Сергей Саканский

Тайна Марии Целесты

На обложке: памятник Шерлоку Холмсу в Лондоне работы Джона Даблдея. Жанровая картинка: некая яхта у берегов Большой Ялты.

Первого июня, просмотрев в инете свежие новости и не найдя ничего интересного, Жаров запер дверь редакции и отправился на море, полагая, что в день открытия сезона на пляже будет еще не так много народу. Утро было ярким, солнце играло на стеклах витрин, верхняя Ялта, мелькая в проемах улиц, таяла в темно-синей дымке. Жаров шел по набережной, шлепая вьетнамками.

Он всегда мог выкроить часок, чтобы искупаться, поскольку газета «Крымский криминальный курьер» была его собственностью, он являлся единственным ее сотрудником, никому не подчинялся и ни от кого не зависел. Впрочем, последнее спорно: есть и городская администрация, и Управление внутренних дел, и лично следователь Пилипенко – друг детства Виктора Жарова, его пожизненный инспектор. Все это, особенно Пилипенко, так или иначе влияло и на журналиста, и на политику его газеты.

Купался он обычно на ближайшем пляже, что принадлежал гостинице «Ореанда» и в народе назывался «Интурист». Простым смертным вход туда заказан, надо либо жить в гостинице, либо платить по особому тарифу. Жаров не был простым смертным: все в городе его знали и пускали практически куда угодно. Ялтинцы, вообще, считают дурным тоном ходить на море за деньги: у каждого есть на каком-нибудь пляже свой человек. Жаров уже было направился к проходной «Интуриста», издали пытаясь разглядеть, кто сегодня дежурит, Митька или Петька, которые принимали его с одинаковым радушием, как его внимание привлек парус, полным курсом режущий прямо к берегу.

Сначала ему показалось, что судно собирается развернуться и пристать к одному из волноломов, что разделяли побережье на сектора-пляжи, но на палубе не наблюдалось никакого движения.

– Спят они, что ли? – пробурчал Жаров, впрочем, уже понимая, что на борту что-то стряслось.

Судя по скорости яхты, она не могла совершить подобного маневра, даже если бы команда выскочила на палубу и начала маневр немедленно. Жаров прикинул место, куда стремился парусник: это был третий от «Интуриста» пляж. Сотня строк в хронику происшествий обеспечена, – рассеянно подумал он, даже и не представляя, какая запутанная, драматическая и страшная история начинается прямо на его глазах.

Теперь уже не имело значения, что Жаров был свободным журналистом: работа сама нашла его – в тот момент, когда он меньше всего этого желал.

* * *

Искупаться Жарову все же пришлось. Яхта села на мель метрах в десяти от берега, несколько курортников уже окружили ее, а какая-то девица даже забралась на борт. Жаров разделся, перепрыгнув упавшие шорты и отшвырнув на ходу футболку с полотенцем. Места аварии он достиг в несколько широких взмахов.

Глубина здесь была выше человеческого роста, яхта, накренившись, возвышалась над Жаровым, а он балансировал на плаву, задрав голову. Рядом барахтался какой-то лысый господин.

– Приплыли, – с мрачным удовлетворением констатировал он. – То ли пьяные все там валяются, то ли… – он замолчал, многозначительно подняв палец и, потеряв от этого плавучесть, стал с поднятым пальцем погружаться. Жаров в который раз в жизни поймал себя на подлой мысли: как профессионалу ему, конечно, хотелось согласиться с тем, чего не договорил лысый господин.

Подтверждение последовало немедленно: миниатюрная фигурка любопытной девушки возникла над перилами. Ее лицо выглядело испуганным. Ни слова ни говоря, девушка спрыгнула в воду и быстро поплыла к берегу. Жаров устремился за нею, догнал, когда она уже выкарабкивалась из воды, спотыкаясь и шелестя галькой. Он поддержал ее за мокрый локоть.

Девушка обратила к нему свое удивительно красивое, но теперь искаженное недоумением и страхом лицо:

– Там никого нет! – воскликнула она.

Жаров обернулся. Трое курортников, в том числе, и лысый, лезли на борт аварийного судна. Надо было это прекратить.

– Эй, послушайте! – крикнул им Жаров. – Не трогайте там ничего. Это работа милиции.

Двое зевак замерли на палубе, но лысый уже скрылся в рубке. Энергично размахивая руками, девушка поднималась по пляжу. Жаров шел следом, подбирая свои разбросанные вещи. Выудив из кармана шортов мобильный телефон, он на секунду задумался: кому позвонить? Пилипенку, следователя отдела убийств, беспокоить по такому поводу не стоило. Лучше вызвать кого-нибудь другого из системы, например, лейтенанта Клюева. Жаров плюхнулся рядом с девушкой, которая спешно одевалась над своим лежаком, и в двух словах объяснил Клюеву ситуацию. Тот сказал, что прибудет немедленно.

– А вы никуда не уходите, – сказал Жаров девушке, которая уже закинула соломенную сумку на плечо. – Всех свидетелей просят остаться на месте.

Лейтенант Клюев ни о чем таком не просил, но Жаров, не первый год работая с системой, знал, что свидетельницу необходимо задержать. Ничто не мешало суммировать приятное с полезным – она была чудо как хороша: хрупкая и маленькая, словно Дюймовочка, с большими серыми глазами, пушистой копной каштановых волос… Жаров был убежденным холостяком, в том смысле, что жениться собирался исключительно на самой красивой девушке в мире, а эта вполне подходила под такое определение.

Она повела плечиками и присела на лежак. Жаров бросился обратно в воду. Взобраться на борт яхты не составляло труда: с транца свисала платформа для купания.

Едва поднявшись, Жаров понял, как управлялась яхта, и почему ей не был нужен рулевой. На корме торчало нехитрое устройство-флюгер, которое ставило румпель согласно перемене ветра. Лавировать и совершать повороты оверштаг такое приспособление, конечно, не может, а вот идти с попутным ветром – сколько угодно. Именно это и проделала яхта на автопилоте, воткнувшись в конце концов в прибрежную мель.

Жаров обогнул рубку и вышел на бак. Там стояли двое курортников.

– Мы никуда не лезем, – сказал один. – А вот внизу уже есть человек.

Жаров кивнул.

– Так вы из милиции? – спросил другой.

– Да, – будничным голосом соврал журналист, давно привыкший к такой роли, тем более, что из одежды на нем были одни плавки и показывать свое липовое удостоверение, которым он иногда пользовался, ему не придется. – Мои коллеги сейчас прибудут, – добавил он.

При беглом осмотре палубы и надстройки Жаров не обнаружил ничего необычного. Он неплохо разбирался в маломерных судах и знал, что может и должно быть на яхте такого класса. Спасательные пояса лежали в рундуке, ими не пользовались. Жаров приподнял крышку форпика, где обычно хранились паруса. Недостающий трисель был там, плотно уложенный: вероятно, его не поднимали с момента выхода яхты в море… Откуда и куда она шла? Ну, это преждевременный вопрос.

Жаров смерил глазами паруса, надутые ветром, бессильно тянувшим яхту вперед. В форпике было гораздо больше места, чем требовалось для того, чтобы уложить их. Что-то еще могло быть в этом отсеке…

Лысый господин тем временем неуклюже выкарабкивался в кокпит.

– Там, – сказал он, мелко подергивая пальцем сверху вниз, – на кухне… Как ее?

– На камбузе, – поправил Жаров.

– Вот-вот! На камбузе. Такого не может быть. Посмотрите.

Жаров спустился в рубку, ловко ухватясь обеими руками за поручни трапа. На полу валялась груда бумаг, поблескивали навигационные инструменты: все это съехало с небольшого штурманского столика при ударе корпуса о грунт. Судовой журнал лежал поверх прочего, Жаров преодолел соблазн заглянуть в него.

Налево был камбуз, направо – гальюн. Какой-то шум не давал покоя, некий немыслимый в данных обстоятельствах звук… Он раздавался из камбуза, дверца которого была распахнута, отвалившись из-за общего крена судна.

Лысый был прав: то, что происходило на газовой плите, было совершенно невероятным – газ горел синим махровым цветком, а на решетке, прикрепленный специальными зажимами от качки, во всю кипел кофейник. Металлическая крышечка дребезжала на фоне шороха пара. Это и был тот самый звук, более уместный, скажем, в жилище холостяка, нежели на брошенной яхте.

Жаров, конечно, знал, что трогать здесь ничего нельзя, но все же выключил плиту: пока наряд приедет, вода в кофейнике выкипит и вообще может начаться пожар.

Сразу вспомнилась «Мария Целеста», которую обнаружили в Атлантике где-то в девятнадцатом веке. Там вроде бы также кипел на плите кофейник, а экипаж парусника просто исчез.

Жаров двинулся дальше. Через незадраенную дверь открывалась просторная каюта, отделанная красным деревом. Она заканчивалась платяным шкафом, который имел общую стенку с форпиком. На этом расположение яхты исчерпывалось. Небольшая, метров десяти в длину крейсерская яхта. На ней можно свершить кругосветное путешествие, будь здесь навигационное оборудование. Но такового не наблюдалось и судно могло безопасно идти лишь в виду берега или, скажем, срезать угол от Одессы до мыса Тарханкут, а далее двигаться уже Крымским побережьем. Судя по надписи на корме, яхта «Леокадия» была приписана к порту Одесса и, скорее всего, пришла именно оттуда. О том, что плавание было недолгим, Жаров понял по состоянию запасов еды на камбузе. В небольшом холодильнике, питавшимся от аккумуляторной батареи, лежало несколько контейнеров с готовыми обедами для яхтсменов, годных, чтобы их быстро разогреть на плите, надрезанная пачка масла, пакет молока и треугольный брусок сыра. Никто не собирался отправляться на «Леокадии» в какое-то дальнее плавание.

* * *

Лейтенант Клюев привез с собой оперативника. Жаров коротко поведал о своих впечатлениях от осмотра борта.

– Свяжись с вертолетной площадкой, – сказал он Клюеву. – Меня они вряд ли послушают.

Лейтенант кивнул и достал мобильник…

Все любопытные, побывавшие на борту яхты, были переписаны и отпущены: возможно, понадобятся их показания. Яхту решили доставить в грузовой порт и тщательно осмотреть уже там. Ни Клюев, ни оперативник не горели желанием лезть в воду. В ожидании буксира все трое сидели на пляже.

– Здесь определенно пахнет убийством, – мрачно заметил лейтенант Клюев.

– Если вертолетчики не найдут спасшихся… – сказал Жаров.

Вертолет уже был слышен. Вскоре он пролетел довольно низко над пляжем: дрожащая тень скользнула по гальке, раздвоилась, нырнув под волну, через долю секунды полоснула яхту «Леокадию», будто накрыв ее черным крылом. Задача, поставленная по телефону пилоту, была на несколько минут: осмотреть зеркало воды квадратом с десяток километров.

– Пилипенко решил подключиться, – сказал Клюев. – Знаменитая интуиция следователя подсказывает ему, что все это не ограничится утопленником, случайно упавшим за борт.

Помолчали. Вертолет сделал круг и вернулся. У Клюева заверещал мобильник. Звонил пилот: зона поиска оказалась совершенно чистой – никаких утопающих или предметов, принадлежавших яхте.

– Если было убийство, то должен был быть убийца, – проговорил Жаров и тут же вспомнил одну деталь на борту.

Обычно отсеки загружают полностью, на маломерных судах практически не может быть какого-то ненужного свободного места.

– Форпик яхты занят наполовину, – сказал Жаров. – Возможно, там хранилась надувная лодка. На ней либо команда покинула судно, либо мифический убийца. Команда такой яхты могла состоять и из одного человека, которого сбросили за борт.

– А зачем команде покидать судно? – спросил Клюев.

– А что такое форпик? – подал голос оперативник.

– Форпик – это носовой отсек, – сказал Жаров. – Обычно там держат сложенные паруса. А вот на твой риторический вопрос, – повернулся он к лейтенанту, – зачем команда порой покидает судно, да еще бросает свои недокуренные трубки или кипящие чайники, человечество не знает ответа уже несколько столетий.

За левым волноломом показался буксир спасателей, косо идущий к берегу. Тут же на пляже возникла Анюта, корреспондент городской газеты, конкурирующей с «Криминальным курьером» по двум-трем рубрикам. Анюту вызвал сам Жаров, подарив ей легкую сенсацию о крушении с условием, что она перешлет ему фотографии с места события. Журналюга тут же принялась снимать, а Жаров побрел восвояси.

Вернувшись в редакцию, он расположился за компьютером и набил несколько слов по горячим следам. Посмотрел в интернете инфо о бригантине «Мария Целеста» (Селеста, Челеста) и был удивлен тем, что судно, прежде, чем с ним произошла знаменитая история с исчезновением команды, довольно долго пользовалось дурной славой из-за неудач. Первый капитан погиб. Несколько раз «Целеста» меняла владельца. В 1869 году, попав в шторм у берегов Новой Шотландии, она была выброшена на берег, точно, как «Леокадия». Жаров подумал, что история, фрагмент которой он наблюдал утром, может быть гораздо глубже… Впрочем, никакого кипящего чайника на «Целесте» не было – обнаружили лишь трубки матросов, и вовсе не дымящиеся, как полагал Жаров, а просто сложенные «в надлежащем месте в кубрике». Это как раз и показалось странным тем, кто нашел покинутую бригантину: ведь мореманы ни при каких обстоятельствах не расставались со своими трубками. Чайник все же был, но кипел на камбузе другого судна – «Морской птицы», что выбросило на американский берег в середине девятнадцатого века. Там же, между прочим, обнаружили если и не трубки, то крепкий запах табака, что стоял в кают-компании. И больше никаких следов экипажа.

