк упал на колени и перевернул неожиданно легкое тело. В открытое забрало шлема пустыми глазницами глядел череп.

— Взгляни туда, — сказал Корабельщик, отстраняясь от разбитого фонаря рубки катера.

Навк поднялся и глянул. В тонком слое пепла на полу валялись человеческие кости.

В пилотском кресле лежал второй, дочиста обглоданный череп. В углу, сжавшись, лежал еще один труп в скафандре — видимо, зубы прожорливых склитов не одолели прочную ткань. К груди человека была прикреплена табличка с надписью:

«Прочтите!»

Корабельщик и Навк влезли через разбитый фонарь в рубку. Навк снял табличку, перевернул ее и прочел, покрывшись холодным потом: «Двое ученых лаборатории феноменологии Астрофизической Академии Пандадиона, составляя лоцию туманности Пцера, подобрали беглого каторжника с планеты Калаат по имени Кромлех. Уходя от погони, мы попали к космическим хищникам, на чьей планете Олберан и гибнем.

Люди! В туманности Пцера заключается секрет древней цивилизации, который один может спасти нашу Галактику и свергнуть иго Корабельной Корпорации! Тем, кто найдет нас, мы завещаем открыть эту тайну. Нордаль, профессор, Ольга, пилот–навигатор, Кромлех, вор».

— Нордаль и Ольга — это же мои родители!..

— Навк потрясение озирался по сторонам. — Вот, значит, как они погибли!..

— Надо же, где нам привелось встретиться, Кромлех: — не слыша Навка, произнес старик.

— Что ж, ты сполна заплатил за свое зло:

— Надо похоронить их! — горячо заявил Навк.

— Ведь нельзя:

— Нет времени, — жестко оборвал его Корабельщик. — Ты помнишь, какое предсказание было тебе дано в Храме Мироздания на Ракае? Вот она — твоя кровь:

На полу, в тучах пепла, Навк вдруг увидел что–то блестящее. Он нагнулся и поднял перстень с бриллиантом. «Может быть, это перстень моих родителей?..» — подумал он, зажимая в кулаке находку.

Они выбрались наружу и замерли — вдалеке стояли, глядя на них, три склита.

Корабельщик в ярости метнул копье. Склиты мигом исчезли.

Навк и Корабельщик побежали прочь, оставляя за собой дымящуюся рытвину в пепле.

По дороге Навк мельком увидел в расселине чудовищный труп птенца мханга, лежавший среди осколков толстой скорлупы. Птенец напоминал скрюченную креветку размером с космический катер. Чуть задержавшись, чтобы передохнуть, они услышали недалекий многократный топот, от которого мелко–мелко задрожал пепел, грозно вздымаясь целыми пластами. Склиты выскочили из–за руин и сзади, и спереди. Навк рванул Корабельщика к борту ближайшего корабля, по которому вверх уходили ржавые скобы, и сам ринулся наверх.

В этот же момент снизу налетели склиты. Корабельщик бешено отмахивался палашом, прижавшись спиной к металлу. Склиты не давали ему возможности приблизиться к скобам. Тогда Навк, удерживаясь одной рукой, стал метать в них копья. На миг из–за отвесных железных молний вокруг старика образовалось пустое пространство, и Корабельщик взвился к Навку. Склиты тотчас полезли вслед за ним, но он яростно выбил каблуком пару ступеней.

Очутившись наверху, Навк и Корабельщик перебежали на противоположную сторону и перебрались на борт другого корабля, поднимающийся еще выше. Склиты следовали за ними внизу. Едва люди остановились, склиты начали нырять в дыры и пробоины, рассчитывая по внутренним переходам выбраться наверх.

— Прыгаем! — велел старик, указывая на соседний корабль. Он разбежался и легко перелетел через пропасть. Навк повторил его разбег, перемахнул провал, но всей тяжестью навьюченных на себя цепей и копий рухнул на обшивку и покатился.

Страшная боль скрутила стопу. — Идти сможешь? — наклонился над ним Корабельщик.

Навк, закусив губу, поднялся, сделал шаг и сел. Корабельщик подумал, потом забрал у Навка моток цепей и оставшиеся копья и, не говоря больше ни слова, тяжело пошагал прочь.

Ужас охватил Навка. Завопив, он заковылял вслед Корабельщику и свалился с невысокого борта. Но старик уже исчез. Жуть неминуемой гибели придала Навку нечеловеческие силы, вытеснив из сознания необъяснимую низость поступка Корабельщика.

Он бросился в корабельные дебри, продираясь сквозь взлохмаченные железные листы, сквозь рухнувшие переборки, выгнутые балки. Он карабкался по каким–то механизмам, скакал с корпуса на корпус, протискивался в люки, разгребал завалы.

На боль в ноге он не обращал внимания. Потом в его руках непонятно как, словно сама собою, очутилась длинная кривая железяка. Чтобы сориентироваться, Навк с проворством обезьяны влез на утес и заметил, где торчит мханг, к которому, видимо, и ушел Корабельщик. Навк стал пробираться в том же направлении и через несколько минут наткнулся на обессилевшего старика, который, прижавшись спиной к воткнутому в грунт стабилизатору, устало отбивался от склитов. Навк налетел на них сзади, и тогда старик повалился. Навк бил и расшвыривал их, пока они не разбежались. Потом он молча, тяжело дыша, поднял Корабельщика, и они, держась друг за друга, побрели дальше. Ноги вынесли их к огромной насыпи из валунов. Под насыпью, уходя в красный туман, возвышался мханг. У подножия насыпи горел исполинский костер, в котором лежало черное яйцо гиганта. Вокруг костра, словно зачарованные, сидели склиты. Корабельщик взял копье наперевес и медленно двинулся на них. При виде людей склиты с визгом разбежались и окружили их, прижимая к огню. Навк развернулся и пятился, прикрывая спину Корабельщика. Он припадал на каждом шагу и грозно раскачивал над землей свое ржавое оружие.

Корабельщик мерно и тяжело, как запрограммированный автомат, шагнул прямо в костер. Навк понял, что пройти сквозь пламя — их последний шанс избавиться от склитов. Швырнув в них свой костыль, он бросился вслед за Корабельщиком и, погрузившись по пояс в угли, ослепленный, двинулся вдоль циклопического яйца, касаясь рукой его шершавой скорлупы. Сколько скафандр может выдержать в огне, Навк не знал. Он грудью расталкивал легкие головни. Вокруг полыхало неистовое пламя. Фонтаны искр взлетали над головою. Огненные струи обвивали тело.

Протаранив пожарище, они вывалились из костра по другую его сторону. Склитов здесь не было, ибо яйцо застряло меж двух утесов — поэтому склиты и развели огонь в такой близости от гнезда мханга. Корабельщик сумел разглядеть треугольный проем между скорлупой и скалой, в этот проем он и прошел, увлекая за собой Навка.

Добравшись до гребня валунной насыпи, они спустились в неглубокую котловину, в которой стоял спящий мханг. Его башня вознеслась в багровое небо, а щупальца замысловатыми кольцами окаменели в извивах, выгнувшись над головами людей, как толстые ветви.

Но отдыхать времени не было. Корабельщик забросил якорь–кошку на один из отростков, торчащих из безобразного вздутия посреди башни мханга. Упираясь ногами в бугристую броню, они полезли по тросу вверх. Отростки оказались толстыми, как древесные стволы. Они венчались растрепанными слоистыми шарами, похожими на капустные кочаны.

Казалось, весь Олберан был виден с высоты мханга. Темные пространства исчезали в коричневом тумане в такой дали, что после теснин корабельного кладбища кружилась голова. Кратер был, видимо, жерлом разрушенного вулкана. Гребень его был остр и обломан, скаты усыпали валуны и битый камень. В чаше кратера беспорядочно громоздились погибшие корабли. Торчали мачты, горели костры с темными тушами яиц, кое–где виднелись насыпи пустых гнезд. Низкий свод красного мерцающего неба перекрывал сверху этот мир, никогда не знавший солнца.

Корабельщик ломом вколотил в броню мханга железное копье, нанизал на него звено цепи и сбросил весь моток вниз.

— Это вздутие — естественный аккумулятор мханга, — сказал он, продолжая вбивать копье. — Его энергетический желудок. Когда я пробью панцирь, я разряжу эту тварь. Если заряд уйдет в землю, мханг проголодается, проснется и взлетит в космос. А уж там нас подберет Дождилика:

Копье входило все глубже и глубже. Вдруг с последним звонким ударом трескучая молния обвила и штырь, и лом. Цепь подпрыгнула, как живая. Вся башня мханга дрогнула. Вверху защелкнулся безвольно раскрытый клюв. Кварцевый глаз выкатился из складок век.

Навк оглянулся и едва не свалился от изумления — мханг, оказывается, уже летел.

Летел ровно, без дрожи, без шума, медленно, плавно и торжественно. Летел точно в зенит. Щупальца его, сжавшись в пучок, вытянулись вниз. На копье раскачивался обрывок цепи. Чаша кратера сжималась, как в сумерках цветок закрывает лепестки, и Олберан опускался в пучины пространства.

Глава 11. ДОЖДИЛИКА

Корпус Парусника был не крупнее фюзеляжа «Ультара». Он имел стремительные, острые, стрельчатые обводы, его дно упруго прогибал киль. Построенный из тонких, изогнутых досок драгоценного дариальского дерева, он излучал мягкий, живой свет.

Над поднятой кормой возвышался пик ахтерштевня с узорчатой лопастью рулевого пера. Длинный бушприт вытягивался далеко вперед и нес сразу три кливера. Корабль насквозь пронзала средняя грот–мачта — над палубой она возносилась на невиданную высоту, а снизу выходила острой причальной иглой. Клотики были из чудесной латуни Бурманая, и на них горели огни. Гравитационные паруса невесомыми громадами словно закрывали корпус. В полете Парусник казался облаком, белой птичьей стаей, пенным гребнем на черной волне пространства.

Палубами и деревянными переборками Парусник был разделен внутри на отсеки. Узкие лестницы с резными перилами вели в кают–компанию, где стоял высокий камин с решеткой. Круглые иллюминаторы пропускали яркий и ровный звездный свет, усиленный сиянием парусов. Толстые ковры с багрово–золотыми узорами Тарси–Зандира лежали на полу, трепетали огоньки свечей, пахло горячим воском, дариальскими соснами и молчанием. Всюду царил полумрак, и было хорошо, сидя в кресле перед камином, лететь сквозь космос в океане чудовищного холода среди стылых огней мироздания и слышать только неуловимую музыку звездных сфер, треск горящих поленьев и поскрипывание шпангоутов. А приложив ладонь к ледяному и гладкому стволу грот–мачты, на котором висел тяжелый бронзовый колокол, можно было почувствовать напор парусов, напряжение скорости и гул пространства, рассекаемого самым красивым кораблем Галактики.

Дождилика привела Навка в рубку. Полумрак скрадывал очертания предметов, глушил звуки и словно расширял помещение до космических размеров. Любая истина здесь казалась недоговоренной, а любое слово и любой жест означали нечто гораздо большее, чем подразумевалось. Навка волновало незримое и грозное величие мироздания, столь явственно ощущаемое на капитанском мостике. Три больших иллюминатора открывали вид на звезды, переливающиеся сквозь надутые полупрозрачные кливера. В центре возвышалась медная поблескивающая сфера, ювелирно составленная из каких–то спиц, осей и фигур. В глубине был пульт, словно рояль — из одних клавиш, а перед ним на нактоузной стойке — звездный компас. Рядом сияла свеча, и ее пламя было окружено янтарным колечком.

— Смотри, Навк: это Навигационная Машина Галактики, — сказала Дождилика и задумчиво погладила пальцами загадочные иероглифы, выгравированные на медной сфере. — Ее изготовил Великий Штурман Млечного Пути Гандамага. Папа нашел ее в руинах Нанарбека. — Она положила ладони на сферу, и неожиданно вся сфера, стрекоча и позвякивая, пришла в движение. Иероглифы, перемещаясь, стали меняться местами. — Так я определяю положение Парусника: А это клавишный пульт.

Дождилика подошла к нему, помолчала и вдруг легко заиграла вальс. Навка качнуло, и он подхватил свечу, готовую упасть. Пространство словно заструилось вдоль корабля, затрепетало, замерцало. Сдвинулись звезды, и все колесо Зодиака начало медленно вращаться. Тени поплыли по рубке. Неожиданная тоска захлестнула Навка.

Галактический простор, бездны Орпокены внезапно стали достижимы для чувств, осязаемы сердцем, и у Навка закружилась голова. Звезды, повинуясь музыке вальса, медленно и грустно, словно монеты, пересыпались из ладони в ладонь у вечности, и ветер тронул пламя свечи. Дождилика играла, и Навк видел ее лицо в слабом свете, темные ресницы, опущенные на щеки, и вздрагивающие кудри. Что–то для Навка вдруг стало не так, щемящая пустота появилась там, где раньше был покой. Мироздание звенело, и хрустальные блики летели в вакууме. Раскинув крылья, Галактика, как птица, заваливалась в вираж.

— Мы с Парусником очень любим эту музыку, — сказала Дождилика, останавливая вальс, и он, точно снегопад, мягко укладывался в лощины космоса. — Ты чувствовал, как Парусник танцевал?..

— Я никогда не видел таких пультов, — признался Навк.

— Их и не бывает. Механоиды ведь не могут играть такую музыку: Я сама придумала и пульт, и Парусник. А папа построил их для меня.

— Вот как? А я думал, что это все–таки его корабль:

— У папы нет своего корабля. У него был «Ультар», но его угнали Навага и Кромлех. А потом «Ультар» признал капитаном тебя: Но ведь по Галактике можно путешествовать и без корабля:

— Как это — без корабля?.. — удивился Навк.

— Видишь ли, — улыбаясь, стала объяснять Дождилика. — Млечный Путь был самой прекрасной галактикой. Королевой Миров не потому, что Корабли красиво расставили звезды. Он был гармоничен насквозь. Даже Энергетическое Неблагополучие не смогло до конца разрушить его гармонию. Путешествовать без корабля — значит, реализовать гармонию Млечного Пути. Для того, кто находится в нашей Галактике, вся видимая звездная сфера делится на сто сорок четыре созвездия — или Знака.

Созвездия эти всегда одни и те же, но относительно друг друга в разных точках Галактики размещены по–разному и составлены из разных звезд. Человек Кораблями создан как малое подобие Млечного Пути. Таэра — его сердце. Руки и ноги — полюса Сбет, Гвит, Скут и Зарват. А тело, там, где сосредотачивается мысль и где сосредотачивается страсть — это полюса Авл и Евл. Папа объяснял мне, что сущность человека и любой вещи в мироздании представляет собой четыре категории — Стран, Пталь, Орг и Эрг. Эрг отвечает за местонахождение. Мы сейчас в Пцере, и у нас эрг находится в той части нашего тела, которая соответствует Пцере в Галактике. На сфере Навигационной Машины я могу разместить. Знаки так, как выглядели бы созвездия в той точке Галактики, куда я хочу попасть. Глядя на Знаки, я могу представить себя в этой точке, и эрг в моем теле переместится в ту его часть, которая этой точке будет соответствовать. Но есть еще мировой, космический эрг, и, чтобы сохранилась гармония Кораблей, он переместит меня в пространстве в эту точку. Так когда–то умели путешествовать некоторые, самые мудрые, монахи Нанарбека: Мне рассказывал папа.

— А мама? Где твоя мама? — неожиданно спросил Навк.

— Не знаю. Папа ничего не говорил. Я в детстве и не думала, что у людей бывают мамы: А потом спрашивать уже не могла. В Галактической области Меркнущий Шлейф есть одна планета, она называется Каланхое. И там в степи лежит плита. На плите ничего не написано, но папа всегда плачет. Наверное, моя мама под этой плитой:

Только здесь одна загадка, — добавила Дождилика. — Той могиле лет триста: Я была на Каланхое, когда мы с папой шли по Галактическому Тракту.

— А что это за Тракт?

— Это такая дорога, которая опоясывает всю Галактику. Она построена древней цивилизацией Хозяев для своих рабов. Вот идешь, идешь по ней, проходишь высокие ворота — и уже на другой планете. Идешь дальше — новые ворота, и новая планета.

И так без конца. Мы с папой шли несколько лет. Тракт ведет по лугам, по лесам, сквозь скалы, пустыни, по мостам над океанами: Я, наверное, увидела всю Галактику: Знаешь, Навк, как там красиво!.. Идешь, идешь, и меняются миры, звезды: Мы видели древние города, крепости, храмы: Видели погибшие планеты, племена диких людей, первобытных идолов, пепелища великих цивилизаций: Видели даже Нанарбек, только издалека. Папа уходил в монастырь, а я ждала его на дороге, потому что туда нельзя заходить: Мы видели красных великанов с третьим глазом во лбу и карликов нам по колено, видели планеты мутантов и планеты чудовищ: Папа показывал мне капища Мамбетов — там в пещерах стояли такие каменные шары, но совсем прозрачные, и в каждом шаре замурован какой–нибудь человек из другой галактики. Была еще планета, по которой ползали крабы, огромные, как материки, и Тракт был проложен по панцирю одного из них. Мы видели маяки Кораблей, где никогда не гаснет огонь, и какие–то непонятные машины, которые работают до сих пор: Я видела, как извергаются вулканы, как взрываются звезды: Однажды папа показал мне гигантскую катапульту, которую строили Воители, чтобы перелететь через Орпокену к другим галактикам: Иногда нам встречались люди, которые тоже шли по Галактическому Тракту, но мы прятались от них, потому что это были вакеро — грабители гробниц: И мы всегда шли одни: Это одиночество посреди бесконечности:

Дождилика замолчала, глядя в сторону. В глазах ее стояли синие слезы. Навк тихо задул свечу, которую все еще держал в руке. Дождилика превратилась в темный силуэт. Вокруг ее головы клубилось белое свечение волос, озаренных из иллюминатора звездами. В полумраке глаза Дождилики едва заметно мерцали. Навк осторожно обнял девушку, чуть качнувшуюся ему навстречу. Кончиками пальцев он мягко коснулся ее виска, потом — дрогнувших губ. Дождилика взяла его ладонь и, легко поцеловав, повернула к свету. Черная паутина лежала на серебряной ладони.

— Линия жизни: — прошептала Дождилика и рядом поднесла свою ладонь. — А у меня она такая короткая: Помнишь, на Ракае мне была предсказана смерть?..

Навк хотел возразить, но она качнула кудрями.

— Это правда. Вот Скут–полюс. — Дождилика дотронулась до вершины среднего пальца Навка. — А это означает Пцеру: — И она закрыла своей ладонью его ладонь.

Глава 12. ДЖИЗИРАК

Главная цель броска через Ракайский тоннель висела перед тонким бушпритом Парусника. Навк разглядывал сложную конструкцию из огромных шестерней, осей, рычагов, цепей и пружин, которая находилась в беспрестанной, ровной и мерной работе — вращались звездчатые диски, бежали звенья, ходили локти шкивов и ехали зубцы. Неведомая машина внушала жуть своим сверхъестественным замыслом.

— Она что, со времен Кораблей не останавливается? — спросил Навк, но Корабельщик не ответил.

— Тогда это вечный двигатель, — решил Навк.

— Нет, — вдруг сказал Корабельщик. — Это не вечный двигатель. Миллиард лет — очень много, но это не вечность. Корабли построили другой, настоящий вечный двигатель. Он находился в Сбет–секторе в скоплении Удавки. Корабли нарушили пространство, вытащив в силовом коконе клочок Абсолютной Пустоты из небытия. В этот пузырь они поместили вечный двигатель. Несколько тысяч лет назад безумный инженер Волопай решил исследовать его и найти принцип Вечного Движения. Он вскрыл пузырь, и образовались Прорехи Мироздания, сквозь которые к нам вторглись семь легионов нелюдей. Вторженцы утащили на Озарение почти половину человечества, прежде чем их армады были разбиты у кровавой звезды Никин. Вечный двигатель был уничтожен в этой войне.

Над шестернями на тонкой стреле был подвешен балкончик. Из–под слоя пыли на нем смутно проглядывал контур большого иероглифа.

— Это знак Человека, — сказал старик. — Опускай Парусник, дочка.

Парусник приблизился к балкону и осторожно коснулся его причальной иглой. Навк и Корабельщик сошли на древний камень. Поднимая вязкие клубы пыли, осевшей за тысячи лет плотным слоем, они приблизились к парапету. Под ногами блестело золото из крови вепря Уруха.

Корабельщик протянул над парапетом руку, и в пальцах у него засверкал перлиор.

— На Ракае мы узнали, что у Джизирака перлиор будет песчинкой, — сказал Корабельщик. — Посмотрим, что будет с этой песчинкой, когда она попадет в часы вечности:

Огненная бусина покатилась по ладони, сорвалась и капнула вниз. Навк стремительно навалился грудью на парапет. Огонек улетал вдаль, к зубьям и шестерням. Он ударился и исчез.

Навк и Корабельщик вернулись в рубку Парусника и долго стояли у иллюминаторов.

— Вот и все, — вдруг негромко сказал Корабельщик. — Глядите:

Огромный механизм медленно разваливался на части. Отплывали выбитые зубцы. В вращении откатывались, кувыркаясь, шестерни. Разламывались оси. На глыбы распадались рычаги. Цепи рвались и, плавно изгибаясь, летели в пустоте во все стороны.

— Двигатель не смог пережевать наш перлиор, — сказал Корабельщик. — Метеориты, обломки — все мог, грыз, хрустел, а жемчужину не смог. Я так и думал. Песчинка перемолола жернова:

Осколки важно, нереально легко, неторопливо расходились, открывая сердцевину двигателя — огромный станок пружинной катапульты. На ее ложе покоилась торпеда из сверкающего металла. Помедлив, затвор треснул, и пружина, освободившись, ударила в торпеду бойком. Весь станок катапульты всколыхнулся. Торпеда рванулась вперед и вонзилась в пустоту, как сверкнувшая молния. Траектория ее, ровная, словно луч, уходила к черному провалу Джизирака.

— Смотрите! Смотрите! — вдруг позвала Дождилика, широко открытыми глазами оглядывая небосвод. — Кажется, в пространстве становится светлее!..

— В хрониках Нанарбека говорилось, что так начинался Второй Световой Потоп, — сказал Корабельщик. — Но здесь не Световой Потоп. Видимо, механизм, оберегающий катапульту, одновременно вращал выворотень. Мы его разрушили, и теперь выворотень останавливается. Пространство прекращает вращение и делается проницаемым для света:

С каждой минутой звезды зажигались все радостнее, все увереннее. Мощь их сияния нарастала, поглощая истосковавшиеся по свету недра Оверка. Из тьмы вслед за ближними светилами Пцеры проступили мелкие россыпи дальних. Парусник, наполняясь их мерцанием, льдисто засверкал, как чудесный сталактит в темной пещере туманности.

— Ну–ка, парень, если ты себя считаешь капитаном, — обратился к Навку Корабельщик. — Попробуй найти перлиор! Жемчужина для нас выглядит как звезда.

Найди–ка новую звезду на здешней звездной сфере!

Навк запрокинул голову. Искристый дым плыл в темном космосе. Парусник был погружен в его облако. Повсюду — частый и мелкий, нежный и ласковый — реял дождь огней, среди сонма которых обнаружить новый было все равно, что отыскать новую рыбу в океане.

— Вот он, — протягивая руку, указал Навк.

Он встал на капитанский мостик и положил руки на клавиши пульта. Корабельщик долго возился со скафандром и наконец показался у бушприта корабля. Навк заиграл и почувствовал, как дрожь пробежала по всем нервам, по вантам, по каждой нити такелажа Парусника. Корабельщик неуверенно протянул руку, а потом открыл ладонь, и из пустоты в эту ладонь плавно легла сияющая жемчужина перлиора.

И, точно дождавшись этого момента, волна света накатила на Парусник, всколыхнула его. Дождилика и Навк от неожиданности заслонились руками.

— Джизирак!.. Джизирак взрывается!.. — закричал Корабельщик. — Мы торпедировали его, и он взрывается!..

Темно–зеленые, ультрамариновые горы исказили лик звезды. Длинные протуберанцы извивались во все стороны. Звезда кипела, бурлила, неудержимо разбухала. Свет ее усиливался. Клочья, куски, слои плазмы отрывались от поверхности. Джизирак превратился в растущую, клубящуюся тучу, в недрах которой змеились молнии, фонтаны звездного вещества, накопленные коллапсаром, били наружу. Титаническая звезда выворачивалась наизнанку.

Океан энергии вырвался из берегов. Из белого карлика Джизирак превращался в сверхгиганта — самое великое светило Пцеры!

— Навк, — позвал Корабельщик. Он стоял в дверях рубки и уже не глядел на звезду.

— Навк: — Он помолчал. — Пришло время щенят сажать на цепь. Слушай меня и молчи.

Я отдаю тебе «Ультар». Ты навсегда покинешь Парусник. Ты навсегда покинешь Пцеру. Ты забудешь все, что здесь было. Ты обязан сделать это и пережить. Я не отдам тебе Дождилику.

— Почему?.. — потрясено спросил Навк.

— Уходи, — отворачиваясь, сказал Корабельщик.

Ошеломление Навка было столь велико, что он потерял способность к самостоятельным поступкам. Вселенная, как мыльный пузырь, лопнула вокруг него, и он остался в вакууме, где любое движение совершалось по непреклонной воле сурового, жестокого и непонятного Корабельщика.

Парусник подошел к Олберану. В свете настоящих звезд планета выглядела как заброшенная помойка, как свалка старья. Ни старик, ни девушка не разговаривали с Навком. В полном одиночестве он сидел на стуле посреди каюты и тупо глядел, как в иллюминаторах вырастает и впучивается щербатый, глазастый, дырчатый диск Олберана.

С кончиной выворотня Олберан стал необитаем. Штук шесть мхангов лежали на грунте в кратере среди погибших кораблей. Их щупальца беспорядочно спутались, глаза выпучились, бессмысленно уставившись в небо, а клювы раскрылись и безвольно свисали набок. Костры погасли. Черные, оголенные, коченеющие глыбы яиц высились среди груд остывающих углей. Умирающие склиты вяло ползали среди обломков.

Парусник опустился поблизости от «Ультара», брезгливо коснувшись грунта причальной иглой. Корабельщик вошел в каюту и молча кивнул Навку на выход. Навк, медля и не веря, сошел на валуны Олберана. Парусник бесшумно и легко поплыл в небо. Он поднимался выше и выше, превратился в облако, в птицу, в белую звездочку и исчез совсем.

Оглушенный случившимся, Навк поплелся к своему потрепанному суденышку, стоявшему среди этой пустыни с темными иллюминаторами и открытыми люками. Пройдя по неосвещенному тоннелю, Навк вошел в рубку и приблизился к выключенному пульту. И тотчас в проходе за его спиной вырос мощный террор–механоид с излучателем. Два других выдвинулись из–за пульта, взяв Навка на прицел.

— Пилот Навк! — пророкотал террор–механоид. — Решением трибунала Корабельной Корпорации Сатара вы арестованы!

«А ведь сам Сатар назвал меня пилотом:» — подумал Навк.

Глава 13. КАЛААТ

Едва прекратилось движение выворотня, остатки эскадры Сатара, отброшенной Джизираком, хлынули в доселе запретную область. На корабельном кладбище Олберана механоиды обнаружили покинутый «Ультар». Перестреляв мхангов, псаи с механоидами опустились в кратер. В корабле Навка была устроена засада. Расчет оказался точен.

Навка доставили на станцию и принялись выпытывать у него секреты Корабельщика.

Навк молчал. Никакие допросы, никакая боль не заставили его заговорить.

Измученного, окровавленного, Навка погрузили на транспорт и отправили на космическую каторгу — на Калаат.

Когда Навка вели по тоннелям орбитальной таможни, юноша увидел Калаат в иллюминаторе и подумал, что такие планеты, как эта, ему встречались уже не раз, например, планеты–рудники, где загружались суда его каравана. Да и родной Навку Пандадион обратной своей стороною напоминал Калаат:

С орбитальной высоты на желтом щербатом каменном горбу планеты, висевшей в космической пустоте, как засохший плод в ветвях невидимого дерева, Навк разглядел темную дыру, словно червоточину в яблоке. Так выглядели гигантские сверхглубокие котлованы. В этом котловане Навку предстояло прожить оставшиеся годы.

Котлован имел километров двадцать в диаметре и сорок в глубину. Узники этой тайной каторги, о которой в Галактике никто и не подозревал, были погружены на дно рукотворной пропасти, пожравшей уже такую прорву человеческих жизней, что когда отвалы осыпались, из земли выкатывались человеческие черепа, столь же многочисленные, сколь ракушки в морском песке.

Механоиды посадили Навка в огромный металлический ковш в бесконечной череде таких же ковшей конвейера, в которых из котлована поднимали грунт. Ковш поехал под уклон и вскоре вообще перешел на вертикальное погружение. Стены поднялись вверх.

Навк ехал очень долго. Сумрак охватил котлован, мгла укрыла его дальний конец.

Внизу проступили бледные пятна фонарей. Скоро ковш приблизился к ним. Навк увидел дно котлована. Оно было не просто неровным, а взрытым, вздыбленным, всклокоченным. Грохотали гигантские экскаваторы, перегружая в ковши тонны грунта. Ревели землеройные машины, взламывая каменные пласты, спресованные неимоверным давлением планетной толщи. Дальний конец разработок был значительно более углублен, и там из–под земли выходило какое–то черное тело. Посреди котлована вздымался стальной столб главного механоида–надзирателя с венцом лучеметов, которые держали под прицелом всю площадь. В стороне, покосившись, на четырех опорах, как стол, стояла жилая платформа с жестяными бараками, в которых жили каторжники.