Жаров с трепетом погрузился в историю морских загадок и уже через час набросал план статьи, которую смело можно сделать передовицей ближайшего номера – напомнить читателям известные истории прошлого, а в центр поставить сегодняшнее происшествие, плюс хорошие фото, которые расторопная Анюта уже прислала из своей редакции: «Леокадия» стоит, покосившись, над пляжем, «Леокадию» снимает с мели буксир, он же тянет «Леокадию» на тросе прочь. Как журналист, главный редактор и хозяин газеты Жаров опасался лишь одного: что если пресловутая тайна одесской яхты раскроется прежде, чем номер уйдет в печать?

Следователь Пилипенко будто бы услышал мысль своего друга: позвонил, едва она пришла Жарову в голову.

– Не хочешь прогуляться до грузового порта?

– Ты что же – поручаешь это мне? – спросил Жаров.

– Нет. Я тоже приму участие.

– Уже найден труп?

– Нет, – вздохнул Пилипенко. – Но мне очень не нравится эта история. Давай-ка пока так, не светясь. Просто двое любознательных одноклассников в штатском решили осмотреть эту удивительную яхту.

* * *

Пилипенко попросил Жарова взять его старый «Пежо», чтобы не смущать портовых рабочих милицейским «Жигуленком». Жаров увидел яхту, пришвартованную к концу мола, еще когда вел машину мимо гостиницы «Ялта». Пропуск, висевший на ветровом стекле, открывал ему многие места города, в том числе – и Массандровский грузовой порт. Жаров проехал прямо по молу, остановив машину напротив яхты, которую спасатели только что пришвартовали, замотав два каната за кнехты. Вокруг гудело и гремело нормальными для порта жестяными переборами. «Леокадия», теперь стоящая прямо, выглядела грациозно и стильно, на ее белых бортах колыхались отраженные солнечные блики.

– Владелец такой яхты – кто может быть? – спросил Пилипенко, будто обращаясь к самому себе. – Если не какая-нибудь звезда, то наверняка бизнесмен. В любом случае – состоятельный человек. А там, где деньги, всегда можно ожидать преступления.

Пилипенко не столь хорошо разбирался в морском деле, как Жаров. Друзья поднялись на борт, и журналист продемонстрировал следователю форпик яхты, приподняв крышку люка.

– Если здесь и хранилась надувная лодка, – сказал Пилипенко, пошарив внутри отсека, – то у нее был мотор.

Он достал платок и тщательно вытер перепачканные маслом пальцы.

Спустились по короткому трапу вниз. Темные, круглые, как у Джона Леннона, очки следователя вмиг посветлели, открыв его внимательные глаза.

– Где твой кофейник? – первым делом спросил он.

Жаров приоткрыл дверь камбуза и указал ладонью на плиту. Пилипенко осмотрел кофейник, не трогая его, затем повертел винтами крепления.

– Сколько времени прошло от момента, как яхту прибило к берегу, до того, как ты влез на борт? – спросил он.

– От силы минут десять, – сказал Жаров.

– Плиту ты выключил сразу?

– Минуты через две, когда спустился на камбуз.

– Ладно. Будем считать, что двенадцать.

Следователь вышел из камбуза и тотчас вернулся, держа в руках штурманскую параллельную линейку и судовой журнал.

– Возьми-ка, почитай пока, – сказал он Жарову, протягивая журнал, а сам склонился над плитой, щелкнув пластмассовой линейкой.

Жаров раскрыл журнал, искоса поглядывая на следователя, который меж тем бесцеремонно погрузил линейку в кофейник. Широкая даже в сложенном положении, она едва пролезла через горлышко.

Жаров склонился над журналом. Судя по записям на первой странице, яхта действительно вышла из Одессы три дня назад. Экипаж и вправду состоял из одного человека, он значился владельцем и капитаном судна – некто Шурупов Сергей Александрович.

Журнал – обязательный навигационный документ. Он служит для фиксации всего, что касается судна и его экипажа во время плавания, состоит из стандартных, напечатанных типографским способом таблиц. Журнал положено вести непрерывно с момента прибытия экипажа на борт и до окончания плавания. В случае гибели судна капитан должен принять меры к сохранению журнала.

Левая страница на каждом развороте отражает данные о курсе, ветре и так далее. На правой записываются происшедшие события, а если таковых нет, то ставят во всю таблицу карандашный «зет». Иные вахтенные любят вести на этих правых страницах и чисто личные записи, часто довольно скучные, интересные только для самих этих любителей.

Владелец «Леокадии», похоже, как раз и был таким любителем: в первый день он уныло жаловался на хандру, коей способствовали мрачные тучи над горизонтом и так далее. На второй день вдруг заявил, что ему и вовсе порой не хочется жить, и от тоски своей некуда уйти, и даже на собственной яхте по вольному ветру не уплыть и тому подобное…

«Хотя, кончено же, я не от какой-то там тоски бегу, а от вполне конкретного, от того, что преследует меня, что наехало со всех сторон…»

Интересно, что такое могло «наехать» на успешного бизнесмена Шурупова? Или не успешного? Да и бизнесмена ли? Кто он такой, вообще? Они с Пилипенкой заочно решили, что владелец яхты – одесский бизнесмен. Может и так. На бизнесмена могли наехать какие-нибудь кредиторы. Со всех сторон? Еще всяческие неприятности, например, известие о неизлечимой болезни. Или какая-нибудь любовница угрожает разоблачить его перед женой, что также обычное дело… Разве этого достаточно, чтобы поставить яхту на автопилот и сигануть за борт? Да и пропавшую лодку надо как-то объяснить.

Следователь тем временем сидел на рундуке и размышлял, постукивая линейкой по колену.

– Тридцать четыре миллиметра, – сказал он, наконец. – Давай-ка проведем эксперимент. Допустим, кофейник был изначально полон.

Он снял с кофейника крышку и налил воду из крана в перевернутой бутыли над камбузным столом. Водрузил кофейник на плиту и защелкнул зажимом от качки.

– Я, между прочим, бросаю курить, если ты помнишь, – сказал он Жарову.

– У меня, конечно, есть зажигалка, – ответил тот, – но хочу заметить, что она здесь и не нужна. Такая походная плита включается автоматически, от искры. Кнопочку нажми, – закончил Жаров, качнув пальцем.

Следователь утопил маленькую красную кнопку сбоку плиты. Раздался тихий треск и газовый цветок распустился.

– Теперь подождем, – сказал Пилипенко. – Времени хватит, чтобы не спеша осмотреть всю эту посудину.

– Сначала я закончу с журналом, – сказал Жаров, перевернул страницу и вдруг почувствовал, как его собственные брови ползут наверх.

На последнем развороте с левой стороны значились обычные цифры. С правой размашистым торопливым почерком было начертано следующее:

«Оно здесь оно повсюду оно пожирает меня».

Жаров перевернул журнал и молча показал разворот другу. Пилипенко смерил взглядом страницу и настороженно повел глазами туда-сюда.

– По хорошему, надо бы вызвать каких-нибудь специалистов, биологов, что ли… – пробормотал он, продолжая пристально осматривать внутренность яхты.

– Вряд ли это «оно» – какое-то животное, – возразил Жаров. – Животное не может быть «повсюду».

– Возможно, – сказал Пилипенко. – Но если мы до сих пор целы, предлагаю продолжить осмотр.

Теперь мотивировка Жарова изменилась: он приглядывался к окружающим предметам с новой точки зрения, ожидая увидеть свернувшееся где-нибудь щупальце или гигантскую паучью ногу.

– Никаких следов борьбы, – констатировал следователь. – Правда, одежда вывалена из платяного шкафа и вряд ли это можно объяснить толчком при посадке яхты на мель. Ощущение такое, что в шкафу что-то спешно искали. Дай-ка мне глянуть, – попросил он, протягивая руку за журналом.

Повертев его, Пилипенко провел пальцем по сгибу разворота и проговорил задумчиво:

– А ведь одна страница вырвана. Предпоследняя. Это может ровным счетом ничего не значить, конечно. Но запомнить стоит.

* * *

Вода в кофейнике закипела через четыре минуты. Еще тридцать пять потребовалось, чтобы она выкипела до того уровня, на котором застал ее Жаров, когда увидел кипящий кофейник на борту. За это время друзья успели осмотреть каждый дюйм «Леокадии» и не нашли больше ничего подозрительного.

– Итак, кофейник был поставлен на плиту, а огонь зажжен за тридцать девять минут до того, как ты его погасил, – сказал следователь. – Отнимаем двенадцать, получаем двадцать пять. Что ж, теперь самое время прокладывать курс.

Пилипенко бросил лоцию на штурманский столик и плашмя шлепнул на нее линейку. Указал жестом ладони:

– Прошу!

Жаров сел на деревянную скамью и раскрыл лоцию.

– Будем считать, что кофейник был полным, – пробурчал он. – Что, конечно, не факт.

– Не факт, – невозмутимо согласился Пилипенко. – Но мы исходим из максимума, в который неизбежно включается минимум.

Жаров видел, что яхта шла точно перпендикулярно берегу. Ее скорость на глаз была узлов пять-шесть. Вскоре стало ясно, что самое большее расстояние, которое она миновала после того, как кофейник поставили на плиту, не могло превышать четырех-пяти километров.

– Вертолетчики прочесали гораздо больший квадрат, – заметил Жаров.

Пилипенко нагнулся, подобрал с пола что-то блестящее и аккуратно возложил на стол. Это был циркуль.

– Какова может быть скорость надувной лодки с мотором? – спросил он.

– Самое большое – километров тридцать в час. Зависит от мощности мотора. Но не думаю, что в качестве спасательного средства на яхте будет слишком уж быстроходная лодка. Скорее – не более двадцати.

– Значит так, – сказал следователь, потирая лоб. – Простая задачка по алгебре. Есть время – полчаса или меньше. Есть скорость – двадцать километров в час. Есть циркуль и карта.

Говоря все это, Пилипенко склонился над картой, осторожно провернув циркулем круг над синевой. Его очки-хамелеоны теперь лежали на штурманском столе, поймав солнечный луч из иллюминатора, отчего стекла стали почти черными.

– Готово! – наконец сообщил он. – Моторная лодка не могла отправиться ни в открытое море, ни вдоль берега. Ее бы взяли погранцы – как при попытке выйти в нейтральные воды, так и продвинуться дальше Фороса на запад или Медведя на восток, где стоят радары. Итак, лодка, по всей вероятности, шла под углом к берегу от точки спуска на воду. Следовательно, она причалила где-то на отрезке от Симеиза до Никиты, гораздо раньше того момента, как сама яхта села на мель.

– Опять вертолет?

– Нет, не годится. Тогда речь шла о возможном спасении людей, а теперь – вообще, непонятно о чем. Сядем на катер и совершим легкую морскую прогулку.

Спасателей пришлось тормошить: они уже считали, что с буксировкой яхты их рабочий день закончен. Бесхозная надувная лодка – довольно-таки дорогая модель из пятислойного пластика, оснащенная маленьким, но мощным мотором – нашлась в одной из крайних точек, вычисленных теоретически, а именно: за мысом Мартьян в Никите.

– Для проформы, конечно, нужно сравнить образцы масла с лодки и яхты, но на девяносто девять процентов – это и есть та самая лодка, – сказал Пилипенко.

Жаров кивнул.

– Вот и закончилась мистика, – ехидно добавил следователь. – Никакой тайны «Марии Целесты» нет. Ясно, что мы имеем дело с каким-то преступлением. Правда, все члены системы уравнений не известны. Даже жертва.

– Почему же все? А сыщик? Любая детективная система состоит из пяти элементов: преступник, преступление, жертва, мотив и сыщик. Ты, по крайней мере, уже в наличии.

– Нет преступления, нет и сыщика.

– Может, и в самом деле нет преступления. Человек просто надул лодку и свалил со своей яхты. Возьмет и объявится через час-другой.

– Возможно, – сказал Пилипенко. – Но вопросы о том, почему он это сделал, не выключив кофейник, почему бросил такое дорогое имущество, а главное, что означает его запись в журнале – так и остаются открытыми.

* * *

Хозяин яхты не объявился и к вечеру. На конец рабочего дня информации по этому случаю несколько добавилось. Клюев прозвонил Одессу и выяснил следующее.

Шурупов Сергей Александрович, сорока двух лет, женатый, детей не имеющий, и вправду оказался бизнесменом – владельцем ряда продуктовых магазинов в городе и области. Яхту «Леокадия», порт приписки Одесса, он приобрел недавно. Это было ее первое плавание на столь дальнее расстояние: до сих пор судно использовалось для коротких морских прогулок и пикников. За бизнесменом тянулся довольно длинный хвост сомнительных связей и сделок, но в этом не было ничего из ряда вон выходящего – все эти люди таковы.

Одесские ребята встретились с женой Шурупова, взяли у нее фотографию и переслали в Ялту. Шурупов был коротко стриженным блондином с невыразительным лицом и блеклыми глазами. Беседа одесситов с этой женщиной не дала никакой существенной информации: жизнь ее мужа состояла в основном из работы с раннего утра до позднего вечера, а последнее время, в связи с покупкой яхты, он увлекся новой темой – раз в неделю выходил в море на ночь, управляя яхтой в одиночку. Наконец, взял себе несколько дней отдыха и отправился в более серьезное плавание.

– Информации много, но ничего значимого для нас, – подытожил Пилипенко. – Вот что, – он двинул распечатку фото прямо под руку Клюеву. – Отдай это в типографию. Надо, чтобы завтра же на каждом столбе красовалась арийская морда Шурупова.

– Достанут, – вяло возразил Клюев, даже пальцем не шевельнув.

Жаров, все это время молча сидевший на подоконнике, понял, что он имеет в виду: все отделения милиции города будут трещать от ложной информации.

– Я даю распоряжение, а ты исполняешь, – сказал Пилипенко официальным тоном. – Возьми фото.

– Не возьму, – с улыбкой возразил Клюев и, не дожидаясь, пока глаза начальника вылезут из орбит, добавил: – Фото есть в моем компе, в электронном виде. Оттуда и пойдет в типографию.

– Я тоже подключусь, – сказал Жаров. – Номер «Курьера» выйдет в среду. Скинь и мне фото со своей игровой станции.

На том и порешили. Жаров сверстал изображение Шурупова на последнюю полосу, с которой обычно начинают чтение газет, и снабдил выразительной подписью о розыске данного субъекта, предупредив жирным шрифтом, что обращаться по этому поводу надо не в газету, а в милицию. Тем не менее, уже через час после того, как он развез номер по киоскам, какой-то придурок все же позвонил в редакцию, сообщив, что похожий человек снился ему накануне, а поскольку газета «Крымский криминальный курьер» занимается проблемами непознанного вообще, снов и сновидений в частности… Жаров вежливо предложил сформулировать сообщение в письменном виде и прислать бумажной либо электронной почтой.

Два последующих дня не принесли никаких новостей по делу аварийной яхты. В пятницу Жаров зашел в управление, застав Клюева, как обычно, за компьютером, в процессе очередной игры. Лейтенант с увлечением гонял какого-то женоподобного гоблина по зеленым просторам мультяшной фэнтези.

– Сводка сегодня совершенно пустая, – сказал он. – Ничего интересного для твоего боевого листка. А Пилипенко, между прочим, сам ходит по адресам, где якобы засекли этого Шурупова. Девять уже прошел. Осталось четыре. Скорее всего, и они ложные. Все они здесь, в моем компе.

– Далась ему эта яхта… – пробурчал Жаров, краем глаза разглядывая эффектную молодую женщину, которая открыла входную дверь и подошла к стеклянному барьеру.

– Чутье у него… Вот, сегодня еще три квартирные хозяйки и один менеджер отеля сообщили, что у них поселился похожий человек, – продолжал Клюев, движением мыши вызвав на монитор список. – Вот, смотри, какой маршрут предлагает ему сегодня судьба: одна точка на улице Руданского, другая – на Халтурина, третья в Массандре, последняя – аж в Гурзуфе. Чушь какая-то. Я ведь возражал: не надо никаких объявлений, но Вовика разве убедишь? Пусть сам теперь и ходит весь вечер после работы, проверяет. Я вот что думаю: эта история каким-то образом связана с бизнесом и одесскими разборками… А вы по какому вопросу? – Клюев заметил, наконец, посетительницу.

– У меня в вашем городе пропал муж, – сказала женщина.

– Еще один, – прокомментировал Клюев, готовый записать информацию.

У Жарова тоже было чутье. Вряд ли еще один, – подумал он. В следующее мгновение женщина подтвердила его догадку.

– Я только что приехала из Одессы, – сказала она. – Моего супруга зовут Шурупов Сергей Александрович. Мне сказали, что его яхту обнаружили где-то у вас, в Ялте.

* * *

Жаров, как всегда, вошел в кабинет следователя, будто так и надо, по умолчанию играя роль какого-то сотрудника в штатском. Всем казалось очевидным, что человек, который сидит в милиции рядом с милиционером – сам милиционер и есть. Редко возражали и спрашивали: кто этот субъект, по какому праву он принимает участие в допросах?

Право у Жарова было одно: старая дружба. Вова Пилипенко, следователь, был школьным товарищем с незапамятных времен, а Петя Клюев, лейтенант, командир бригады оперативников – также на близком горизонте маячил: он в «Б» классе дурака валял, а будущий следователь и будущий репортер – в «А». Леня Минин, эксперт-криминалист, также учился в пятой школе, но пятью годами старше. Маленький городок, уютный. Курортникам и в голову не приходит, насколько Ялта тесна.

Сейчас все четверо сидели в кабинете следователя и слушали рассказ жены Шурупова. Минина пригласили потому, что женщина привезла альбом с фотографиями. Эксперт был уверен, что выражение лица пропавшего, запечатленное камерой, сможет натолкнуть его на какую-нибудь полезную мысль. Он сидел в сторонке и внимательно листал магнитный альбом, двигая над ним крупной лупой в медной оправе, которая пускала солнечный зайчик на стены и потолок.

– Есть у вашего мужа явные враги, люди, о которых вы могли бы знать? – спросил Пилипенко. – Что-нибудь, связанное с его бизнесом…

Светлана Викторовна (именно так она представилась и предлагала себя называть, хотя было ей явно до тридцати, а выглядела она еще моложе, просто девчонкой, поэтому Жаров мысленно именовал ее по рангу – Светка) солидно пожевала губами и вскинула глаза к потолку.

– Мне ничего не известно о делах моего супруга. Он зарабатывает деньги, а проблемы бизнеса меня не интересуют.

Это был вполне типичный, банальный стиль, весьма меж жен бизнесменов распространенный – недалекое эхо девяностых, когда бизнесмен стопроцентно значило бандит.

– Здоровье вашего супруга в порядке? – с участием поинтересовался Минин, оторвавшись от альбома.

– Совершенно. Яхтсмен, спортсмен…

– А душевное?

– Что вы имеете в виду?

– Поймите меня правильно, – сказал Минин. – На некоторых фото у него довольно странное лицо. Будто о чем-то напряженно думает, когда все вокруг веселятся.

Жаров видел через плечо эксперта, что многие фотографии представляли собой типичную любительскую съемку застолий. Меж пьяных беззаботных лиц Шурупов порой выглядел человеком, который находится в комнате по какой-то служебной надобности. Вдруг ему показалось, что он узнал на групповой фотографии одно лицо… Нет, невозможно. Лицо мелькнуло так быстро под толстыми пальцами Минина, что Жаров не успел осмыслить нелепости его присутствия здесь и теперь, к тому же резкий, подчеркнуто официальный голос Шуруповой отвлек его:

– Сергей Александрович не наблюдался у психиатра, если вы об этом хотели спросить, – сказала она Минину.

Тот встал и, волоча за собой стул, подошел к Шуруповой.

– Я бы попросил вас расположить эти фотографии в хронологическом порядке, – проговорил он и, догадавшись, что женщина не совсем его понимает, добавил: – По времени. Какие фотки был сделаны раньше, какие позже. Если помните, конечно.

Пока Минин и Шурупова сидели рядом, склонившись над альбомом и шелестя листами прозрачной пленки, словно гости на скучной вечеринке, все остальные молча смотрели в их сторону, ожидая результата эксперимента, смысл которого был никому не понятен.

Жарову было ясно, что супруга Шурупова – Светка эта – женщина недалекая, хотя и пытается держать марку солидной дамы.

Минин вдруг ткнул пальцем в альбом.

– Когда была сделана эта фотография?

– Где-то зимой, а что?

– Я хочу понять, – ответил Минин, – в какой момент с вашим мужем произошла перемена.

– Да о чем это вы?

– Посмотрите. Вот человек как человек. Все улыбаются и он – тоже. И так на всех фотографиях в начале альбома, если расположить хроно… То есть, по времени. Нынешней зимой, месяцев пять назад, с ним что-то случилось, возможно, неприятности, связанные с работой. И выражение лица изменилось. Разве вы не заметили перемены?

– Нет! – с раздражением ответила Шурупова. – И вообще… Какое отношение все это имеет к тому, что человек исчез? Вы просто найдите его и все.

– Об этом можете не беспокоиться, – сказал Пилипенко с ледяной твердостью. – Мы его непременно найдем. А к вам пока только одна просьба: оставьте нам этот альбом.

– Ну, разумеется, – пожала плечами Шурупова, а Жаров меж тем отлип от подоконника, подошел к столу и взял альбом в руки.

Пролистав немого назад, он дошел до той страницы, которая смутила его. Это было корпоративное фото. Группа улыбающихся мужчин и женщин расположилась вокруг массивного стола, вероятно, в кабинете директора фирмы, Шурупова.

– Невероятно! – воскликнул Жаров. – Вот эта девушка… Именно она первой влезла на яхту. Груздева!

Жаров ткнул пальцем в это красивое, беспечно улыбающееся лицо.

Пилипенко тотчас завладел альбомом.

– Груздева, – сказал он, обращаясь к жене пропавшего. – Вы знаете это девушку?

Шурупова взяла в руки альбом и посмотрела на фото.

– Впервые ее вижу. То есть, я, конечно, не раз видела это фотку, но не обратила внимания. Возможно, одна из сотрудниц фирмы моего супруга. У меня вообще, плохая память на лица.

Женщина порылась в сумочке, достала маленький пластиковый пенал с валидолом и будничным жестом задвинула таблетку под язык. Что-то на самом деле столь взволновало ее, или же этот валидол был кодом некой значимости, подобно тому, как иные люди носят очки с простыми стеклами?

– У вас в кабинете слишком душно, а я еще не прошла акклиматизацию после Одессы, – пояснила она.

Когда Шурупова ушла, Пилипенко медленно пролистал альбом с начала до конца. Клюев и Минин тоже смотрели. Все трое сдвинули плечи, словно в шеренге, а Жаров стоял напротив, видя перевернутый мир фотографий.

– Вот, опять она, – Пилипенко постучал пальцем по станице.

– Угу, – промычал Минин.

Еще через две страницы и он воскликнул:

– И еще раз!

Всего в альбоме насчиталось четыре фотографии Груздевой. Судя по всему, эта девушка действительно работала на фирме Шурупова.

– Мне почему-то уже давно казалось, – проговорил Жаров, – что наш человек был среди тех пловцов, которые первыми обнаружили яхту.

– Неужто интуиция? – спросил Пилипенко.

– Нет. Это у тебя интуиция. Мой незыблемый принцип таков: законы детективного жанра столь сильны, что действуют и в жизни. Не мог автор затратить столько усилий на какого-то курортника, если этот персонаж не причастен к делу.

– Ну что ж! – сказал Пилипенко. – Груздева живет в гостинице «Крым». Журналист, конечно же, поедет со мной?

– Если позволишь.

– Знамо дело. Разве ты хоть раз упустил возможность полюбоваться на красивую девушку?

* * *

Милицейский «Жигуленок» ехал от управления до гостиницы минут семь, поскольку на Платановой была пробка: троллейбусы встали один за другим, что, как и чистенькие, беленькие девчонки с лотками на каждом углу, также было признаком начала курортного сезона.

За это время друзья успели выработать стратегию разговора с Груздевой. Предварительный звонок ей сделал именно Жаров, поскольку он был как бы ее знакомым, хоть и имел какое-то невразумительное отношение к милиции. Голос Татьяны звучал недовольно и подавлено: казалось, ей крайне нежелательна была эта встреча. Во всяком случае, выяснилось, что она сейчас в гостинице.

Пилипенко о чем-то напряженно думал, затем высказал результат:

– Мне тоже с самого начала казалась странной одна деталь. Гостиница рядом с Массандровским пляжем. Курортники обычно туда и ходят. Почему Груздева купалась в Ореанде?

– Я и говорю, – ответил Жаров. – Она должна была встретить яхту.

По обстановке в номере сразу стало ясно, что девушка решила уехать. На кровати лежала раскрытая туристическая сумка, часть вещей была уложена, Жаров отметил кружевные лиловые трусики в прозрачном пакете, их вид почему-то вызвал у него необъяснимую жалось.

– Я очень тороплюсь, – сказала Груздева. – У вас ко мне, как я понимаю, вопросы, связанные с этой яхтой?

Она была занята тем, что бережно заворачивала в тряпицу маленькие иконки. Нагнулась и уложила их рядом с трусиками. Ее нательный крестик на серебряной цепочке отклонился согласно гравитации и снова упал на грудь, когда девушка выпрямилась.

Пилипенко молча развернул альбом, который привезла жена Шурупова, и показал фото.

– Все гораздо сложнее, как видите.

– Да, я работаю на этой фирме, – сказала Груздева, мельком глянув в альбом.

– Вы… – следователь чуть было не произнес слово «любовница», – хорошо знаете Шурупова Сергея Александровича?

От внимания Груздевой тоже не ускользнуло движение губ следователя, собиравшегося произнести это старомодное слово.

– Да, я была его женщиной! – вдруг громко сказала она.

Жаров заметил, что при этих словах она легко коснулась двумя пальцами своего нательного креста.

– Как давно? – спросил следователь деловым, невозмутимым тоном.

– Пять месяцев и шесть дней.

Пилипенко быстро пошевелил пальцами, и Жаров понял, что следователь думает о том же, о чем и он. Как раз это и заметил Минин на фотографиях… Именно пять месяцев назад лицо Шурупова изменилось. С тех пор, как женатый мужчина зажил двойной жизнью.