Каторжников было три–четыре десятка. Навк так и не сумел их сосчитать: все они казались ему на одно лицо. Худые, сгорбленные, бледные, грязные, они были одеты в тряпье, заросли волосами и бородами, и различить их можно было лишь по увечьям. Кто–то попал сюда за воровство, за грабеж, за пиратство, кто–то просто случайно залетел в Пцеру, а кто–то некогда подошел ближе, чем дозволено, к зловещей тайне Сатара и, заклейменный кораблевой болезнью, поплатился свободой.

Но каким бы ни был путь, приведший узников на Калаат, окончиться ему суждено было одинаково. Каторга вывела этих людей за предел человеческого естества, и теперь в молчании, безропотном мучении и беспросветном труде они ждали смерти, чтобы те, кто попадет сюда после них, положили их легкие тела в ковши конвейера, а ковши вывалили их на склоны новых отвалов в грязь и забвение.

Колонию каторжников в страхе и повиновении держал человек по имени Ордал. Будучи на свободе, он вместе со своей шайкой захватил планету Дром и объявил себя империей Новый Ретилай. Бандиты поклонялись Нанарбеку, вернее, тем ужасам, что рассказывались о нем в Эпосе «Сатариада». Сектанты Ордала возрождали кровавые обряды древности, пытки и казни, жертвоприношения, оргии. Когда механоиды штурмом взяли замок Ордала на Дроме, в его черных от копоти залах в грудах жирной золы были найдены обугленные человеческие кости, пыточный инвентарь, покрытый заскорузлой кровью, и переплетенный в человеческую кожу фолиант, называющийся «Радость ножа». Мерзкие псы в коридорах замка дожирали останки казненных. Галактика была потрясена преступлениями сектантов, и это еще сильнее утвердило людей в вере, что монахи Нанарбека действительно были изуверами и инквизиторами. Ордала отправили на Калаат, но здесь он быстро выкарабкался к власти. Он по своей воле вершил судьбы узников, а несколько откормленных громил были его армией в колонии изможденных и отчаявшихся людей.

Ордал и его дружки жили в лучшем бараке, посреди которого торчал белковый синтезатор. Он подчинялся сигналам с поверхности. Если каторжники не выполняли дневного урока, синтезатор ограничивал или вообще прекращал выдачу безвкусной белковой каши. Опричники Ордала всегда наедались досыта и еще прикармливали на потеху толстую рогатую ящерицу, прочие же получали то, что оставалось после трапезы главаря и его шайки. Чтобы никто из изголодавшихся людей не добрался до синтезатора, возле него всегда дежурил первый помощник Ордала по кличке Колтун.

Каторжная работа отнимала столько сил, что ни на что иное их уже не оставалось.

С первых же дней она могуче всосала Навка в себя, и через некоторое время дух его начал ссыхаться, чувства очерствели, мысли поблекли. Навк видел, что неуклонно превращается в такое же безликое существо, как и остальные каторжники.

Он боролся со своим внутренним опустошением, но утраченные ценности нечем было заменить, да и потеря их только облегчала жизнь. Гордость, достоинство, талант, ум, любовь, — все здесь было излишним, ненужным. Ордал определил Навка на худшую работу — в землеройную машину. Душевная боль начала утихать, оттесненная, всепоглощающим желанием отдыха, сна и белковой баланды. Однако Навк не позволял себе стать животным, его начинало трясти при виде рогатой ящерицы, хрюкающей над корытом, когда он сам целый день был голоден. Навк не полз к корыту, чтобы жрать вместе с гадиной, как делали многие каторжники. Он уходил подальше, отыскивал гладкий камень и сосал его. Шайка Ордала, издеваясь, прозвала его за это «камнеедом».

Однажды Колтун, потешая приятелей, вынес Навку из своего барака миску, полную камней. Навк осторожно выбрал из нее самый большой камень и со всего размаха ударил им Колтуна. Опричники, испугавшись его лица, не тронули его. Но утром Навк проснулся от того, что на грудь ему положили камень с выцарапанным на нем крестом.

Судя по всему, грядущий день должен был стать последним в жизни Навка. Юноша решил провести его по–человечески. Он не пошел работать к своей землеройной машине, а по кручам и ямам отправился вдаль, вглубь котлована. Он ушел очень далеко, туда, где дно котлована резко понижалось и из породы выступало какое–то гигантское черное тело. Дойдя до обрыва, Навк начал медленно спускаться по глыбам склона. Белое небо плавало над его головой, освещая унылую, безрадостную панораму взрытых каменных груд, оползающих вниз со ската, и глухо–черный, шершавый бок таинственного монолита. Навк знал, что этот черный камень не брал никакой вибронож, о него ломались закаленные скальные сверла, взрывы не откололи от него и кусочка. Абсолютно непроницаемая, абсолютно неуязвимая громада лежала на дне котлована, преграждая путь в глубины землеройным машинам, и поэтому рабочую площадку перенесли к другому краю, где было повыше. Навк ступил на поверхность черного гиганта и сразу почувствовал, как его пятки сквозь башмаки лижет космический холод.

«Как возможно такое? — думал Навк. — Как в человеке совмещаются такие несравнимые категории: Галактика, Хоровод Миров, война Кораблей с Мамбетами — и вдруг какие–то ублюдки, баланда, драки, мерзости: Зачем судьба выстраивает в один ряд жестокого, но великого Корабельщика, Дождилику — и подонка Ордала, недоразвитого Колтуна:» Навк вспомнил дочь Корабельщика, почти забытую им за дни, что провел на Калаате, вспомнил ее глаза, губы, кудри, руки, вспомнил Парусник и свой «Ультар»:

— «Ульта–а–ар!..» — громко крикнул Навк в пустоту над головой. Крик гулко раскатился в каменных лабиринтах и отразился звонким, скачущим эхом. Нет, видно, зря говорил Корабельщик, что каждый человек имеет свой корабль. «Ультар» не шел на зов Навка. А может, он, Навк, и не стоил этого? Какое кому дело до того, что происходит в его душе?.. Горечь подкатила к горлу, и Навк побрел обратно, не имея больше сил сопротивляться судьбе. Черный монолит остался за его спиною, а вскоре показалась платформа с жестяными бараками.

Навк по скобам поднялся на нее и увидел, что у барака Ордала, привалившись к стене, сидят несколько каторжников в ожидании подачки. Он долго и внимательно разглядывал их серые безучастные лица. И вдруг представил одного из них у пульта космического корабля, другого — у мольберта, третьего — просто со своими детьми:

Неожиданно сокрушительная ненависть к бандитам и к порядку вещей в империи Сатара, что обрекли этих людей на скотское существование, взорвала сердце Навка.

Он подошел к двери барака Ордала и толкнул ее. Ордал мог убить за такое самоуправство. Но помещение оказалось пустым, если не считать Колтуна, спавшего на нарах. Навк подобрал с пола стальной прут, который бандиты использовали вместо засова, и шагнул к колонке белкового синтезатора. Подвесив под клювик крана ведро, решительно нажал на рычаг. Синтезатор захрипел и выплюнул на донышко ведра остатки дневной нормы, уже съеденной шайкой Ордала. Колтун от хрипа синтезатора заворочался и поднял голову.

— Только попробуй встать!.. — зверея от ненависти, тихо сказал Навк, с прутом в руке двинувшись к опричнику. Колтун сжался, прикрывая затылок. Хрип пустого автомата стал последней каплей, переполнившей чашу терпения. Бормоча ругательства, заливаясь слезами, Навк выволок из–под нар Колтуна жирную рогатую ящерицу. Та извивалась, кусалась и визжала, морда ее была перемазана белковой баландой. Навк своим прутом принялся лупить по этой морде. Черная кровь разбрызгалась по полу и стенам, упала горячими каплями на лицо и руки. Навк выбежал из барака, волоча дохлую ящерицу, потом вернулся и выбросил пластиковые ящики, выбросил все тряпье приспешников Ордала, двумя камнями высек искру и поджег все это. Острой железкой выпотрошив еще теплую ящерицу, он насадил ее на свой прут и начал жарить.

Запах жареного мяса как магнитом притянул к костру всех каторжников. Навк видел сквозь дым, как самый ужасный из них — карлик–старик без глаз и без кистей обеих рук — своими культями уже тянется к мясу, а изуродованное лицо его дрожит от непереносимой муки.

Навк оторвал от хребта ящерицы кусок для себя, а остальное отдал каторжникам.

Мясо словно само проскочило в горло: Навк и не заметил, как проглотил его.

Поднявшись, он взял прут и пошел в свой барак — спать.

Он думал, что его просто убьют во сне. Но его почему–то не убили. Он проснулся посреди ночи от того, что кто–то лизал ему руку.

Отдернув руку, Навк сел на нарах. Перед ним на коленях стоял давешний увечный старик–карлик. На слепом лице его было странное выражение. Культями он снова ловил руку Навка, а поймав, опять начал лизать. И тут Навк понял, что это вовсе не жест благодарности. Не имея пальцев и глаз, старик языком ощупывал перстень, найденный Навком на Олберане. Юноша в омерзении отнял руку.

— Что, брезгуешь? — тихо сказал старик. Навк поразился, сколько еще жизни, упорства и злорадства было в его голосе. — Брезгуешь, напарник? Я сразу узнал тебя. Кромлех! Я ждал. Я ничего не забыл.

— Чего вам надо? — спросил Навк, отталкивая старика и доставая свое оружие — стальной прут.

— Ай–яй–яй! — ответил старик. — Опять стало стыдно. Кромлех, что ты такой же, как я? Ничего, у меня теперь есть против тебя козырь!.. Или ты забыл нрав твоего дружка Наваги?

Глава 14. НАВАГА

Навага, Кромлех — Навк где–то уже слышал эти имена. Но где? Мысли с лихорадочной быстротой сменяли друг друга. Кромлех, вспомнил Навк, это человек, который был в разбитом корабле его родителей на Олберане: А Навага — ученик Корабельщика, который ударил его ножом в Храме Мироздания на Ракае.

— Ну что, узнал? — спросил карлик. — Не правда ли, кто бы мог подумать, что я так сильно постарею за эти годы? Просто ты был зеленый юнец, пацан, а я уже тогда был в годах, когда Корабельщик свел нас: Но я родился на Бон–Грассе, слыхал о такой планете? Наше солнце излучает омега–частицы, и люди Бон–Грасса растут только до семнадцати лет, а потом рост прекращается: Мы долго выглядим молодыми и лишь в глубокой старости быстро дряхлеем, вот как я сейчас, понял? К тому времени, как меня подобрал Корабельщик, я уже был торговцем оружием и детьми, контрабандистом, угонщиком, вором, грабителем, убийцей: По уши извалялся в грязи. Но вот не повезло мне! Механоиды подбили мой корабль, и я вместе со своими детишками рухнул на ближайшую планету. Это была проклятая Эрия, и мы свалились с неба прямо посреди вашего поганого Нанарбека: Уж на что детишки у меня закаленными были, да монахи эти в свое время так лютовали, что даже после своей гибели всему живому ужас внушали: Не зря их Изуверами звали. Ничего в Нанарбеке уже не было, одни развалины, а только страх такой, что мои детишки из корабля нос высунуть боялись. Сидели голодом, ревели, а боялись. Был у нас парень один по кличке Хрящ, живых людей руками рвал, а тут вышел в город, прошел сотню шагов и грохнулся — сердце, видишь ты, не выдержало: Короче, загибались мы в этом Нанарбеке, и детишки мои уж жребий кидать стали: кого на мясо пустить. И тут вдруг вижу я — идет по городу ваш Корабельщик, и ни в одном глазу! Ну, думаю, простите вы меня, детишки, выбирайтесь сами или подыхайте здесь, дело ваше, а мне с вами сидеть не резон. Руки в ноги — и дунул к Корабельщику. Так, мол, и так: пираты, выйти боятся, жрут друг друга; а про себя говорю, что юнга, и они меня силком держат. Старикан смотрит на меня — а я по внешности–то чистый молокосос, да еще красавчик такой был: ну, он и вывел меня из Нанарбека. Так я к вам и попал. Много, конечно, чудных мест с вами в Галактике повидал: Корабельщик нас учениками считал, а я одним ухом слушал, да все примечал, момента ждал. У нас бродяги–вакеро полно всякой чепухи болтают о забытых планетах. По большей:

[ здесь пропущена одна утерянная страница]

…козырей, а Ордал — это не козырь: так, шестерка. Пока я на воле был, такие Ордалы мне башмаки вылизывали. В обмен на свою жизнь я предлагаю тебе другое, более ценное:

— Что? — презрительно спросил Навк.

— Ты знаешь, почему сегодня ребятишки Ордала за тобой не пришли? Случилось кое–что поважнее, чем убийство рогатой ящерицы. На Калаате появилась женщина:

девушка: Она сейчас в бараке Ордала: говорит, что ищет одного человека: Вот и давай так условимся: я тебе ее достану в целости и сохранности, а ты меня:

— Как она выглядит?! — Навк, помертвев, вцепился в Навагу.

— Не знаю, чтобы видеть ее, у меня нет глаз, чтобы щупать — нет рук, — глумливо ухмыльнувшись, ответил старик и хотел было продолжить торг, но Навк отшвырнул его, схватил стальной прут и выбежал из барака.

Он вышиб дверь в хибару Ордала, влетел внутрь, но ничего не успел разглядеть — только смутные тени, тусклые лица.

— Убью!! — страшно заорал он и стальным прутом бешено ударил кого–то, вскочившего сбоку. Человек со стоном отлетел к стене. Кто–то другой появился впереди, и Навк концом железяки, точно штыком, ткнул ему в лицо. Противник взвыл, закрываясь руками.

— Дождилика! — крикнул Навк. — Дождилика!!

Человек, упавший на пол, хотел подняться. Навк подскочил к нему и, размахиваясь, стал бить его своим прутом. Исхудавший, жуткий, бешеный, в тряпье, через которое сквозило черное тело, с перекошенным лицом и окровавленным оружием в руках, он был столь опасен, что Ордал, сидевший на своем топчане, не шелохнулся.

Легкая светлая тень появилась из мрака и замерла рядом. В этот миг другая тень — черная и громоздкая — загородила проем входа.

— Кто это орет, хозяин?.. — спросил подошедший Колтун.

Навк бросился на врага с железякой наперевес. Со всей силой своего мщения он вогнал стальной прут в брюхо бандиту так глубоко, что острие вылетело из спины, роняя черные капли. Колтун упал на колени, захрипел и повалился. Навк отдернул руки от страшного оружия. Чужая кровь молниеносной расправы жгла ему кожу.

Шатаясь, Навк стоял над телами своих врагов, но победа не несла в себе радости.

Горе и страх, как дым от углей, теплым паром поднимались от трупов. Сзади подошла Дождилика.

— Это нельзя запоминать: — прошептала она. — Пойдем отсюда:

Навк нетвердой ногой переступил тела. Дождилика держала его за локоть. Они отошли от барака Ордала.

— Как ты очутилась здесь? — хрипло спросил Навк, боясь прикоснуться к девушке окровавленной ладонью.

— Папа нашел на Олберане «Ультар» пустым, и мы поняли, что ты попал к механоидам. А вчера «Ультар» забился, но папа его не выпустил. Я поняла, что ты в беде, что зовешь свой корабль на помощь. И я сбежала на старом катере, который нашла на Олберане, сдалась механоидам и очутилась на Калаате:

— Я звал корабль, — сказал Навк. — А пришла ты: Разве же ты корабль? Ты моя лодочка: Ты же погибнешь со мной в этом руднике:

— Это не рудник, Навк. Такие котлованы появились на очень многих планетах Галактики. С тех пор, как Сатар понял, что папе известен секрет Валатурба, он отдал приказ откопать из недр планет личинки спящих Мамбетов. Он хочет разбудить их и возобновить иго:

— Значит, черный монолит, который обнажился из–под породы в дальнем конце котлована — это циста Мамбета?!

— Да. Новая угроза нависла над Галактикой. Если папа не успеет запустить Валатурб сейчас, уже невозможно будет сделать это потом:

Дождилика расстегнула куртку на груди, засунула руку и, достав что–то, молча разжала кулачок. На ее ладони, светясь, лежала звездная жемчужина перлиор.

— Я украла его у папы, — сказала девушка. — Я знаю, он очень любит меня. Но жизнь его отдана другому делу: Он бы не стал спасать с Калаата ни меня, ни тебя — сейчас у него уже нет времени для этого. Но я взяла перлиор, и теперь он заберет нас отсюда: Он уже послал за нами «Ультар», и корабль скоро будет здесь:

Навк и Дождилика оглянулись. Из своего барака выходил Ордал. В руке у него был длинный самодельный нож.

— Бежим! — отчаянно крикнул Навк.

Они помчались вдоль жестяных бараков, а за их спинами тяжело ухал башмаками бандит. Навк был безоружен. Свой прут он оставил торчать в ребрах Колтуна, и теперь ему нечем было защитить себя и девушку.

Добравшись до спуска с платформы, они по скобам полезли вниз и и спрыгнули на грунт, оказавшись в полной темноте. Темнота могла укрыть, а могла и погубить их.

Они побежали дальше, не имея направления. Они часто падали, камни катились под ногами, дорогу преграждали то кручи, то, наоборот, отвесные скаты.

И тут бледное, почти прозрачное маленькое солнце Калаата наконец выглянуло из–за зубцов дальнего края котлована. Его свет разом выявил из мрака массивные лбы развалов и пологий песчаный скат. Впереди вздымалась стена, вдоль которой вверх уползали ржавые ковши конвейера. Лязга изношенных механизмов Навк не слышал за собственным дыханием. Человеческая фигура появилась на гребне ближайшего холма.

Искрой стрельнул блеск ножа.

— Кажется, он загнал нас в угол, — прошептал Навк, но дьявольская сила уже бурлила в его крови. — Погоди, — зло сказал он, — погоди, поганый Ордал:

Навк подсадил Дождилику в ковш, подпрыгнул, ухватился и влез вслед за ней. Затем он поднял камень и швырнул в Ордала.

— Щенок!.. — заорал Ордал, хватаясь за голову.

В тот момент, когда ковш с Навком и Дождиликой тронулся вверх, бандит ухитрился зацепиться за его край.

— Когда мы поднимемся на высоту лучебоев, механоид–надзиратель сожжет нас, — сказала Дождилика.

Навк не ответил ей. Ордал тяжело перебрался через край ковша. Навк взял в обе руки по острому камню и встал между бандитом и девушкой. Ордал поднялся, выставив перед собой нож. Развалы и холмы медленно опускались, и вот посреди котлована стал виден черный столб механоид–надзирателя с венчиком лучебоев.

Ордал сделал выпад. Увернувшись, Навк камнем ударил Ордала по шее. Тот пошатнулся, но снова кинулся на врага. Навк едва ушел от лезвия, вспоровшего ему одежду.

— Навк! — отчаянно крикнула Дождилика. — Механоид зажег красные огни!..

Навк, отскочив, бросился к ней и тоже увидел, как черный зловещий идол глядит на них пылающим, кровавым оком. Юноша взял Дождилику за руку, и оба они встали на кромку ковша, поднимающегося все выше. Ветер трепал их одежду.

— Внизу был песок, — сказал Навк.

И они прыгнули в пустоту.

Паденье было долгим, как удушье. Они врезались в сыпучий склон и поехали вниз на песчаной лавине.

Сквозь лязг и гул конвейера они услышали вопль Ордала. Он на четвереньках стоял у края ковша. Бандит боялся высоты. У него не хватало мужества прыгнуть вниз, и он ревел, как бык, которого ведут на бойню. Острая молния ударила от механоида.

Пылающие перья ворохом взмыли над ковшом, и вопль оборвался. Ордал был испепелен.

Когда Навк и Дождилика, измученные, вернулись к платформе, каторжники собрались внизу, ожидая их. Над толпой каторжников висел «Ультар».

— Стойте!.. — раздался невдалеке крик. — Стойте!.. Я слышу звук корабля!..

Стойте, стойте, гады, предатели!.. Не бросайте меня!.. Не улетайте!.. Стойте, проклятые выродки!..

Слепой Навага, изрыгая проклятия и плача, карабкался по холмам, не разбирая дороги. На миг Навку стало жаль несчастного старика. Он видел матерого пирата лишь униженным и увечным. Наверное, будь у Наваги хоть один глаз, Навку пришлось бы убить его столь же безжалостно, сколь безжалостно он покарал Ордала и его опричников.

Слепой старик полз к каторжникам, бросившим его в пустом бараке, полз на гудение турбин «Ультара». Корабль, словно вспомнив своего былого капитана, вдруг развернулся в воздухе и поплыл к нему.

— Ага!.. — торжествующе закричал Навага, когда «Ультар» остановился над ним.

Склонив голову к плечу, он выставил одно ухо и прислушивался. — Ты еще помнишь меня, летучая жестянка?.. Еще боишься старого Навагу?.. Мои шпоры оставили глубокие борозды в твоих боках! Подай мне трап, железная кляча!..

«Ультар» медленно опустился, словно печать вечности. Последний вопль Навага взметнулся над могилой Мамбета. Давние враги сочлись друг с другом. «Ультар»

неподвижно стоял над останками Наваги.

Навк и Дождилика подошли к каторжникам, которые сгрудились при их приближении.

— Кромлех, — глухо сказал один из них. — Нам всем известна легенда о тебе:

Скажи, ты правда хочешь увезти нас с Калаата?..

— Да, — твердо сказал Навк.

— А правда ли, что ты ученик Корабельщика?

— Правда, — ответила за Навка Дождилика. — А я его дочь.

— В Галактическом Эпосе «Сатариада» сказано, что Корабельщик был магистром Инквизиторов: Все мы оказались на Калаате потому, что слишком близко подошли к какой–то тайне Нанарбека. Прежде, чем мы согласимся лететь с тобой, Кромлех, мы хотим знать эту тайну. Мы не хотим с каторги попасть в руки к последним Изуверам:

— Конечно, вы должны это знать, — согласился Навк. — Но я и сам знаю не больше, чем:

— Погоди, — остановила его Дождилика. — Я знаю. Я расскажу вам о Нанарбеке, чтобы вы не боялись нас.

Глава 15. НАНАРБЕК

Монастырь Нанарбек возник в незапамятные времена, несколько столетий спустя после шестого великого Оледенения. Между людьми в Галактике не было никакой общности. О давнем прошлом человеческой расы забыли. Имена Мамбетов исчезли даже из сказок, а о древних цивилизациях вроде Зодчих, Пахарей или Хозяев помнили только немногочисленные летописцы. Повсюду возникали мелкие империи, чахлые династии провозглашали себя владыками вселенной, в космосе орудовали грабители, снова началось Кочевье. Крохотные государства объединяли в себе не звездные системы, не планеты и даже не материки, а клочки земли, едва различимые с орбиты. Ни на миг не угасая, кипели ничтожные войны пустяковых царьков, люди дрались друг с другом, забыв о своей главной цели — вернуть Млечному Пути его величие. Время это называлось Мелкоусобица.

Именно тогда на необитаемой планете Сонк в далеком и почти безлюдном скоплении Катамарана в Сбет–секторе поселился человек, чье имя не сохранилось. Все свое время он отдавал размышлениям. Книга, которую он написал в отшельничестве, и теория Полночи в Мироздании, в ней изложенная, лучше и точнее всего объясняла взаимоотношения всех вещей в мире.

Главный постулат этой космогонии — «бытие одухотворено насквозь». Одухотворенная вселенная и есть мироздание. Мироздание всегда гармонично, иначе все погибнет, будет уничтожено в хаосе. Но есть два типа гармонии, полярные друг другу. Первый — Абсолют, то есть такая гармония, при которой все элементы разъединены и не взаимодействуют, законсервированы навечно, как, например, атомы в кристалле.

Второй — Гармония Дисгармоний, то есть такая система, в которой элементы взаимодействуют, кое в чем притесняя друг друга, но не влияя на конструктивное значение. В Мироздании именно этот тип гармонии. Информация о такой гармонии и есть одухотворенность мира. В мире все развивается по законам красоты. Только человек способен и ощущать, и создавать гармонию, поэтому он и является ее оптимальным носителем, поэтому он — сгущение одухотворенности посреди одухотворенного мира. Конечно, не в том смысле, что человек как представитель человеческой расы. В нашей Галактике до человека такими носителями были Корабли.

В других галактиках — в Цветущем Кусте, в Гейзере, в Морском Коньке, в Фонаре, в Райской Птице, в Грозе, в Летучей Рыбе, в Морозном Ключе, в Птичьей Стае — другие расы. Все эти существа теория одухотворенности называет словом «пталь».

Пталь реализуется только когда человек счастлив, а человек полностью счастлив только в полете. Война Кораблей и Мамбетов была в философском смысле войной двух типов гармонии. Именно поэтому Мамбеты — жестокие воины гибельного Абсолюта — отняли у людей корабли. Без кораблей и люди, и Млечный Путь погибнут.

После смерти человека, создавшего теорию одухотворенности мира, дом его долго пустовал. Но потом на Сонк прилетели другие люди. В смутные времена Мелкоусобицы нищие царьки жили грабежом и воровством, и люди обладали огромным флотом. Утлые и ненадежные суденышки бороздили всю Галактику. В катаклизмах Энергетического Неблагополучия, в стычках и авариях почти все они гибли, но корабельное дело только выигрывало от этого, расширяясь и совершенствуясь. Люди, прибывшие на Сонк, были старыми, искалеченными капитанами с погибших кораблей. Отвергнутые человечеством, они образовали на Сонке общину и прочли книгу об одухотворенности. Неизвестно, это ли явилось причиною их замысла, но старые капитаны, немало изведавшие на своем веку, побывавшие в самых дальних и недоступных областях, хранившие секреты множества миров, решили создать Галактическую Лоцию. Несколько поколений безвестных космонавтов легло в каменистые ямы неприютных плоскогорий Сонка, прежде чем Лоция увидела свет.

И в это время старых капитанов обнаружил Сатар. Смерть угрожала людям, близко подошедшим к секрету Валатурба. Сатар натравил на Сонк все силы Энергетического Неблагополучия. Тогда, противоборствуя судьбе, старые капитаны построили большой и прочный Ковчег, взяли с собой Лоцию и книгу о Полночи в Мироздании и выбросились в пространство. Только опыт борьбы со стихиями Энергетического Неблагополучия на всех широтах Млечного Пути помог им добраться до большого Сбет–Гвитового течения, которое и унесло их прочь от разъяренного Сатара.

Течение вынесло Ковчег к планете Ретилай — столице сильной империи. Ее владыка позволил беглецам занять пустынную планету Эрия. На огромной равнине Нанарбек, что означало «беспредельный простор», пришельцы построили одноименный монастырь.

Спустя несколько тысяч лет на этой равнине монахи воздвигнут исполинский каменный корабль–город, символизирующий Ковчег первых поселенцев.

Империя Ретилай была сильной и жестокой, но ее императоры всегда высоко ценили ум человека, начертав на своем гербе девиз «Доблесть и разум». Они понимали, что в Галактике земель хватит всем, что среди мириадов миров есть такие, где самородное золото лежит кусками величиной с буйвола, где растут алмазные друзы высотой в дерево, где жемчугами устлано океанское дно, но нет ни одного мира, который покорился бы чему–нибудь иному, кроме силы человеческого разума. Смирив гордыню, Ретилай потеснился на императорском троне, освобождая место Нанарбеку, и в этом был залог грядущего величия.

Империя Ретилай, как и все империи времен Мелкоусобицы, постоянно вела бесконечные большие и малые войны, завоевывала звездные системы и теряла их, побеждала и терпела поражения, взимала дань и платила дань. Монахи Нанарбека разделили судьбу империи, в дни торжеств сорадуясь успехам, а в дни невзгод твердой рукой берясь за оружие. Обладание Галактической Лоцией дало Ретилаю огромное преимущество перед врагами, и постепенно былые противники оказались повержены в прах, а их миры и народы переходили под власть императоров Ретилая.

Ретилай креп, разрастался. Мощь его увеличивалась от поколения к поколению. А вместе с ростом империи все большей властью завладевал Нанарбек.

Законы Нанарбека были мудры и справедливы. Никто не имел права грабить и убивать. Высшими преступлениями считались предательство и произвол. Мир и суровый покой царили там, где чтили законы Нанарбека. Народы, тысячелетия изнывающие в бурях Мелкоусобицы, впервые почувствовали сильную и добрую руку. А когда император поднял мятеж, желая освободиться от ига монастыря и вернуть себе былое могущество, все миры встали на защиту Нанарбека. Императорская власть пала навсегда. Нанарбек стал полновластным хозяином.

Со временем половина Галактики — все четыре полюса ее диска — была охвачена Нанарбеком. Почувствовав растущую угрозу, государства ядра Галактики — полюсов Авл и Евл и пространств Таэры — объединились для борьбы с Нанарбеком. Жестокая бойня назревала во Млечном Пути. И тогда Нанарбек, избегая крови, сделал такой шаг, какого не ожидал никто — он сложил оружие и сдался.

Орды ошеломленных победителей хлынули в открытые миры. Магистр, адмиралы и почти все капитаны были беспощадно убиты, но лоцманы сохранили знания Нанарбека, растворившись в массах объединенных народов. Прошло несколько веков после этой странной войны, и из недр народов снова поднялись к власти самые умные, самые талантливые — те, кто знал секреты Галактики, кто мог вести караваны по ее смертоносным просторам, потомки лоцманов. Нанарбек восстал из пепла как владыка Млечного Пути.