– Вы условились встретиться в Ялте, не так ли? – спросил Пилипенко.

– Какое это имеет значение?

– Человек исчез. Мы ведем расследование.

– Да, – сказала Груздева. – Я и вправду ждала яхту в Ялте. Но вы же знаете, что произошло с ней.

– Мы понятия не имеем, что произошло с яхтой и на яхте! – не выдержал Жаров. – А вы?

– И я тоже.

– Почему же вы уезжаете? – спросил Жаров.

– Как почему? – девушка вскинула на него свои огромные светлые глаза. – Ведь ваш коллега только что сказал: человек исчез!

– И куда же вы собираетесь? – холодно спросил Пилипенко, и Жаров хорошо знал,что он скажет в следующую минуту.

– Как куда? Домой, в Одессу.

– Вынужден вас огорчить, – и вправду начал следователь.

– Что может огорчить меня более, чем то, что уже произошло?

– Вы не едете в Одессу.

– Вот как?

– Я выпишу вам бумагу. Это называется – предписание. Как фигурант объявленного расследования вы не имеете права покидать территорию Большой Ялты.

– До каких пор?

– Пока мы сочтем нужным. Лично я сочту. А лично я считаю: вы можете оказать неоценимую помощь в расследовании.

– Расследовании чего?

– Обстоятельств исчезновения вашего… друга. И, для начала, я попросил бы вас ответить на несколько вопросов.

– Да ради Бога!

– Когда вы приехали в Крым?

– За день до Сергея. Поезд пришел в семь утра. Я бродила тут. Заночевала. Скучный город.

– Я бы поспорил. Но почему вы не сели с ним вместе на Яхту? Зачем так громоздко?

– Он не хотел брать меня на борт. Хотел побыть один в море. Мы условились встретиться в Ялте и провести вместе несколько дней подряд, а не как раньше – урывками, порой на два-три часа… Но яхта, как вы знаете, пришла пустой. Я влезла на борт, но обнаружила лишь кипящий кофейник.

– Больше вы ничего не обнаружили? Что-то еще показалось вам странным?

– Да! Вещи были выброшены из шкафа и разбросаны по полу.

– Вы что же – условились, что яхта пристанет к берегу именно на этом маленьком пляже?

– Да нет же! Она должна была придти в порт. В последнем разговоре Сергей уточнил время прибытия. Я прогуливалась по Набережной и ждала его. На звонки он перестал отвечать. Пеленг аппарата показывал, что яхта идет совсем в другое место.

– Что значит – пеленг аппарата? – не выдержал Жаров. – У вас что же – есть функция джи-пи-эс?

– Да. Сергей был очень щепетильным и поставил мне ее на всякий случай. Мы ведь катались на яхте последнее время, каждый уикенд по ночам. А на море всякое может случиться.

– Но позвольте! – воскликнул Жаров. – Ваш аппарат засекал что? Ведь не положение яхты, а положение мобильного телефона ее владельца!

– Да, ну и что?

– Это значит, что когда Шурупов исчез с борта, мобильник еще оставался на яхте.

Груздева пожала плечами:

– Может быть, его просто смыло в море? Вряд ли его теперь можно найти.

– Может быть – нет. А может быть – и да, – задумчиво произнес Пилипенко.

* * *

Друзья молча дошли до «Жигуленка», который был со всех сторон заставлен другими авто, словно старый чайник на плите среди тефлоновой посуды. Что-то не давало покоя Жарову, какое-то слово, употребленное не совсем так, как требовала логика. Как профессиональный литератор он был особенно чувствителен именно к словам.

Они влезли в машину, протиснувшись в двери, которые нельзя было распахнуть полностью, не покарябав чужой тефлон. Пилипенко завел мотор и принялся выруливать. Скрежет старой коробки передач странным образом навел Жарова на потерянное слово. Он сказал:

– Груздева дважды оговорилась: сказала о Шурупове «был». Вот что. Шурупов уже мертв, и девушка знает об этом.

– Возможно, – сказал следователь. – В любом случае, я собирался по всем этим адресам.

– Твой рабочий день, между прочим, давно закончился.

– Ничего. Я выпишу сверхурочные.

Он, конечно, знал, что Жаров не оставит его, увяжется с ним, поэтому не тратил времени на лишние разговоры.

– Осталось четыре места, где засекли Шурупова. Якобы узнали по расклеенным фото. Квартирные хозяйки и менеджер отеля. На Халтурина, на Руданского, в Массандре и в Гурзуфе, – говоря, Пилипенко поводил головой туда-сюда, указывая подбородком в направлении означенных мест. – Думаю начать с самой дальней точки, с Гурзуфа.

– К тому же, лодку нашли именно в том районе, – сказал Жаров.

– Да не в этом дело, – отмахнулся следователь. – Вполне возможно, что Шурупов заквартировал как можно дальше от места, где причалил к берегу. Просто лучше пилить в самую дальнюю точку с надеждой в сердце, чем возвращаться оттуда разочарованным.

– Приветствую такую логику.

– Ничего удивительного, – пробурчал Пилипенко. – Простая мужская логика. Женщина бы действовала наоборот.

До автовокзала томились в пробке, но, выехав зигзагом на трассу, почувствовали относительную свободу.

Хозяйка маленького пансиона в Гурзуфе производила впечатление вполне вменяемой. Друзья не сразу заметили, что именно с ней не так.

Человек, которого она опознала по фото, наклеенному на доску объявлений Гурзуфского пятачка, был ее постояльцем и в данный момент, «естественно», спал пьяным в своей комнате. Дверь была не заперта, и все трое вошли в довольно вонючее логово, где на столе топорщился развороченный скелет курицы-гриль. То, что лежало на кровати, заставило друзей переглянуться. Человек, спавший поперек съехавшей постели, не имел ничего общего с Шуруповым. Мало того, что он был брюнетом, в отличие от белобрысого яхтсмена, но тугие щеки, меж которых располагался круглый, тяжело дующий рот, не шли ни в какое сравнение с впалыми щеками разыскиваемого. Пилипенко закрыл дверь, перерезав поток сероводорода и ацетона, и сухо сказал женщине:

– Это не тот человек.

В маленьком холле висел постер, изображающий Арнольда Шварценеггера.

– Вам тоже нравится Сильвестр Сталлоне? – поинтересовался Пилипенко, кивнув на изображение.

– Это не Сталлоне, – сердито сказала хозяйка.

– А кто?

– Это Стивен Сигал.

Уже по пути в Ялту следователь прокомментировал ситуацию:

– У этой женщины явная болезнь Альцгеймера. Она не распознает человеческих лиц. На место своего постояльца она подставила фото разыскиваемого, а произвольный плакат наполнила образом любимого актера.

– Рано или поздно она сожжет свой дом, – мрачно отозвался Жаров.

– Я сообщу гурзуфскому участковому, – сказал Пилипенко. – Пусть направит ее к врачу. Хоть это и неизлечимо, но пациент и его близкие должны знать о такой болезни.

Свернув с трассы в Массандру, Пилипенко безошибочно вывел машину в проулок к нужному дому. Жизнь в маленьком городке невольно заставляет изучить его назубок, вплоть до расположения зданий по номерам.

Раньше это был просто жилой дом на восемь квартир, но в новые времена некий «уважаемый человек» выкупил его, прогнав оттуда жильцов на выгодных для них условиях. Теперь здесь был небольшой и не очень дорогой, имея ввиду положение высоко над морем, частный отель.

Менеджер отеля и позвонил сегодня утром в милицию, сообщив о том, что человек, похожий на Шурупова, остановился на его территории.

Сообщение также оказалось ложным. Рассмотрев альбом, менеджер вернул его, виновато пожимая плечами.

– В объявлении была одна фотография, а здесь множество. Наш гость был просто похож на него. Да и съехал он уже.

Оставалось еще два адреса. Труп Шурупова друзья обнаружили по первому из них.

* * *

Хозяйка частной квартиры в многоэтажном доме по улице Руданского немедленно подтвердила свое телефонное заявление, лишь перелистнув две-три страницы альбома. В доме ей принадлежало три квартиры: две из них она сдавала, в третьей жила сама. На звонок никто не отзывался, следователь попросил открыть дверь запасным ключом.

Шурупов сидел на полу, привалившись к кровати. Голова была опущена на грудь. Пилипенко присел на корточки и заглянул ему в лицо. Судя по тому, как скривились губы следователя, Жаров понял, что ему также предстоит весьма неприятное зрелище.

Действительно: глаза мертвеца вылезли из орбит, существуя, словно два плохо закрепленных шара. Что-то похожее на фильмы, где у астронавта лопается стекло шлема. И гримаса ужаса, застывшая на лице.

– Похоже, то, что преследовало этого человека на яхте, все же настигло его, – сказал Жаров. – Тайна Марии Целесты существует.

Пилипенко уже стоял посередине комнаты и рассматривал предметы, лежащие на столе, низко наклонившись и поводя носом.

– Не думаю, – что здесь есть какая-то тайна вообще. Этот человек просто-напросто покончил с собой.

– Ты что же, как Пуаро – уловил запах горького миндаля в стакане?

– Положим, «Массандра» и так попахивает конским миндалем. Дело в том, что тут наличествует предсмертная записка.

Жаров подошел и тоже склонился над столом. Пустой бокал лежал на боку, уткнувшись в ополовиненную бутылку вина. Посередине стола белел лист бумаги.

«Нет больше сил это терпеть. Я ухожу из жизни добровольно. Никого прошу не винить в моей смерти. Прощайте, друзья! Свидимся в другой жизни. Прощай, жена! Если придут, то скажи им, что взять с меня было нечего».

– Ушел, стало быть, от кредиторов, – сказал Пилипенко.

– Это первое, что приходит в голову, – проговорил Жаров. – Возможны и какие-то другие трактовки.

Жарова поразил не сам текст записки – нечто подобное он уже видел не раз, разъезжая с оперативниками по Ялте и окрестностям. Предсмертное послание Шурупова было написано простым карандашом, а в самом листе без труда можно было узнать вырванную страницу из судового журнала. Пилипенко также был озадачен.

– Вряд ли самоубийца взял чистую страницу про запас, – сказал он. – Скорее всего, записка была написана еще на борту. Покидая яхту, он взял листок с собой. Это и видно: похоже, что бумага была сначала сложена, потом разглажена.

Трогать листок было нельзя до прихода эксперта, и Жаров нагнулся, рассматривая его.

– Что же это получается? – проговорил он, распрямившись. – Человек решает свести счеты с жизнью прямо на своей яхте. Пишет записку в судовом журнале. Внезапно что-то мешает ему. Он вырывает из журнала листок, сворачивает и кладет в карман. Торопливо пишет в журнале о том, что нечто здесь и повсюду, нечто преследует его. Спасаясь от чего-то ужасного, надувает лодку и мчится к берегу. Арендует квартиру. Живет здесь три дня. Затем исполняет свой план, используя ту же самую записку. По-моему, так не бывает.

– Если еще учесть, что перед первой попыткой самоубийства он решает испить кофейку и ставит кофейник на плиту. Включает плиту. И лишь тогда покидает яхту. Более нелепого сценария мне не доводилось видеть.

Пилипенко замолчал, тщательно оглядывая комнату. Похоже, что он не приметил ничего необычного.

– Ясно одно, – наконец заговорил он. – И на яхте, и в этой комнате произошло нечто совсем другое. Хотя бы потому, что события, какими они видятся по первым впечатлениям, просто-напросто не могли произойти.

Жаров тем временем рассмотрел труп. На груди самоубийцы висел нательный крестик на простом шнурке.

– Именно так и носят новообращенные, не сразу покупают цепочку, – сказал он. – Следовательно, Татьяна сказала правду, что он недавно крестился.

– А с чего бы ей врать? К тому же, вроде бы, православным врать не полагается. Правда, часто мы сталкиваемся с обратным.

– Да все люди врут, черт бы их побрал. Православные ли, католики, мусульмане… – Жаров продолжал, уже обращаясь к мертвецу: – Крест, крест… Что же за крест ты носил на самом деле? Что преследовало тебя, окружало со всех сторон?

Пилипенко вздохнул:

– Ну, не столь возвышенно, может быть. В Одессе наехали бандюки. Достала жена. Надоела любовница. Вот и получается: со всех сторон… Нет, все же… Не повод, чтобы свести счеты с жизнью.

– Я бы уж точно сбежал от такой жизни, – сказал жаров.

– Куда, в смерть?

– Нет, конечно. Но сбежал бы – это точно!

– Сбежал, сбежал… – бормотал следователь, нащелкивая кнопки на своем телефоне. – Об этом стоит подумать.

* * *

Прибывшая бригада тщательно осмотрела жилище мертвеца. Ни осмотр, ни последующая экспертиза не добавили ни одной новой детали, кроме тех, что и так предполагались.

Смерть Шурупова наступила в результате отравления цианидом. Следы яда были обнаружены только в бокале, то есть, самоубийца просто бросил капсулу в свое вино. Скорее, это была именно растворимая капсула, поскольку никакого флакончика в комнате не нашли. Степень трупного окоченения показала, что Шурупов принял яд буквально за час до того, как был обнаружен мертвым.

– Если бы мы поехали сразу на Руданского, а не мотались туда-сюда, – вздохнул Жаров, – то могли бы спасти этого человека.