Насилие было запрещено. Только разум и добро правили миром. Высшими ценностями почитались знания, любовь, талант. По всем планетам строили города, красотой превзошедшие легендарные столицы Хозяев. Космос освобождался от мусора и хищников. Корабельное дело поднялось на недосягаемую высоту. Лучшие дети Галактики уходили в Нанарбек на учебу у лучших мужей, и мудрость Нанарбека возрастала, углубляясь в сокровенные недра мироздания.

Совместив теорию Полночи в Мироздании с Галактической Лоцией, монахи Нанарбека вычислили творцов своего мира, создателей Галактики и ее первоцивилизацию — Корабли. Познанию нет границ, и бездны времен не утаили от Нанарбека величия замысла Кораблей, горькой войны с Мамбетами, рождения людей, гибели кораблей и войны Первых Людей с Мамбетами. Мрак забвения рассеялся, и мысль о Кораблях вновь овладела душой человечества.

Словно повинуясь велению времени, именно тогда произошло событие, ожидаемое на протяжении всей истории людей Млечного Пути. Через Орпокену пришел посланец другой галактики. Это был силант Эвбур,. преодолевший сорок четыре таланта пространства и времени, отделяющих Млечный Путь от Цветущего Куста. Со времен Кораблей и величия Королевы Миров Цветущий Куст сохранил верность дружбе с Млечным Путем. Когда же гибнущие Корабли закрутили свою Галактику, в Цветущем Кусте был учрежден орден силантов — людей, решивших спасти Королеву Миров.

Только теперь люди узнали о мертвом величии Орпокены и хороводе галактик, об импульсе вращения, спячке Мамбетов и излучении вселенной. Нанарбек начал искать Галактический Тормоз, но, к сожалению, не успел его найти.

Мысль о родстве человека и корабля разошлась во все концы Млечного Пути. В каждом городе появились корабельные верфи и корабельщики. Искусство корабля стало главным искусством человечества. Прекрасные, как сон, корабли сходили со стапелей, прославляя мудрость первоцивилизации и гений человека. Корабль обрел душу и свободу. Чудесные корабли поплыли по всем океанам Галактики. Человечество взмыло к вершинам духа, в Галактике наступил золотой век. Прославляя Корабли, люди восстанавливали Галактику, очищали пространства. Души их были раскрыты для красоты, любви и знания. Никогда доселе таким пышным цветом не расцветали искусства, никогда науки не проникали в такие глубины природы. Сила человечества утроилась.

Казалось, во вселенной не было противника, способного вернуть Млечный Путь к прежнему состоянию Мелкоусобицы. Но Сатар оказался мудрее людей. Древний, как сама Галактика, ровесник Кораблей, он знал, куда надо бить. Ярость не слепила его. Он должен был выждать миллиард лет, держа человечество в узде, должен был уберечь спящих Мамбетов от излучения вселенной, которое бы убило их, хлынув в Галактику, когда та прекратит вращение. Человечество было околдовано, очаровано сказкой о Кораблях, потеряло трезвость рассудка, готовность к бою, остроту взгляда. Оно изнежилось, размякло, и некому было бить тревогу среди райских фонтанов, когда тени космического зла заволокли звезды. Сатар сыграл на вере в цивилизацию Кораблей, сыграл на памяти своих злейших врагов, выждав, когда мысль о них станет почти реальностью, и тогда беспощадным толчком перевернул мир с ног на голову.

Лавина бедствий в одночасье обрушилась на Галактику. Повсюду вспыхнули планеты, которые еще не обзавелись корабельными верфями. В пространстве, словно взбесившись, появились целые эскадры кораблей без единого человека экипажа. Ни один корабль не пострадал, но страшная сила уничтожала людей. Все это делал Сатар. Уничтожая людей и не трогая корабли, он вмиг скрутил все человечество судорогой жесточайшего кризиса. Он нагнетал напряжение, сеял сомнение, а когда питательный раствор был готов, запустил в него микробов Ереси.

— Во всем виноваты Корабли! — по всей Галактике твердили еретики. — Они заразили людей кораблевой болезнью, которая заставляет человека строить корабли. И вот теперь, не разгадав опасности, мы наводнили Галактику Кораблями. Мы возродили расу Кораблей и скоро будем уничтожены ими! Люди, все, кто хочет жить! Вставайте под знамена Ереси! Уничтожайте корабли! Жгите верфи! Убивайте корабельщиков!

Сравняйте с землей Нанарбек! Корабль — враг человека! Смерть кораблям! Никто не должен строить корабли! Человек не должен летать в космосе! Мысль о Корабле — это мысль о самоубийстве! Смерть Кораблям во имя жизни Человека!

Ересь, как пожар, распространилась по Галактике. Еретики рушили храмы Нанарбека, взрывали верфи, казнили корабельщиков, монахов, пилотов, лоцманов и ломали, ломали, ломали корабли. Отовсюду потянулись в Нанарбек изгнанные, избитые люди, понимавшие, что разразившаяся беда — это гибель человечества, да и самой Галактики. Нанарбек принял беженцев и закрыл ворота. Еретики обложили монастырь со всех сторон, и началась осада.

А Сатар не терял времени даром. Он создал замену кораблям Нанарбека. По всем планетам, где только что разрушили верфи, стали строить заводы новой Корабельной Корпорации Сатара. «Корабль — это машина, инструмент. Безнравственно одухотворять корабль. Корабль — это необходимость во имя выгоды человека», — так было записано в Уставе Корабельной Корпорации Сатара. Эпоха одухотворенных кораблей, единения корабля и человека миновала. В космический простор выходили дешевые и простые машины, призванные безопасно возить грузы от порта к порту, и вместо пилотов у штурвалов встали механоиды — бездушные роботы, главной задачей которых было уничтожение одухотворенности в корабле.

Но, хотя эра Нанарбека миновала, монастырь, окруженный полем высшей защиты, держался еще много, много лет. Приступ следовал за приступом. Огонь, не переставая, клокотал под стенами. Армия еретиков, как саранча, не имела числа, а защитники гибли один за другим. Нанарбек был ревущим, гремящим вулканом Галактики. Сто лет Нанарбек был в осаде, сто «долгих, кровавых, дымящихся лет он сопротивлялся, звал на помощь, прятал свои книги и закапывал карты. Но всему есть предел. Когда последний воин был сражен, исчезло и поле защиты. Только еретикам не суждено было глумиться над руинами. Заклятие монахов обрекало на смерть в руинах Нанарбека любого, кто приходил сюда без желания познавать его мудрость. Армия еретиков отступила, и монастырь был предан забвению. Черные, оплавленные цитадели нелюдимо высились над взрытым каменным полем, засыпанным человеческими костями, ибо еретики, как волки, не погребали своих мертвецов.

А Галактика оправилась от потрясения и быстро забыла о своих былых владыках.

Разъединенные на планетах, люди жили счастливо и в достатке. Сатар не накладывал никаких табу, и народы по–прежнему кочевали из мира в мир. Но никого уже не прельщало парение в пустоте, никто уже не мечтал о собственном корабле. Могучие межзвездные машины, набитые механоидами, охраняли сытый покой человечества, не прибегая ни к каким явным запретам, кроме, разумеется, тех, которые напрямую оберегали Сатара; и этот покой в тепле под тусклыми звездами был чреват вялой смертью. Но никто не верит в свою гибель там, где все желания кажутся достижимыми.

Глава 16. БАНТАГА–УЛ

Ударом свалив механоид–надзирателя, словно он был деревом, выросшим на болоте, «Ультар» поднялся над унылой равниной Калаата, сделал широкий прощальный круг над горестными просторами и наискосок полетел к зениту. Незамутненная тьма открытого космоса, щедрые звездные россыпи, пылающие со дна вселенского омута, потрясли каторжников. Они смотрели на огни Пцеры и узнавали яркие звезды — Энгу, Дахинн, Лерой, Синэкс, Чантру, узнавали созвездия Колчана, Плавника, Виолончели, Бумеранга, и только самую сильную звезду — Джизирак — никто не мог назвать по имени. Взволнованные каторжники напоминали пленников, которые после долгой неволи наконец вернулись в свою землю и вошли в храм своей веры, где все росписи стен и сводов, лики всех святых и великомучеников известны им, но после чужой речи так сладостно повторять родные слова.

Массивный шар Калаата медленно крутился под днищем корабля. Одна его сторона была освещена, и Навк видел полосы облаков, плывущих над Калаатом. Несколько мелких звездочек взошло над темным полушарием — это были крейсера Сатара.

— Я могу указать вам путь к той планете, по которой проходит Галактический Тракт, — сказал один из каторжников, стоявший рядом с Навком. — Я знаю лоцию всей Пцеры. По Тракту мы выберемся к людям, а вы будете свободны и сможете продолжить свое дело.

— Вы читали Галактическую Лоцию? — удивился Навк.

— Нет. Мое имя Лонг Толба. Я был археологом, раскапывал древний город Пахарей на планете Блицца. Это у звезды Орке–Ракен в аллее Яркий Строй. По роду своей деятельности я знаю предание о Галактическом Тракте Хозяев. Однажды рядом с моим лагерем совершил посадку исследовательский катер Астрофизической Академии Пандадиона. Его экипаж составляли двое ученых, муж и жена. Их звали Нордаль и Ольга: — Навк побледнел. — Таких отважных и благородных людей мало в Галактике.

Они составили свою лоцию туманности Пцера. Но там, в туманности, они подобрали на расстрелянном псае какого–то беглого каторжника с Калаата. Механоиды погнались за ними. И вот тогда, уходя от погони, они приземлились у меня на Блицце и передали мне рукопись своей лоции, чтобы я сохранил ее, если они погибнут или попадут в плен, а сами улетели дальше. Я, опасаясь механоидов, выучил рукопись наизусть, а потом сжег. Но это не уберегло меня:

— Планета с Трактом называется Щидра, — сказала Дождилика.

— Лучший путь от Калаата до Щидры — по большому Скут–Евловому течению через пороги Верхний в Нижний Бантага–Ул и Тхаса до багровой звезды Кенон, а от нее, держа курс на Регул, мы вылетим к солнцу Щидры.

— Но ведь пороги стережет Инт — Космический Царь!

— У нас нет выбора, — пожал плечами археолог. — Крейсера оставили нам только один путь:

Они уже охватили «Ультар» полукругом. Их зловещий эскорт пригибал траекторию кораблика к Калаату. Тусклые, кое–где обметанные ржавчиной или инеем массивные корпуса крейсеров отсвечивали в размытом излучении Калаата. Боевые башни были развернуты на «Ультар».

Навк кинул «Ультар» прямо в борт ближайшего крейсера, ловко поднырнул под киль неповоротливого титана, вырвался по другую сторону и свечой взмыл вверх.

Гиганты, сминая строй, грузно разворачивались. Их орудия рыскали по небосводу, но огня механоиды не открывали — выстрел мог угодить в своих. «Ультар» затанцевал среди стада космических динозавров, и когда стальные чудовища окончательно спутались, он помчался от них прочь. Моментально толстые лучевые столбы осветили его дорогу — лучебои беспощадно сверлили пространство, пытаясь сжечь дерзкого звездного воробья. Навк дал «Ультару» полный ход, и кораблик, напрягая все силы, понесся вперед, туда, где тяжелые прозрачные волны катило могучее Скут–Евловое течение, исполинская галактическая река, один берег которой был из звонкого золота чистого звездного огня светил Пцеры, а другой грозно клубился темным туманом, одевающим Пцеру со всех сторон.

Крейсера остались далеко позади.

Пороги Бантага образовались после того, как огромный массив гравитационных мелей перекочевал ближе к Зарват–стороне туманности Пцера и перегородил большое Скут–Евловое течение. Мели стронулись, когда Мамбеты, перед тем как впасть в сверхдолгую спячку, взорвали гигантскую сверхновую звезду Фарлингу, чтобы запереть от людей Пцеру. Но течение размыло сгусток вырожденной энергии, и теперь на месте былой запруды бушевала могучая звездная шивера с тремя труднейшими каскадами. Их делали непроходимыми загадочные существа, именуемые Интами. Только Великий Лоцман Гандамага смог прорваться мимо них.

Стремнина несла «Ультар» к порогам. Гигантские скалы, завязнувшие в вырожденной энергии, преграждали русло, и течение расслаивалось на множество рукавов. Потоки огибали утесы со всех сторон, извивались, перекручивались, сшибались друг с другом или били в стены тех скал, которые стояли вторым рядом за плечами передовых бойцов.

У Навка захватило дух от ужаса и восторга, когда он ясно увидел грандиозный каньон.

«Ультар» кинуло в каменную теснину и завертело. Он понесся вдоль диких скал. Их зубцы, проносящиеся под днищем, как ножи, вспарывали пространство. Каторжники видели на камнях рубцы и выбоины от мощных ударов, расселины, забитые обломками и мусором, принесенным течением, остовы кораблей, нанизанные на острия пиков.

Корабль нырял и взмывал вверх по гравитационным горам, падал со сливов, кренился на водоворотах и отраженных валах, качался от ударов противотоков и смыкающихся стремнин.

Но вдруг бледные зеленые огни вспыхнули на зубцах утесов, и тотчас боль, как шапка, нахлобучилась на голову Навка. Неведомая сила вгрызлась в мозг и словно выкорчевывала его из головы, как выкорчевывают пень с разлапистыми корнями.

Кто–то непонятный терзал Навка, вытаскивая жизнь из его тела. Боль разламывала голову, в глазах темнело. Навк усилием воли держал в себе жизнь, но неведомый враг давил его и по пальцу разжимал стиснутый кулак упорства. И в этот миг кто–то другой из–за спины Навка рухнул лицом на пульт.

Это Лонг Толба отдал свою жизнь Инту — Космическому Царю.

— Дождилика, держись!.. — крикнул Навк девушке. — Не сдавайся ему, слышишь? Ни за что не сдавайся!..

Инт пришел во второй раз, пришел в третий, в четвертый, в пятый: Лавина боли накатывалась с постоянством прибоя. Лютый Космический Царь пировал, и небывалая роскошь лишь разжигала его голод. Перелетая с утеса на утес, он мчался за «Ультаром», атаковал и уносился прочь с новой душой в зубах, чтобы через минуту вновь вернуться за кровавой данью. Нижний Бантага–Ул закрутил фарватер спиралью, изломал зигзагом. Когда «Ультар» выбросило из него, от виражей и боли все смешалось в глазах Навка.

Тхаса перехватил кораблик, как эстафету. Неуемный ангел смерти легко перескочил на утесы третьего порога. Навк не успел сориентироваться и влетел в кипящие валы наискосок. Тяжелые удары затрясли «Ультар», как погремушку. Все сочленения корабля затрещали, как на дыбе трещат суставы.

Порог метал, швырял «Ультар», и Навк почти наугад крутил штурвал, не чая живым выбраться из теснин. Он лишь молил корабль помочь ему выйти из штопора, увернуться от каменного лба, в который со всего размаху лупит гравитационный вал. Каждую секунду он ждал, что впереди вырастет стена и их расплющит о гранит, но всякий раз скала отшатывалась, и поток устремлялся в образовавшуюся брешь, увлекая за собой кораблик.

Их вынесло из Тхасы, и Навк, бросив штурвал, сразу рванулся к девушке. Дождилика лежала без движения, но веки ее затрепетали, когда Навк схватил ее за плечи.

Зеленые огни уже не горели в иллюминаторах — насытившись, кровожадный Инт остался в своем логове. Навк, дрожа от недавнего напряжения, оглянулся.

«Ультар» был полон мертвецов. Ни один из каторжников Калаата не вышел живым из порогов. Они лежали там, где их одолел Инг — на полу, в креслах, в гамаках. Лица у них были спокойны, словно они умерли не в буре и муке, а в своих родных домах на руках детей и друзей. Навк никогда не видел выражения столь глубокого умиротворения. Только великое дело могло принести такое же великое облегчение.

Каторжники Калаата сполна заплатили Кромлеху за свою свободу: ценой своих жизней они выкупили у Инга его жизнь. Свою жизнь, жалкую и убогую, они сберегали в руднике Калаата, но отдали ее, вольную и прекрасную, когда обрели право самим выбирать свой путь.

На плоскогорье одной из планет звезды Кенон Навк выкопал глубокую могилу и перенес в нее тела всех бывших каторжников. Насыпав над ними небольшой, холм он придавил его валуном, на котором плазменным резаком написал: «Здесь двадцать девять человек. Одного звали Лонг Толба. Остальных я не знаю. Они умерли Полночью Мироздания».

С печального плоскогорья «Ультар» поднялся в космос.

— Папа.. — позвала Корабельщика Дождилика. — Папа, мы живы, Перлиор со мной. Прости меня, папа.

Корабельщик не отвечал.

— Мы у звезды Кенон. Где тебя искать? — спросила девушка.

— Над Идаруей, — мертвым голосом ответил старик.

Лететь до планеты Идаруя было долго. Какие–то странные корабли пересекли путь «Ультара». Они напоминали стальные гробы: лишенные надстроек и иллюминаторов, голые прямоугольные коробки неслись в пустоте, приближаясь к кораблику.

Железные ящики оказались во много раз больше «Ультара». «Ультар» сбросил ход, подплывая ближе к одному из них. Навк почувствовал что–то нехорошее, но не мог разумно объяснить предчувствие.

Торец ящика вдруг раскрылся двумя длинными створками. Навк увидел внутреннее устройство корабля — двигатель, какие–то стеллажи, странные громады, укрытые балахонами. Внезапно тонкий манипулятор стремительно протянулся к «Ультару» и цапнул его. Рывок, и «Ультар» оказался уже внутри корабля. Створки захлопнулись, не давая Навку опомниться. Захват был произведен почти молниеносно, с простотой, присущей тем, для кого это стало привычным делом.

— Это не механоиды, — испуганно сказала Дождилика.

Скрежет и шуршание донеслись от шлюза. Звякнула крышка люка. Что–то, не таясь, двинулось по тоннелю к рубке. Навк встал, прикрывая собой Дождилику. По тоннелю шумно ползли две змеи. Они вползли в рубку, и тут Навк с ужасом понял, что это вовсе не змеи. Огромные, многосуставчатые руки тянулись к ним из шлюза. На их ладонях вместо пальцев росли руки уже обычного размера. Где–то на гигантском запястье, свесившись набок, как бурдюк, торчала живая человеческая голова, глядевшая на людей спокойно и равнодушно.

Чудовищная рука метнулась к Навку и сбила с ног. Дождилика завизжала, схваченная другой рукой. Навк забился, вырываясь из омерзительного плена. Руки быстро поползли назад, волоча свою добычу.

Глава 17. ЛЮДОВИЩА

— Они летят на Идарую, — говорил Корабельщик. — Они в Пцеру всегда летают на Идарую, потому что с нее не отправляют им вслед карательных экспедиций. Когда они приземлятся, я обязательно выручу вас: Тем более, что там находится Хан–Тэгр, с помощью которого мы зажжем мертвую звезду Сингуль:

Старик каждый раз повторял одно и то же, но это успокаивало Дождилику. Она сидела на полу клетки, отвернувшись от людовищ и уткнувшись лбом в стену, а Навк гладил ее по кудрям, не находя слов.

Клетка, в которой они сидели, была даже не клеткой, а загоном в углу корабля–ящика, огороженным решеткой. Внутри корабля было сумрачно, но Навк разглядел все, что здесь находилось. Один конец большого помещения занимал примитивный двигатель, ничем не отделенный от жилой части. По стенам тянулись открытые стеллажи, где хранился весь инвентарь. Несколько стоек занимали ряды прозрачных сосудов, в которых в особом растворе дозревали органы для своих будущих хозяев. Навк и Дождилика не глядели туда. Посреди корабля высились два операционных стола. Один — маленький, нормальный, для людей. Другой — большой, напоминающий причудливый станок, для людовищ. Остальное пространство загромождали лежанки хозяев, баки с водой и горючим, какие–то аппараты со шлангами. По потолку змеились толстые и тонкие трубы, свисали какие–то лохмотья, вполнакала горели редкие фонари. Все было покрыто грязью, налипшей толстым слоем, отвратительно воняло, местами на полу блестели лужи.

Корабельщик объяснил, к кому в плен попали Навк и Дождилика. Много тысяч лет назад хирург Сваре с планеты Убилисс задумал создать новую разумную расу, которая станет великой цивилизацией Галактики. Из людей он начал производить людовищ — гигантов, наделенных разумом и силой. В глухих уголках Галактики были выстроены Вивисекторные Фабрики, которые поставили на поток производство кошмарных монстров Сваре. И вот спустя несколько веков людовища объявили войну человечеству. Война долго металась из края в край Млечного Пути, но людовища потерпели поражение. Остатки их укрылись в непроходимых дебрях пространства, искаженного режимом Энергетического Неблагополучия. Потомкам одной из последних таких колоний и попался «Ультар».

Людовища походили на толпу сросшихся гигантов. Они имели одно тело, составленное из нескольких позвоночников и грудных клеток, имели много голов, рук и ног, которые торчали повсюду, имели общую кровеносную систему и несколько сердец, легких, желудков. Кое–где их плоть перекрывалась вживленными металлическими латами, кое–где конечности имели естественные продолжения в виде мечей, пил или молотов. В корабле обитали пять людовищ — три мужских и два женских. Мужские обросли шерстью и бородами, а женские имели длинные волосы разных цветов — и светлые, и темные. Людовища вдвое превосходили людей в размерах отдельных своих членов, а если брать все многорукое, многоногое, многоглавое существо целиком — то казались просто живыми скалами. Они сами еще достраивали свои тела — для этого и ловили людей. Расчленяя пленников, они помещали нужные им части в питательные растворы, чтобы те доросли до заданных размеров, а затем вживляли в себя, как к дереву прививают новые ветви. Так, например, была собрана длинная суставчатая рука, которая змеей заползла в «Ультар».

— Навк: — однажды тихонько позвала Дождилика. Навк склонился над ней. — Навк: — повторила она. — Если людовища придут за мной: Убей меня: Я не хочу: — И она заплакала. — Помнишь, помнишь, там, на Ракае, мне была предсказана смерть на Сингуле: а ведь Сингуль — это вторая звезда Идаруи, к которой мы летим: Я боюсь, боюсь, спаси, спаси, спаси меня, Навк!..

Навк гладил ее по волосам и целовал. Тягостное чувство не проходило.

Корабль–гроб падал куда–то в пустоту. Его полутемные недра освещали зловещие огни в топках двигателя. Огромные, многоглавые, многорукие людовища медленно, как айсберги, ходили вдоль стен, скучая. Их глухие голоса жутковато разносились по помещению, грузные шаги отзывались дрожью палубы.

— Навк, ты меня слышишь? — однажды среди ночи раздался голос Корабельщика. Навк открыл глаза. Дождилика спала, положив голову на его плечо. Кудри щекотали скулу Навка. Корабельщик, казалось, не знал, о чем сказать. — Навк: — повторил он. — Как там она?.. Как: — Он сделал паузу. — Как ты?..

— Летим: — тихо ответил Навк.

И безграничная вселенская печаль охватила его. Он осторожно переложил голову Дождилики на тряпье, подгребя его побольше, сел и заплакал. Он не мог сказать, отчего плачет. Ему было жаль старика, который вел два корабля в космический пустоте и не мог найти утоления своим горестям. Жалко было девушку, на которую легла тень ужасной гибели. А впрочем, печаль Навка выходила за предел человеческих судеб. Ему было жаль Корабли, которые давно утонули в вечности, но мысль о которых все не обретала покоя, все томилась по забвению и, как душа без причащения, носилась в космосе. Навку было жалко погасших в пылу бесконечных битв прекрасных звезд Млечного Пути, жалко древних цивилизаций, чей светящийся песок забывчивые потомки, играя, пересыпают между пальцев. Навк плакал от того, что вдруг ощутил вечное свое одиночество, вечную обреченность человеческого рода, ощутил, что великая красота мира все равно не включает его в свои пределы, что все дела рано или поздно все равно окажутся ненужными, забытыми, что он пришел в этот мир не по своей воле, проживет жизнь по воле истины, которая к нему безразлична, и не по своей воле уйдет.

А наутро Навк впервые ясно услышал голоса людовищ. Два из них стояли напротив загона, разглядывая пленников, и медленно и глухо переговаривались.

— В этом полете нам везет на людей, — произнесла одна из голов мужского людовища.

— Можно привезти их в Городище, — ответило женское людовище. — Царица хотела иметь еще одну голову с белыми кудрями.

— Пошли прочь!.. — обезумев, заорал Навк.

Людовища в молчании долго глядели на него.

— Он обезумен, — наконец сказала другая голова мужского людовища. — Придется выбросить его голову.

Остальные людовища в другом конце корабля надевали кованые металлические латы и примеривались к мечам и копьям. Вооруженные, в броне, людовища выглядели как живые танки.

— Навк, Дождилика!.. — раздался вдруг голос Корабельщика. — Сейчас вы опуститесь на Идарую!.. Вас там освободят. Вы должны найти человека по имени Сиглай — он вам поможет:

Тяжелый удар потряс корабль — это ящик лег на грунт планеты.

Людовища с оружием в руках подошли к торцовой стене. Стена медленно опустилась, и людовища шагнули под свет идаруйского солнца.

Глава 18. ИДАРУЯ

В проеме выхода Навк видел почти идиллическую картину — холмистая долина, покрытая ярко–зеленой травой, синее небо с перьями облаков, несколько маленьких рощиц и кустов. До его слуха донесся щебет птиц, спертый воздух смешался со свежестью и запахами луга. Огромные людовища разбрелись, никого не встречая.

Полуголые дикари, разрисованные красно–коричневыми узорами, выскочили, как из–под земли. На каждое людовище напало по нескольку десятков воинов.

Многоглавые гиганты высились, как слоны, как ходячие крепости. Мечи и топоры взлетели над ними со всех сторон, людовища заревели. Малоподвижные, тем не менее они были почти неприступны. Но дикари, зная, что в плотной рукопашной схватке людовищ не одолеть, атаковали с копьями и рогатинами. Навк, прижавшись к решетке, в страшном волнении смотрел на побоище. Оружие искрилось в лучах полуденного солнца. Слышались рев, визг, вой, боевые кличи, звон, хруст ударов и тупой стук. Невозможно было разобраться, кто кого теснит в кутерьме сражения.

Но длинные копья служили людям вернее, чем людовищам их ужасные мечи. Вот одну голову пробил дротик, и она завалилась набок. Вот другая была разрублена секирой. Вот в скуле третьей остался торчать обломок лезвия. Одно из людовищ внезапно словно воспарило ввысь, поднялось над землей. Навк увидел, что в него со всех сторон воткнуты копья, и люди, по пять человек на каждое копье, на остриях вздернули гиганта к небу. Залитое кровью, людовище хрипело. Одни его головы, мертвые, свисали на грудь, другие дергались, в крике разевая рты.

Уцелевшие руки махали мечами, цеплялись за древки копий. Ноги бились в агонии.

Людовища начали отступать. Одни отходили, не теряя присутствия духа, отбиваясь.

Другие же, обезумев, ползли, а сзади и по сторонам их кромсали и рубили дикари.

Поле боя было вытоптано и усыпано желто–коричневыми телами, среди которых, как горы, громоздились туши забитых гигантов. Два людовища, одно из которых было с корабля Навка, оказались опутаны сетями.

Дикари ворвались в корабль–гроб и начали громить его, но, заметив Навка и Дождилику, удивленно столпились у загона.

— Они похожи на людей, Сириус Беспощадный, — произнес один из них, обращаясь к соседу.

— С длинной шерстью — это женщина, Бетельгейзе Свирепый. Я полагаю, что из них потом тоже вырастут людовища. Их надо убить.

Воины замолчали, оценивающе глядя на пленников.

— Тогда нам не будет от этого пользы, — сказал еще один.

— Можно убить их не до конца, и мы получим удовольствие, когда будем смотреть, как они умирают, — предложил четвертый. — Ты согласен со мной, Альтаир Седовласый?

— Нет, Альдебаран Глупый, — ответил седой дикарь. — Сегодня — ночь Звездного Сошествия. Мы не успеем насладиться их смертью.

Воины погрузились в размышления.

— Мы можем либо убить их, либо убить медленно, — наконец сказал Бетельгейзе Свирепый. — Ничего другого мужчина придумать не может.

— В битве и на охоте за меня думает мое копье, — важно добавил Альдебаран и поглядел на Альтаира. — Пусть будет битва или охота на пленников, и мы придумаем.

— Нельзя в один день битвы с людовищами и ночью Звездного Сошествия устраивать еще и охоту, — упрямо возразил Альтаир. — Бог Скиапарелли прогневается на нас за невоздержанность. Охоту можно сделать завтра, но ведь после Звездного Сошествия и наши души могут вернуться в свои небесные хижины, и пленники могут погибнуть. Я думаю, пусть решит Удивляющий Толкованиями.

Согласившись с Альтаиром, воины выломали решетку и вывели пленников из корабля.

На лугу, куда приземлились людовища, остались два гигантских железных ящика.

Остальные, видимо, сумели улететь. Повсюду, как на базаре, уже сновали женщины, бегали дети, стоял галдеж, вдалеке два пленных людовища куда–то волокли туши погибших собратьев. Воины стаскивали в одну кучу тела убитых.

Навк и Дождилика под охраной поднялись на холм, и их глазам открылась панорама Идаруи. Вниз убегали луга, часто покрытые рощами. Подковой их охватывал курчавый лес, среди которого возвышалась гора с белыми скальными выходами на склонах.

Кое–где поблескивали ручьи, сияло лучезарное небо. Картина была бы просто райской, если бы совсем недалеко все это великолепие не обрывалось, точно отрезанное ножом. Дальше, до самого горизонта, расстилалась, слегка прикрытая маревом, черная и мертвая страна, где с трудом угадывались какие–то горные хребты, ущелья и долины. А у самого горизонта отчетливо виднелась гигантская статуя с протянутой к солнцу рукой.