– Не вини себя в том, что действуешь согласно мужской природе, – пробурчал Пилипенко.

Была уже поздняя ночь, а друзья так и сидели в кабинете следователя. Не раз обсудили ситуацию, постоянно упираясь в одни и те же вопросы.

– Вопросы-то остаются, и странные, – сказал Клюев. – Но боюсь, для начальства неубедительные. Могу поклясться, что дело будет закрыто даже в таком виде.

– А знаете, ребята, что самое нелепое в этой истории? – вдруг спросил Жаров, обращаясь сразу ко всем присутствующим.

– Кофейник? – спросил Пилипенко.

– Нет, – сказал Жаров. – Можно представить, что человек включил его на автопилоте, по инерции. Ведь достаточно просто красную кнопку нажать.

– Страница из судового журнала? – предположил Минин.

– И это мимо. Вырвать страницу и уплыть с нею – факт, с трудом поддающийся объяснению, но все же возможный. Отложенная смерть. Малодушие или что-то еще... То, что никак, ни при каких обстоятельствах не может быть возможным: Груздева знала о том, что ее возлюбленный мертв, говорила о нем в прошедшем времени, и было это часа за три до его смерти. Откуда она знала, что через три часа Шурупов покончит с собой? Он что – попросил ее ассистировать, подержать свечку?

– Понятно. – сказал следователь. – Мистика никогда не давала тебе покоя. Тайна Марии Целесты лопнула, как пузырь на воде. И вот, ты уже спешишь найти другую загадку из области непознанного. Ты неисправим, брат. Но, что бы там ни было, мы должны немедленно посетить эту девушку.

– Сейчас? Среди ночи?

– Именно.

Сказано – сделано. Уже через несколько минут, благо, что теперь улица была свободна, Пилипенко и Жаров вошли в вестибюль гостиницы «Крым».

– А девушка ушла! – заявила администраторша, довольно пожилая строгая женщина.

– С вещами? – спросил Пилипенко столь грозно, что женщина отшатнулась.

– А вот и нет! – сказала она. – Просто так, прогуляться.

При этом она невзначай глянула на круглые стенные часы, где как раз в этот момент прыгнула стрелка, отсчитав час ночи.

– А дайте-ка нам, любезнейшая, – он указал округлым движением пальца на стену, – ее ключик.

– А у вас есть санкция? – спросила служащая, правда, уже снимая со стенда гостиничный ключ.

– Жаров, покажи ей санкцию! – сказал Пилипенко, уже осваивая ботинком лестницу, и журналист по локоть засунул руку себе за пазуху.

Этот трюк срабатывал на практике не один раз. Администраторша лишь мельком глянула в его сторону и через минуту они все трое вошли в номер Груздевой.

– Что может делать девушка ночью в незнакомом городе? – пробормотал Пилипенко, вроде, ни к кому не обращаясь, но женщина сочла своим долгом ответить:

– Можно догадаться!

– Правда, – добавил Жаров. – Груздева могла познакомиться с кем-то и…

– Это вряд ли, – сказал следователь, оглядываясь по сторонам. – Не та девушка. Христианка и прочее. Ее парень мертв, и она знает об этом. С нею что-то определенно случилось.

Он прошелся по комнате, выдвинул ящик стола, заглянул под кровать. Администраторша вдруг выбросила в сторону Жарова руку ладонью вверх.

– Так вы покажете мне санкцию на обыск?

– Разумеется! – воскликнул Жаров и снова углубился в изучение своего внутреннего кармана.

Пилипенко тем временем раскрыл платяной шкаф и плавным движением пальца потревожил платья. Было ясно, что Груздева уже распаковала свою туристскую сумку и вновь расположилась в номере. Жаров достал из кармана кипу бумажек и стал перебирать, бормоча:

– Квитанция за электричество. Вы представляете, сколько они заломили? Надо разобраться с этими ребятами, я не мог съесть в мае такое количество энергии!

Женщина с любопытством наблюдала за действиями Жарова, тем временем следователь зашел в туалет. Жаров продолжал:

– Счет за интернет… Это убийство какое-то! Вы представляете? – он помахал бумажкой перед носом женщины. – Кстати, небось заглядываете на разные интересные сайты. Не вы ли там под ником Ксюша-89?

– Нет! – раздраженно отрезала женщина. – И я не знаю, что такое «ник» и смутно понимаю, что такое «сайт». Так где же ваш ордер-то?

– Нашел! – радостно и громко закричал следователь из-за двери туалета. – В бачке от унитаза.

Он вошел в комнату, сияя. Жаров спокойно спрятал свои бумаги в карман. В руках у Пилипенки блестел обыкновенный аптечный флакончик.

– Предположительно, с ядом, – сказал он. – Иначе не имело смысла его так надежно прятать.

Слово «надежно» следователь явно заключил в кавычки.

– Получился несанкционированный обыск, – вздохнула администраторша.

– И что? – с возмущением возразил Жаров. – Речь идет о смерти человека.

– Самое меньшее, что мы можем предъявить девушке, живущей здесь, – это хранение и передача третьему лицу опасного, запрещенного к использованию вещества.

– А самое большее? – поинтересовалась администраторша.

– Подстрекательство к самоубийству, – немедленно ответил следователь. – Вот мой телефон. Позвоните немедленно, как девушка вернется.

– Надо отдать его Минину на экспертизу, – сказал он Жарову, когда они вышли на улицу. – Пусть и займется прямо с восьми утра. Вдруг там и вправду яд?

* * *

Уже часов с девяти Жаров с нетерпением ждал от друга звонка, поглядывая, как перемигивают на стене редакции электронные часы. Решил сам позвонить в десять, но Пилипенко опередил его – голос следователя прозвучал в офисе в девять сорок пять:

– Экспертиза подтвердила. В номере Груздевой найден тот самый цианид, которым отравлен Шурупов.

– Я не сомневался, – с грустью произнес Жаров. – Все красивые девчонки почему-то всегда… Гм!

У Жарова не выходили из головы живые, трогательные картинки: нательный крестик падает на грудь девушки и залипает на загорелой коже, рука ее, украшенная колечками и перстеньками, заворачивает маленькие иконы в тряпицу, укладывает рядом с лиловыми трусиками…

– Что замолчал? – послышалось в трубке. – Вспомнил других своих подружек, которые в итоге оказались убийцами или соучастницами? Может быть, у тебя – того: некое мистическое свойство притяжения?

– В таком случае, тебе повезло, – ответил Жаров. – Я вроде индикатора у великого сыщика. Но дело в другом. Не верится мне, что эта девушка могла помочь кому-то перебраться на тот свет. Наоборот, она могла лишь препятствовать самоубийце. Потому что по христианству это большой грех.

– Человеческая душа – загадочная субстанция. Если она, конечно, существует… Ладно, – перебил сам себя следователь. – Сегодня утром я официально сообщил Шуруповой о гибели ее мужа.

– И какова реакция? – спросил Жаров.

– Самая обыкновенная. Бросилась в слезы. Глотала валидол. Да, валидол… – Пилипенко замолчал, что-то обдумывая, связанное, вероятно, с валидолом. Продолжил:

– Я, межпрочим, спросил ее, почему она поехала в Симферополь поездом. Почему не на самолете? Ведь у нее пропал муж, она должны была спешить.

– И как объяснила?

– Да укачивает ее. Странно все это. Груздева тоже ехала поездом. Хотя все эти гламурные бизнес-леди по определению предпочитают аэро. Знаешь… Эту твою красавицу я бы не в передаче яда обвинил, а в преднамеренном убийстве.

– Да на каком основании? Когда мы встретились с нею, Шурупов был еще жив. Правда, она почему-то говорила о нем в прошедшем времени…

– В том-то и дело! – воскликнул Пилипенко. – Она говорила «был», потому что считала вопрос уже решенным. Сразу после того, как мы ушли, отправилась на квартиру к Шурупову и отравила его. В то время, когда мы были в Гурзуфе.

– А записка?

– Очень просто. Записка ведь была у самого Шурупова. Вероятно, он колебался в своем решении. Написал записку, хотел умереть на яхте, прыгнуть в воду, что ли…

– А он не умел плавать? – спросил Жаров.

– Это я уточню. Или же… Мог быть у него пистолет? Мог! Эти бизнесмены часто носят оружие. Мог пистолет случайно упасть за борт? Вот он и бежал с яхты, не зная, что ему делать, и записку с собой прихватил.

– Но откуда Груздева узнала, где в Ялте остановился Шурупов? – спросил Жаров.

– Да что ты все ковыряешь? – возмутился следователь. – Мог он ей позвонить или нет?

– Конечно, мог. Только если у него был другой аппарат. Ведь Груздева засекла яхту по джи-пи-эс. Это значит, что аппарат оставался на яхте, когда самого яхтсмена уже там не было.

– Он мог позвонить из автомата, – настаивал Пилипенко.

– Сомневаюсь. Люди редко помнят наизусть десятизначные номера. Их просто хранят в памяти телефона.

Пилипенко помолчал. Затем сказал, довольно мягко:

– Думаю, что кое-кому придется сегодня нырнуть.

– Может быть, лучше вызовешь водолаза? – проговорил Жаров.

– Глупости! – мы знаем, кто самый лучший ныряльщик на всем Южном берегу.

* * *

Жаров больше не упирался: он и так любил нырять с маской и ластами. У него был замечательный японский комплект, купленный по дешевке как раз у японцев, зачем-то приехавших сюда на отдых: упругие ласты из чистого силикона, невесомые, словно домашние тапочки, с трехступенчатым переключателем скорости и маска с просветленными линзами, с шариковым клапаном – то есть, ни капли воды не могло попасть в рот, и не надо было выпускать, выныривая, китовый фонтан.

При первом же погружении он проплыл вдоль следа на дне, который оставил киль яхты, когда ее тащили с мели. Плавно вильнул влево: именно туда кренилось судно. Если аппарат упал с палубы, он должен был быть здесь.

Песок, камни, заросшие тонким зеленым пушком… Маленький рак-отшельник медленно тащил свою, вернее, заимствованную у какого-то покойника, черную ракушку. Мобильника, предположительно также черного, поскольку, все-таки мужской, здесь не наблюдалось.

Жаров выплыл на поверхность, нахлебался воздуху. Вдали, на топчане, почти на том же месте, где сидела Груздева (до сих пор так и не появившаяся в гостинице), расположился Пилипенко. Его очки коротко блеснули, когда Жаров вынырнул. Он махнул ему крест-накрест руками, поставил силовые тяги ласт на максимум и вновь погрузился в пучину.

Борт яхты «Леокадия» имел не очень высокий привальный брус. Телефон мог поехать по палубе, стукнуться обо что-то, подпрыгнуть и перелететь через это ограждение. В тот самый момент, когда яхта ударилась килем о дно или выступающий камень. Тогда надо было искать дальше по ходу судна.

На глубине пяти-шести метров, среди камней, залепленных уже водорослями покрупнее, в уютной ложбинке висела зеленуха. Вывернув на Жарова глаза, быстро брякнула плавниками и исчезла. Под ней и лежал плоский черный аппарат. Он уже был изрядно затянут песком и через день-другой скрылся бы насовсем.

– Честно говоря, не очень-то я и рад, – сказал Пилипенко, принимая из мокрой руки Жарова его находку. – Ведь теперь и вправду возникает новый вопрос: зачем он бросил мобильник на палубу? Он дал стрекача с яхты на скоростной надувашке. Ясно, что он не собирался умирать в тот же день. Оставаться без телефона вообще? Зачем?

– Мы уверены, что он его бросил? Не выронил ли просто? В силу каких-то обстоятельств… То, что было повсюду, что преследовало его со всех сторон?

– Оплело его мокрыми щупальцами! – воскликнул Пилипенко, растопырив пальцы.

Тем же вечером экспертиза была закончена. Жаров попросил Минина позвонить ему, чтобы он сам мог присутствовать на совещании по этому поводу. Тот поворчал: дескать, ничто не обходится без Жарова, будто не журналист он вовсе, а тоже работник милиции.

– Не забывай, что не кто иной как я нашел этот ржавый мобильник! – воскликнул Жаров.

Минин позвонил ему за четверть часа до совещания. От редакции до УВД – шесть минут медленным шагом. Жаров встретил эксперта на лестничной клетке: тот как раз поднимался на второй этаж, держа под мышкой свою неизменную бархатную папку. В кабинет следователя они вошли вместе.

– Вообще-то была слабая вероятность, что ты нашел какой-то другой мобильник. Просто мобильник, который кто-то уронил… Когда-то… Но…

Аппарат, разумеется, принадлежал Шурупову. Ребята из отдела Минина восстановили всю информацию – как из сим-карты, так и из памяти самого телефона. Все СМС-сообщения. Время звонков. Номера из записной книжки. Памятки бизнесмена, деловые заметки.

Пилипенко переворачивал листы, порой комментируя. Сам аппарат лежал у него под рукой, правда, он был не в рабочем состоянии: все-таки четыре дня пробыл в соленой воде.

– Ну что ж! – сказал следователь. – Информации много, но нас интересует, прежде всего, последняя неделя.

– Давай, ты сам потом подробно ознакомишься, но я хочу доложить самое важное.

– Тебе и карты в руки, – сказал Пилипенко, – тотчас вложив в руки Минину пусть и не карты, но стопку бумаг экспертизы.