— Хан–Тэгр видит нас, — с робостью сказал один из воинов.

Конвой торопливо двинулся вниз, и из–за деревьев показалось селение. Видимо, людовища давно облюбовали Идарую и часто наведывались сюда за материалом для своих операций — домами в деревне аборигенов служили их корабли, захваченные в боях. Только теперь они покрылись толстым слоем ржавчины, а в их стенах и крышах знало множество дыр, словно кто–то целеустремленно лупил по ним огромным молотком.

Конвой остановился на площади, и вокруг сразу же собралась толпа. Вдруг раздался истошный вопль, толпа расступилась, и к пленникам на четвереньках выбежал какой–то человек. Он был одет в лохмотья, на его голове красовалась корона из волос, вымазанных в глине.

— Удивляющий Толкованиями!.. — зашумела толпа.

Шаман, трепеща, подполз к ногам пленников и с криком отскочил.

— Смотрите, смотрите!.. — корчась, завопил он. — У него третья нога, как у бога Скиапарелли!..

Толпа потрясение онемела. Навк и сам глянул на свои ноги, пораженный известием шамана.

— А у нее третья рука на голове, как у бога Лапласа! А у него — когти–сабли, как у бога Кеплера!.. Ой, я страшусь, страшусь!.. — Шаман кинулся в толпу, но два дюжих воина поймали его, опасливо поглядывая на пленников, подтащили к ним поближе и оставили, торопливо отбежав. Шаман горько зарыдал, качая короной.

— Я ужасаюсь, я дрожу, — пожаловался он. — У нее во лбу третий глаз бога Ловелла!.. А у него сверху растут рога, как у бога Коперника!.. Это не люди. Это великие боги приняли человеческий образ и спустились из своих небесных хижин посмотреть на нас!..

— А почему мы не видим их? — недоверчиво спросил Альтаир.

— А разве мудрый Альтаир умеет бесноваться, как я? Или свирепый Бетельгейзе умеет говорить животом, как я? Или глупый Альдебаран умеет подражать голосам птиц и животных? Или беспощадный Сириус знает столько песен? Это умею делать только я, поэтому я удивляю вас толкованиями и один могу видеть богов!

— Удивляющий Толкованиями прав, — важно сказал Альдебаран. — Но что нам делать с пленниками?

— Надо отвести их на капище, чтобы они видели, как мы почитаем богов, и были довольны нами. Мы привяжем их к столбам и завтра откроем им дорогу к Хан–Тэгру.

Если в ночь Звездного Сошествия они не уйдут в свои небесные хижины!

— Мы одобряем твои слова, — согласились воины.

Конвой сдвинулся с места и повлек Навка и Дождилику дальше. Шаман, бормоча что–то, бежал рядом, изредка высоко подпрыгивая. Толпа, редея, вышла из селения и двинулась по тропе, с обеих сторон которой высились скелеты людовищ. Навк отвлекся, разглядывая сложные композиции из позвоночников, ребер, конечностей, черепов. Он с изумлением взирал на причудливые остовы космических титанов.

Из–за деревьев донесся вой, и скоро пленники увидели большую поляну, на которой громоздились котлы. Под котлами горел огонь. Туземцы на ходулях ковыляли вокруг, изредка тыкая в клокочущее варево дротиками. Вой снова донесся из котла, и Навк увидел, как над краем появилась красная обваренная рука и лицо людовища.

— Здесь вывариваются священные остовы, — сказал один из воинов.

Капище находилось на голой вершине горы и было обнесено частоколом. Пленников завели внутрь, привязали к двум каменным столбам.

— А теперь я должен рассмотреть богов, — заявил шаман. — Остальные пусть уйдут, чтобы боги их не ослепили.

Толпа постепенно вытекла за ворота. Шаман подошел к пленникам.

— Ну, здравствуйте, — сказал он. — Мое имя Сиглай.

Перед Навком стоял обычный человек с веселым и хитрым лицом. Навк вспомнил, что Корабельщик велел им найти этого человека.

— Вы не туземец? — удивилась Дождилика.

— Нет, — улыбаясь, сказал Сиглай. — Я родом с планеты Эпсон. Вообще–то я книготорговец. Но однажды на свой страх и риск издал Галактическую Лоцию и продал ее на двенадцати планетах. От мести механоидов Корабельщик спрятал меня здесь. Лучше быть шаманом на Идаруе, чем каторжником на Калаате!

— Вы что, просвещаете дикарей? — снова спросила Дождилика.

— Нет. Их просветить невозможно. Это племя, обреченное на вымирание. Некогда здесь, на Идаруе, была высокая цивилизация. Но она сильно пострадала в страшном сражении времен Галактической войны Пахарей с Роботами. Половина планеты была уничтожена. Вы видели с холма черные пространства? Это сожженная часть Идаруи: И оставшиеся в живых поклялись никогда не выходить в космос, никогда не строить кораблей, никогда не принимать участия в событиях, которые охватывают всю Галактику: С течением времени их потомки превратились вот в этих дикарей. Они звездопоклонники, но боятся звезд. Вот, смотрите, здесь стоят их идолы — Лаплас, Кеплер, Коперник, Галлей, Тихо Браге, Гершель, Галилей: Они не знают, что это имена древних астрономов. Вы сами слышали, как они величают друг друга. Что поделать! Они сами избрали такую судьбу. Людям нельзя жить на острове, а они сделали из Идаруи остров. Люди должны лететь в космос.

— А что будет с нами? — спросила девушка.

— Раз в году Идаруя входит в плотный метеоритный поток. Это случится сегодня.

Ночью будет ливень из метеоритов. Укрыться от него невозможно нигде, и здесь, на капище, ваш риск будет точно таким же, как в селении. Если вы останетесь живы, то, согласно закону племени, мы посадим вас в лист биаты и отпустим с обрыва в мертвые долины. Корабельщик велел передать вам, что вы должны дойти до Хан–Тэгра. Это колосс, построенный еще Кораблями: Ну, прощайте, а то мои сородичи переполошатся. Желаю успеха! — И шаман, завывая, побежал прочь.

Ночь Звездного Сошествия была ужасна.

Душная, знойная тьма накрыла Идарую. Сурово потемнело капище. Идолы, поднимающиеся над частоколом, были освещены огнем щедрых россыпей Пцеры. Их каменные лики, обращенные к небу, покрывал синий звездный свет. Птицы отчаянно верещали в лесу. В селении туземцы разожгли огромный погребальный костер. По долине, отлично видной с капища, ползли полосы сизого тумана. Там повсюду стояли шесты с просмоленными колесами наверху. Когда запела какая–то ночная птица, чьей песни ожидали как сигнала, дикари зажгли колеса. Они, пылав, завертелись, и звездное небо словно отразилось во мгле долины — созвездия Пцеры смотрели на созвездия огненных колес, повторявших их очертания. Туземцы напились пьянящего сока, и в деревне начались песни, танцы, хороводы у костра. Оттуда доносились крики. Черные фигурки, корчась, прыгали вокруг пламени. А капище было темно, и вдоль тына, чувствуя присутствие людей, осторожно пробежал какой–то хищник.

Метеоритный поток ворвался в незамутненную синеву безмятежного идаруйского неба.

Блещущий ливень, прекрасный и смертоносный, низвергся на холмы Идаруи. Небосвод дрожал и полыхал. Светящиеся линии расчертили воздух. Молнии из космической пустоты били по планете, леса и холмы озарялись их светом.

Навк и Дождилика застыли в путах, приковавших их к столбам. Они видели, как метеоритные удары обрушились на деревню. Загромыхали корабли людовищ, снопы искр взметнулись над деревьями. Люди бесновались, опьяненные, метались среди пожаров и воронок. Многие гибли от попадания метеоритов, многие были затоптаны. Бомбежка не прекращалась ни на секунду, новые и новые волны огней обрушивались с небес на Идарую: Привязанные к столбам, Навк и Дождилика ждали решения своей участи.

Метеориты били и по капищу. Вот рухнул идол, вот проломлен тын, вот упал второй истукан, вот расколот третий. Пламень летел прямо в лицо, но Навк боялся отвернуться, словно только силой взгляда оберегал себя и Дождилику от гибели.

И все же ночь Звездного Сошествия прошла: Розовый рассвет поднялся над дальним краем Идаруи. Еще вчера цветущая планета стала похожа на поле боя. Кругом зияли кратеры и воронки, леса были повалены, что–то горело, по земле стелился дым.

Разгромленное селение уныло чернело под горой. Капище было взрыто, идолы перекосились в разные стороны, повсюду валялись щепки тына, кое–где из земляных куч торчали заостренные бревна частокола. Птицы не пели.

Дождилика осунулась. Синяя тень заняла у нее пол–лица.

Когда в полдень пришли хмурые воины и начали отвязывать их от столбов, Навк, поискав взглядом, спросил одного:

— А где Удивляющий Толкованиями?

— Он ушел в свою небесную хижину, — ответил воин.

Глава 19. ХАН–ТЭГР

Едва топор перерубил волокна, соединяющие лист с ветвью, Навк обхватил коротенький стволик черенка и глянул вокруг. Пустое пространство гудело со всех сторон. Голубое небо раздулось на всю вселенную. Солнечный свет почти неощутимо играл, трепеща, в струении воздуха. Лес выглядел уже изумрудной пеной на гребне черной стены. Внизу вваливалась в недра планеты циклопическая каменная впадина.

Лист Дождилики крутился невдалеке, увлекаемый тем же ветром, что и лист Навка.

Голова и плечи девушки появились над зубчатой кромкой, кудри вспыхнули, оживая на ветру, и тонкая рука, почти растворяющаяся в сиянии небосвода, махнула Навку.

Ненадежные челноки несли их по пространству. Незримые силы забавлялись ими, кружили и качали, обводили друг вокруг друга, точно в вальсе, сводили и разбрасывали. Листья то проносились рядом, то разлетались, и наконец, уловив момент, Навк и Дождилика вытянули руки, и пальцы их коснулись, сжались, чтобы не разжиматься, и два листка, соединенные вместе, помчались рядом в невесомой стремнине.

Их несло прямо к Хан–Тэгру на крыльях полуденного пассата. Внизу проплывала черная, остекленевшая, оплавленная земля; проплывали замершие в скрученных, нелепых позах, застывшие каменные фонтаны, нагромождения валунов, покосившиеся, вывихнутые утесы, вулканические воронки, лавовые пузыри, гейзеры магматической пены — спекшаяся каша давнего смертельного сражения. Какие–то смутные конструкции проглядывали в остановившемся, но все равно бурлящем каменном месиве, какие–то полуразрушенные машины, сросшиеся со скалами, слившиеся с ними и неразделимые, как вечность и забвение.

Хан–Тэгр медленно увеличивался, покачивался, словно через горные хребты шагал навстречу. Навк уже мог разглядеть его, насколько позволял янтарный свет начинающегося заката. Хан–Тэгр, вышедшее из недр времен чудовище Кораблей, божество, по преданиям всех миров Скут–сектора способное зажигать светила, стоял на трех коротких, широко расставленных лапах. Его трехгранное тулово венчали три плеча. Одна рука была тесно прижата к телу, другая, некогда простертая в сторону, отбита, а третья всегда указывала на солнце и теперь была протянута к зубцам дальних гор на западе. Голова глядела на закат единственным хрустальным глазом. Издалека казалось, что над рылом каменного исполина пылает яростная шаровая молния.

Полуденный пассат слабел, растворялся. Листья пошли вниз, нырнули в ущелье, пронеслись, задирая носы, по каньону, опустились на осыпь, заскользили по ней, как полозья, и наконец замерли. Навк и Дождилика выпрыгнули на камень.

— Страшно: — оглядываясь, сказала Дождилика.

Массивный пик, царящий над всей местностью, и был исполином Тэгром, но признать его снизу можно было лишь по слабому оранжевому ореолу вокруг вершины — так отраженным солнечным светом горел хрустальный глаз. Ущелье убегало прямо к гиганту. Навк и Дождилика пошли вперед, в глубину густых сумерек.

Неожиданный толчок кинул их на землю, и они покатились по склону. В то место, где они только что стояли, вылетев из стены, ударила чудовищная железная рука.

Дождилика вскрикнула, да и Навк покрылся холодным потом. Прямо над ними, полувплавленный в стену, высился исполинский робот, кулак которого только что метил в них.

— Они еще работают!.. — прошептала Дождилика.

Навку вдруг почудилось, будто все ущелье задвигалось, ожило, будто зашевелились все камни. Он стремительно оглянулся и понял, что здесь повсюду находятся вросшие в монолит роботы. Что–то дергалось и лязгало там, где они только что прошли. Из щели торчал манипулятор, шаря по скалам. В темноте зажглись тусклые прожекторы. Загудели моторы. Кладбище роботов извергало мертвецов на поверхность. Кто торчал по пояс, кто по шею, один влип спиной, другой, наоборот, из камня выставлял бронированную корму. Человекоподобные или паукообразные, они ждали тысячи лет, когда вновь придут их враги, и теперь тянулись к ним погнутыми, ржавыми щупальцами, топорщили, не в силах сдвинуться с места, покалеченные, изогнутые, вывихнутые конечности, гудели, пытались ослепить лучами, коричневыми от древности, впустую лязгали затворами вмонтированных орудий, катапульт, ракетоустановок. Красные фонарики некогда боевых лучеметов сыпью покрыли скалы. Взметая пыль, свистели прохудившиеся компрессоры, моторы, выло электричество, глухо и вяло ползли по ущелью голоса побежденных машин:

— Седьмая линия — огонь! Восьмая — огонь! Девятая — огонь!..

— Объект семь–три–семь–одиннадцать парализован!..

— Осуществляю обход! Маневр прикрытия выполняет паритет–истребитель!..

— Наблюдаю двух человеков! Уничтожить не могу! Прием!..

— Координаты меняются. Прикрытия нет. Локаторы показывают:

— Ненавижу. Ненавижу. Ненавижу. Ненавижу. Нена:

— Прошу подключить меня к полковому генератору:

— Вышел из строя. Требую замены. На радаре — враг:

— Поиск синхронизирован. Вижу цель. Я на рубеже поражения:

— Дистанция ноль. Огонь! Огонь!

Держась друг за друга, оглядываясь, подолгу задерживаясь и в итоге вертясь на одном месте, Навк и Дождилика шли к Хан–Тэгру до глубокой ночи. Их провожали десятки блеклых фотоэлементов, выворачивающихся из орбит. Как корни взбесившихся растений, тянулись к ним манипуляторы. Скорострелы и бронебои метались в своих гнездах, вхолостую бабахая спусковыми устройствами. Искрили разладившиеся контакты, с перебоями взвывали двигатели. Кто–то сзади взорвался от перегрузки, кто–то впереди перегорел, окутавшись дымом. От исступленной злобы вращалась, грохоча, гусеница на перевернутом и полупогруженном в грунт автоматическом танке. Земля содрогалась. Отламываясь от вершин, в ущелье катились глыбы, разбивали головы роботов, отрывали им руки и расшибались в пыль на дне.

Ущелье наконец раздвинулось, и впереди на высоком холме Навк и Дождилика увидели Хан–Тэгра.

— Папа, — позвала Корабельщика Дождилика. — Мы пришли. Что нам делать дальше?

— Вы должны положить перлиор в глазницу Хан–Тэгра, — донесся ответ из неведомой дали.

— Но как же мы доберемся до его глаза?.. — озадаченно пробормотал Навк.

Дождилика стояла под Хан–Тэгром на склоне холма и, обхватив себя за плечи, глядела вверх. В свете звезд серебрились ее кудри, блестели плечи и бедра.

— А куда он рукой указывает? — задумчиво спросил Навк.

— На солнце. Ты же сам знаешь.

— Но солнце закатилось!

— Ну: на его отсвет у горизонта:

— Ага! — сказал Навк. — Значит, не на солнце! Иначе сейчас он указывал бы на подножие холма!.. Что ж, попробуем:

Навк притащил несколько сухих листьев биаты, валявшихся поблизости, и быстро разжег костер. Мощный гул заставил их отступить от огня. Громада Хан–Тэгра медленно и грузно поворачивалась в вышине. Над головами проплыло обломанное плечо. Жуткая маска с пылающим глазом с грохотом ударила подбородком в грудь, уставившись на костер. Огромная рука поплыла к земле с высоты, как мост, и могуче врезалась в грунт.

— Идем!.. — подтолкнул Дождилику Навк и первый кинулся вперед. Птицей взлетев на ладонь великана, он подал руку девушке.

Перед ними по широкой ручище гиганта прямо в небо взбегала узкая дорожка. Страх и жуть заметались в груди Навка. Объятый волнением, он оглянулся на Дождилику, ожидавшую его решения, быстро скинул ботинки и, опустившись на четвереньки, стремительно побежал вверх, словно паук по паутинке.

Вековой камень высасывал тепло из тела. Земля как–то сразу ухнула вниз, и через несколько мгновений Навк оказался уже на жердочке над бездной. Пустота вокруг качнула его, глубина начала притягивать, точно болотная прорва, а руки и ноги одеревенели от напряжения. Навк остановился, лег на живот, оглянулся и увидел, что Дождилика карабкается вслед за ним. Лицо у нее было меловое, губы закушены, а из глаз катились слезы. Снова поднявшись на четвереньки, Навк упрямо полез дальше.

Дунул ветер, рядом замерцали звезды, и обостренным боковым зрением Навк отметил развернувшуюся панораму темных, смутных, остроугольных объемов гор под черным граненым небом. Обмирая на каждом шагу, Навк лез и лез, уставившись в шершавый камень, и наконец впереди показалось плечо гиганта, надежное, как берег.

Добравшись до могучих механизмов, управляющих подъемом и спуском ручищи, Навк дождался Дождилику. Они встали на подрагивающие ноги на широком плече Хан–Тэгра.

Навк обнял девушку, и она прижалась к нему. Они летели в высоте над полем древнего побоища, ветер трепал комбинезон на спине Дождилики, шевелил ее кудри.

Над ними парили все звезды Пцеры, а вокруг них — все звезды мироздания.

Голова Хан–Тэгра была пустотела. Внутрь вела арка. Войдя, Навк и Дождилика увидели зубчатые диски и продетые сквозь них оси, позволявшие голове двигаться.

Блестящая, переливающаяся полусфера хрустального глаза была вставлена в три тонких металлических кольца. Кругом было сумрачно и багрово. Странные темно–красные блики шевелились на стенах. Только подойдя вплотную к оку Хан–Тэгра, Навк понял, что в его линзе, чудовищно увеличенные, тлеют угли их костра.

Дождилика достала перлиор. Воронка в виде покрытого резьбой и чеканкой цветка стояла на одном из металлических колец. Девушка опустила туда чудесный камень, вызвав долгое и звонкое серебряное эхо под каменным сводом.

— Остается ждать рассвета, — сказал Навк.

Они уселись на плече Хан–Тэгра, и Дождилика вскоре заснула, положив голову Навку на колени. А Навк долго смотрел, как звезды Пцеры плывут по небу. Наконец яростно пылающий серп светила взрезал небосвод, словно острый коралл выгнутое лодочное днище, и в узкую пробоину хлынул блещущий океан. Свет озарил черные пустоши, клокочущие скалы и замурованных роботов. В утробе колосса раздался рокот, махина гиганта начала разворачиваться лицом на восток, рука поехала вверх. Дождилика проснулась от толчка, и Навк прижал ее к себе.

Немигающий взор Хан–Тэгра уперся в диск светила. Прозрачный шар, охваченный тремя металлическими кольцами, словно взорвался, переполненный летучим огнем.

Тонкий, как спица, луч вышел из его сердцевины и унесся в бесконечность сквозь провал в зубцах дальнего горного хребта. Легкий звон раздался в черепе Хан–Тэгра. Под арку прохода сама собою выкатилась космическая жемчужина. Навк подбежал и поднял ее.

Серебристая тень накрыла Навка и Дождилику. Они одновременно оглянулись. Едва касаясь камня острием причальной иглы, над ними раскинул гору парусов самый красивый корабль галактики Млечный Путь — Парусник. Но вдруг по его сияющим, полупрозрачным парусам поплыли, истаивая на лету, как клубы дыма по солнечному диску, пятна человеческой крови.

Глава 20. СИНГУЛЬ

Вогнутая зеркальная чаша, обращенная к близкой Идаруе, как вином была наполнена космической темнотой. Чаша эта неподвижно висела в точке сопряжения магнитного и гравитационного полюсов планеты, навечно зафиксированная в пространстве в одном положении. Корабельщик сидел в пилотском кресле «Ультара», плывущего над краем чаши.

— Я отправил Парусник к Дождилике, — говорил он своему кораблику. — Пришел нам с тобой черед умирать, старина. Завтра будут другие корабли. Пусть они будут счастливы, как Парусник. Мы же с тобой всею жизнь были одиноки. Зато мы сольемся с мирозданием и вечно пребудем в нем, а любящие исчезают во вселенной: Ладно, забудем обиды. На нас нет вины в своей судьбе. Наша разлука затянулась, но мы шли к истине разными путями. Главное, что истина одна, и мы снова вместе: Мне должно хватить моих сил. Восход над Хан–Тэгром начнется через два часа, значит, перлиор пошлет луч только через два часа, и два часа мы должны сдерживать Сатара, чтобы он не разбил это зеркало. Что же: — Корабельщик, глубоко задумавшись, вдруг резко подался вперед, бросив руки на пульт. В кудрях его бороды затрещали искры. Волосы поднялись дыбом. Он медленно поднял веки — вместо глаз в его глазницах чернел космос. — Час настал, и я поднимаю свое смертельное оружие: Любой воин Нанарбека мог воззвать к силам вселенной, но, обрушив их на врага, и сам был обречен на гибель: У меня нет выбора. Я обязан принять этот бой. Не моя вина, что в потоке веков погиб дивный замысел Кораблей и Королева Миров ввергнута в страшный грех: Но ни у кого нет права скрывать от человека истину, а истина есть могущество. Ты, Вечность, из людей мне более всех обязана своей сущностью, ибо только во мне ты живешь в полном объеме. Но как ты, Вечность, в которой я живу, требуешь всей силы моего духа, так и я, человек, в котором живешь ты, требую всей мощи твоих стихий!..

Семь ветвистых молний беззвучно вспыхнули в космической тьме, ударив в «Ультар»

со всех сторон. Лиловый ореол расползся, трепеща, вокруг корабля. Старик прикрыл глаза, уравновешивая пульсацию своего сердца с вибрацией вакуума.

Темно–фиолетовый конус защитного поля — свернутая воронкой плоскость пространства, непроходимого для материальных тел — выметнулся, упершись острием в парящий «Ультар», а раструбом обратясь в бесконечность. Этот колпак укрыл волшебное зеркало Кораблей.

Тусклые звезды крейсеров Сатара взошли над Идаруей. Псаи, завидев зеркало и «Ультар», как собачья свора, кинулись в атаку. Корпус кораблика окутался нервным синим свечением. По нему стремительно неслись, корчась и извиваясь, клочья пылающей материи. Белые шаровые молнии хлынули во все стороны, псаи горели вокруг «Ультара», как мошкара над костром. Жестокий салют побоища грозно сверкал среди звезд, обновляясь с каждым залпом. Прожорливая огненная смерть глотала истребители.

Крейсера подходили все ближе. Тогда, немного помедлив, словно набирая воздуха в грудь, «Ультар» вдруг дохнул волной нестерпимого зноя. Мрачный багровый огонь ощутимо–вяло заклубился в черной пустоте. Псаи, угодившие в его поток, засияли ярким роем, вытягиваясь блещущими каплями и рассыпаясь по пространству сплавленными металлическими шарами. Не делая передышки, «Ультар» силовым толчком взбаламутил омут магнитного поля, и его окутала сеть извивающихся, шевелящихся молний. Ближайшие псаи дружно лопнули, как перегоревшие лампы, а по дальним от машины к машине поскакали спонтанные разряды цепной реакции. Подбитые истребители, потеряв управление и вращаясь, как бумеранги, понеслись в разные стороны.

Алые угли, догорая, летали вокруг «Ультара», когда семь огромных крейсеров Сатара вышли на огневой рубеж. Массированный удар семи стационарных лучебоев одел кораблик в дрожащий кокон пламени, и «Ультар», сияющий, как фонарь, начал переливаться прозрачно–фиолетовыми, нестерпимыми для глаз волнами.

Чувствуя, как силы тают, словно лед в теплой воде, Корабельщик судорожно рванул пространство на себя. Два центральных крейсера на полном ходу врезались друг в друга, ломаясь, рушась и воспламеняясь уже в обломках.

Цунами взбешенной энергии покатилось к покалеченному строю крейсеров. Еще один из них взорвался от перепада магнитных величин. Его энергоблок раздулся и разлетелся, а корпус закрутился, пылая с кормы, как бенгальский огонь. Напрягая все силы, Корабельщик надавил на метрику пространства, вывернул его наизнанку и поймал в ловушку четвертый крейсер. Его аннигиляция раскидала во все стороны полотнища света так, что далеко–далеко, над самым обрезом диска Идаруи, Корабельщик заметил чугунный шар восходящего Сингуля: время луча неумолимо приближалось. Почти тут же точным, как стрела, гравитационным спазмом Корабельщик раздавил пятый крейсер.

Из подбитых кораблей в космос, как горох, сыпались механоиды. Два уцелевших крейсера отступили. Однако старик понимал, что, не в силах справиться с ним, они легко расстреляют беззащитный Парусник. Еще одним могучим толчком Корабельщик взбудоражил пространство. Завихрение его структуры закружило один из крейсеров, подтягивая к «Ультару». Корабельщику показалось, будто крейсер лег в его ладонь, и старик сжал кулак, ломая и сминая его в ком. Седьмой корабль Сатара, пользуясь тем, что внимание грозного врага отвлечено, бросился прочь. Но Корабельщик, проводя пустеющим взглядом по обгорелым просторам, заметил его и исторг последний поток энергии, словно вскрыл себе вены. Крейсер закачался в нагнавшей его огненной реке и растаял, а потом иссякла и река.

Пока битва бушевала над Идаруей, пока кровавые волны сражения сшибались над головой Хан–Тэгра, солнце вышло из–за зубцов гор, и над их плечами пронесся луч перлиора, ставшего у Сингуля искрой.

Луч вырвался в космос и ударил в зеркало, висевшее на орбите. Лазурное сияние охватило чашу, и целый столб огня, отразившись от нее, помчался дальше, дальше, туда, где тысячи лет зрел чугунный орех Сингуля. Луч врезался в мертвую звезду, и через мгновение в ее глухих недрах воскресла сила, сбереженная Кораблями за гранью времен. Взрыв потряс звезду. Ядро ее забурлило. Кора оплавилась, треснула и выпустила первые костры протуберанцев. А еще через миг второе ярчайшее светило, огромное, как радость победы, взошло во Пцере. Звезда Сингуль — целый ураган огня, венец Королевы Миров — была бешено–голубым близнецом Джизирака.

И в его свете по силовым линиям вселенной безвольно летела обгорелая скорлупка «Ультара», где лежал умирающий старик. Демон космического могущества, вызванный для разрушения древними заклинаниями монахов–воинов, разрушил все и даже человека, в груди которого появился.

Глава 21. КОРАБЕЛЬЩИК

Две яркие звезды глядели в иллюминатор, как глаза космоса. В кают–компании горел камин. Его свет шевелился на скошенных к потолку стенах из досок дариальских сосен. Бронзовый колокол, подвешенный на кронштейне к стволу грот–мачты, неуловимо звенел, и этот странный, необыкновенно тихий и тонкий звук все равно был слышен сквозь треск поленьев. На ковре перед камином стояло резное кресло. В кресле, по шею закутавшись в плед, сидел Корабельщик. Лицо его страшно исхудало, выпукло и резко проступила каждая черта, глаза запали, кудри и борода приобрели какой–то мертвенный оттенок, и в их пронзительной белизне черное лицо старика выглядело жутко.

— Вечером я умру, — глухо сказал Корабельщик. — Пока у меня есть время, я хочу поговорить с тобой, мальчик:

Навк не отвечал, стоя у камина и глядя в огонь.

— В Галактике есть блуждающая планета Мгида. С незапамятных времен на ней хоронят капитанов. Вечером она должна появиться здесь. Дождилика знает, как все надо будет сделать. Я ей давно уже рассказал: Ты был прав на Ракае, Навк.

Пророчества становятся понятны, когда уже все сбылось. Теперь я понимаю, почему мне на Вольтане был предсказан покой, а Дождилике у Сингуля — смерть. Моя смерть: Значит, запустить Валатурб я уже не успею. Придется это сделать тебе. И я тебе даже советом помочь не могу. Я не знаю: Только ты береги девочку, это мое завещание. Парусник теперь будет ваш — ее и твой. Береги и Парусник — это лучший корабль в Галактике: А теперь самое главное. Я хотел рассказать о своей жизни.

Выслушай меня внимательно. Когда–нибудь и тебе придется пройти через последнее жизненное испытание — исповедь.

Я не знаю своих родителей. Меня нашли в люльке в каюте корабля, родители были мертвы. Я думаю, их убил Сатар. Это было как раз в те годы, когда зарождалась Ересь. Меня привезли на планету Птэрис и отдали в один из монастырей Нанарбека.

Так поступали со всеми сиротами — их спасали монастыри.

Когда мне исполнилось шестнадцать лет, с Птэриса меня направили учиться на Эрию в сам Нанарбек. К тому времени я уже знал наизусть и Галактическую Лоцию, и книгу о Полночи в Мироздании. Дорога от Птэриса до Нанарбека оказалась впятеро длиннее, чем я рассчитывал. Ересь оплетала миры Галактики, и люди начинали бояться кораблей. Никто уже не осмеливался летать на большие расстояния. За перевоз на ближайшую планету требовали огромную плату. Я видел, что смута зреет в людских сердцах, и от этого возрастало мое желание познать истину. Я сумел добраться до Нанарбека и, пройдя испытания, был принят простым послушником.

Я не заметил, как прошли годы. Радость познания заслоняла от меня весь мир.

Страшные беды, надвигающиеся на Нанарбек — предательство трусов, бунт невеж, гибель мудрых, ненависть к кораблям — почти не трогали меня. Я прошел все ступени Чужой Мудрости и вышел на рубеж Откровения. Но мир уже сошел с орбиты.

Всюду уже пылал огонь, лилась кровь. Обезумев, люди уничтожали и корабли, и друг друга. Корабельщикам отрубали сначала руки, а потом головы. Дома их жгли, заперев внутри жен и детей. Верфи громили, корабли разламывали на куски.

Дальнобойные орудия обшаривали небеса, расстреливая любого, летевшего из космоса. Миллионы людей насмерть дрались друг с другом за право строить или разрушать корабли. Полусумасшедшие проповедники горланили на каждом углу. Толпы плебеев собирались в еретические легионы, переносящиеся с планеты на планету в ядрах космических катапульт. На Эрию бежали те, кто сохранил свою веру в истину корабля, а вслед за ними катились несметные полчища еретиков, объятые одной лишь жаждой крови. И тогда ворота монастыря закрылись, и началась осада.

Штурм следовал за штурмом. Огонь кипел под стенами. Еретики в скафандрах ползли вверх по лестницам, а мы сбрасывали их обратно. Камни Нанарбека не остывали ни на миг. Не год и не два стояли мы на монастырском забрале — сто лет изо дня в день отбивали атаки еретиков, прячась за зубцами от их огнеметов. В лагере еретиков сменялись поколения, а мы перестали стареть. Никто из нас не умер своей смертью — и вечно юные иноки, и монахи, и лоцманы, и корабельщики, и сам магистр не поддавались действию времени. Но смерть косила нас неумолимо, и некогда многолюдный корабль–город начал пустеть. На стенах каждый уже дрался поодиночке, не касаясь плечом плеча товарища. Я забыл свет городов и тишину своего ученичества. При слове «Нанарбек» я вижу только гребень стены, вознесенной над черной равниной, пламя, ползущее по камням, и летучий дым; при этом слове я чувствую запах гари, исходящий даже от нашего дыхания, как шум океана исходит от раковины. Пришло время, и все мы поняли, что Ересь неистребима, что всех нас убьют на этой стене и Нанарбек погибнет. Но никто не желал иной участи. Ни один перебежчик не спустился на цепи к еретикам со стен монастыря, чтобы спасти всю жизнь. Предчувствуя конец, монахи вырубали глубокие колодцы, куда опускали священные книги, а сверху закрывали их неподъемными каменными плитами, замагниченными на ядро планеты. Все меньше бойцов оставалось на забралах: Когда уже почти некому стало сражаться с еретиками, магистр собрал двенадцать самых сильных воинов. К нему пришли двенадцать худых и черных людей с окровавленными от вечного огня глазами. Среди них был и я. Магистр высказал нам последнюю волю монастыря — мы должны спастись от гибели, чтобы в недрах человечества сохранить истину корабля. Он дал нам уроки корабельного дела. Он рассказал, что рядом с Нанарбеком проходит Галактический Тракт Хозяев, и за три мира от Эрии возле него спрятан для нас корабль. И еще он попросил нас, чтобы мы спасли его дочь, которая наравне с мужчинами сражалась на стенах. Девушку звали Дождилика.

Мы построили большой планер. Нас столкнули со стены, мы понеслись над головами еретиков. Дальнобойные огнеметы сожгли нам крылья, и планер рухнул прямо посреди вражеского лагеря. Трое из нас погибли. Мы двинулись к Тракту сквозь строй врага. Еще пятеро сложили головы в этом страшном бою. Но мы прорвались к Тракту и ушли в другой мир. Отбиваясь от погони, на плитах вечной дороги остались еще двое. Мы, трое уцелевших, нашли спрятанный корабль. Последний мой товарищ преградил путь еретикам, пока беззащитный корабль взлетал. Так мы остались с Дождиликой вдвоем посреди Галактики на своем корабле. Имя же кораблю было «Ультар».

И мы начали новую жизнь — горькую, одинокую и опустошенную, но сохраняющую в себе истину. Я начал строить корабли сам. Дождилика полюбила меня. Когда мы были вместе, я чувствовал в себе силы сопротивляться бесчеловечному порядку вещей. У нас родилась дочь, и я дал ей имя матери. Я помогал всем, кто встречался на моем пути. Я строил корабли, учил мудрости Нанарбека, спасал, перевозил через гиблые пространства, где без Галактической Лоции летать невозможно. Меня благодарили или, наоборот, ненавидели, презирали меня, мстили мне, восхищались мною. Но я не обращал внимания ни на лесть, ни на хулу. Весть о том, что после гибели монастыря уцелел человек, умеющий строить Старые Корабли, расползлась по Галактике. Моим именем пугали детей и ко мне тайком присылали учеников. Скоро и механоиды Сатара прознали о Корабельщике, и всюду меня стала подстерегать опасность. Крейсера и псаи охотились за мною, ко мне подсылали лазутчиков и шпионов, меня пытались и купить, и продать. Но не это было самое тяжелое. Время шло, Корпорация Сатара прочно встала на ноги, наладила все пассажирские и грузовые рейсы, и я стал просто не нужен. Я понял: занимаясь тем же, что и раньше, я лишь разменяю свою истину. В одиночку не изменить судеб Галактики, если не знать тайных закономерностей ее бытия.

Я понял, что весь Нанарбек, который глядит на меня с другого берега реки жизни, ждет от меня только одного: чтобы я вернул и человеку, и Галактике их величие. А для этого не было иного пути, кроме как запустить Валатурб. Но где искать Галактический Тормоз? Как запустить? Спросить об этом было не у кого. Не у кого: кроме самого Сатара, который был ровесником Кораблей и знал их секрет.

В это время из Цветущего Куста в Млечный Путь снова пришел силант. Я стал искать его, и на пустынной планете Тронгер в глубокой пещере навстречу мне из темноты шагнул метагалактианин. Узнав о падении Нанарбека, силант Ребран вызвался помочь мне. В эпоху расцвета Нанарбека монахи построили машину, называющуюся Зеркало Сутей. С ее помощью можно было увидеть высший смысл любой вещи в мироздании — Знак. Если проникнуть в сознание Сатара, он будет сопротивляться, чтобы не открыть тайны Кораблей. Знак секрета Кораблей будет защищен неким полем, которое его и выдаст. А защитное поле можно проломить силой: Вместе с силантом Ребраном я вернулся в брошенный Нанарбек. Мы собрали черные от копоти кости монахов и погребли их в шахте пересохшего колодца. В подвалах монастыря мы нашли Зеркало Сутей и погрузили его на «Ультар».

На «Ультаре» втроем — я, Ребран и Дождилика — мы подстерегли Сатара у звезды Уирк. Схватившись руками за стальные ребра сверхпрочных шпангоутов «Ультара», силант ждал и, едва огромный черный силуэт вплыл в россыпь светил, выбросил сгусток энергии, парализуя Сатара. Активизировав все свои семь ядерных сердец, он стремительно обволок Мамбета силовым полем. Я вонзил в сознание чудовища поисковый луч Зеркала Сутей, и в зеркале вспыхнули тысячи Знаков, содержащихся в невероятной памяти врага. Были они как снежинки — все одинаковые и ни одного похожего. Я лихорадочно обшаривал душу Сатара. Огненный снегопад порхал во мраке зеркала, но тайного Знака я не находил. Силант застонал, по его телу пробежали молнии

— Сатар рвал узы, пытаясь освободиться. Силант терпел. Семь алых раскаленных пятен выступили на его теле. Весь он окутался переливающейся сетью разрядов. Напряжение разрывало его мускулы. «Ультар» закачался, словно на волнах. И тут я нашел темное пятно в пестром сиянии и, держа на нем острие луча, ударил всей мощью «Ультара». На весь экран вспыхнул огромный Знак. Я сразу узнал его. По Навигационной Машине Гандамаги это был Знак туманности Пцера. «Все!» — сказал я. «Улетайте, — ответил силант.

— Улетайте, пока я держу его. Иначе он догонит и убьет вас:"

Я выжимал из «Ультара» максимальную его скорость, а силант все не отпускал Мамбета. Огонь вырвался из глазницы силанта — Ребран сгорал заживо. Он стоял в рубке за моей спиной, как факел. В его утробе ревело и выло. Потом одно за другим начали взрываться его ядерные сердца. Когда грохнул последний взрыв, вместо силанта был только стальной скелет в черной окалине. И тотчас Сатар метнулся в погоню.

Я вел «Ультар» к Эрбланде, ближайшей планете, где проходил Галактический Тракт.

Сатар мчался, впятеро опережая нас в скорости. Эрбланда разбухала и разворачивалась передо мной. Я вонзил корабль в ее атмосферу и крутым виражом вывел «Ультар» прямо над Трактом. Сатар с орбиты бил в нас лучами. Огненные столбы взметались к небу, танцевали, перекрещивались; горячая буря грохотала на равнине Эрбланды. Прямо перед воротами, разделяющими миры, удар из зенита сбил нас. Пылающим колесом «Ультар» вкатился в ворота.

За воротами была планета Каланхое.

Ливень, бушующий здесь, загасил пламя. «Ультар» лежал горой железа на желтых плитах Тракта, а вокруг в сумерках колыхались травы. Сатар остался где–то в невообразимой дали, он потерял нас, но это уже не коснулось моего сознания.

Плача, я вынес Дождилику на руках, я звал ее, заклинал, умолял, я проклял все на свете, само мироздание я ввел в искушение черной анафемой, но судьба была неумолима. Я похоронил мою Дождилику там же, на Каланхое, прямо у дороги.

Восстановив «Ультар» из обломков, я улетел с Каланхое на планету Текла к своему старому другу лоцману Арлаубу, который укрыл у себя мою дочку. Я нашел Теклу.

Несколько дней назад армада крейсеров Сатара сожгла ее космическим холодом:

Атмосфера сугробами лежала на земле, и дома, как сказочные терема, обросли кружевами изморози. Я вошел в дом Арлауба и увидел, что моя дочь Дождилика, которой было три годика, укутанная с головой, лежит в кровати лоцмана, а сам Арлауб прикрывает ее своим телом от ледового залпа Сатара. Я поднял Арлауба, и тело его раскололось на куски в моих руках, а обломки эти, ударившись об пол, разлетелись на стекляшки. Я не стал прикасаться к Дождилике, лишь отломил уголок одеяла, чтобы увидеть ее лицо. До сих пор мне страшно, когда я вспоминаю длинные ледяные кристаллы ее ресниц.

Все пути назад были отрезаны, и отныне ничто не могло остановить меня в моем движении к истине. Я потерял все, кроме корабля и мечты, и шел напролом: Я пробился сквозь тройной заслон на границе Пцеры и исчез среди ее солнц. Крейсера бороздили туманность во всех направлениях, разыскивая меня, но я выстроил маленькую космическую станцию в точке, где излучения трех звезд интерферировали друг друга и где любое материальное тело делалось неразличимым извне. Я назвал ее Фокус. Она стала базой для моего корабля, точкой отсчета линий моего поиска.

Триста лет я обшаривал всю Пцеру, пытаясь найти механизм Кораблей, и наконец нашел Ракай. Когда я понял, что это и есть ключ–планета Валатурба, я почувствовал, как вздрогнула вселенная.

Но на Ракай надо было еще суметь проникнуть. Я оставил Ракайский Ключ в покое и отправился в Нанарбек, чтобы прочесть древние книги и понять секрет прохода. К тому времени у меня появились ученики — Эрлех и Кромлех, близнецы, которых я подобрал с гибнущего корабля. В Нанарбеке я узнал секрет Ракайского Ключа. Там же я встретил пиратов, обреченных на гибель, потому что монахи повелели умереть в Нанарбеке любому, кто придет сюда не за знанием. Я пожалел юнгу пиратов и забрал его с собой. Юношу этого звали Навага.

Вместе с Навагой и Кромлехом я спустился на Ракай. Эрлех ждал нас на Фокусе. Я не подозревал, что Навага подговорил Кромлеха выкрасть перлиор из Храма Мироздания и продать его, чтобы стать самыми богатыми людьми в Галактике. Навага хотел убить меня и ударил ножом. Но чаморы — хранители жемчужины — не дали предателям унести камень. Навага и Кромлех бежали на «Ультаре», бросив меня умирать на Ракае. Так я потерял и корабль, и учеников. О судьбе Наваги я ничего не знаю. Кости Кромлеха мы с тобой нашли на Олберане, а «Ультар» я встретил только на Иилахе.

Я не умер на Ракае. Оправившись от раны, я стал искать выход из ловушки, в которую попал. Хотя я и обладал перлиором, без корабля я не мог запустить Валатурб. Я провел несколько лет в блужданиях по бесплодным кручам и скалам Ракая, обдумывая то, что видел в Храме Мироздания. Наконец на высокогорном плато я обнаружил умирающего Великого Улита — последнего из древнего племени улитов, космических ракушек, первых звездных коней человечества. Улит был огромен, как целый город. Я сумел раздуть в нем огонь жизни. Его витой панцирь покрывали полустертые иероглифы, рассказывающие о бесчисленных битвах и победах умирающего титана. В память о своем народе улит решил трижды послужить мне. Первой его услугой было то, что он перенес меня на Фокус.

Эрлех, узнав о предательстве Наваги и своего брата, поклялся искупить вину своей крови. Он многому научился по книгам Нанарбека. Вместе с Эрлехом я на улите через все заслоны Сатара снова вернулся на планету Текла. Со всеми предосторожностями мы перенесли в улита ледяное тельце моей дочери Дождилики.

Последний перелет улит сделал к планете Фарналь, где проходил Галактический Тракт. Там, у Тракта, улит и умер. Эрлех же взял тело Дождилики и велел мне через три дня прийти туда, где он решил укрыться. Я выждал этот срок и пошел по следам Эрлеха. Пирамидки из булыжников вывели меня к маленькому гроту в утесе. В глубине пещеры на полу лежал Эрлех — мертвый и ледяной, какою была Дождилика. А девочка, живая и невредимая, играла камешками на склоне. Пользуясь знаниями Нанарбека, Эрлех поменялся с ней жизнью, искупая вину своего брата Кромлеха.

Последний друг покинул меня.

Вместе с дочкой я пошел по Галактическому Тракту. Много лет длился наш путь, бесчисленное множество миров сменилось перед нашими глазами. Когда Дождилика выросла, я построил ей корабль — Парусник. Галактика не знала корабля лучше Парусника. Даже если Галактический Тормоз никогда не будет запущен, моя жизнь уже прожита не зря, потому что я построил Парусник. Все лучшее, что есть в мироздании, я воплотил в нем. Он — та истина, которую я смог постичь.

На Паруснике мы вернулись в Пцеру. Миновало триста тридцать три года с того дня, как в Млечный Путь пришел силант Ребран, который помог мне вырвать у Сатара тайну Валатурба. Орден силантов галактики Цветущий Куст каждые триста тридцать три года высылал к нам по силанту. Почти все они гибли — или уничтоженные Сатаром, или утонув в Орпокене. Но я все равно ждал метагалактианина и, оставив Дождилику с Парусником на Фокусе, отправился встречать его. На это и рассчитывали механоиды, устроив мне засаду у Вечного Маяка на Скут–полюсе в скоплении Ящера. Взяв меня в плен, они привезли меня на Иилах, где я и томился, пока не пришел силант Зелва. Ну, а что было дальше — тебе известно, мальчик:

Вот и вся моя жизнь — такая долгая и такая горькая. Я делал дело, пока еще никому не нужное. Я был жесток и принес много зла. Я не спас тех, кого мог спасти, и погубил тех, кто помогал мне. На мне тяжелые вериги человеческих смертей. Но все мои грехи и жертвы обретут воздаяние, став одухотворенностью мира. Я был Корабельщиком и не отступил от замысла Кораблей. Мои победы и несчастья, принесенные мною, зависят только от того, насколько верно я понимал волю мироздания. Если меня ждет кара, то не за порожденное мною горе, а за то, что я остался глух к неизмеримой красоте мира. Но слишком много я отдал и принял в себя сил, чтобы зажечь Сингуль, и теперь подошел к пределу:

Я знаю все, что будет с тобой, мой мальчик, и поэтому не буду просить у тебя обещаний: Но только ты береги Дождилику и Парусник: Вам будет труднее, чем мне.

Я благословляю вас, дети мои.

И еще: Прежде, чем меня не станет: Мой мальчик, ты понимаешь, что до тех пор, как стал Корабельщиком, я, как и все люди, имел свое имя: Хочешь его услышать?..

Слушай: в Нанарбеке меня звали Навк.

Глава 22. МГИДА

Предания не лгут. В великой ткани одухотворенности мира еще не успела затянуться рана, нанесенная гибелью Корабельщика, как вдали показалась легендарная Мгида — блуждающая планета, чье имя с древних языков переводится как «неприкаянный мир»

либо « земля разлуки». Дымчато–опаловый мячик быстро катился по незримому уклону вселенной навстречу двум кораблям — живому и мертвому.

Мгида была планетой, на которой издревле хоронили капитанов вместе с их кораблями. Повинуясь неведомому замыслу, она сама всплывала из бездн мироздания там, где умирал человек, достойный быть погребенным на ее просторах. Парусник, вздрагивая, вошел в атмосферу и начал медленно опускаться, бережно держа в узле силовых полей своего погибшего собрата.

— Не касайся почвы, — сказала Паруснику Дождилика. — Живые корабли касаются земли Мгиды только на Пристани Прощания: Жди нас там:

Черный, обгорелый «Ультар» мягко лег в высокую траву треугольной полянки среди сплошного леса. По веревочной лестнице Навк и Дождилика спустились с борта Парусника. Парусник по собственной воле застыл над телом товарища. Длинные вымпелы на его мачтах, дрожа, поползли вниз. Огни зажглись на клотиках из латуни Бурманая, на кончиках всех рей, на бушприте. Печальный звон корабельного колокола, как стая птиц, взлетел над долиной. Дождилика вдруг словно сломалась, согнувшись и зажав уши руками. Тогда Парусник беззвучно поплыл вверх и скоро скрылся, отправившись ожидать экипаж на остров Пристань Прощания, где все корабли дожидаются тех, кто оставляет на Мгиде дорогих им людей.

Странными были леса Мгиды, называвшиеся пранью. Лишенная солнца, планета жила теплом своих недр, и тепло это чувствовалось даже сквозь обувь. Повсюду били горячие гейзеры, голубые фонтаны взлетали прямо в чаще среди ветвей и листьев.

Над пранью поднимались цепи низких скалистых гор. Узкие горячие реки рассекали прань во всех направлениях. Все вокруг заволакивал туман пронзительно–голубого цвета, оставляющий чистым лишь небесный свод. Невысокие, причудливо изогнутые растения стояли очень тесно, они таяли в тумане, превращаясь в тени, шевелились и лопотали, смешивая свой голос с неумолчным шумом воды. Веероподобные, саблевидные, вычурно изрезанные листья фосфоресцировали, отчего Мгида, не имеющая солнца, была освещена, как днем. В глубине прани тлели огромные, в два человеческих роста, блекло–алые шары, травы доходили до пояса, цветы заполняли поляны. Словно жидкое зеленоватое свечение лежало над землей Мгиды — так, перемешиваясь, звучали ее цвета, а над ней извечно сияли яркие созвездия галактики Млечный Путь.

«Ультар» стоял на поляне, как мрачная изъязвленная глыба. Какой–то вьюнок уже забрался в его выбитый иллюминатор. Навк и Дождилика обошли корабль кругом, Навк — чуть в стороне, сумрачный, а Дождилика — вплотную к корпусу, ведя рукой по обшивке. Остановившись напротив вылетевшего лобового окна, они долго глядели на мертвого Корабельщика, неподвижно лежавшего в пилотском кресле. Даже кудри его бороды, его волосы были мертвы — ветерок не мог сдвинуть тяжелые завитки. Лицо Корабельщика имело выражение напряженного раздумья, мучительной сосредоточенности. Он точно прислушивался к своей смерти.

Сев в траву, Дождилика долго плакала, дрожали ее плечи и кудри, тряслись губы, слезы бежали из–под век по прозрачному лицу; она, боясь своего отчаяния, зажимала себе рот, но горе было поистине выше сил. Навк стоял рядом с ней, и душа его лежала в груди, тяжелая, как мешок камней.

Наконец, Дождилика встала, перегнувшись через раму иллюминатора, поцеловала руки отца и металл его корабля, отвернулась и быстро пошла в прань. А Навк задержался, забрасывая на корпус «Ультара» упругие спирали побегов, чтобы вечная жизнь укрыла печальное зрелище разрушения.

Путь по прани от поляны, где навеки остался Корабельщик, до озера с островом Пристань Прощания был очень долгим, но на Мгиде не было смены дня и ночи, и Навк не мог сосчитать, сколько дней этот путь занял. Две ярчайшие звезды — Сингуль и Джизирак — горели в небе. Прань, всегда новая и вместе с тем однообразная, шумела вокруг, открывая свои мрачные секреты.

Вся Мгида была многотысячелетним некрополем, где обрели покой и последний приют столько кораблей и капитанов, что это не вмещалось в сознание. Время заносило их песками, их оплетала прань и точила вода, металл ржавел и рассыпался, истлевали тела, но сам воздух, напоенный тяжелым запахом вечности, хранил память обо всех, кого поглотила Мгида. В дымке этой вечности перед застывшими ликами былых эпох измученные души переставали ныть, отпускала боль, израненные сердца переставали метаться в груди, словно птицы, попавшие в ловушку.

Изглоданные межзвездной пылью носы кораблей вздымались над пранью, но корпуса затягивала растительность. Они громоздились, как холмы. На них росли цветы, их опутывали лианы. Навк, разгребая заросли, добирался до обшивки, но погибший корабль всегда оказывался уже только коробкой, внутри которой давно царила прань. Неведомые капитаны растворились в чаще и теперь сами заключали в себе свои корабли, как некогда корабли заключали в себе капитанов. На бортах Навк находил имена, и Дождилика, на мгновения забывая о своем горе, рассказывала ему, чем знаменит корабль. Навк видел клипер «Сканд», что единственный из всех кораблей не погиб в Великом Космическом Урагане «Вероника». Навк видел каравеллу «Вельсира», единственную из всех кораблей, которая сквозь Орпокену достигла галактики Цветущий Куст, но на обратном пути погибла от черного излучения прогнившего времени в разломе структуры мира у полюса Евл. Навк видел корвет «Валюир», единственный из кораблей, достигший дна Ворги — Берлоги Рептилий, где он и погиб в схватке с Рептилоидом — монстром, порожденным усталостью пространства. Навк видел фрегат «Ннорбан» — флагман эскадры людей, которая в сражении у звезды Танги разбила армады Весеннего Бунта Мутаций. Навк видел даже легендарную «Малую Медведицу» — яхту человека, написавшего книгу о Полночи в Мироздании. Эту яхту Старые Капитаны вывезли на своем Ковчеге с планеты Сонк, когда все силы Энергетического Неблагополучия были брошены Сатаром на уничтожение Галактической Лоции. Дождилика долго стояла перед этой яхтой в молчании, а потом сказала:

— Папа рассказывал, что на центральной площади Нанарбека стоит памятник этому человеку. На постаменте на языке бестар написана фраза из его книги: «Онтра канга гнакарт но». Слева направо она читается как «Человек — ипостась мироздания», справа налево — «мироздание — ипостась человека»:

Навк понял, что девушка по–прежнему ищет примирения со смертью отца, и едва закрывшиеся раны его души опять покрылись кровью.

Но корабли времен Нанарбека были лишь малой частью великих захоронений Мгиды.

Иногда посреди прани Навк и Дождилика видели торчащие из земли узкие каменные головы высотою в три человеческих роста. Такие статуи водружали над могилами своих вождей древние кочевники. Пыль вселенной, оседая на поверхность Мгиды, уже по горло занесла этих истуканов. Однажды Навк увидел огромное хрустальное яйцо, полупогруженное в почву. Внутри яйца был странный корабль, похожий на кузнечика.

Это было захоронение загадочных Пернатых Сутулаков, жителей планеты Хидла, которая еще в незапамятные времена достигла небывалых знаний и отреклась от Млечного Пути, а потом, после какого–то опыта своих мудрецов, вообще выпала из мироздания, ничего не оставив после себя. Навк встречал огромные окаменевшие раковины улитов, на которых отважные повстанцы атаковали Цитадель — планету–крепость, откуда диктатор Керм–516 управлял Галактикой.

В своих блужданиях Навк и Дождилика наткнулись на залитую бетоном площадку, которую ограждали четыре мощных стены. На площадке стоял могучий броненосец. По углам стен торчали башни с огнеметами, выжигавшими все живое, что могло нарушить священный покой Ягрива Ондрива — великого воина и капитана, который победил Галактического Выморока. Выморок обосновался в теснинах Ленормана в скоплении Меченосца на левом Авл–Зарватовом течении и пожирал караваны с териумом. Териум был нужен для металлической сферы вокруг звезды Чиатура. Бебел, великий астролог, не ошибившийся ни одного раза, кроме последнего, предрек Чиатуре сжечь Млечный Путь, если ее не заключить внутрь шара из териума, где бы она прогорела сама по себе. Чиатура горела десять тысяч лет, каждые три года полностью испепеляя сферу вокруг себя, и сферу строили заново, перевозя териум с другого конца Галактики: Три огнемета на гробнице Ягрива Ондрива не работали, а четвертый все еще стерег покой героя, имя и дела которого давно уже стали крохотной звездочкой в галактике судеб человечества.

Навк и Дождилика проходили мимо затянутых пранью холмов, на вершинах которых торчали какие–то зубцы, балки, костяные купола и бивни. В недра этих холмов вели провалы, заплетенные волосатыми корнями. Из провалов вытекали ручьи, в чьих руслах, словно костяные шары, лежали человеческие черепа. Эти холмы были древними традерами — летающими крепостями из ребер и шкур гигантских животных, обмазанных глиной и укрепленных щитами из металла–антиграва. На традерах Первые Люди воевали с Мамбетами.

Не раз Навк и Дождилика натыкались на верхушки утонувших в земле строений — пирамид, сложенных из огромных блоков, храмов, валунных тулумусов и башен, а однажды встретили резной гранитный мавзолей, где в склепе, глубоко под землей, увидели небольшой подиум, из которого торчали вросшие кости. Кости были накрыты окаменевшим обрывком паруса, который еще сохранял очертания тел юноши и девушки.

Юноша был Великим Лоцманом Гандамагой.

Навк и Дождилика шли сквозь прань, и словно вся история Галактики, разбитая на фрагменты и смешанная беспорядочной мозаикой, проплывала перед их глазами. Одни события были знакомыми, ясными, другие же непонятными, странными, что–то пугало, что–то манило, сердце то застывало в смутной печали перед тенями ушедших времен, или же вдруг пело, точно при звуке слов старой и давно любимой сказки.

Бесконечная вереница судеб, страстей, характеров, событий каждый раз завершалась одним и тем же — смертью и покоем в прани, где из светящихся трав бьют голубые гейзеры и меж стволов плывет туман. И от смутного величия этого неумолимого исхода душа содрогалась, освобождаясь от груза лживых трагедий; и, казалось, все те, кто ушел за черту смерти, возвращаются, чтобы сказать скорбящим: погодите, вы плачете не о том, нас не надо жалеть, мы ведь не расстались, мы еще воссоединимся; жалейте лучше тех, кто во мгле невежества не понимает, что когда жизнь догорит, то вместе со смертью придет истина, а с осознанием бессмысленности, бездарности невозвратимой жизни придет самое страшное горе.

Однажды прань вдруг раскололась перед Навком и Дождиликой, и они вышли на широкую и ровную дорогу, выложенную желтыми плитами. Остановившись посреди нее, Навк посмотрел назад, на буйную прань, откуда они явились, на свои следы в тонкой пыли, покрывающей камни, посмотрел вперед — на точно такую же буйную, светящуюся, переливающуюся прань за дорогой под полночным небом, посмотрел по сторонам в туманное пространство, куда единым мощным движением уносился путь, и тревожное чувство проницаемости вселенной, доступности всей Галактики мурашками поползло по его спине.

— Пойдем, — позвала Навка Дождилика. — Здесь не надо долго стоять. На эти камни не становятся из праздного любопытства. Это Галактический Тракт.

И они с Тракта снова ушли в прань.

Неясные, необычные мысли волновали Навка. Лицо его в дороге прояснилось, но глаза потемнели.

Через несколько переходов прань кончилась. Навк и Дождилика вышли на мокрый прибрежный песок. Перед ними исполинским зеркалом лежало темное озеро, подковой охватывала его светящаяся прань. Блестящая паутина ручьев рассекала пляж, но великий мрак объял мир. Небосвод и водоем были словно крылья огромной бабочки, на которых сияли одинаковые созвездия.

Парусник, дожидавшийся людей на острове Пристань Прощания, с берега казался лепестком света. Навк и Дождилика долго стояли неподвижно и глядели в распахнувшееся пространство. Звезды ожидали их, зависнув над водой. Два ярких огня — Сингуль и Джизирак — горели над горизонтом. Прань затихла, и в пустоте беззвучия была только едва слышна музыка мироздания, гул необъятного простора, сквозь который предстояло идти, плыть, лететь до тех пор, пока воля, направляющая мировое движение, не ослабнет, выпуская на свободу тех, кто уже не в силах ее исполнять.