– Если коротко, то суть такова, – сказал эксперт. – Входящие сообщения за последние несколько часов только от Груздевой. Любовь, разбор полетов влюбленных. Смутные намеки на желание покинуть этот мир в ответах Шурупова. Звонков долго не было. Всего последних звонков, не считая Груздевских, четыре: один от жены Шурупова, что понятно, два от его сотрудников, и один – от неустановленного лица.

– Надо как можно быстрее установить это лицо, – заметил следователь.

– Мои ребята работают над этим, – сказал Минин. Характерно, что последняя СМС перекликается с предсмертной запиской и записью в журнале: оно здесь, оно повсюду…

Пилипенко поднял очки, почесал переносицу, что говорило об интенсивной работе его мысли. Сказал:

– Что-то тут не так. Шурупов сообщает о своем намерении покончить с собой: пишет об этом Груздевой, пишет также записку. Затем он вырывает записку из журнала и сваливает с яхты на лодке. Что могло заставить его передумать, какую информацию он мог получить? В мобильнике нет ответа на этот вопрос.

На пороге появился лейтенант Клюев.

– У меня сводка, почитай, – он положил бумагу на стол, но следователь припечатал ее ладонью:

– Это подождет.

– Между прочим, ночью на Садовой кто-то открыл огонь по прохожим. Пострадала женщина.

– Это убийство или покушение? – спросил Пилипенко.

– Покушение, – голос лейтенанта имитировал досаду.

– Значит, никто не погиб?

– Нет.

– Так пусть этим займутся наши борцы с хулиганами.

– А ты посмотри фамилию пострадавшей. Эта девушка была среди тех, кто нашел «Целесту». Груздева.

– Да что ж ты сразу не сказал! – возмутился следователь. – Надо же, театр тут устраивает, актер недоделанный!

– Ну, если бы я тогда, после школы в театральном не провалился, – сказал Клюев, – то был бы по другую сторону экрана. А вы бы меня в сериале по вечерам смотрели и радовались, что с таким великим человеком в одном классе учились.

– В параллельных классах, – заметил Жаров.

– Я не забыл, – тяжело вздохнул Клюев. – Просто теперь, со временем, это уже и не важно.

– Может, ты и меня в одноклассники запишешь, хоть и мальцом был, когда я эту школу заканчивал? – подал голос Минин.

– Может, и запишу. Где-нибудь, совсем к старости. Время, знаешь ли… Странная штука.

* * *

Через полчаса бригада уже была на месте покушения. Прибыл и кинолог Ярцев. Ищейка Ральфа серой стрелой выпрыгнула из машины и замерла, готовая к работе. На асфальте явно выделалось темное пятно крови.

Собака взяла след немедленно. Ярцев бежал за ней, держа на вытянутой руке длинный поводок. Часто мелькала далеко впереди его седая голова, пересекая солнечные лучи, что пробивались сквозь плоские кроны ливанских кедров. Оперативники едва поспевали за резвой Ральфой и ее не менее бодрым проводником, тем более что приходилось идти все время на подъем по изгибам Аутской улицы.

Миновали дом Чехова, круто завернули по Богдановича и вскоре вскарабкались довольно высоко, под самую трассу. Ральфа остановилась внезапно, ударив лапой о землю. Когда запыхавшиеся опера и Жаров (совсем легко дышащий, благодаря своей отличной физподготовке) достигли этого горнего места, собака сидела неподвижно и требовательно смотрела на своего поводыря, вывернув голову назад.

– Это здесь, – объявил Ярцев, указав на достаточно ржавую дверь в стене улицы.

Вошли, скрипнув. За дверью был двор. На двух веревках покачивалось белье, болтая тени по вытоптанной земле. Множество часто расположенных дверей в стене длинной постройки красноречиво свидетельствовало о том, что Ральфа привела бригаду в типичную ялтинскую халупу – чье-то владение с минимумом удобств по самой низкой цене.

Собака уверено продолжила свой путь и тихо зарычала на третью дверь. Клюев на всякий случай достал пистолет, впрочем, не тронув предохранитель. Пилипенко рывком распахнул дверь. Ральфа не удержалась и залаяла. Весь этот шум не произвел ни малейшего впечатления на того, кто спал на узком диване у стены.

Мужчина лет тридцати был давно не брит и вовсе не спал, как показалось вначале, а находился, что называется, «в отключке». Вырубился, значит. То, что он пил, ополовиненное, говорило о скромных доходах или потребностях этого человека. Простой таврический портвейн, правда, закупленный в неимоверном количестве. Жаров прикинул по числу бутылок, пустых и полных, что вместо всего этого шмурдяка можно было взять аж литр неплохого виски.

Когда человека все же растолкали, он первым делом схватил бутылку и присосался к ней. Никто не возражал: видавшие виды мужики понимали, что только так он придет в состояние вменяемости.

Двое оперативников, тем временем, провели короткий несанкционированный обыск, благо что в комнате два на три метра для этого не потребовалось особых усилий. Пистолет системы Браунинга просто лежал под тумбочкой. Пилипенко осторожно взял его в руки и понюхал. Кивнул, и это означало, что запах пороха оружие помнило хорошо.

– Ну вот, – сказал следователь. – Я полагаю, ты был кем-то нанят на работу. Но заплатили тебе, судя по всему, негусто.

Человек тупо уставился на браунинг, потом осмотрел помещение, только теперь увидев собаку. Казалось, он понял, что серьезно влип.

– Это не мое! – сказал он и быстро хлебнул еще глоток.

– Известное дело! – серьезно поддакнул следователь, а Клюев брезгливо вытащил из его рук бутылку.

– Поправился и хватит, – ласково сказал он.

– Нет, правда! – воскликнул пьяный. – Я впервые вижу этот браунинг.

– Вот и попался. Откуда ты знаешь, что это браунинг?

– Да что ж я, браунингов не видел?

– Где же ты их видел? – строго спросил Клюев.

– В кино, гражданин начальник.

– Почему говоришь «гражданин»? Ты что – сидел?

– Да в кино как раз так и говорят! Ладно. Не скроешь же от вас. Сидел по 296-й.

– «Хулиганство, то есть грубое нарушение общественного порядка из мотивов явного неуважения к обществу, которое сопровождается особой дерзостью или исключительным цинизмом», – процитировал Клюев упомянутую статью.

– Дело прошлое! – сказал задержанный.

Пилипенко брезгливо посмотрел на него. Сказал:

– Я, между прочим, не по «гражданину» вычислил. У вас, зеков, особое выражение лица. Даже цвет кожи какой-то… Золотисто-зеленый, как у гарбуза.

Он повернулся к младшим операм:

– Тщательно здесь все проверьте.

Затем – к Минину:

– А ты знаешь что делать с оружием. Отпечатки, время последнего выстрела и прочее.

Наконец, опять посмотрел на пьяного, так и сидящего на своей мятой постели:

– Вот таких, как ты, я особенно ненавижу. Честных работников ножа и топора.

* * *

Последующие три часа выглядели каким-то идиотским фарсом.

Человек этот, конечно, имел имя, Жаров записал все нужные данные для статьи, но мысленно его называл просто киллером. Так военнослужащего, выделяющегося среди прочих своей формой, воспринимают как просто какого-то солдата. Киллер казался Жарову безликим, серым, как и все они, которых он за многие годы работы с милицией повидал достаточно.

Отпечатки на браунинге были его, и никаких других больше. Сам он приехал на южный берег якобы отдохнуть. И жил, между прочим, в Одессе, как и Шурупов, его жена и Груздева. Человек с сомнительным прошлым, уголовник. Такой человек вполне может быть профессиональным убийцей. Ему могли бы заказать, например, самого Шурупова. Но вот зачем ему стрелять в Груздеву?

Показания он давал довольно путаные. Да, из Одессы – ну и что? Пьет беспробудно – это да, есть такой грех! Пистолет? Не знает, откуда он взялся.

Все улики были против него: и взятый служебной собакой след, и оружие с отпечатками. Не считая косвенных доказательств: его принадлежность к Одессе и уголовную личину. Уход в молчанку не давал ему никаких шансов. Посадят в любом случае: выдаст он своих заказчиков или нет.

Раненная женщина меж тем была без сознания, но врач уверял, что ее жизнь уже вне опасности…

Вечером Пилипенко зашел к Жарову в редакцию. В очаге поблескивало искусственное пламя, но привычка класть ноги на каминный экран была неистребима, как и потягивать представительское виски.

– Я решил взглянуть на всю эту историю под другим углом, – заявил следователь, поднимая стакан, гремящий льдом. – Только что еще раз допросил киллера. Но уже с новой точки зрения.

– Ты, как всегда, опять скрываешь существенные детали.

– Вовсе нет. Вот эта деталь. Дело в том, что киллер тоже – как Груздева и Шурупова – ехал из Одессы поездом.

– В этом нет ничего удивительного, ведь он вез с собой браунинг. Он не смог бы пройти через контроль в самолете.

– Да это понятно, – махнул рукой Пилипенко. – С Груздевой тоже: при ней был флакончик с ядом. Возникает вопрос: а какую недопустимую вещь везла Шурупова?

– Может быть, ее и вправду укачивает в самолете? Случайное совпадение…

– Брось! Ты лучше меня знаешь, что случайных совпадений в детективе быть не может.

– Но у нее не все в порядке со здоровьем. Вспомни, как она глотала валидол.

– Да, я видел, причем, два раза. Уж не демонстрация ли это была?

– Демонстрация чего? Больного сердца? Зачем?

Пилипенко отхлебнул из своего стакана и надолго задумался. Вдруг лицо его просветлело. Жаров услышал хорошо знакомый звук: следователь щелкнул пальцами. Это означало, что и очередная разгадка щелкнула сейчас в его голове.

– Не расскажешь? – спросил Жаров друга.

– Нет, конечно. Я только что и в самом деле сложил значительную часть пазла, именно вспомнив, как глотала эта женщина валидол, вернее – какой валидол. Первый раз это был тот, что она привезла из Одессы. Второй – я заметил – в блистере местного производства. В этом-то и суть.

– Ладно, – вздохнул Жаров. – Ближе к концу ты всегда закрываешься. А вот у меня перед глазами два нательных крестика – на груди Груздевой и Шурупова. Не покидает ощущение, что, тайна кроется именно в этих крестиках.

– Крестик, крестик, нательный крестик... Ну, конечно! – Пилипенко во второй раз щелкнул большим и средним пальцем. – Молодец, Жаров! Ты подсказал мне последнюю идею. Теперь пазл сложен полностью. Пусть мы еще и не нашли человека, чей номер записался в мобильник Шурупова, но я уже знаю, кто этот человек. Вернее, представляю, чем он занимается. Финал расследования теперь – просто вопрос времени.

И вправду: рано утром в редакции раздался звонок.

– Мы нашли и взяли этого человека! – будто бы отрапортовал Жарову следователь. – И я хочу попросить тебя об одной любезности. Вечером, ровно в семь я намереваюсь провести небольшое собрание в неформальной обстановке.

– Ясно, – сказал Жаров. – Мой офис в твоем распоряжении.

– Ты только позаботься о чае там, кофе с пирожными…

– Ого! Будет дама?

– Обе! Груздева вполне оправилась от ранения и ее отпустят из больницы на часок. Ну, а нам с тобой, после всего – сам знаешь, что.

* * *

В портале камина стоял электрический агрегат, имитирующий топку. Мерно мерцало изображение пламени. Жаров покрутил ручку управления на пульте, пламя засветилось ярче.

– Летом камин по-настоящему не затопишь, – объявил он, разгибаясь. – Тут сразу откроется городская баня.

Он подошел к окну и присел на край подоконника. Не все присутствующие знали, что это всего лишь старая привычка журналиста: кому-то из гостей могло показаться, что он избрал себе такое неудобное место просто потому, что все остальные были заняты. Лишь компьютерное кресло следователь задвинул за столешницу, попросив его не трогать. Очевидно, оно должно было сегодня понадобится для каких-то особых целей.

Лейтенант Клюев стоял у плотно закрытой двери, ведущей в холл для посетителей. Минин сидел за журнальным столиком, держа наготове бархатную папку с бумагами и загадочную коробку из-под обуви. Шурупова и Груздева расположились на черном кожаном диване. Голову раненой облегала плотная повязка. Жаров читал историю ее травмы и хорошо представлял, что сейчас под этой повязкой. Было ясно: эта девушка навсегда простилась со своими пушистыми волосами, так пленившими Жарова при первой встрече.

– Баня очищает не только тело, но и душу, – серьезным тоном сказал следователь. – Кое-кому все же придется отмыть свои грехи... Это касается не только здесь присутствующих, но и лиц, находящихся за дверью.

Он указал на дверь, ведущую в приемную. Все посмотрели на эту добротную деревянную дверь. Меж тем Пилипенко продолжал, по своей старой привычке цитируя классику – как всегда, нечто широко известное, из школьной программы, чтобы каждый присутствующий мог настроиться на легкую волну:

– Я пригласил вас, господа с тем, дабы здесь, в неформальной обстановке, расставить все мыслимые и немыслимые точки над «е». Для того, чтобы завершить это странное, запутанное дело, нам и понадобилось присутствие других гостей.

– Разве дело о смерти моего мужа не закрыто? – с недоумением спросила Шурупова.

– Вероятно, это произойдет завтра, в самом начале рабочего дня, – сказал следователь. – А теперь позвольте представить вам одного человека. Лейтенант Клюев! Это твой первый объект.