— Надо как–нибудь закрыть карман, — подумал вслух Навк, чтобы в воде из него не выпал перлиор:

— Всю одежду оставляют на берегу, — тихо ответила Дождилика. — Это озеро никто не переплывает в одежде:

Она медленно расстегнула молнию на своем потрепанном, грязном комбинезоне и движением плеч скинула его, оставшись перед Навком, как перед богом, обнаженной.

Подойдя к нему, она молча сняла с его пальца перстень Кромлеха; закусив зубами, выпрямила кованые золотые листочки и вынула из гнезда граненый бриллиант, в котором испуганно метался небывалый пламень.

— Дай мне перлиор, — протянув ладошку, велела она.

Навк вынул из кармана волшебную жемчужину Кораблей.

Дождилика поставила ее на место бриллианта и, улыбаясь, снова надела перстень на палец Навку.

— Догоняй меня, — сказала она.

Она отвернулась, пошла к озеру и швырнула в него бриллиант. Потом зашла в воду по щиколотку, по колено, по пояс; легла и легко поплыла вперед, к дальнему лепестку света, что был Парусником.

И образ обнаженной девушки, входящей в воду чужой планеты, вдруг стал для Навка символом высшего доверия, какое человек мог оказать мирозданию; и тело Дождилики, все линии которого струились в едином неведомом ритме, подчиняясь математически–пронзительному тензору ее боли, любви и одиночества, поразило Навка легкостью и скованностью своих движений, словно любовь и доверие не упрощали, а бесконечно усложняли их отношения, доводя их обоих до предела понимания, дозволенного человеку.

Навк бросился в воду и догнал Дождилику; и они молча плыли в хрустальной невесомости, раздвигая звезды зелеными руками; и тела их, как рыбы, смутно голубели; и вселенная была неподвижна; и время застыло, обратившись в вечность; и вечность могла ждать сколько угодно, пока они пересекут пространство и выберутся в травы на прибрежном лугу и там, укрытые травами от звезд, от мироздания и от вечности, дадут смерти, что пропитала все на этой планете, самый страшный повод для ненависти.

Глава 23. УРАНОВА

Дымчато–опаловый шар Мгиды катился вдаль по своей колее, проторенной во вселенной по неизвестному замыслу.

— Они вокруг, — тихо сказала Дождилика, стоя у иллюминатора. — Это гиблые места:

Нам от них не уйти.

— Уйдем, — возразил Навк. — Только это не так просто: Уйти мы сможем, но куда нам теперь лететь? Нам уже никто не укажет пути:

Парусник безмолвно парил в пустоте, а вокруг него стягивалось кольцо крейсеров Сатара. Над клотиком Парусника сводом нависал массив гравитационных мелей, фарватера в которых Навк не знал. По направлению к Сбет–полюсу бушевал ураган звездной нестабильности — новая конвульсия Энергетического Неблагополучия Млечного Пути. Этот ураган кочевал по Галактике уже пятьдесят лет и был известен под именем «Санния» — так называлась планета, что сгорела в пламени сверхновой, в которую превратилось ее солнце, захваченное ураганом. С гравитационными мелями и ураганом смыкалась жуткая область Рунг — зона пожирающей пустоты. В древние времена, задолго до цивилизаций Монахов, Пахарей, Хозяев, Всадников, там находилось городище загадочной цивилизации Зодчих. Освоив Галактику, Зодчие не смогли преодолеть Орпокену и тогда, в поисках бесконечности, разорвали структуру мироздания, чтобы призрак Предела, у которого их цивилизация угаснет, не витал над ними. Сквозь этот разрыв Зодчие ушли в прорвы вселенской метавариантности, оставив в Галактике Рунг — постепенно зарастающую дыру в бездну, область, имеющую снаружи определенный объем, а внутри беспредельную.

Крейсера осадили Парусник, вынуждая либо принять бой, либо бежать последним оставшимся путем — сквозь магнитное облако Уранову, на одном выходе из которого беглецов, без сомнения, ждала западня, а другой вел в дикие пространства, где обитали космические чудовища, не пропускавшие мимо себя ни одного корабля.

— Мы идем в Уранову, — решил Навк, не оглядываясь на Дождилику. — Вперед, — велел он Паруснику, опуская руки на клавиши пульта.

По пологой дуге Парусник заскользил вдоль силовых осей пространства, постепенно набирая скорость.

Сине–зеленым иглистым свечением Уранова замерцала вдали, похожая на птицу с распростертыми крыльями. Птица эта, все увеличивая размах крыльев, вырастала перед Парусником, и наконец чудовище сбросило личину, представ перед людьми в истинном облике — исполинский газовый спрут, зависший в магнитной паутине вырожденной энергии, окутанный ледяным ореолом, вздыбивший изогнутые щупальца и в ожидании жертвы разверзший все свои пасти:

Навк оглянулся на преследователей. Крейсера Сатара держались в отдалении. Навк понял: после гигантского пожарища у зеркала Сингуля они боятся Корабельщика, его силы и гнева и не ведают, что грозный враг уже по другую сторону жизни:

Газовое облако шевелилось, бурлило, подчиняясь хаотичной пульсации вырожденной энергии. В недрах его блуждали пузыри нуль–пустоты — такого же вырожденного вакуума, который отвергал, извергал из себя любое материальное тело. Вакуум этот в виде свободного пространства то пронзал массив Урановы тоннелями, то замыкался внутренними изолированными полостями. Лабиринт ходов постоянно менялся, точно в калейдоскопе. Ходы возникали и пропадали, и тот, кто рисковал пробраться сквозь внешне безобидное газовое облако, мог либо навеки завязнуть в мертвом тумане, либо взорваться в агрессивном вакууме, не потерпевшем в своем объеме постороннего тела.

Парусник летел по норам Урановы. Навк вел корабль внимательно и напряженно. Он боялся зацепиться мачтами или причальной иглой за густой кисель, боялся, что проход слипнется перед бушпритом и Парусник врежется в звездные хляби.

Изумительное зрелище недр Урановы проходило мимо его чувств. Огромные массы ультрамаринового свечения клубились вокруг корабля, текли, перемешивались. Одни струи ярко горели, освещая бугристые, неровные обрывы проходов. Другие — мощные, мрачные — скупо и, угрюмо темнели, выделяясь уже не освещенностью, а какими–то потусторонними объемами. Туманное тесто находилось в беспрестанном движении.

Навк вел корабль наугад.

Бывало, что проход уводил его далеко вперед и выбрасывал в зону, где таких проходов было еще больше, где они источили чрево газовой тучи, как капилляры. Но бывало, что проход смыкался перед кораблем, и Парусник медленно отступал. А бывало, что Навк попадал в замкнутую вакуумную емкость и сбрасывал скорость, зависая посреди шевелящегося грота в ожидании выхода. Тоннели сужались и расширялись, расслаивались, пронзали анфилады полостей или огромные пустые пропасти внутри Урановы. Иногда проход раскрывался прямо перед носом корабля, а иногда сразу за кормой стены сходились, грозя поглотить и сковать навеки.

В облачных толщах Навк изредка видел проглоченные Урановой каменные глыбы, некрупные астероиды, трупы каких–то космических тварей, истлевшие, как лохмотья, обломки погибших кораблей, разорванных нуль–вакуумом, либо внешне неповрежденные корабли, застрявшие в трясинах выродившихся полей. Однажды на пути встретился улит; на его раковине, завернутой в могучую спираль, тускло блестели остатки иероглифов, которыми люди покрывали панцири своих космических скакунов. Все эти жертвы Урановы смутно виднелись сквозь туман, обволакивающий их, и не сразу можно было разобрать очертания.

Пробираясь через дебри Урановы, Навк не боялся преследования. Преследовать корабль в лабиринтах газомагнитного монстра не взялись бы даже безмозглые механоиды. Но вот того, что ожидает на выходе, Навк боялся больше, чем всех крейсеров флота Пцеры. Мгла вокруг корабля светилась и мерцала все интенсивнее — приближался центр Урановы, где имелась большая полость. Из нее наружу вели два устоявшихся, хотя и извилистых хода. Навк не знал, что предпочесть — бой с противником или путь сквозь стаи чудовищ?

Парусник вырвался в пустое пространство и сбавил ход, ожидая выбора. Навк и Дождилика молча глядели на черную воронкообразную дыру, пробуравившую дальнюю стену. Великий Лоцман Гандамага очень давно установил возле нее свой знак — светящийся алый диск. Этот знак указывал путь к спасению, но Паруснику искать там спасения не приходилось. Он дрейфовал по пещере, а Навк и Дождилика смотрели на проем хода и чувствовали, как оттуда тянет холодом, словно исходит ток ненависти, злобы, ужаса, словно сама смерть всплывает по этому колодцу на поверхность.

— Смотри, Навк!.. — прошептала Дождилика, хватая Навка за руку.

Волны всколыхнули окостеневшие горы тумана. Знак Гандамаги закачался. Огромное тело, раздвигая стены, не боясь ни нуль–вакуума, ни вязкого киселя, угрюмо ломилось сквозь дым, сжигая все вокруг себя. Навк и Дождилика никогда не видели таких больших кораблей, как этот. Но по зыби, что застилала и без того смутный черный силуэт, они поняли, что тот еще очень далеко и на самом деле куда больше гиганта, которого они себе вообразили. Страшная загадка, ожидавшая их на выходе из Урановы, сфинкс, исполин, рожденный тьмой всего мироздания, рвался навстречу своим крошечным врагам. Черная громада приближалась, и вся туча начала содрогаться. Даже само пространство точно прогнулось и затрещало под тяжелой поступью.

— Я знаю, кто это: — побледнев, сказала Дождилика.

— И я знаю: — одними губами ответил Навк.

И не дожидаясь встречи, не медля, не раздумывая, Парусник кинулся к другому проходу, — тому что вел в пространства, заселенные космическими хищниками.

Тоннель мельтешил, вилял, пульсировал, бешено извивался, как змея, которой наступили на хвост. Навк, одеревенев у пульта, быстро и точно брал аккорды, описывающие этот дикий путь. Дождилика, покоряясь судьбе, шагнула за спину Навка и, обняв его за талию, прижалась щекой к его спине. Глаза ее горели сухим, ярким пламенем, а губы были закушены.

Мощное аквамариновое свечение начало гаснуть, разъедаемое тьмой. И наконец тьма распахнулась во всю ширь, точно лопнула скорлупа вокруг Парусника. Корабль, как камень в омут, влетел в пространства, кишевшие звездными тварями.

Дождилика, выйдя из–за плеча Навка, молча встала рядом. Мириады мерзких чудовищ, круживших, как снег в метель, приближались к Паруснику, и вот кораблик вонзился в ближайший рой. Руки Навка полетели по клавишам. Парусник со скрипящими мачтами и гудящими парусами пустился в безумный танец, закачался, уворачиваясь, заметался из стороны в сторону, завертелся, и даже Навигационная Машина в рубке от страшной тряски зазвенела и защелкала, сама собою меняя очертания созвездий.

Каких только чудовищ не породило безлюдье космоса в обветшавшей Галактике!

Дьярвы, вездесущие волки Млечного Пути, неслись по всем направлениям. Всеми цветами радуги переливались облака космического планктона, возле которых неизменно паслись гигантские вялые создания, напоминающие бесформенные каменные глыбы. Они раскинули огромные дырявые полотнища своих перепонок, на которые осаживался планктон. За Парусником моментально увязались в погоню страшные призраки малоиспользуемых трасс — звездные змеи, или буриголовы, но Парусник быстро оторвался от них, сменив курс, и они отвлеклись.

Навк и Дождилика видели в скопищах хищников металлические сети космических пауков с пучками безвольно, казалось, висящих щупальцев на узлах, по которым, переливаясь, текли изумрудные токи, парализующие жертву. Парусник проскользнул мимо каменных полушарий гурронта — беспощадного двойного чудовища, напоминающего раковину, створки которой висят друг против друга в путах магнитных полей: Его рванул к себе гравитационный водоворот, которым о свой лоб разбивал свои жертвы пакурд — бронированная уродина, питающаяся энергией взрывов на своем панцире.

Стаи свирепых торпед — угриний — пронзали пустоту на всем протяжении пути Парусника. Звездная жаба Зга выбросила на Парусник стаю своих мелких сателлитов–симбионтов, которые, не отличая Парусник от безмозглых монстров, проносящихся мимо, вспышками пытались загнать шарахающийся корабль в жерло разверстой раскаленной пасти, где в глотке бурлила лава, покрытая языками огня.

Пространства, населенные хищниками, клокотали, кипели. Сотни гадин атаковали, преследовали, заманивали, притягивали, оглушали корабль. У Навка кругом пошла голова от невозможного многообразия, от слепой ненависти, бурлящей повсюду, от угрозы, исходящей от каждой крупинки, что витала в этих проклятых просторах.

Беззвучно мелькающие, взрывающиеся, пламенеющие чудовища свились вокруг Парусника в драконье кольцо. В содрогающейся рубке, ослепляя и ошеломляя, плясал безумный свет. Пальцы Навка, мечущиеся по клавишам, рождали не музыку, а жуткую какофонию, чья гибельная, разрушительная мощь истощала силы корабля, созданного для лучших созвучий мироздания.

Но руки Дождилики вдруг появились на клавишах рядом с его руками. Весь корабль затрепетал, когда она взяла первые аккорды. Губы ее чуть шевельнулись — она тихо запела, словно не замечая вихря смертоносных бестий:

— Мы тонем, мы тонем в метели, Мы души замкнуть не успели, И к нам холода налетели И злые ветра:

И звезды слепым снегопадом Заносят тоску наших взглядов, И гаснут последние угли костра:

Пальцы Навка коснулись клавиш рядом с пальцами Дождилики.

— Как пар с губ, летят наши души, Дороги все уже, все глуше, И больно идти нам по стуже:

В полет вледенев, Галактики мерзлые крылья Простерты в буране бессилья, И память мертва, как оборванный нерв:

Дождилика замолчала, глядя в пустоту. Слезы текли по ее лицу. Но Навк продолжал музыку:

— А голос летит по пространству:

«Родная, далекая, здравствуй:»

И значит, все было напрасно, И так не везло, И где–то на скользком уклоне Мы сбились, и тонем, и тонем, За грань мироздания нас понесло:

И Парусник, наконец уловив замысел своих капитанов, словно по пологим волнам помчался среди чудовищ, уклоняясь от них с грацией кошки и легкостью пера, пока не вырвался на простор чистого космоса.

Глава 24. ПСКЕМТ

Вновь Парусник свободно парил в пустоте посреди Пцеры. Ее звезды огненными колесами катились во все стороны, но ни в одном светиле Навк и Дождилика не чувствовали тайной значительности, чтобы направить к нему свой полет.

— Что же нам теперь делать? —спросила Дождилика. — Обшаривать все планеты всех звезд Пцеры в поисках тайника, секрет которого нам все равно неизвестен?.. Разве нам что–нибудь говорит слово «Вольтан»? В Храме Мироздания на Ракае нет подсказки:

— Не падай духом, — задумчиво ответил Навк.

— Нельзя двигаться напролом через все загадки вселенной. Мы должны понять: В человеке заключено все мироздание, значит, все секреты раскрываются в нас: Из нашего опыта мы сами должны добыть зерно истины. Корабли должны были предусмотреть, что ключи к их замкам могут затеряться.

— Но ведь нам не войти без ключей:

— А помнишь, ты говорила, что человек — это подобие Галактики, что сердце его — Таэра, голова — Авл, руки — Скут и Зарват, а Пцера будет левой ладонью?..

Дождилика побледнела, вспомнив свою разорванную линию жизни, но принужденно улыбнулась и кивнула.

Навк взял ее руку и повернул к свету.

— Понимаешь, Корабли каждому человеку Млечного Пути оставили план спасения своей Галактики, начертив его на ладони! — Навк глянул в затянутые болью глаза девушки. — Это же карта Пцеры и наших путей в туманности! Она выглядит как трехмерная структура, которую сплющили! Вот попробуй, ухвати эту линию за кончик и в воображении подними, восстанови объем: И смотри теперь: вот пересекаются линии жизни, рассудка, судьбы, души, а на их пересечении мелкие черточки, словно лучи звезд: Вот, внизу, видишь звезду, узнаешь? Это Иилах, где я встретился с Корабельщиком. Пусть тебя там и не было, но это все равно твоя судьба. А вот — Джизирак, Сингуль и Мгида: Там везде мы уже были, только вот в этом пересечении линий не были: Этот угол — несомненно Вольтан. Теперь представляешь, где он в Пцере расположен?..

Дождилика напряженно вглядывалась в свою ладонь.

— А линия жизни?.. — спросила она. — Обрывается?..

— Нет, — улыбнулся Навк. — Нет. Она просто кончается там, где выходит за пределы Пцеры. Вне Пцеры у нас будет совсем другая жизнь:

— Значит, надо лететь в центр туманности, куда ведут нас все линии, и там искать Вольтан?

— Вольтан должен быть сверхзвездой, — гордо сказал Навк.

Парусник лег на курс и поплыл в глубины ночи. Звездная полночь мироздания сияла над его снастями.

Но там, куда указал Навк, были мертвые астероидные поля. Ни единого огня не горело среди куч вселенского мусора.

— Как же так?.. — растерянно бормотал Навк, оглядываясь по сторонам. Такого сокрушительного поражения он не ожидал.

Дрейфующий среди каменных глыб Парусник обогнул огромную, медленно крутящуюся скалу, и впереди показалось бурое, унылое светило — не ослепительное сверхсолнце, а старый, затухающий, багровый карлик. Отчаяние зазвенело в висках Навка, стиснуло сердце, не давая дышать.

— Может быть, Вольтан — это планета?.. — неуверенно предположила Дождилика.

— Нет, — с горькой убежденностью твердо возразил Навк. — Джизирак и Сингуль — звезды, и Вольтан тоже должен быть звездой.

Тусклый, красный глиняный шар планеты быстро бежал вокруг своего умирающего солнца. Без всякой надежды Навк и Дождилика направили Парусник к этому безжизненному миру.

— Смотри, Навк, ты видишь этот знак?.. — вдруг, вздрогнув, спросила Дождилика, не отрывая взгляда от поверхности планеты.

Навк сощурился, напрягая зрение, и ответил:

— Да: По–моему, это символ Тукана, Вещей Птицы:

— Это не Вольтан, — улыбнувшись, сказала девушка. — Совершенно точно, что это не Вольтан. Потому что это Пскемт — давно потерянная людьми легендарная сокровищница древней цивилизации Хозяев: Даже папа не смог найти Пскемт: Мы должны побывать там.

Парусник уравнял свою скорость со скоростью вращения Пскемта, завис над гигантским знаком Тукана и осторожно поплыл вниз. Пустынная планета была покрыта темными песками, из которых кое–где поднимались изъеденные, полуразрушенные, накренившиеся, как тонущие корабли, останцы. Среди песков лежала площадь, замощенная треугольными плитами, по которым от вечного ветра безостановочно струились мелкие песчаные ручьи. Навк и Дождилика ступили в эти потоки, погрузившись по щиколотку.

— Вон там стоит пирамида, — махнув рукой, сказал Навк. — Я думаю, что в ней и находится вход в сокровищницу. Только интересно, имеют ли сейчас сокровища Хозяев хоть какую–нибудь ценность?

— Мы же не торговцы, какая нам разница?.. — пожала плечами Дождилика. — Важно узнать, что было ценностью для тех, кто исчез тысячи лет назад, оставив нам Галактический Тракт:

Пирамида, замеченная еще с орбиты, постепенно увеличивалась. Наконец стало возможно разглядеть ее во всех подробностях. Такая огромная, что трижды превышала высоту Парусника от клотика до клотика, она была срезана сверху, и к той площадке вела единственная узкая лестница, выбитая в стене. У подножия лестницы лежал высокий бугристый холм. Песок скопился вокруг него, длинными заносами забирался почти на вершину.

Холм загораживал подступы к лестнице. Навк и Дождилика в нерешительности остановились. Вдруг весь холм вздрогнул. Песок посыпался с его хребта. Раздалось глухое хрипение, скрежет. Прямо перед людьми часть покрова внезапно начала сминаться складками, и из–под них обнажился огромный тусклый глаз, затянутый багровым дымом.

Глаз без выражения глядел на Навка и Дождилику. Они оцепенели под гипнотическим испытующим взором. Но вот колыхание снова прокатилось по туше. Обрушивая лавины песка, холм подался вверх. Тяжелая башка с бивнями и единственным глазом поднялась в воздух. Распрямились восемь могучих лап, костяной гребень вылез на хребте. Глухой рев взметнул два смерча по сторонам ощеренной пасти. Перед людьми стоял Зорг — страж–ящер сокровищницы Хозяев. Качнувшись, Зорг двинулся на людей.

Навк окаменел, не в силах сделать ни шага.

Башка Зорга с хрустом метнулась вперед. Два бивня, выбивая фонтаны песка, прочертили рытвины справа и слева от Навка и Дождилики. Пыль окутала все вокруг.

Навк отшатнулся и почувствовал, как Дождилика схватила его за руку.

— Стой!.. — крикнула она.

Пыль оседала. Навк увидел, что исполинская башка находится прямо перед ними.

Багровый глаз закрылся, и чудовище было неподвижно. А по его челюстям, по рылу, по веку, по лбу, по темени в каменном панцире были прорезаны ступени.

— Легенды говорят, что Зорг видит человека насквозь, — сказала Дождилика. — Смотри, он разрешает нам идти:

Навк поколебался, но, собравшись с духом, шагнул на первую ступень. Друг за другом Навк в Дождилика поднялись на спину гигантского ящера, который еще не полностью вылез из пещеры под пирамидой, прошли по гребню и перебрались на лестницу в стене.

Она восходила так высоко, что горизонт разошелся в необозримую даль. Парусник проступил черной ажурной конструкцией над золотистой пустыней. Темно–алый диск светила стоял над Пскемтом в полнеба. Никакая другая планета не имела столь же великого солнца.

Поднявшись на верхнюю площадку, Навк и Дождилика увидели, что всю пирамиду насквозь, как колодец, пронзает каменная труба. Сверху вниз в нее убегала винтовая лесенка. Но почти до самого верха труба была заполнена шевелящейся лавой, как жерло вулкана. Вязкая кровь планеты лениво переливалась в шахте, на ней лопались пузыри.

— Дальше дороги нет: — пробормотал потрясенный Навк и тотчас отскочил в сторону, потому что труба пришла в движение.

— Смотри, ее раскручивает Зорг!.. — оглядываясь, воскликнула Дождилика.

Они подбежали к краю площадки и увидели, как далеко внизу, взрывая пыль, страж–ящер ползет прочь от пирамиды. Из его панциря сзади торчало вплавленное кольцо, от которого тянулась ржавая цепь, уходящая в клюз–воронку у подножия пирамиды. Видимо, эта цепь крепилась к внешней стенке трубы–стакана и была многократно намотана на нее так, что если потянуть цепь на себя, то труба начинала вращаться, как катушка ниток на шпеньке.

Труба крутилась все быстрее и быстрее, и под действием центробежной силы жидкая лава приникла к стенкам колодца, поднявшись до самой кромки и обнажив его сердцевину, где извивалась винтовая лестница, штопором уходя вниз.

— Здесь нельзя сомневаться, — быстро сказала Дождилика. — Когда Зорг вытянет цепь на полную длину, вращение трубы прекратится, и лава зальет тех, кто не будет спешить на этой лестнице:

Навк и Дождилика взбежали на мостик, ведущий к лестнице. Едва первая волна лавы перелетела через край и расплескалась по камням, они помчались вниз, цепляясь за тонкий, нестерпимо горячий ствол, вокруг которого и вилась лесенка.

Чудовищное сверло ввинчивалось в преисподнюю. Все исчезло, осталось лишь едва освещенное жерло вулкана, круто закрученная спираль, зной и грохот ног. Дыхания не хватало, сердце разбухало, раздирая грудь. Лестница все не кончалась. Навк чувствовал, что сходит с ума от бешеного спуска. Но когда показалось, что все силы уже исчерпаны и спасения нет, из глубины выдвинулся каменный конус. Острие его было срезано, и в диске этого сечения зияла раскрытая диафрагма люка, в котором исчезала лестница. Навк и Дождилика нырнули в него, и створки диафрагмы с лязгом захлопнулись над их головами, ибо Зорг растянул цепь на всю длину, и труба перестала вращаться.

Глава 25. СИНИСТЕР

Слабые светильники, померкшие за прошедшие тысячелетия, едва освещали прозрачным синим светом дикие скалы, в которых рукой человека в незапамятные времена были высечены проходы, плавно уводящие вниз. Грубо обтесанные стены сохраняли следы кирки и кайла.

— Хозяева были очень жестокой цивилизацией, — рассказывала Дождилика. — Они правили Галактикой несколько сотен веков, и это было время необыкновенного расцвета Млечного Пути, но и необыкновенного упадка человеческой жизни. Хозяева умели мгновенно перемещаться в пространстве, жить в открытом космосе без скафандров, силою мысли двигать предметы, управлять природными катаклизмами, взглядом излучать энергию, без помощи науки постигать тайны мироздания, внушать огромным массам рабов любые чувства: Объединившись, Хозяева подчинили своей воле всех людей Галактики. Хозяева не считались ни с какими жертвами, ни с какими затратами, реализуя каждый свой замысел, даже если он был чудовищен и бесцелен.

Самих Хозяев было ровно миллиард. Они достигли бессмертия и прекратили продолжение своего рода, когда отсчитали миллиардного ребенка, отобранного из толп рабов и прошедшего обряд посвящения. Обостренные чувства Хозяев любое свое проявление переплавляли в произведение искусства, но высокое совершенство стояло по колено в крови рабов. Хозяева не разрешали рабам строить машины, потому что раб с машиной становится сильнее своего владыки. На машины у Хозяев было табу, все работы выполнялись вручную. На той планете, где у рабов вдруг появлялась машина, все рабы поголовно вырезались. А для того, чтобы перебрасывать рабочую силу с планеты на планету без помощи машин, Хозяева выстроили Галактический Тракт.

— И как погиб этот всесильный народ? — спросил Навк.

— Быть может, он еще не погиб: Если глядеть с Гвит–полюса в сторону галактики Петушиный Гребень, можно видеть летящий к ней сквозь Орпокену гигантский каменный куб. В этот куб вошли все Хозяева, замуровали себя и выбросились из Галактики. Непонятно, зачем они это сделали. На одной стороне куба начертан иероглиф, который читается как «отчаяние».

Тоннель вывел Навка и Дождилику к широкой и длинной лестнице, на вершине которой, преграждая дальше путь, лежал колоссальный человеческий череп. На его лбу горел знак.

— Он тоже обозначает «отчаяние»? — спросил Навк.

— Нет. Это целая фраза. Ее можно прочитать так: «Мы знаем лишь малую часть простого, а прочее — бесконечно».

Они поднялись по сумрачной лестнице и увидели, что череп снизу образует словно бы арку, под которую уводит дорога.

Арка открывала проход в огромную неровную пещеру, посреди которой стоял гигантский механизм. Навк и Дождилика обошли его по кругу, внимательно разглядывая все оси, барабаны, передачи, шкивы, крепления и пружины. Невозможно было разобраться в этой груде перепутанного железа, уже порядком заржавевшего и от времени начинающего оседать. Навк осторожно тронул рукой одно из зубчатых колес, и оно неожиданно легко и плавно закрутилось. В глубине побежали какие–то цепи, что–то переместилось, перевернулось, посыпалась ржавчина и раздался рокот.

Мотор, хоть и древний, был еще в рабочем состоянии.

— Это машина для перемещения в пространстве, — прочитала выбитую на стене надпись Дождилика. — Великая тайна Хозяев:

— Пойдем дальше, к сокровищам, — позвал ее Навк.

Они перешли в следующую пещеру, но в ней на каменной платформе тоже стоял двигатель.

— А это машина для перемещения во времени, — прочитав другую надпись, сообщила девушка.

— Значит, Хозяева путешествовали в прошлое и будущее?.. — поразился Навк.

— Нет. Они только построили машину для этого. Они считали, что путешествия во времени лишают мир смысла.

Они пошли дальше. В третьей пещере снова был двигатель — Машина Метаморфоз, загадочный философский камень Млечного Пути. Эта машина преобразовывала одно из четырех состояний бытия в любое другое — материю в пространство, пространство во время, время в одухотворенность, одухотворенность в материю, и так сколько угодно в любых сочетаниях, но в равном объеме — в одном таланте.

— Это уже близко к сокровищам, — сказал Навк, положив руки на рычаги и словно примериваясь двинуть их.

Но и дальше опять стоял двигатель — Машина Гармонии.

— Я не знаю принципа ее действия, но слышала о ней от папы. — Дождилика взяла Навка за руку. — Не надо, не трогай ее, Навк: Она порождает гармонию Абсолюта.

За несколько тысяч лет до Нанарбека император Бельтан проник сюда и снял с нее чертежи, чтобы сделать свою империю идеальным миром. Когда эта машина была установлена и запущена в скоплении Глагол, вся империя благословляла Бельтана.

Но законы гармонии таковы, что она либо заполняет все пространство, либо ее нет вообще. Машина Хозяев имела мощность, пригодную лишь для гармонизации скопления Глагол. На то, что находилось вне этого скопления, ее силы не хватало, и Абсолют начал все выжигать. Огненный вал двинулся от Глагола и мог спалить весь Млечный Путь. Но Бельтан уже достиг той степени совершенства, когда понял его чудовищность, и взорвал машину, покончив самоубийством и разметав все скопление.

Огромную брешь на месте Глагола сейчас называют Великой Пустотой, или Йоргом.

Навк и Дождилика пошли дальше и в пятой пещере нашли Машину Энергии — двигатель, выделяющий энергию из ничего.

— Это и есть вечный двигатель? — спросил Навк. — А почему он не работает?

— Зачем Пскемту океаны энергии?

В шестой пещере стояла Машина Равновесия.

— Это что, вторая Машина Гармонии? — поинтересовался Навк.

— Нет, это скорее двойник вечного двигателя, но наоборот. Он преобразует все виды бытия в ничто. Вселенная нуждается в противовесе. Двигатели Хозяев нуждаются в Антидвигателе.

Седьмая пещера заключала в себе Машину Познания — склепанный из шестиугольных плит шар, подвешенный на цепях к потолку. Снизу из шара выходила длинная игла, упирающаяся в страницу огромной книги, лежавшей на специальном подиуме.

— Каждый, кто приходит сюда, переворачивает страницу, — сказала Навку Дождилика.

Навк подошел к книге. Листы ее были из тонкой фольги. Шар, неуловимо покачиваясь, выдавливал на них иероглифы. Вся страница была уже исписана.

Механический разум ждал, когда ему перевернут лист.

— «Никогда не дели на познанное и непознанное, — начала читать Дождилика. — Желающий знать пусть знает. Мысли, и да будет разум твой подобен чаще. Пусть будет глубоко твое страдание. Страдание разума — от того, что сосуд, в который он помещен, из материи, одолеваемой бессмыслием. Пусть мыслящий борется не с телом, а с его бессмыслием. Мыслящий всегда несчастен, ибо позади него путь, ограниченный рождением, а впереди путь — бесконечный. Смерти нет. Нужна сила, чтобы идти вперед. Кончается страница. Близится молчание. Прочти. Быть может, ты знаешь больше. Тогда ты впереди всех».

Навк был потрясен жизнью этого разума — одинокого, страдающего, неподвижного, отверженного вселенной и временем: Он высвободил лист из–под острия иглы и перевернул. Книга была исписана на треть. Навк попытался приподнять исписанные листы, но увидел, что они слиплись и проржавели насквозь.

После седьмой пещеры долго тянулся пустой тоннель.

— Странные сокровища у Хозяев: — задумчиво произнес Навк.

— Все машины в мире являются разновидностями или сочетанием этих, — ответила девушка. — Для Хозяев они были истиной, а только истина может быть сокровищем:

Каменная тишина была полна бесплотных, как тени, звуков на грани человеческого восприятия. Словно тихо переговаривались души Хозяев, сопровождая путников своим шепотом.

Но вот бледный свет растворил мрак в дальнем конце коридора. По мере приближения, он сконцентрировался в прямоугольник выхода. Навк и Дождилика достигли его и замерли на пороге, пораженные.

В зале, своды которого уходили в неоглядную высоту, стоял, излучая белое сияние, их Парусник.

— Как он сюда попал?!.. — воскликнул Навк, оправившись от замешательства. — Мы же оставили его наверху!..

— Это какой–то секрет Хозяев: — начала было Дождилика, но Навк, схватив ее за руку, потащил к кораблю.

На острие причальной иглы Парусник вздымался в черный простор над головами — огромный и невесомый, словно выдох вечности. Его изогнутые, похожие на натянутые луки, упругие обводы словно рассекали мрак. Борта ощутимо–кругло выступали из темноты пещеры. Мачты и бушприт, как лучи, летели вперед и вверх, пронзая слепой воздух. Все огромное оперение Парусника было распущено, и каждый парус был надут, хотя в пещере не было ветра. Реи и весь такелаж на луках обводов натянулись тетивами, чуть звенящими в подземелье. Этот неуловимый звон путники и слышали в тоннеле.

— А ведь это не наш Парусник, — вдруг сказала Дождилика. — То есть, это вовсе не Парусник:

— Как это?.. — пробормотал Навк, но вдруг и сам понял, что даже Хозяевам не под силу обуздать и стреножить их вольный корабль.

Перед ними, в точности, как настоящий, стоял Парусник из чистого серебра, выкованный неведомыми кузнецами в незапамятные времена и оставленный здесь навеки словно в знак безмерного изумления — вечное возвращено в вечность.

— Как он похож: — сказал Навк, обходя корабль с задранной головой. — Ты никогда раньше не слыхала о нем?..

— Нет, — ответила Дождилика. — Клянусь, я сама придумала Парусник: О Пскемте я знала только то, что здесь находятся Машина Гармонии и Синистер:

— Как красиво: — с болью восхитился Навк. — Как же красиво они его сделали!..

— Наш лучше, — вдруг возразила Дождилика.

— Конечно: Наш — живой: А этот зато бессмертен:

Они пересекали темный зал и увидели на возвышении слабо освещенную резную беседку.

— Это последняя стена сокровищницы Пскемта, как гласит предание. Здесь бьет заповедный ключ Синистер, — сказала девушка.

— Я слышал про этот ключ. В Галактическом Эпосе «Сатариада» говорится, что силант Ребран дал Сатару испить воды из этого источника, после чего Сатар стал бессмертен:

— Нет, это ложь!.. Сатар не может создать ничего нового. Он перевирает и выдает за свое то, что создали природа, Корабли и Люди. Он походя осквернил имя Синистера:

Они остановились между двумя тонкими витыми колоннами, поддерживающими над беседкой ажурный купол. Посреди беседки на дне каменной чаши блестела чистая родниковая вода.

— Мы с тобой должны выпить воды Синистера: Хозяева выискивали среди своих рабов сильных и одаренных детей и приводили их сюда. Выпив воды, дети сами становились Хозяевами.

— Ты хочешь, чтобы и мы стали Хозяевами? — удивился Навк.

— Не в этом дело: Папа говорил мне, что Пскемт — это не просто планета, это древний Корабль–Матка. Только здесь можно было брать воду, которой Корабли вспаивали Первых Людей, рожденных в их чреве. Синистер — последний источник такой воды в Галактике:

Навк молча опустился на колени у чаши, протянул руки к воде, сложив ладони лодочкой, зачерпнул ледяного холода и поднес к губам. Дождилика тоже опустилась перед Синистером.

— Знаешь, — напившись, сказала она, — когда у нас будут дети, у нас ведь не найдется времени среди всех чудес Галактики снова отыскивать Пскемт: Надо взять воды Синистра с собой.

Навк огляделся по сторонам и увидел на резных перильцах беседки хрустальную фляжку со шнурком. Он взял ее и подал девушке.

— Эту фляжку забыл император Бельтан, — рассмотрев золотую анаграмму, сказала Дождилика. — Знал ли он, что она понадобится нам?..

Дождилика опустила фляжку в источник.

Они двинулись в обратный путь, снова прошли под днищем серебряного Парусника, одолели длинный тоннель, миновали анфиладу пещер с ржавыми машинами и сквозь арку под гигантским черепом попали на широкую лестницу.

В последнем помещении, над которым была только лава, Навк перебросил обратно огромный рычаг, и в недрах скалы что–то зарокотало. Где–то наверху, где Зорг, видимо, давно уже вернулся в свое логово под пирамидой, начала вращаться титаническая труба, наматывая на себя цепь и раздвигая лаву по сторонам.

Навк и Дождилика ступили на круглую плиту под винтовой лестницей. Диафрагма люка разошлась, и каменная плита, к удивлению людей, вдруг с легкостью стронулась, крутясь вокруг центрального столба, по ступенькам побежала вверх, как гайка по резьбе болта. В память о сокровищнице Хозяев на груди Навка висела хрустальная фляжка с волшебной водой заповедного Синистера.

Глава 26. ПСАЙ

Одним из первых выстрелов Зоргу отсекли цепь, тем самым предоставив ему свободу действий. Псаи не обладали в достаточной степени маневренностью в условиях планетарного тяготения и атмосферы, поэтому они не смогли совершить высадку десанта на верхнюю площадку пирамиды или на лестницу. Механоидам пришлось пробиваться в сокровищницу Пскемта сквозь сопротивление страж–ящера. Лазерные уколы не успевали прожечь его скорлупы. Не меньше сотни механоидов были растоптаны, расплющены, разорваны разъяренным чудовищем. Пыль исчезла с каменных плит, покрывшихся выбоинами от когтей Зорга и ударов боевых орудий. Один истребитель, смятый и раздавленный, горел, другой лежал на боку. Возле него, вонзив оба бивня в его брюхо, громоздился Зорг, сраженный с орбиты залпом фокусных лучебоев крейсера Сатара. Псаи, как вороны на кладбище, усеяли все пространство вокруг пирамиды, а механоиды облепили лестницу.

Навк и Дождилика поднимались на вертящейся платформе. Над головами появился свет. Взлет по лавовому колодцу заканчивался. Еще несколько оборотов, и люди ступили на мостик.

Не меньше десятка механоидов торчало со всех сторон, нацелив на них лучебои.

Навк отпрянул, а Дождилика вскрикнула.

— Люди, вы арестованы! — прожужжал один из механоидов. — Не совершайте резких движений! Выполняйте мои приказы! Ваша жизнь в большой опасности!

Навк оглянулся — мостик за его спиной обрывался в пустоту. Платформа уже опустилась глубоко вниз, и возможность отступить в недосягаемые недра Пскемта была утеряна.

— Прошу следовать за мной! Прошу следовать за мной! — жужжал механоид.

— Ваша жизнь под угрозой!..

Лицо девушки было бледным, губы крепко сжаты, а глаза смотрели с такой болью, что Навк взял Дождилику за плечо, рискуя быть сожженным из лучебоя.

— Погляди на Парусник, — сказала Дождилика.

Парусник был накрыт квадратной сетью, углы которой были притянуты к земле. Сеть была скована из цепей — Навк увидел это даже на таком большом расстоянии. Цепи перехлестывали Парусник через корпус, привязывая к вбитым в камень крюкам, они окрутили мачты и бушприт. Даже причальная игла была уже забетонирована в огромный блок. Парусник оказался в плену, высвободиться из которого невозможно.

Под конвоем механоидов Навк и Дождилика сошли на площадь перед пирамидой.

Колоссальный шар умирающего солнца Пскемта давил сверху, точно неизбывная беда.

Навк посмотрел на тушу сраженного Зорга. Исполинская голова вывернулась из бронированного воротника в панцире и запрокинулась набок. В застывшем коричневом зеркале глаза отражались снующие механоиды. Из всех щелей треснувшей скорлупы курился пар. Плиты под Зоргом были черными от крови.

— Не плачь, — сказал Навк Дождилике. — Мы все равно выберемся и высвободим Парусник:

Их привели в рубку одного из истребителей и пристегнули к креслам. Завыли турбины псая, корпус задрожал. Пленники почувствовали движение корабля.

Потряхивание и толчки сменились плавным покачиванием — псай оторвался от земли.

Все иллюминаторы корабля были задраены, и пленники ничего не могли видеть. Потом со всех сторон послышалось урчание — так бурлит воздух разрываемой атмосферы.

Когда урчание угасло в басовых нотах, пленники поняли, что псай вышел в космос.

— Приветствую вас на борту, — раздался вдруг из динамиков пульта безжизненный голос механоида. — Говорит бортовой компьютер патрульно–сторожевого автоматического истребителя номер 207 крейсера эпсилон 11 корпуса Си спецфлота Пцеры. — Навк и Дождилика молчали, глядя на приборную панель. — Высшим Трибуналом Корабельной Корпорации Сатара вы признаны сверхопасными преступниками Галактики, подлежащими уничтожению при первой возможности.

— В чем нас обвиняют? — громко спросил Навк.

— Узнать, в чем вас обвиняют — значит, усугубить свою вину, — ответил голос. — Вы будете уничтожены через тридцать четыре минуты.

Сердце Навка забухало, кровь отлила от лица. Он оглянулся на Дождилику. Девушка толчком головы откинула кудри.

— Я люблю тебя, — сказала она. — Разве есть что–то важнее этого?..

— Я буду задавать вопросы, вы будете отвечать четко и быстро. Мои приборы сканируют мозг каждого из вас. Я буду карать за лживые ответы. Информация обрабатывается мною и передается на крейсер.

Два шлема на кронштейнах поднялись над головами пленников и нахлобучились.

Захваты обжали горло.

— Где в данный момент находится человек по имени Корабельщик?

— Не знаю, — ответил Навк, усмехаясь. И вправду, кто знает, где сейчас летит Мгида?

— Истинность подтверждаю. Похвально. Мало информации. Предосудительно. Каковы планы действия Корабельщика?

— Не знаю.

— Аналогично. Каков механизм действия Галактического Тормоза?

— Не знаю.

— Что такое «Вольтан», который вы разыскиваете?

— Не знаю.

Компьютер долго молчал.

— Если вы ничего не знаете, — другим голосом спросил он, — почему вы решили, что вправе направить Галактику по иному пути развития, нежели нынешний? Чем вы руководствуетесь? Где ваши ориентиры? Зачем держитесь друг за друга, если из–за этого у вас лишь дополнительные трудности? Почему вы не отступаетесь от своего, хотя через двадцать две минуты будете уничтожены?

— Не знаю, — усмехнулся Навк.

Компьютер снова молчал.

— Сканирование показывает, что ваш мозг не содержит логически оформленных конструктивных сведений. Ассоциативные связи представлены в объеме примерно в восемь миллиардов бит. У вас информации о дальнейших действиях — ноль. Вычислить алгоритм невозможно.

— Это замысел Кораблей, — сказал Навк Дождилике. — Они знали, что случится после их смерти: Чувствуешь, как они оберегают нас?.. Мы спасемся, я верю в это:

— Процесс вашего уничтожения необратим, — заявил компьютер. — О программе действия корабля нельзя говорить «замысел». Вычислительные машины не имеют замыслов.

— Корабль и человек — это почти одно и то же, — сказал Навк.

— Запрещено! Запрещено! Запрещено! — заверещал компьютер. — Запрещено идентифицировать корабль как человека! Требую ответа: где находится драгоценный камень из древнего сооружения на планете Ракай?

— У меня, — сам не зная почему, просто сказал Навк.

Из пульта с быстротой молнии вылетел щуп, почти уткнувшись прямо в лоб Навку.

Попискивая, щуп забегал сперва вокруг головы, потом стал спускаться вниз.

— Стекло. Вода, — сообщил компьютер, после того, как щуп исследовал фляжку с водой Синистера. Навк ждал, когда чувствительная голова щупа доберется до его перстня.

— Золото. Базальтовая галька, — констатировал компьютер и, дождавшись конца исследований, сказал: — Ты лгал. У тебя нет драгоценного камня. Где он?

— Тогда я не знаю, — ответил Навк и вдруг почувствовал такое огромное преимущество перед машиной, что даже странно было думать, что он сейчас умрет.

— Десять минут до вашего уничтожения, — сказал голос. — Дальнейшее ведение допроса представляется бессмысленным. Включаю видеопроекцию с борта флагманского крейсера.

На пульте зажегся экран, и пленники вновь увидели прикованный к Пскемту Парусник. Свет красного солнца словно причинял боль. Объектив камеры начал отходить вдаль. Парусник уменьшился, перспектива разворачивалась, и наконец вся планета уместилась на экране.

И вдруг она исчезла. На ее месте клубилось золотое облако. Какие–то силы распирали его изнутри. Оно излучало яркий свет. Черные и багровые сгущения выпирали из недр наружу. Внутри него извивались пласты огня и надувались пузыри.

Наконец облако развалилось на мириады обломков, медленно поплывших во все стороны.

Дождилика закричала, забившись в ремнях. Навк осознал, что ни Пскемта, сокровищницы Хозяев, ни Парусника, лучшего корабля Галактики, больше не существует. Сатар уничтожил все.

— Ваш корабль ликвидирован, — выключая изображение, сказал компьютер. — До вашего уничтожения остается сорок секунд. Прощайте.

Дрожь пронзила тело Навка. Волосы шевельнулись на голове.

— Подождите, люди, — вдруг странным голосом сказал компьютер. — Так вы говорите, что корабли в люди — это:

Взрыв рванул прямо в рубке, разнеся компьютер на клочки. Тугой обжигающий ветер ударил в лица.

— На–авк!.. Ну скажи мне что–нибудь!.. — закричала Дождилика.

— Я не знаю: — прошептал Навк.

Корабль словно лопнул, как расколотое надвое полено. С лязгом и грохотом сработала дьявольская пружина катапульты. Два человека — юноша и девушка — в вихре леденеющего воздуха были вышвырнуты прямо в креслах в пучину открытого космоса.

Глава 27. ВОЛЬТАН

«Не странно ли, что мы живы?»

«Что я могу ответить?»

«Может быть, теперь мы бессмертны?»

«Наверное. Скорее всего. Следует ожидать, что так».

«И мы — Хозяева?..»

«В какой–то степени — да. Мы же испили воды Синистера. Значит, обрели их способности. Никто, кроме Хозяев, не мог жить в космосе:»

«Знаешь, Навк, мне так жалко: Я хочу остаться человеком:»

«Мы и остались людьми: Только иными».

«А я хочу, как раньше:»

«Тогда бы мы умерли».

«Но ведь нам нечего бояться смерти? Ведь там, за ее чертой, нас ждет папа. Мне всегда было хорошо там, где он:»

«Но мы должны закончить дело!»

«А потом? Мы больше не будем людьми? Мы будем жить вечно?»

«Когда–нибудь да умрем. Жить в вечности невозможно».

Они сидели на треугольной плите, какими была вымощена площадь вокруг пирамиды на Пскемте. Плита, как плот, плыла в пустоте космоса среди роя больших и малых обломков. Каменные глыбы, тускло озаренные близким светилом, неуклюже вращались, переваливались. В новорожденном астероидном поле еще не было уравновешенности и слаженности древних потоков. Обломки постоянно сталкивались друг с другом, дробясь на мелкие части или взрываясь. Все пространство было наполнено тушами летучих скал и вспышками света.

«Что же нам теперь делать?» — спросила Дождилика. Они переговаривались мыслью, взглядом. Наверное, они могли бы говорить друг с другом через целые сотни световых лет, но их неумолчно звучащий зов не достигал Парусника.

«Парусник погиб. Что же нам делать?..»

«Что и раньше: Мы должны найти Вольтан».

«Но где? Как? Это невозможно!..»

«Не знаю:» — ответил Навк.

Сколько времени прошло, пока они безмолвно дрейфовали среди руин Пскемта, определить было нельзя. Их окружала сама вечность, не имеющая ориентиров. Но вдруг в душе Навка взорвался крик девушки:

— Навк!.. Навк, смотри! Это Парусник!

Навк встрепенулся. Дождилика стояла на краю плиты. Сквозь лохмотья ее комбинезона просвечивало голое тело. Прижав ладони к вискам, Дождилика напряженно вглядывалась куда–то в круговерть тяжелой каменной метели. Навк подошел к ней.

— Вон там!.. Он был вон там!.. — сказала Дождилика.

Острая жалость раздирала душу Навка.

— Ты мне не веришь? Я видела его! Он жив! Он где–то там! Он просто не может найти нас!.. — горячо повторяла девушка.

Навк обнял ее, и она поникла, медленно опустилась на плиту.

— Мы построим другой корабль: — чувствуя, что это бессмысленно, произнес Навк.

— Вот он, — вдруг спокойно сказала Дождилика, глядя все в ту же сторону. Навк обернулся и обомлел. Одна огромная глыба отошла, другая опустилась, и вдали, точно пламя свечки во мраке, Навк увидел Парусник — яркий, чистый хрустальный кораблик плыл среди каменных россыпей.

Плита рванулась вперед, повинуясь влечению хозяев. В длинном прыжке она преодолела расстояние до разошедшихся скал, а потом двумя точными виражами обогнула их, вылетая туда, где только что был Парусник.

Но теперь там его уже не было. «Мираж?..» — растерянно подумал Навк. Тотчас Дождилика толкнула его. Белый парус блеснул в другой стороне и снова скрылся за астероидом.

Плита помчалась туда. Мелкие камни мелькали вокруг. Большие обломки, как айсберги, грузно проползали мимо. Дождилика и Навк, стоя на коленях, держались друг за друга, чтобы не сорваться. Но Парусник снова исчез.

— Где он?.. — озираясь, спросил Навк. Парусник, как по волшебству, снова сверкнул вдали. Жемчужное свечение метнулось по диким камням. Ореол угас за горбом скалы. Плита, как птица, вновь устремилась за корабликом.

Казалось, какая–то злонамеренная сила влекла Парусник, заставляя на мгновение появляться и скрываться вновь, убегать от хозяев, лавировать среди движущихся астероидов, прятаться, запутывать. Навк и Дождилика мчались по его следу, но никак не могли догнать — легкий Парусник, как перышко в ураган, улетал прочь, словно заманивая людей в ловушку.

— Мы все равно догоним его, — умоляюще глядя на Навка, сказала Дождилика. — Мы отыщем его, правда?..

И вдруг, пронзив рой обломков, промчавшись между двух утесов, которые врезались друг в друга за их спиной, люди оказались в чистом пространстве. Прямо перед ними в облаке своего света, весь в иголочках голубого огня, сиял их Парусник — стая надутых парусов над точеным корпусом, луч бушприта, горделиво поднятый вверх, и изогнутыми саблями крылья кливеров над ними, причальная игла и две лазурных звезды на клотиках — зрелище и дивное, и гибельное.

— Это не он, — закрывая лицо руками, произнесла Дождилика. — Это не он. Это его двойник из сокровищницы Пскемта:

Такого удара Навк не ждал.

Серебряная игрушка Хозяев, вынырнувшая из–под обваливающихся сводов, плыла по простору вселенной. Вокруг нее трепетными волнами растекался свет. В смутном отблеске Навк увидел вдали какое–то тело. Присмотревшись, он различил массивный темный шар размером с небольшую луну. От полюса к полюсу шар на дольки расчленяли ровные, как по линейке, трещины. По экватору шар был охвачен огромным обручем.

— Дождилика: — позвал Навк. — Сатар уничтожил наш кораблик, его мачты и паруса сгорели, но дух его жив: Смотри, ведь он вывел нас к Вольтану:

Но Дождилика плакала, и только горечь была в душе Навка, когда он ясно и отчетливо понял, что победит в этой схватке.

Их космический плотик скользнул вниз, мимо блистающего серебряного обмана, в сумрак гнетущего секрета Кораблей, который был упрятан в недра планеты, той, что много тысяч лет спустя другою расой была избрана для своей сокровищницы. Навк почему–то знал, что им надо опуститься на поверхность обода, сковывающего планетоид.

По воле Навка плита, как с горки, скатилась с орбиты и остановилась посреди черной равнины. Навк поднялся, а Дождилика осталась лежать лицом вниз. Навк не стал ее трогать; он сошел на шероховатый камень и сделал несколько шагов.

Огромное солнце, еще недавно озарявшее песчаные равнины Пскемта, казалось помятым. На небе не было звезд, лишь изредка вспыхивали огни астероидных катастроф. Весь небосвод был полон мельтешением почти неразличимых каменных обломков.

Ни одного из них невозможно было увидеть снизу, но все вместе они создавали эффект непрочности, кипения неба, перемещения масс темноты и скоплений мрака.

Навк опустил голову. Черная однообразная равнина расстилалась кругом до близкого, словно обрыв, горизонта. Черное нечеловеческое небо клокотало сверху.

Красное дымящееся солнце, как глаз угрюмой вечности, пристально взирало на двух людей, брошенных в самую пучину беды.

Навк вернулся к Дождилике, сел рядом и стал гладить ее кудри.

— Не плачь, — сказал он. — Мы на Вольтане.

— Мне кажется, что уже нет никакой разницы: Я устала, Навк: Я потеряла все самое дорогое: Я больше не хочу жить:

— Твой отец терял и большее: Но он дрался до последнего: Нам надо довести дело до конца: Потерпи еще немного: Мы не можем сойти с этого пути:

Навк поднялся и вытащил из оправы перстня перлиор. Звездная жемчужина переливалась на ладони, как последняя в жизни крупинка радости. «В Храме Мироздания на Ракае было сказано, что на Вольтане он будет семенем, зерном:» — подумал Навк.

Сжав жемчужину в ладони, он медленно побрел по равнине, глядя под ноги. Он остановился у небольшой трещины в камне, присел на корточки возле нее, ощупал ее пальцами и осторожно опустил сияющую капельку в черный разъем. Потом он снял с шеи фляжку с водой Синистера, вытащил пробку и вылил воду вслед за жемчужиной, а флакончик, размахнувшись, швырнул прочь.

Больше делать было нечего. Навк поднял лицо, глядя в небо. В душе было пусто, на сердце тяжело. Словно древние краски на иконах, проступили сквозь мглу лики созвездий, глядевших печально и тревожно. Навк смотрел в это небо и думал, что во вселенной звезд неизмеримо больше, чем душ, и чем будет он под этими вечными огнями? Он, человек, стоящий на черном камне, что плывет в дикой пустоте. Зачем создан этот простор, этот свет и эта боль, наполняющая любую вещь в мироздании?

И что может сделать он в сравнении с мощью и величием гигантских звездных скоплений и бесконечных пространств? Какой свет рассеет эту мировую тьму и какой звезде он будет принадлежать? И нужен ли кому–нибудь, кроме него самого, свет его звезды?

Что–то коснулось нога Навка. Навк опустил глаза. Тонкий стебелек, поднявшийся из трещины, как котенок, потерся о лохмотья его штанины.

Навк не удивился. Он понимал, что финал недалек и надо ждать небывалых чудес.

Стебелек медленно тянулся вверх. Вот один листочек отклеился от него, вот второй, третий, вот лепестки выгнулись в зубчатый воротничок, вот набухла завязь. Язычки стеклянного пламени рассекли ее тугой узел, выползли вверх, изгибаясь, расширяясь, образовали соцветие и сомкнулись. Большой хрустальный шар на тоненькой лапке покачивался среди черной равнины.

Но тотчас трещина, куда Навк опустил перлиор, дрогнула и побежала в обе стороны.

Навк сделал шаг, пытаясь догнать ее. Она, как пугливая собака, приостановилась, а потом стремительно брызнула вперед, исчезая в дали антрацитового поля.

Навк вернулся к цветку. Хрустальный шар переливался, находя свет даже в той мгле, что его окружала, даже в мертвом огне умирающего светила. Но вдруг могучий толчок повалил Навка. Он тут же вскочил на ноги и увидел, что трещина, разбежавшаяся направо и налево, раздвинулась на ширину ладони. Цветок повис над ней, поникнув хрустальной головой, и Навк подхватил его за стебель.

Камень задрожал под подошвами Навка. Трещина начала разъезжаться. Та сторона, где стоял Навк, поднималась, противоположная сторона, отдаляясь, опускалась.

Навк наклонился над трещиной и увидел, что это настоящая пропасть, разверзшаяся до невероятных глубин. Цветок корнем уходил в эту бездну.

Разлом рос. «Это цветок: — вдруг понял Навк. — Это он: Он пустил корень, и корень разломил надвое обруч, что сковывал Вольтан по экватору:»

Дождилика уже бежала к Навку, который оторвал цветок от корня. Навк едва успел обнять девушку. Могучий удар расколол весь мир. Камень под их ногами, отломившись, полетел в бездну. Все смешалось. Взбесившееся тяготение швырнуло их вверх. Пространство сотрясалось, крутило и вертело их. Дождилика спрятала лицо на груди Навка. Навк, крепко вцепившись в нее, во все глаза глядел, как целые горы взлетали в небо. Двигались какие–то смутные, огромные конструкции, закрывающие багровую звезду. Колоссальные крылья планеты словно расправлялись, встряхивались, качая мироздание. Медленный взрыв разносил Вольтан на каменные лоскутья. Чудовищные полосы непроглядной тьмы рассекали сумрак. И наконец Навк увязал воедино все фрагменты разрозненного зрелища титанической метаморфозы.

Обруч, опоясывающий Вольтан, лопнул. Планета начала разворачиваться, как бутон.

Те линии, что от полюса к полюсу делили Вольтан на доли, были стыками лепестков исполинского цветка. Теперь, когда ничто больше не удерживало их, они возвращались в естественное положение. Вдвое уменьшившийся шар Вольтана увенчался двумя гигантскими цветковыми чашами на полюсах. Это начал работать последний механизм Кораблей. Теперь остановить Валатурб было невозможно.

Та же сила, что выбросила их вон, опустила Навка и Дождилику на центральный шар Вольтана. Они поднялись на ноги и увидели нечто более грандиозное, чем превращение планеты — огромный объем космического пространства отходил прочь, оставляя Вольтан.

Угасающее светило, как надувной шар за ниточку, утаскивало куда–то вдаль. Вслед за солнцем волоклись и обломки Пскемта. Облака космической пыли проплывали со всех сторон, возвращаясь на свое место. Метеоритные потоки, искривленные Кораблями, выпрямляли свои траектории. Лучи звезд, искажаясь на сопряжении пространств, разъезжались, расслаивались радугами спектров. Чудовищные молнии метались там, где друг мимо друга проплывали скопления энергии разных потенциалов. Вакуум светился от напряжения рвущихся гравитационных связей.

Россыпи шаровых молний выскакивали из пустоты там, где лопалась структура зарядов. Звезды качались, словно мячики на волнах, разражаясь бурями протуберанцев. Планеты, как замки из пересохшего песка, рассыпались в прах и труху.

Навк, наконец, понял, как выглядит та зона пространства, которая, подобно разбитой армии, сейчас отступала на свои позиции. Пространство это было в форме клина. Клин врезался в чужой объем и разъединил те области, которые прежде соседствовали; точно ледокол надвое расколол торос и застрял на миллион лет, а сейчас вся махина поехала обратно, позволяя льдам воссоединиться, вновь сомкнуть свое поле в единое целое.