Клюев, похоже давно ожидавший сигнала, немедленно распахнул дубовую дверь. За нею стоял часовой в форме, а позади него, в креслах сидели двое мужчин. Один из них был пресловутым киллером из Одессы: он красноречиво поблескивал стальными наручниками. Другого Жаров видел впервые.

Вот так всегда, – с грустью подумал он. – Из кожи вон лезешь, всячески помогаешь им, а когда приходит финал расследования, Пилипенко внезапно отрезает всю информацию, будто печется о том, чтобы Жарову было интересно высиживать это зрелище до конца, словно Жаров не участник событий, а зритель, смотрящий по телеку детектив.

Дело, конечно, было в другом: как бы ни доверял ему старый друг, Жаров был прежде всего журналистом. А с этими ребятами и девчонками надо держать ухо востро и рот на замке, – как любил повторять следователь. Например, Анюту, которая прислала Жарову снимки аварийной яхты в самый первый день, он ненавидел поистине на физиологическом уровне.

Так или иначе, но все это торможение работало на главную идею Жарова, на его метод расследования, который он выстрадал путем долгой практики и глубокого теоретизирования. Искусство и жизнь настолько переплетены в реальности, что в какой-то момент принципы искусства начинают работать и в жизни. Надо лишь вовремя поймать этот момент и воспользоваться им. Только потому, что Жаров смотрел на расследование как на какой-то сверхсценарий, который пишет некий высший автор, всем им, в этой долгой общей работе, и удавалось найти ключи даже к самым немыслимым тайнам.

Меж тем Клюев что-то сказал часовому, тот кивнул и передал вглубь помещения:

– Бакунин, на выход!

Маленький щуплый человек поднялся, переступил через ноги киллера, словно через пару огромных бревен, и вошел в помещение редакции.

– Садитесь, – сказал Пилипенко и вывернул из-за стола компьютерное кресло Жарова.

– Обычно говорят «присаживайтесь», – пробурчал Бакунин.

– А вы вот садитесь, – твердо повторил Пилипенко.

Бакунин сел.

– Представьтесь, пожалуйста, – попросил следователь.

– Бакунин Борис Андреевич, – сказал новый фигурант и выжидательно посмотрел на следователя.

– И что же вы замолчали? – спросил тот. – Расскажите, кто вы и чем занимаетесь. Повторите все, что сообщили на предварительном следствии.

– Я это. Особых дел мастер, – с натянутой улыбкой проговорил Бакунин.

Жаров с удивлением оглядел его: маленький, довольно пожилой человек в крупных очках, лысоватый, с выпуклым лбом, что делало его похожим на классического инопланетянина.

– Продолжайте! – подтолкнул его следователь. – Нам всем очень интересно.

– Ну, я того, – промямлил Бакунин. – Помогаю людям порой начать новую жизнь.

Жаров встрепенулся:

– Вы акушер-гинеколог?

Бакунин замахал ручонками.

– Нет, что вы! Я всего лишь художник.

– Не стесняйся, – ехидно подхватил следователь, уже переходя на «ты». – Расскажи нам, что ты там такое рисуешь?

Бакунин опустил голову, ответил уныло:

– Новые документы.

– Фальшивые, – зловеще прошептал следователь.

Бакунин вдруг возмутился, вскинул голову:

– Пардон, настоящие!

Пилипенко резко обернулся к Клюеву.

– А что же он у тебя без браслетов?

Клюев развел руками.

– Так он не задержанный. И почему ему надо быть в браслетах?

– Потому что он убивает людей.

Все присутствующие с удивлением посмотрели в сторону Бакунина. Тот сидел, опустив большую голову на тонкой шее, словно нашкодивший мальчишка. Наконец, ответил:

– Я это... Еще никого своими руками...

– Заказываешь, батенька! – выкрикнул Пилипенко. – Вот что нам сообщили из Одессы.

Он взял со стола Минина лист бумаги, оглядел его, держа на вытянутой руке. Проговорил:

– Две недели назад Шурупов Сергей Александрович перевел значительную сумму на счет Евстигнеева Олега Григорьевича, жителя поселка Мирный Тюменской области. И не просто значительную сумму, а все свое состояние.

Шурупова встрепенулась:

– Как это все состояние? Зачем? Да кто такой этот Евстигнеев?

Она с недоумением переводила взгляд с Пилипенки на Бакунина. Следователь сказал:

– Поведай почтенной публике, кто такой Евстигнеев?

– Он того...

Бакунин замолк, умоляюще глядя на следователя.

– Тогда я расскажу, – со вздохом начал Пилипенко. – Замечу сначала, как вообще здесь оказался гражданин Бакунин. Среди камней на дне моря, в мире крабов и раковин, неподалеку от того места, где пристала к берегу яхта, мы обнаружили мобильный телефон покойного.

Минин, словно некий ассистент в театральной постановке, достал из обувной коробки телефон и продемонстрировал его публике.

– Звонок от этого человека, – Пилипенко указал на Бакунина, – был записан в памяти аппарата. Как и ваши сообщения, между прочим, – следователь обернулся к Груздевой с грустной улыбкой.

Девушка вспыхнула:

– Значит, вы прочитали, о чем и Сергей писал мне?

– И это стало ключом к разгадке, – сказал следователь. – Теперь о Евстигнееве из поселка Мирный.

Он заглянул в листок, словно в шпаргалку.

– Одинокий, несчастный пьяница, – следователь посмотрел на Шурупову. – Ваш муж перевел ему все свое состояние, но никогда в жизни не видел этого человека. Неделю назад Евстигнеев исчез. Думаю, что он убит. И вряд ли будут найдены его останки.

Особых дел мастер Бакунин хотел было что-то сказать, но изумленный возглас Шуруповой перебил его:

– Я ничего не понимаю!

– Немного терпения, – сказал ей следователь и вновь обратился к Груздевой. – По вашим показаниям, вы приехали в Ялту для того, чтобы встретиться с Шуруповым Сергеем и просто провести с ним несколько дней, так?

– Да уж... – прокомментировала Шурупова, бросив на девушку полный отвращения взгляд.

Груздева выглядела возмущенной. Высоким голосом отчеканила:

– Все уже выяснялось неоднократно. Да, я ждала Сергея в Ялте. Да, я увидела яхту. Она шла полным ходом к берегу. На звонки Сергей не отвечал. И я поторопилась встретить яхту на берегу.

Пилипенко глубоко вздохнул:

– Все было не так, как вы нам рассказываете. Вы действительно находились на пляже в Ореанде, когда яхта подошла к берегу, и вправду влезли на борт.

– Разве я отрицаю? Должна же я была узнать, что случилось на яхте...

Пилипенко махнул рукой.

– Дело не в этом. Вот как все было на самом деле. Вы спустились в каюту, открыли платяной шкаф и разбросали вещи по полу, имитируя беспорядок. Включили газовую плиту, на которой стоял кофейник.

– Да, я сделала это! – сказала Груздева.

– Зачем? – не выдержал Жаров.

– Это, может быть, трудно объяснить...

– А вы попробуйте, – подбодрил девушку Пилипенко.

Груздева, после некоторого колебания, заговорила тихим голосом:

– Сергей позвонил с борта яхты и коротко сообщил, что... Принял решение. Попрощался. И прекратил разговор. Я перезвонила, но он уже не отвечал. Пеленг аппарата показывал, что яхта идет к берегу в районе «Ореанды». Я предположила самое худшее: он все же осуществил задуманное. Сам прыгнул, а телефон бросил на палубу. Аппарат работал, значит, он не утонул вместе с ним. И надо было избавиться от этого телефона. Я взяла машину и помчалась к «Ореанде». Я должна была перехватить яхту прежде, чем это сделает кто-либо другой!

– Зачем, милочка? – с отвращением проговорила Шурупова.

– Я не с вами разговариваю, – не глядя на нее, сказала Груздева. – Дело в том, что я не могла допустить, чтобы о Сергее осталась именно такая память. Что он покончил с собой. Это противоречит религии. Сергей был христианином при жизни и должен был остаться им навсегда.

– То есть, вы поднялись на борт яхты, – сказал следователь, – сымитировали все атрибуты таинственного исчезновения, сделали в журнале последнюю загадочную запись, скопировав почерк Шурупова, а мобильник...

– Сбросила в море. Я думала, что Сергей уже мертв. Я сделала все, чтобы память о нем была незапятнанной.

– Вот так и появилась «Мария Целеста», – протянул Жаров, поймав себя на чувстве глубокого разочарования.

– Но он все же сделал это, – закончила Груздева.

– Ошибаетесь, – бодро возразил Пилипенко. – Он этого не делал. Шурупов Сергей Александрович вовсе не покончил с собой.

– Не хотите ли вы сказать, что это был какой-то несчастный случай? Случайное отравление? – Шурупова была явно возмущена.

– Нет, – сказал следователь.

– Так что же это было? – спросила Груздева.

– Убийство.

– Если он был убит, – сказала Шурупова, – то кем и как? Если знаете, то так и скажите.

– Я безусловно знаю. И непременно скажу, – следователь обратился к Груздевой, – Объясните нам пожалуйста, откуда вы взяли яд? Тот самый цианид, которым был отравлен Шурупов Сергей?

Он достал из обувной коробки флакончик и продемонстрировал его присутствующим.

– Это очень просто, – пожала плечами Груздева, – Я взяла яд у Сергея. Еще в Одессе. Я случайно обнаружила флакон в его вещах. Он не заметил. Ушел. Потом я позвонила ему и сказала, что вытащила яд.

– Зачем же вы его хранили? – спросил следователь. – Логично было бы уничтожить опасное зелье.

– Я и собиралась. Но Сергей умолял не делать этого. Он сказал, что сам тайком взял этот флакон у одного уважаемого человека. Если бы он... Если бы он использовал яд, то было бы уже все равно, а теперь, когда он передумал, надо незаметно вернуть флакон хозяину. Он попросил вернуть ему флакон. Поэтому мне и пришлось ехать поездом, хотя я предпочитаю летать.

Пилипенко задумчиво хмыкнул. Казалось, что он больше не слушает девушку, которая продолжала свои объяснения:

– Он уверял меня, что передумал. Мы договорились встретиться в Ялте и провести время, просто отдохнуть. Но с яхты он стал звонить мне и писать сообщения. Он опять решил сделать это!

Следователь будто очнулся, спросил:

– Каким же образом флакончик вновь оказался в вашем номере, а яд все же был использован и Шурупов отравлен?

– Он не мог быть в моем номере. Его забрала... Одна женщина... Я все поняла! Это она! Она подбросила мне флакончик.

Груздева вскочила и указала на Шурупову дрожащим пальцем.

– Я? Подбросила? – возмутилась та. – Вот интересно: как и когда?

– Не имею понятия. Я показала тебе флакон. Вместе с запиской Сергея, которую я вырвала из судового журнала. Ты ж сама настояла на том, что должна иметь эти вещи. Как законная жена. И забрала.

– Клевета и наглая ложь.

– Я христианка и всегда говорю правду.

– Но порой о чем-то умалчиваете, мягко возразил Пилипенко. – Я одного не пойму: как же это можно проникнуть в гостиницу, пройти незамеченной, попасть в ваш номер? И подбросить флакон.

– То-то и оно! – вставила Шурупова.

Она развернулась на диване, усевшись вполоборота к Груздевой, почти спиной к ней.

Пилипенко задумался. Вдруг лицо его просияло. Он тихо щелкнул пальцами. Сказал бодро:

– А теперь позвольте представить вам еще одного человека. Лейтенант! Очередь за объектом номер два.

Лейтенант Клюев встал и вновь распахнул дверь. Часовой впустил в помещение редакции Киллера, закованного в наручники.

– Этот человек подозревается в покушении на заказное убийство, – объявил Пилипенко.

Киллер оглядел присутствующих, вдруг улыбнулся.

– Здравствуйте! – воскликнул он, обращаясь к кому-то.

Груздева, Шурупова и Бакунин разом вскинули головы. Киллер явно смотрел на одного из этих людей, но никто из них не подал вида, что узнал его.

– Кому ты это сказал? – спросил следователь. – Ты узнаешь кого-либо?

Киллер, широко улыбаясь, протянул обе руки, сцепленные в браслеты.

– Вот эту красивую женщину.

– Какую из двух? Здесь все женщины красивые.

– Да вот. Ту, что сидит слева. Мы ехали в одном купе из Одессы.

– Впервые вижу этого человека! – с негодованием воскликнула Шурупова.

– Не сомневался, что вы сделаете именно такое заявление, – сказал ей Пилипенко и повернулся к киллеру. – Ты не ошибаешься? Ты ж всю дорогу бухой был.

Улыбка на лице киллера погасла.

– Если мне удастся выкарабкаться из этой истории, – сказал он, – клянусь: ни капли больше в рот не возьму!

– Это правильно, – с деланным одобрением сказал Пилипенко. – Я вот например, уже полгода, как курить бросаю.

– Честно слово! Я и правда – плохо помню, что было в поезде.

– Вот видите! – чуть ли не крикнула Шурупова.

– Но вас я помню, – продолжал киллер. – Как женщину...

– Что-о? Уберите этого помешанного!

– В смысле, красивую женщину. Соседку по купе.

– Ты разговаривал с нею? – быстро спросил следователь.

– Да, конечно!

– Ты дал ей свой телефон?

Лицо Киллера изобразило страдание.

– Не помню. Я совсем не помню, о чем разговаривал.

Пилипенко обратился к Шуруповой:

– Светлана Викторовна, а вы-то трезвой в этом поезде ехали?

– Да за кого вы меня принимаете?

– Тогда вы должны помнить, кто был с вами в купе.

– Люди какие-то, – пожала плечами Шурупова. – Я не приглядывалась. У меня вообще плохая память на лица.

Она пристально посмотрела на Киллера. Проговорила:

– Возможно, он и вправду был в купе.

– Да точно был! – весело воскликнул киллер. – Бухой – не бухой, но вас-то я помню.

– Да все вы на одно лицо! – не глядя, парировала Шурупова, затем обратилась к следователю: – Наверное, это все же был он. Но никакого телефона он мне не давал. И я ничего не записывала, можете проверить мой аппарат.

Она достала из сумочки мобильный телефон – дорогую, стильную модель – и протянула следователю.

– Я ведь замужняя женщина! – с возмущением сказала она и добавила: – Была...

– Хорошо. Я вам верю, – сказал Пилипенко. – Телефона вы не записывали. А адрес?

– И адрес тоже!

Пилипенко посмотрел на киллера:

– А ты знал заранее адрес, по которому будешь проживать в Ялте?

– Конечно! Я ведь всегда стою в этой халупе в Аутке, у одной и той же хозяйки, чуть выше домика Чехова. Там даже ручей по участку течет тот самый, который затем течет...

Пилипенко поморщился, ткнул ладонью в сторону Киллера:

– Не надо географии.

– ...по участку великого писателя... – никак не мог остановиться киллер.

– Да хватит за литературу, сказали ж вам! – рявкнул на него Жаров.

– Молчу, – ответил киллер и картинно застыл в покорности.

– Заметим эту деталь, – сказал следователь. – Наш неудачливый киллер знал адрес своего будущего проживания. Он мог сообщить его Шуруповой в поезде. Что он и сделал, между прочим. А вы воспользовались информацией, чтобы подбросить этому нетрезвому человеку пистолет. Даже в бесчувственную руку ему вложить, чтобы отпечатки оставил. Это ваш след вязала служебная собака, а не его. Так и привела нас к халупе.

– Какой пистолет? – возмутилась Шурупова.

Пилипенко посмотрел на нее, как казалось, с искренним изумлением.

– Да браунинг! Тот, из которого вы стреляли в девушку.

– Зачем мне было стрелять в девушку?

– А вот это я спрошу у самой девушки. Таня, как вы думаете? Была ли какая-то причина у нее вас убивать?

Груздева отодвинулась от Шуруповой на самый край дивана.

– Понятия не имею, – сказал она. – Не из ревности же?

– Вот именно! – подхватила Шурупова. – Какая может быть ревность, если моего мужа уже не было в живых?

– Вопрос. А вы знали об этом на тот момент?

Шурупова хотела что-то сказать, но вдруг закусила губу.

– Да нет. Тогда еще не знала.

– А когда вы об этом узнали?

– От вас и узнала. На следующий день.

– Значит, мотив ревности не снимается. Впрочем, это не так уж и важно: знала ты о том, что муж уже убит или нет. Не ревность, так месть. Но мотив у тебя был другой. Ни месть и не ревность.

– Вы мне не тыкайте! – возмутилась Шурупова.

– А я всегда на ты с убийцами, – миролюбиво произнес Пилипенко. – верно, Бакунин?

Тот слабо улыбнулся в ответ.

– В чем вы меня обвиняете? – ледяным голосом спросила Шурупова. – Я буду говорить только в присутствии адвоката. Я больше ни слова не скажу. И почему я до сих пор здесь сижу?

Она попыталась встать, но к ней подошел лейтенант Клюев и многозначительно замер, склонившись над нею, словно вопросительный знак.

– Потому что я тебя не выпущу отсюда, – зловеще произнес Пилипенко.

В комнате воцарилась тишина. Все ждали, что скажет следователь, который молчал довольно долго, пристально глядя на Шурупову. Наконец, он начал свою негромкую речь.

– Дело было так. Когда мой старый друг, журналист Жаров Виктор, узнал на фотографии из твоего семейного альбома эту девушку, ты получила информацию, что она сейчас находится в Ялте. Покинув управление, ты немедленно позвонила ей. Она сообщила тебе, что твой муж мертв. Хотя, на тот момент времени, он был жив и здоров, и находился в квартире по улице Руданского. Ты настояла на встрече и пришла к девушке в гостиницу. Ты требовала доказательств: откуда она знает, что твой муж мертв? Она была вынуждена показать тебе его предсмертную записку, рассказать о яхте, о звонках и сообщениях с мобильного, даже флакон с ядом, отобранный у него, предъявила. И ты взяла все эти вещи. Так оно было, Татьяна?

– Да! Да! Да! – вскричала Груздева. Я не хотела отдавать, хотела только показать. Но она взяла флакон и записку. Это она отравила Сергея! А потом подбросила флакон мне в унитаз... То есть – тьфу! – в бачок унитаза.

Шурупова, похоже, не смогла удержаться от смеха:

– Как же я подбросила флакон? Вы не в своем уме. Ведь и следователь уже сказал. Я что же – прошла мимо рецепшена гостиницы, стащила у менеджера ключи? Ха-ха, скажу я вам!

– А ты и не подбрасывала флакон, – невозмутимо возразил Пилипенко.

– Ну, и что же ты тогда на меня напраслину гонишь, следователь?

– Давно бы так. По свойски, на «ты»... Вся штука в том, что флакон не покидал номера гостиницы «Крым». Татьяна, вспомните хорошенько визит этой женщины. Наверняка ведь она перед тем, как уйти, попросилась в туалет.

– Что за вопрос! – вознегодовала Шурупова.

– Самый обыкновенный, – сказал Пилипенко.

– Совершенно верно, – подтвердила Груздева. Именно перед самым уходом.

– Я захотела пи-пи!

– Конечно, – сказал Пилипенко. – Это ж святое дело: пи-пи. И дело техники. Отливаешь из флакона куда-нибудь, вроде как в пенальчик от валидола, а флакон в унитазном бачке хоронишь. Валидол у тебя с собой?

– Он всегда со мной.

– А ну, покажи!

Шурупова достала из сумочки блистер. Пилипенко выхватил его из рук женщины.

– Блистер! Видите? – он развернулся на месте, показывая всем упаковку. – А в кабинете был маленький пенал. Я этот блистер еще третьего дня заметил. Именно он и навел меня на подозрение.

Пилипенко рассмотрел таблетки, поднеся их близко к глазам и сдвинув очки на лоб. Прочитал:

– Произведено в Севастополе, фирмой «Золотая пчела». Такие у нас продаются, в аптеке на Боткинской.

– Ну и что? – повела плечами Шурупова. – В Ялте и купила. Потому что мои кончились.

– Они потому кончились, что ты их в унитаз выбросила, а в пенальчик отлила ядику. Пенальчик-то был полон позавчера, а валидол такими дозами только лошади жрут. А все началось вот как. Ты пришла в управление как раз в тот момент, когда доблестный лейтенант Клюев показывал талантливому журналисту Жарову адреса тех людей, которые узнали по фотографии твоего пропавшего мужа... Ты ведь сначала хотела застрелить своего мужа, имитируя корпоративную разборку, но когда увидела яд, завладела пузырьком и запиской, поняла, что можешь отравить его, а всю вину спихнуть на эту девушку. Попросившись в туалет в гостинице, ты перелила часть яда в пенал от валидола, а флакон спрятала в бачке, как раз для того, чтобы мы его там нашли. Так что, уникальный случай: орудие убийства подброшено еще до совершения убийства! В то самое время, как мы Жаровым, чисто по мужской привычке, начали поиски с самой дальней квартиры, в Гурзуфе, ты, именно по своей женской логике, выбрала самую ближнюю, на улице Руданского. Когда ты нашла мужа, то исполнила свой новый план. Затем приступила ко второй его части. Ведь девушка могла дать показания. И дело не в яде, который мы в любом случае бы нашли, по твоему замыслу, в унитазе... Гм! В унитазном бачке. Дело в предсмертной записке, которую ты отобрала у девушки. Мы должны были найти труп Шурупова и записку. Найти на улице мертвую девушку, а в ее номере – флакон с ядом. Пистолет – у этого нетрезвого человека, который тоже одессит и якобы киллер, действовавший по заказу каких-то одесских бизнесменов. Все это выглядело бы так, будто девушка имитировала самоубийство своего бой-френда, а затем ее саму застрелили. Вот и все. Только одна беда. Деньги-то покойный Шурупов перевел на имя Евстигнеева, также покойного. И ты не получила бы того, что хотела.

– Но зачем? – вскричала Шурупова с явным страданием. – Зачем он перевел все свои деньги какому-то Евстигнееву?

– А вот об этом нам особых дел мастер, некогда подававший большие надежды художник Бакунин расскажет. Только покороче, пожалуйста, будь другом!

Пилипенко посмотрел на Бакунина. Тот глубоко вздохнул.

– Я это... В двух словах оно трудно... В общем, бывают случаи, когда человеку надо исчезнуть. И начать новую жизнь. Я всего лишь делаю документы. Остальное – другие сотрудники фирмы.

– Не фирмы, а банды, – уточнил следователь.

– Как пожелаете. Я и не знал толком, что происходит, когда меня брали на работу. Я делаю документы на указанное имя. Когда-то и вправду надежды подавал как художник... Затем выбирают какого-нибудь человека, как этот несчастный Евстигнеев. Документы на имя Евстигнеева, а фото – Шурупова. Евстигнеев якобы продает свою квартиру и покупает новую, в другом городе. Евстигнеев исчезает. А в этом городе появляется человек под его именем, но с другим лицом.

– Вот что хотел сделать твой муж, – обратился Пилипенко к Шуруповой. – Он перевел все деньги на счет своего будущего аватара. Которого убили, между прочим.

– Еще нет...

– Вот ты и раскололся. Знаешь все же гораздо больше, чем прикидываешься. Ответишь, разумеется, за это. Евстигнееву повезло, не успели его закопать. Сам умрет от водки через год-другой. А кому-то – нет. Человек двадцать уже таких счастливчиков через твои руки прошло. Желающих начать новую жизнь. Без старой жены. Без надоевшей любовницы. Без поборов и правил со стороны уважаемых людей. Шурупов Сергей именно этого и хотел. Он тщательно подготовился. Положил на видное место флакон с ядом, наврал этой девушке, что должен его отдать там кому-то. Вот и вещественное доказательство. Ее выбрал в свидетели всего процесса. Яхта должна был придти пустой, а в судовом журнале – предсмертная записка. На палубе – мобильник, чтобы всем стало ясно, кому он звонил и писал. Единственный прокол Шурупова – не стер из памяти его звонок.

Пилипенко кивнул на Бакунина.

– Все мы иногда ошибаемся, – философски заметил тот. – Все мы порой...

– Молчать! Замысел Шурупова должен был получиться, если бы девушка не была столь усердной христианкой. Если бы жена, съедаемая ревностью, не прикончила его на самом деле.

Шурупова вскочила с дивана. Она уже кричала, размахивая руками:

– Зато я разобралась и со своим мужем, и его девкой! Да, я сделала это! И ни секунды не жалею. Пусть ты и осталась жива, милочка, но не носить тебе больше таких шикарных волос. В парике всю жизнь ходить будешь.

Минин пробурчал тихо и мрачно:

– Пуля прошла по краю черепа, между костью и кожей, словно обруч поставила. Навсегда.

– Мыши заведутся в твоем парике! – никак не могла остановиться Шурупова.

Лейтенант Клюев мягко взял ее за плечо и усадил на диван. Груздева непроизвольно потрогала свою повязку. Ее лицо страдальчески сморщилось, и стало вдруг отталкивающим, неприятным и жалким.

* * *

Шурупову взяли под стражу и увели, бесцеремонно запихнув в одноместную мобильную камеру «Уазика», пополам с особых дел мастером Бакуниным. Лейтенант Клюев повез Груздеву обратно в Ливадийскую больницу, Минин просто ушел домой, к своей многодетной семье. Киллер-неудачник отправился на все четыре стороны – заливать стресс таврическим портвейном.

В редакции остались двое – Пилипенко и Жаров. Они сидели у темного камина, потягивая из стаканов яванский ром. Именно рома хотел отведать следователь по окончанию дела о яхте «Леокадия» – традиционного напитка моряков.

– Мы с самого начала встали на ложный путь, – сказал он, протянув ноги к пустому камину. – Я решил, что кофейник был полон, когда его поставили на плиту, и кипел более получаса. А на самом деле, воды было на донышке, и закипела она через минуту после включения. А еще через несколько минут ты его заметил и выключил.

– Уж лучше бы «Мария Целеста», – с грустью сказал Жаров и отхлебнул глоток традиционного.

– Думаю, что и сто пятьдесят лет назад, на «Целесте», произошло что-то в этом роде, – сказал Пилипенко, – Какой-то криминал плюс желание его скрыть. Не было тогда мобильных телефонов. Негде было достать особых дел мастера Бакунина.

Жаров с грустью смотрел в черный портал камина.

– Уж лучше бы «Мария Целеста», – тихо повторил он.

Content

Сергей Саканский
Тайна Марии Целесты