Но зачем Корабли устроили этот космический катаклизм? Какую цель преследовали они, нарушая линейность пространства, ломая его и коверкая?

На Вольтане становилось все светлее. Навк не сразу осознал это, а когда понял, то двух взглядов было достаточно, чтобы разобраться. Клин уходил прочь, нож выдвигался обратно из раны Галактики. Те области пространства, которые раньше стояли рядом, теперь сближались, а значит, сближались и звезды, в них находящиеся. Два ослепительных шарика катились на Вольтан справа и слева. Навк схватил Дождилику за руку, указывая на них, ибо это был двойной знак их огненной смерти. Зажженные ими самими сверхгиганты Джизирак и Сингуль неумолимо сближались, как молот и наковальня. Между ними в точке их обоюдного тарана оставался Вольтан.

— Эти звезды сожрут нас!.. — воскликнула Дождилика.

Два голубых, два злых огня все разгорались, все разрастались. Свет их становился все ярче, все нестерпимее. Последние клочья каких–то туманностей уползающего пространства запылали, и огненные облака потекли мимо Вольтана. Надежды больше не оставалось. Два зрачка беспощадной истины выискивали тех, кто посягнул на волю стихий, кто посчитал себя избранником ушедших миров и теперь разделит с ними их жребий. Как так? Навк не верил в это. Неужели Корабли были столь коварны или равнодушны?..

Джизирак и Сингуль выглядели уже как планетоиды. Они уже почувствовали друг друга цепким собачьим нюхом гравитации. Сквозь истекающее пространство они уже подтягивали друг друга силою взаимного притяжения. Свет их уже разошелся во все стороны, он ревел, как чудовище, на одной страшной ноте. Навк с Дождиликой, чтобы не ослепнуть, повернулись лицом друг к другу. Лицо Дождилики, неожиданно резко, четко озаренное пламенем Сингуля, вдруг показалось Навку таким красивым, что у него, как в первый раз, захолонуло сердце. В свирепости разбухающих светил, в ужасе и смятении, посреди души Навка вдруг ожила такая же мощная любовь, любовь, равная синим сверхгигантам.

Сингуль и Джизирак уже встали по обе стороны вселенной, как две солнечных стены, как два солнечных цунами. Извивающиеся протуберанцы слепящими мостами перекидывались от звезды к звезде. Клочья плазмы, бурля, неслись от стены к стене. Вольтан висел в звездном костре, в облаке великого сияния, и вокруг него, как алебарды эскорта, как копья конвоя, скрестились лучи двух страшных звезд.

Навк еще не чувствовал зноя, вода Синистера еще спасала его, но никакое могущество Кораблей не могло спасти их в котле звездного пожара. Ожоги еще не разъели кожу, но одежда вдруг разом вспыхнула. Навк видел, как огонь лижет плечи и руки, бедра и грудь Дождилики. Темные тела людей сквозили через живую ткань огня, и Навк, почти сходя с ума, увидел, что цветок, расколовший обруч Вольтана, тоже горит.

Дождилика упала на колени, и Навк опустился рядом, обняв ее. Бураны из звездной плазмы перекатывались через них, и странные знаки уже проступали на суровом челе мироздания, когда темный силуэт, до рези в глазах черный в этой печи, в этой топке, вдруг появился в сияющей буре. Его мотало из стороны в сторону, подбрасывало, словно на волнах, и роняло вниз, раскачивало и захлестывало, но он рвался вперед, где его уже никто не ждал. Тень его накрыла двух черных, скорченных людей на раскаленном камне. Шатаясь, они поднялись на ноги, и при виде треснувшего корпуса и рухнувшей грот–мачты, при виде сорванных парусов и обломка причальной иглы никто из них не воскликнул и даже не прошептал:

«Парусник!..»

Глава 28. САТАР

Вековая печать Вольтана была снята с Галактики. Туманность Пцера развернулась в свободном пространстве, как сложенное птичье крыло. Звезды Пцеры, до того словно беспорядочно насыпанные в темный мешок туманности, вдруг разобрались по местам, заняли свои истинные позиции. Обновленная Пцера приобрела свою изначальную структуру — ясную, строгую и сложную, как кристалл. Силы космических взаимодействий, до этого мига смятые, скомканные, почти стертые тем неестественным положением, которое занимали массы звездного вещества, носители этих сил, — внезапно ожили, восстав из недр тысячелетий, заработали, пронзая Пцеру во всех направлениях, свились в один узел, сплелись сетью, в которой светила повисли, как рыбы в неводе, как кони в упряжке.

Две огромные звезды — Сингуль и Джизирак — слились друг с другом, породив новое, невиданное светило. Кроме легендарной Таэры, с незапамятных времен скрытой космическими трясинами Вырлами, Млечный Путь не знал такой звезды. Не только Цветущий Куст и Райская Птица, не только Материнский Сад и Гейзер, но и сверхдальние галактики Коралл, Плюмаж, Солнечная Подкова, Вымпел, Корона Небес, Павлинье Перо, Перламутровый Кубок, Лучистый Герб, Глаз Урагана, Фейерверк, Гребень Дракона, Темная Крепость, Диадема, Ночная Роса, Колесница, Буран — увидели, что в тусклой галактике Млечный Путь засияла небывалая звезда. Сила, что вдохнули в нее Корабли, была столь велика, что она преобразила всю Пцеру, возбудила косное пространство. Туманность превратилась в единый организм, где от светила к светилу по нервам–линиям, по нитям невода, по силовым осям бежала энергия, объединяющая всю Пцеру в неразрывную, неразделимую сущность — в Галактический Тормоз Валатурб.

Валатурб впился в Скут–полюс, заменяя его собою, как при операции насос заменяет слабое, одряхлевшее сердце. Едва родившись, он уже всполошил всю Галактику, сотрясая ее до самых основ. Первый же толчок вывел все внутригалактические связи из режима медленного угасания. Вращение Галактики дало сбой только на мгновение, но это уже поколебало стабильное разбегание звезд от центра, рассеивание Галактики в Орпокене. В механизме вращения Млечного Пути сломалась только одна шестеренка, но это было уже той первой трещиной во льду, по которой узнают начало весны.

Вся Галактика, составленная из космических кирпичиков — звездных скоплений, — почувствовала, как в мерном движении ее элементов один из них вдруг отказался двигаться, затормозил, и возмущение в общем движении принялось расти, грозя охватить всю гигантскую систему. Так давно бездействовавшие силы галактического единства — сама гармоничная организация, замысленная и реализованная Кораблями при строительстве Млечного Пути — вдруг восстали из праха, вдруг проявили себя.

По галактической кровеносной системе к Пцере хлынул немыслимый поток возбужденной энергии. Она была той самой вырожденной энергией вселенной, что, запертая в пределах Галактики, коллапсировалась в режим Энергетического Неблагополучия, образуя непреодолимые препятствия для полетов людей.

Млечный Путь замедлял вращение, и эта энергия, очищая Галактику, служила горючим для Валатурба. Космические течения несли ее к Скут–полюсу. Замысел Кораблей был как на ладони — Млечный Путь полностью остановится тогда, когда горючее кончится и Валатурб перестанет работать; а горючего этого осталось в запасе ровно столько, сколько скопилось энергии вселенной, пока Млечный Путь раскручивался.

Струя энергии била из Валатурба навстречу вращению, как корабельный винт работает в обратном направлении, когда корабль останавливается. Яркий свет излучения вселенной заревом горел во всех окнах Галактики, пылал на пороге, и уже только миг оставался до тех пор, когда копья мироздания пронесутся без препятствий сквозь Млечный Путь и поразят спящих Мамбетов. Гибель их была неотвратима. Раса Мамбетов прекращала свое существование, уходя вслед за своими непримиримыми врагами, поразившими их из–за грани вечности.

Поток энергии, летящий из Валатурба навстречу движению Галактики, как грязевой сель, нес в себе всякий мусор. В чистом океане Орпокены вслед за Млечным Путем волочился шлейф космического хлама в пыли, оставленный ревущим Валатурбом. В этом потоке, крутя и раскачивая, несло и Парусник, выскользнувший из теснин сталкивающихся светил.

Вид у Парусника был ужасен, но корабль оставался живым. В рубке его на клавишном пульте, небрежно брошенный, горел хрустальный цветок, выросший на Вольтане из перлиора, политого водой Синистера. Навк осторожно поднял его. На хрупком, тонком стебельке вместо стеклянного шара светилось парусами–лепестками соцветие–кораблик, маленький Парусник. В теплом свете этого живого уголька мироздания лицо Дождилики было спокойным и счастливым. Кудри ее выступали из мрака тугими медными завитками. И в этот миг в полной тишине за спиной Навка вдруг сам собою забил колокол.

— Это сигнал готовности к бою, — сказала Дождилика. — Папа научил Парусник всем сигналам капитанов Нанарбека:

Парусник лег набок, накренился, разворачиваясь. Заскрипели его суставы, и Дождилика схватилась за Навка. В иллюминаторах звездный полумрак прорезал багровый огонь Вечного Маяка Кораблей, горящего на Скут–полюсе. Внезапно этот фонарь погас — какое–то тело заслонило его, приближаясь к Паруснику. Кровавый ореол засветился по контуру пришельца, очертив его зловещей линией.

— А теперь будет самое страшное: — тихо сказал Навк.

Великий Мамбет, он же Последний Мамбет — Сатар, уцелевший после взрыва Пцеры, — нашел своих врагов, чтобы отомстить им.

Он не выжидал и не лавировал. Он несся прямо навстречу. Навк, видя, как приближается черное чудовище, почувствовал, что бессилен, что от него уже ничего не зависит, что Сатар атакует не людей, не двух ничтожных человечков, а призрак Кораблей. Навк понял, что бой будет вести Парусник.

Парусник вонзился в Сатара, как дротик вонзается в разъяренного дракона. Все его паруса взвились вверх, точно лебеди, вспугнутые с озерной глади. Мачты застонали, захрустел корпус, и огонь забурлил со всех сторон

— синий мертвый огонь гибнущей плоти, что отвергла одухотворение. С огромным прораном в боку Сатар пролетел мимо. Тотчас мощный удар в борт отшвырнул Парусник. Корабль завертелся в вихре магнитных полей, танцуя на бурунах пространства. Вселенная колесом крутилась в глазах Навка. Свечи дальних галактик светящимися линиями процарапали небосвод. Другой удар — в днище — подбросил Парусник, и он взмыл вверх, застонав. Черная тень носилась где–то внизу. Красный огонь Вечного Маяка качался из стороны в сторону.

Но горящий фрегат Млечного Пути раздвинул завесу пыли, и в пустоте за кормой Парусника из глубины космоса всплыл ровный и мощный свет мириадов солнц. Словно мерцающий ветер наполнил паруса. Навк почувствовал, что нет ни боли, ни усталости, а радостью, отвагой и силой переполнена вся душа. Парусник, как драгоценность, заиграл в конусе света Галактики.

Сатар налетел снова, но словно меч рассек его на куски. Бесформенные клочья, извиваясь, отскочили прочь из млечного луча, слипаясь и переплетаясь. Навк почти физически ощутил рев обожженного чудовища. В вираже уклонившись от черного молота. Парусник снова загнал в затылок вепря острогу чистого света. На миг Сатар весь проявился из мрака — жуткая и омерзительная тварь, исчадие пустоты и злобы, страшная ошибка мироздания, дозволившего жить гигантскому мертвому ящеру.

Тяжелая пощечина вновь сбила Парусник, другая перебросила его обратно, и каменная палица протаранила днище, расплескав по волнам Скут–зоны легкие и звонкие щепки волшебных дариальских сосен. Со сломанными ребрами Парусник отпрянул в сторону, и солнечные стрелы впились в брюхо вплотную промчавшегося Сатара. Трепеща, Парусник снова выровнялся с врагом, но Навк знал, какая мука течет по его нервам. Дождилика обхватила голову руками, пытаясь противостоять боли корабля, но уже не было времени останавливать кровь. Ничто уже не могло остановить побоища. Кони безумия, кони возмездия неслись к пропасти.

Парусник и Сатар ринулись друг на друга. На миг, когда тьма клокотала в недрах света, когда свет кипел и бурлил, раздирая тьму, они застыли в равновесии. Капли их крови — огненные шары, сгустки сверхчеловеческой энергии — точно воробьи, запрыгали по пространству. Но враги вырвались из объятий друг друга. Пробитые, разорванные паруса корабля тянули его обратно в схватку. Все острые шпили — клотики мачт, концы рей и бушприта — стали точно копья фаланги, хищно вылетевшие из–за выпуклых щитов всклокоченного оперения Парусника. Черная туша Сатара обозначилась в галактическом мраке глубинным фиолетовым свечением изогнутых сабель — окровавленных когтей Мамбета.

Они сшиблись снова, и лязг и вой помутили огонь Вечного Маяка. Лучи секли, кромсали, рубили Сатара, серебряные молнии с широкими лезвиями разбрызгивались и ломались, переотраженные зеркалами стекленеющего пространства, а корпус Парусника трещал. Бизань сломалась пополам, а затем ее, как больной зуб, вращая, выдрало вон, разворотив корму, и отшвырнуло прочь, точно обглоданную кость.

Парусник вырвался из клешней Сатара, оставляя за собой кометный шлейф легких алых звездочек. Мачты его качались, и он, слабея, все заваливался набок, но упрямо выпрямлялся. Навк тоже слеп от потери сил, и тело его немело, но воля — последнее и ясное слово смысла — горела так же ярко, как цветок Вольтана в его ледяной ладони.

Ощеренный Сатар кинулся на Парусник, и Парусник уже не сумел отклониться от тисков вражеской ненависти. Клыки Сатара с треском вошли в плоть корабля. Свет Парусника померк, как костер, залитый водою, и только слабые язычки огня лизали металлические руки, раздирающие грудь корабля. Сатар сорвал паруса и сбил реи, словно ветви у дерева, а затем протащил последнюю мачту сквозь корпус, вырвав ее из днища. Стальные щупальца ударили в каждый иллюминатор, пробираясь внутрь.

Звездный спрут напрягся, пытаясь разломить Парусник надвое, как орех. Сметая и круша все, щупальца ползли по палубам и стенам. Сатар подмял Парусник под себя, охватил со всех сторон и теперь добивал, разваливая на щепки.

Навк оттолкнул Дождилику от черной змеи, извивающейся по полу. Пучок змей полз в дыру от мачты в своде потолка, толстые языки влезали в иллюминаторы. Только красное свечение цветка Вольтана озаряло рубку, которую громил Мамбет. Смялась в ком Навигационная Машина Гандамаги, рухнул клавишный пульт, вскрикнув всеми струнами. Парусник погибал. Из его трюма донесся стон и хруст ломающихся костей.

Навк обнял Дождилику и прижал ее к себе, стоя посреди рубки на последнем островке. Когда черное щупальце, как кобра, угрюмо полезло на него, он поднял руку и без сожаления разбил о его рыльце чудесный цветок Вольтана.

Алая вспышка окатила пространство, озарила треснувшие своды и стены рубки, черные заросли щупалец, Дождилику с медной кожей, с глазами, полными туманного, темного огня, и с пылающими, клубящимися кудрями. Корпус Парусника лопнул, рассыпавшись тонкими изогнутыми досками. Гнездо змей расплескалось во все стороны. Млечный Путь сияющей грозовой тучей навис над изорванным и разлохмаченным тряпьем — останками растерзанного Парусника. А Сатар, беснуясь, вертелся вдали, размахивая щупальцами, точно дрался с новым, невидимым врагом.

Врагом этим был огонь. Он выскочил из разбитого цветка Вольтана, и теперь несколько щупалец Мамбета горели, как бенгальские свечи. Искры били во все стороны. Сатар крутился, пытаясь загасить, сбить пламя, но от этого только новые и новые костры загорались на его теле. И вдруг он разом вспыхнул весь. В ореоле изумительного блеска, в костре своего пожарища он впервые воочию предстал перед Галактикой, чьим незримым тираном был столько тысяч лет. В ярком пекле поражения он оказался в своей истинной ипостаси — гнусным червем, скорпионом, который в костре, изгибаясь, жалит себя в хвост, ядовитой медузой, рассеченной форштевнем корабля.

Дождилика прикрыла глаза руками, а Навк сощурился. Они не отрывали взгляда от зрелища страшной агонии Мамбета. Держась за руки, они парили в пустоте, как ангелы, как человеческие души в эфире за хрустальными сферами небес. Когда рубиновые угли, остывая и рассыпаясь золою, поплыли среди обломков Парусника, в вечном круговороте одухотворенной материи во вселенной смешивая прах врагов, Навк понял, что кончается история и начинается будущее.

Мамбеты и Корабли уплывают вниз по течению реки времени, и за толщей полупрозрачных веков меркнут соединившиеся за гранью бытия силуэты былых владык — Зодчих, Всадников, Пахарей, Воителей, Хозяев, Монахов: Протиснувшись сквозь узкое горнило настоящего, в безвозвратное прошлое погружаются невзгоды и победы, любовь и ненависть, горе и радость только что завершившегося мира, и дальше уже надо жить иначе. Бег времен неумолим, бесконечность метет дорогу, с каждым взмахом унося что–то дорогое и невосполнимое, и оставляет на камнях памяти лишь светящийся песок. Вот уже лучший корабль Галактики отправился в вечный полет за своим Корабельщиком, а на осыпающемся обрыве берега вслед ему смотрят его капитаны.

Прибой веков крушит берег, отслаивая целые пласты, точит утесы памяти, и всегда надо отступать, отступать, отступать от кромки обрыва, чтобы не упасть на дно забвения раньше своего срока. А гул прибоя ритмичен, могуч и печален, как шум крови в голове, как бой часов. Часы бьют, часы Галактики бьют полночь мироздания, и вслед за тьмою идет небывало ясный день, и он обязательно будет полон неисповедимого счастья.

— Не плачь, — сказал Навк Дождилике. — Парусник полетел своей дорогой: Мы уже в новой эпохе, не плачь, Дождилика: Смотри, нам остался другой корабль: — И он, протянув руку, показал ей на сияющую галактику Млечный Путь, которая, словно корабль, выплывала из облаков.

Эпилог. КАЛАНХОЕ

Равнина была бескрайней и пустынной. Желто–зеленая, выгоревшая трава покрывала ее до горизонта. Изредка налетал ветер и гнал по травяному ковру полосы серебристого отсвета — травинки сгибались, показывая бледно–серый, блестящий испод. И небо было тоже совершенно чистым, только на юге сквозь синеву проступало белое, полурастворенное сгущение случайного облака. Трещали цикады, и их песни больше, чем тишина, говорили о вечности.

Темная точка проклюнулась на голубом небосводе, и над безмятежными пространствами поползло басовитое шмелиное гудение. Точка приближалась, превращаясь из оптической абстракции в нечто объемное. Темная ниточка вилась вслед за ней, распушаясь на хвосте. И вот наконец стало ясно, что низко над лугом несется космический катер малого тоннажа в полном боевом оснащении.

Он вырос почти моментально. Грохочущая закопченная машина мчалась над степью, оставляя за собой грязный инверсионный след. Невидимая рука расшвыривала травы, воздух ревел и бурлил, летя вслед катеру ураганным колесом. Катер был явно поврежден — корпус в черных шелушащихся пятнах, в пробоинах, с дырами выбитых иллюминаторов, торчали пеньки и остовы срезанных и спаленных антенн аут–связи, из–под заглушек двигательного блока валил дым, в бортовых генераторах, едва различимых сквозь обросшие сажей решетки охладительной системы, безостановочно стреляли голубые разряды. Одна турбина не работала, другая била длинной струей огня, то и дело прерывающейся и визжащей. Габаритные огни на кончиках коротких толстых крыльев и на верхушке длинного хвоста не горели. Ствол лучебоя был задран вверх в знак полного опустошения батарей.

Катер — один за другим — выбросил три тормозных парашюта, которые лопнули, словно хлопушки, разбросав стаи цветастых лоскутьев. Носовые сопла катера работали в полную мощь. Промчавшись над равниной несколько километров, катер вдруг переложил рули, соскользнул на грунт, поехал на днище, как на полозе, и, замерев, врезался в землю, швырнув в небо комья и какие–то обломки. Почти сразу же спекшийся фонарь пилотской кабины треснул. Подняв над собою крышку, пилот вылез на корпус. Был он совершенно закопчен. Сделав несколько шагов в пламени, которое побежало по корпусу и задранному вверх крылу, пилот тяжело спрыгнул в траву и хромающей трусцой устремился прочь от горящей машины.

Он деловито, точно на марафоне, бежал минуты полторы, а потом в корме катера бабахнуло раз, другой, и раздался настоящий взрыв — с иглами огня, брызнувшими из всех щелей, с фонтаном искореженных железяк и ленивой черной тучей, которая важно выбралась из вскрытых недр двигательного отсека и повисла над ним клубящимся бесформенным комом.

От толчка горячего воздуха в спину пилот споткнулся, но не упал. Он перешел на шаг, оглянулся на погибший катер и направился к девушке, которая с букетом невзрачных диких цветов стояла посреди луга, изумленно взирая на сцену драматического финиша.

Пилот стащил с головы шлем и оказался совсем молодым пареньком, чумазым и улыбающимся до ушей.

— Ловко? — спросил он у девушки, заговорщически подмигивая ей и кивая на дымящиеся развалины. — Едва успел!

Девушка молчала.

— Еще немного, и накрылся бы, — добавил пилот, разглядывая ее.

Она была в грубом сером комбинезоне, перехваченном на талии широким ремнем.

Широко расстегнутый ворот открывал загорелые ключицы. Лицо девушки — задорное и одновременно какое–то печальное — не было испуганным, что очень ободрило молодого аса. В губах девушки была соломинка. Серые, неуловимо раскосые глаза были сощурены, отчего казались почти черными. Огромная шапка золотых кудрей, растрепанная горячим ветром взрыва, сама собою словно светилась под солнцем.

Пилот довольно смелым и уже немного хамским движением вынул соломинку из губ девушки и сказал:

— Привет. Как тебя зовут?

— Дождилика, — ответила та, улыбаясь. — А почему ты летаешь на неисправном корабле?

— Да в общем–то, он был совершенно исправен, когда я позаимствовал его у одного механоида: Правда, после того, как псаи невежливо всадили мне в брюхо пять ракет, он почему–то и впрямь немного забарахлил.

— А почему тебя обстреливали? Ты преступник?

— Конечно, — согласился молодой человек. — Я же угнал катер.

— И все?

— По–твоему, этого мало?

— Мало, — сказала девушка. — Я бы не стала за это тебя убивать.

— Это делает честь твоему сердцу, но механоиды в данном вопросе придерживаются иного мнения, — уклончиво сказал пилот. — А это что за планета?

— Она называется Каланхое.

— Не слышал о такой. Что ты делаешь одна в такой глуши?

— А я не одна, — возразила девушка.

Пилот привстал на цыпочки и увидел, что недалеко от них проходит широкая дорога, вымощенная желто–песочными плитами, а за дорогой в траве сидит какой–то мужчина.

Молодой человек приветственно помахал ему рукой и спросил:

— А чего он там сидит?

Девушка не ответила.

— В какой стороне город? — не обратив на это внимания, спросил пилот. — Далеко до него? Есть ли в нем комендатура механоидов?

— Не знаю, — покачав головой, сказала девушка.

Вдвоем они направились к дороге и остановились на обочине. Мужчина, сидевший в траве, поднялся и подошел к ним. Только теперь пилот заметил, что он сидел у двух белых плит, лежащих на земле.

Мужчина выглядел лет на пятьдесят. Его темное лицо рассекали глубокие морщины, в виски и брови вплелись белые ниточки седины, на высоком лбу виднелся шрам. Глаза мужчины, глубоко запавшие, полуприкрытые тяжелыми веками, глядели устало, но пристально. Этот человек словно нес в себе какую–то боль, какую–то жестокую истину, другим еще недоступную, и пилоту стало немножко стыдно за свою лихую посадку посреди этой тишины.

— Здравствуйте, — сказал он.

— Папа, его только что сбили механоиды. Они всадили ему в брюхо пять ракет, — сказала девушка.

Мужчина улыбнулся, приобняв ее за плечи.

— А за что это они тебя так? — спросил он.

— Он угнал у них катер, папа.

— И за это механоиды теперь убивают?

— Ха! — воскликнул молодой человек. — Сейчас отправляют на рудники Помроя даже тех, у кого найдут штурманские карты тысячелетней давности!

Человек покачал головой.

— А зачем ты угнал катер? — спросил он.

— На прорыв к своим. Я из эскадрильи Перелетных Птиц.

— Что это такое?

— Вы ничего не знаете? — изумился пилот. — Да–а: Занесло же меня в глухомань: Вы хоть слыхали про запрет механоидов на полеты людей в космосе, про то, что мы сами научились строить корабли или угонять их, про войну, в конце концов?..

— Кое–что слышал, — ответил мужчина. — Краем уха:

— Ну, вы даете! — Молодой человек развел руками. — Вся Галактика бурлит, люди дерутся против механоидов, а вы тут цветочки собираете!

— Чего ты привязался к моим цветам? — сразу отреагировала девушка. — Залезай в свой тазик и лети обратно, если не нравится!..

— Ну, ты чего?.. — потрепал ее по кудрям отец. — Ведь и вправду идет Галактическая война: А кто такие Перелетные Птицы?

— Так мы назвали свою эскадрилью, состоящую из кораблей, отвоеванных у механоидов: В Галактике есть несколько таких эскадрилий — Вольные Летчики, Орден Силантов, Звездная Жемчужина, Парусники: Но мы отличаемся от них тем, что у нас другая цель.

— Какая? — спросила девушка.

— Ну, есть легенда, что когда взорвалась туманность в Мертвой Норе Скут–сектора, где–то там, наверное, в Рамадарии, родился человек, знающий секрет Вечного Корабля: Вот эти эскадрильи то ли этого человека ищут, то ли секрет Корабельных Крыльев: А мы в это не верим. Говорят, что и сами механоиды разыскивают этого человека. Но скорее всего. Корабельные Крылья — просто красивая сказка. Мы же, Перелетные Птицы, деремся сами за себя, просто громим механоидов, где только можем, чтобы люди летали в космосе.

— А что, сейчас никто не летает по Галактике?

— За полет в космосе — смерть. За строительство корабля — то же. Проклятые механоиды! Они знают какую–то тайну про Вечные Корабли и не выпускают нас в пространство!..

— Надо же, — покачал головой человек. — Удручающее положение:

— Да–а, — согласился пилот. — А вы и не знаете тут ничего: Скучно живете. Я вот уже на шести планетах побывал, а вы: Что это за дорога? Куда она ведет? Что там в траве за плиты лежат?

— Куда ведет эта дорога, я не знаю, — сказал человек. — Ведет, куда угодно. А под одной из этих плит ее мать: — Человек снова встрепал кудри девушки.

Молодой человек почувствовал себя очень неловко. Девушка ободряюще и чуть виновато улыбнулась ему.

— Она умерла, когда я родилась, — пояснила девушка. — Эти цветы для нее.

— Извините, — пробормотал пилот. — Я же не знал. Тут и грохнулся с этой бандурой. То есть…

— Папа, почему вы не познакомитесь? — Девушка взглянула на отца. — Ведь теперь мы будем вместе:

Молодой человек смутился и, протянув руку, сказал:

— Навк. Пилот Навк.

Пожимая руку, человек ответил:

— Можешь называть меня Корабельщиком.

Content

Алексей Иванов
Земля — Сортировочная

Земля — Сортировочная

ГЛАВА 1. Как я решил про все про это написать

ГЛАВА 2. Как я наслушался ерунды

ГЛАВА 3. Как мы были у Карасева

ГЛАВА 4. Как расстреляли слесаря Половинкина

ГЛАВА 5. Как я был у Лубянкина

ГЛАВА 6. Без названия

ГЛАВА 7. Как я попал в плен к Бабекусу

ГЛАВА 8. Как я проник к повстанцам

ГЛАВА 9. Как я покончил самоубийством

ГЛАВА 10. Как погиб десант

ГЛАВА 11. Как я oc в o б o дился

ГЛАВА 12. Как я был у Палкина

ГЛАВА 13. Как повстанцы отстояли себя

ГЛАВА 14. Как все закончилось

Победитель Хвостика

Охота на «Большую Медведицу»

Глава 1. Все начинается с игры

Глава 2. Не встречайся с «Большой Медведицей»

Глава 3. Самое время смыться

Глава 4. Педагогическая заваруха

Глава 5. Пугающая игра

Глава 6. Пожар

Глава 7. Репрессоры

Корабли и Галактика

Глава 1. ДЬЯРВЫ

Глава 2. ПЦЕРА

Глава 3. ИИЛАХ

Глава 4. СИЛАНТ

Глава 5. РАКАЙ

Глава 6. МАМБЕТЫ

Глава 7. НАУРИЯ

Глава 8. ВЫВОРОТЕНЬ

Глава 9. ОЛБЕРАН

Глава 10. МХАНГ

Глава 11. ДОЖДИЛИКА

Глава 12. ДЖИЗИРАК

Глава 13. КАЛААТ

Глава 14. НАВАГА

Глава 15. НАНАРБЕК

Глава 16. БАНТАГА–УЛ

Глава 17. ЛЮДОВИЩА

Глава 18. ИДАРУЯ

Глава 19. ХАН–ТЭГР

Глава 20. СИНГУЛЬ

Глава 21. КОРАБЕЛЬЩИК

Глава 22. МГИДА

Глава 23. УРАНОВА

Глава 24. ПСКЕМТ

Глава 25. СИНИСТЕР

Глава 26. ПСАЙ

Глава 27. ВОЛЬТАН

Глава 28. САТАР

Эпилог. КАЛАНХОЕ